Много лет я командовал ребячьим отрядом «Каравелла». Даже носил звание командора. Мальчишки и девчонки в этом отряде занимались парусным делом и очень любили морские истории.

Давным-давно, в 1975 году, в предновогодние дни, мы оказались на занесенной снегами туристской базе на севере Урала. Стоял жгучий мороз, носу не высунешь. И вот, чтобы скоротать вечер у потрескивающей печурки, я начал рассказывать ребятам историю о портфеле капитана Румба, о мальчике по имени Дик и его дядюшке — папаше Юферсе. Впервые… А потом рассказывал множество раз — когда собирались у костров, у свечи или у корабельного фонаря в кают-компании «Каравеллы».

Начинал я повествование всегда по-разному. Например, так:

«За окном каменной каморки сгущались холодные сумерки, а в каморке этой сидели у холодного камина старый разорившийся трактирщик и его десятилетний племянник…»

Или так:

«Это случилось в те времена, когда паровозы были похожи на дымящиеся походные кухни, парусников на морях и океанах плавало не меньше, чем пароходов, а самолеты — даже те, что напоминали коробчатые воздушные змеи из реек и ткани — существовали только на чертежах…»

Или еще:

«Ранним зимним вечером по пустым портовым переулкам бежал человек. За ним бежали еще трое, и один время от времени стрелял в воздух…»

Вот такие непохожие начала. Но дальше речь шла об одном и том же: о событиях то загадочных, то смешных, то страшных. И конечно, о море и парусах.

Поскольку ребята вырастали быстро и на их место в наш отряд приходили новые, слушателей у меня всегда хватало…

Рассказал я о всех этих приключениях и своему взрослому другу Евгению Ивановичу, который понимает толк в морских делах и в морских книгах. И с той поры он постоянно требовал: «Садись и пиши!» Он даже нарисовал для будущей книги портреты главных героев…

И мой младший сын однажды с упреком сказал мне: «Я уже вырос, а ты все только рассказываешь, а не пишешь». (Ему было тогда шесть лет, и он впервые оказался в яхтенном походе по большому озеру с остановкой на живописном полуострове Гамаюн).

Но я боялся. Думал: напишу, ребята будут читать все это в напечатанной книжке, а мне больше нечего будет рассказывать.

Однако пришло время и свой капитанский мостик в «Каравелле» я уступил молодым командирам — пускай они, как и я, покомандуют три десятка лет! И стал таким образом командором в отставке.

Сразу появилось много свободного времени. И я наконец взялся на перо.

Эту книгу я посвящаю очень разным людям, которые одинаково любят паруса, -

моряку, художнику и писателю Евгению Ивановичу Пинаеву, пятнадцать лет подряд заставлявшему меня написать о том, что было в портфеле капитана Румба, и

своему сыну Алешке, капитану яхты «Румб», на которой он не раз занимал призовые места в штормовых парусных гонках.

Автор.

30 сентября 1990 года.

История эта берет начало в портовом городе, который жители привыкли называть не иначе как «наш старый добрый Гульстаун».

Ранним зимним вечером, накануне праздника Рождества, город и в самом деле выглядел добрым и уютным. Снег мягко падал на бронзовые памятники, на чугунные тумбы портовых причалов, на реи и снасти стоявших в гавани судов. На судах приветливо горели иллюминаторы. А на берегу светились окна с частыми переплетами. Снаружи у окон висели разноцветные ребячьи чулки. Известно, что дед Мороз по имени Санта-Клаус в ночь перед праздником кладет в каждый чулок свой подарок.

Праздник светился даже в редких окошках громадных портовых зданий. Там, среди складов и пустующих вечерами мастерских прятались кое-где жилые каморки. В них обитали одинокие грузчики, сторожа, старые работницы флотских прачечных, отставные матросы и всякий полубродячий береговой люд. Но и эти бедняки в тот вечер, собравшись по двое, по трое, разжигали сложенные из булыжников камины и готовились встретить праздник за бутылочкой недорогого вина. И на каждом столе был рождественский фаршированный гусь. Пускай не настоящий, а испеченный из дешевой ржаной муки и размером не с гуся, а с галку, но все-таки с яблочной начинкой…

Лишь в одном окошке, у самой крыши высокого склада, не было света. И чулок у форточки не висел, несмотря на то что в комнатушке за этим окном жил со своим старым дядюшкой десятилетний мальчик.

Вы, конечно, догадались, что это были Дик и папаша Юферс.

Никакого праздника у них нынче не ожидалось. Ведь чтобы Санта-Клаус принес подарок, взрослые должны заранее написать заказ и выложить в кассе дед-морозовской конторы хотя бы пару медных монет. А у папаши Юферса не осталось ни одной. Да и в чулках у Дика были такие дыры, что никакой подарок там все равно не удержался бы.

Не было у дядюшки с племянником и дров для камина, последние щепки сгорели еще утром. Поэтому теперь в камине горела лишь сальная свечка, тоже последняя. А они сидели и смотрели на огонек. Он был так мал, что снаружи окно казалось черным. Но все-таки он был живой — смотришь, и делается немного теплее.

Папаша Юферс кутался в потертый клетчатый плед. Он сидел в скрипучем просторном кресле с резной спинкой и львиными лапами вместо ножек. Кроме дощатой кровати и раскладного железного стола с разобранного на утиль парохода, это была единственная мебель в каморке. Поэтому Дик устроился рядом с креслом на корточках. Время от времени Дик рассеянно зевал, прикрывая озябшие коленки полами куцего пальтишка, и посапывал маленьким, похожим на воробьиный клюв носом…

Пока дядюшка и племянник так сидят и молчат, можно рассказать о них подробнее. Ведь это главные герои нашей книги.

Описание книжных героев начинают обычно с внешности. Но сейчас, в полумраке, дядюшку и мальчика не разглядеть. Поэтому посмотрим на фотографию в ракушечной рамке — она висит сбоку от камина. За окном, над недалеким причалом, зажегся на мачте парохода «Колумбия» белый топовый огонь. Свет с быстрыми мазками теней от снегопада полосой прорезался сквозь стекло и упал прямо на снимок.

Это — добротная фотография тех давних времен. Твердая, на плотном картоне. Кстати, она да еще заслуженное кресло с потертой кожей на сиденье — все, что осталось у папаши Юферса и Дика от прежней жизни…

Папашу Юферса мы видим на гнутом венском стуле, который для него маловат и жидковат. На папаше модные клетчатые брюки, светлый сюртук и полосатый жилет. А поверх жилета, обтягивающего обширный живот, — тяжелая часовая цепочка с брелоком-якорем. Голова у папаши Юферса лысая, с клочками седых волос на висках. Лицо круглое, глазки тоже круглые, а нос вообще затерялся среди пухлых щек. Дядюшка старается смотреть строго, но видно, что это человек добродушного нрава, хотя, возможно, временами и вспыльчивый.

Следует сказать, что именно за свою округлость дядюшка получил прозвище «Юферс». Объясняю тем, кто не знает. Юферс — это большой выпуклый блок из твердого дерева. Такими блоками на корабле натягивают стоячий такелаж — ванты, штаги и другие крепкие тросы, которые поддерживают мачты и стеньги. Колесика внутри юферса нет, а просверлены в нем три отверстия. И поэтому юферс похож на голову толстяка с глазками без бровей и удивленно округлившимся маленьким ртом…

Теперь о Дике. На снимке он стоит рядом с дядюшкой и держит в опущенной руке твердую соломенную шляпу. Ну прелесть что за мальчик! Скромный, послушный, причесанный. В матросской курточке с двумя рядами светлых пуговиц, в отутюженных брючках до колен и блестящих башмаках, поверх которых надеты белые чехлы с кнопками. И полосатые чулки вовсе не драные, а совсем еще новые, с отворотами и с кисточками по бокам… В общем, сразу видно, что сняты дядюшка с племянником, когда жилось им вполне счастливо…

Но не следует слишком полагаться на фотографию. Ведь, по правде говоря, даже в хорошую пору жизни дядюшка Юферс редко надевал выходной костюм. Обычно его видели в полосатой матросской фуфайке. А Дик часто бегал босиком и растрепанные, как пеньковая конопатка, волосы прикрывал не модной шляпой с ленточкой. Носил он матросский берет с мохнатым помпоном, но в конце концов помпон оторвал и привязал к нему нитку, чтобы играть с котом поварихи тетушки Марты. Берет сделался плоским и на маленьком щуплом Дике выглядел громадным.

Однажды, года три назад, папаша Юферс и Дик гуляли по причалам. И попался им навстречу капитан российского клипера «Кречет» Аполлон Филиппович Гущин-Безбородько. Они с папашей Юферсом давно были знакомы, но не виделись несколько лет и сейчас шумно обрадовались друг другу. Потом командир «Кречета» сверху посмотрел на Дика и спросил густым басом:

— А это что за карандаш под блюдцем?

Дик левым глазом глянул вверх из-под берета. И сказал бесстрашно:

— Здрасте, капитан! Я — Дик.

— Да-а? — удивился Гущин-Безбородько. — Это прекрасно!.. Только, по-моему, ты не просто Дик, а Гвоз-Дик. Замечательный гвоздик под шляпой. А? — И он объяснил дядюшке и племяннику, что «гвоздик» по-русски то же самое, что «тэк» по-английски, «нагельхен» по-немецки, «клавито» по-испански и так далее, на десятке всяких языков.

Это очень понравилось Дику. Не каждому повезет получить имя от капитана знаменитого клипера. В тот же день все в таверне дядюшки Юферса узнали, что племянник хозяина с этой поры не Дик, а Гвоз-Дик, так и будьте добры его называть. Все быстро к этому привыкли. Тем более что было в маленьком Дике и по правде что-то от крепкого острого гвоздика.

Он почти не плакал, если сильно расшибался или когда попадало от портовых мальчишек. Только съеживал плечи и, прищуря один глаз, сердито смотрел из-под берета. А потом научился крепко и быстро давать сдачи. Кулачки у него были твердые, как кубики для игры в кости. Папаша Юферс ворчал:

— Дикки, если ты хочешь стать капитаном, то, конечно, не должен давать себя в обиду. Но с какой стати ты поставил фонарь нашему юному соседу Джекки Тимсону? Его родители говорят, что он вовсе не задевал тебя!

— Но Тимсон стрелял из рогатки в тети-Мартиного кота! А ты сам говорил, что надо защищать всех, кто слабее!

Папаша Юферс вздыхал и натягивал на уши племянника берет. Он любил Гвоздика. И тот любил дядюшку. Хотя и не всегда слушался.

Надо признаться, что Гвоздика порой баловали. Как не приласкать сироту? Отец был штурманом на «Генерале Джексоне» и потонул вместе с пароходом семь лет назад. А мать — сестра папаши Юферса — умерла еще раньше от сильной простуды.

С самого малолетства жил Гвоздик у дядюшки. Все, кто работал в заведении папаши Юферса, относились к хозяйскому племяннику по-приятельски. Зазывали на кухню, угощали вкусненьким, делали ему игрушки. Гости таверны сажали Гвоздика себе на колени, гладили по голове и порой дарили заморские диковинки: то клешню большущего омара, то раковину «Антильский шлем», то стеклянного китайского дракончика. А капитан Аполлон Филиппович Гущин-Безбородько однажды наградил его деревянной куколкой, внутри которой сидела еще одна, а в той еще, и так шесть раз. И всех их звали одинаково — Матти Рёшкинг…

Гвоздик был не жадный. Многие подарки моряков он передаривал в школе одноклассникам. И даже Джекки Тимсону через день после драки отдал японский прозрачный шарик, внутри которого плавали игрушечные, но совсем как настоящие рыбки…

Таверна папаши Юферса называлась «Долбленая тыква». Возможно, потому, что над приземистым деревянным домом поднималась круглая надстройка, увенчанная желто-зеленым куполом. Словно и в самом деле кто-то вырастил громадную тыкву, разрезал, выдолбил половину и водрузил ее на широкую, досками обшитую башню. Над «тыквой» на шесте вертелся, как водится, флюгер-кораблик, а под ним скрещивались железные стрелы, они показывали норд, зюйд, ост и вест.

Моряки со всех сторон света прекрасно знали «Долбленую тыкву». Какой бы пароход или парусник ни приходил в Гульстаун, матросы его и боцманы, штурманы и сам капитан спешили навестить папашу Юферса.

Очень славно было в этой береговой таверне. Под потолочными балками, в табачном дыму покачивались, разумеется, модели кораблей. По углам стояли, конечно, громадные бочки с начищенными медными кранами. Само собой, что на окнах вместо штор висели разноцветные флаги морского сигнального свода, а в простенках красовались, упираясь в потолок, носовые деревянные фигуры со старых бригов и фрегатов: зубастые львы и усатые султаны в чалмах, суровые рыцари и лукавые русалки. То и дело звенела музыка: в стеклянном шкафу двигались рычажки, зубчатые барабаны и шестеренки, а среди них неторопливо крутился медный диск с частыми дырками музыкальной записи. Дисков было в запасе много, их меняли по заказу гостей, и колокольчики в шкафу играли самые разные мелодии. Но, пожалуй, еще лучше были песни, которые то в одном, то в другом углу затягивали морские бродяги (и, конечно, подхватывал весь зал). Ох, какие песни! Душа замирала… Пели здесь и «Малютку Дженни», и «В гавань входит черный клипер», и «В пятницу у мыса Горн», и «Плыла по Миссисипи старая лошадь», и «У моей малютки Джулы зубки в ряд, как у акулы», и (ближе к ночи, притомившись) знаменитую колыбельную:

Надо признаться, что не всякий час гости «Долбленой тыквы» вели себя мирно. Порой случались тут споры и потасовки. Ну да иначе было бы просто неприлично: что за портовая таверна, если ни одной драки за день? Но кончалось все, как правило, без большого урона — синяками, шишками, да парой сломанных стульев. И тут же — шумным примирением, звяканьем сдвинутых кружек и новой дружеской песней.

Дело в том, что в «Долбленую тыкву» никого не пускали с оружием, это было железное правило. За его исполнением строго следил одноглазый отставной матрос по прозвищу Бобби Брам-стеньга (он был очень длинный).

— Сеньор капитан! — окликал он какого-нибудь гордого испанца в фуражке с галунами. — Соблаговолите оставить ваш кортик на вешалке, он никуда не денется… Мучо грасиас1, капитан, вот ваш номерок…

— А ты, приятель! — останавливал он тут же другого гостя. — Зачем этот длинный «смит-вессон»? Он будет мешать тебе за столом, когда ты набьешь брюхо! Тетушка Марта приготовила сегодня отличное баранье жаркое…

Тетушка Марта с двумя поварами хозяйничала на кухне, где шипело, булькало, дымилось и восхитительно пахло. Иногда ей помогали Гвоздик и сам папаша Юферс. Дядюшка любил и умел готовить. Но чаще он проводил время в главном зале, за стойкой, в своем любимом кресле. Под рукой у дядюшки всегда были толстая клеенчатая тетрадь и остро очиненный карандаш. Нет, не для того, чтобы вносить в нее свои доходы и долги посетителей. Папаша Юферс внимательно слушал и записывал морские истории!

Это было страстное увлечение папаши Юферса. Можно сказать даже, главное дело его жизни.

Стоило дядюшкиному уху уловить чей-то интересный рассказ, как он подсаживался поближе. А Гвоздик обычно устраивался рядом. Папаша Юферс лихо строчил карандашом, а Гвоздик замирал от интереса. Он приоткрывал рот и кончиком языка нащупывал темную родинку, сидевшую у самого уголка рта. Когда Гвоздик был маленький, дядюшка рассказал ему, что это — яблочное семечко. Будто бы оно прилипло, когда Дик угощался яблочным пудингом, да так и приросло. Сначала Гвоздик старался слизнуть родинку, а потом привык просто трогать ее языком, если задумывался или слушал что-то интересное.

А послушать было что! На маленьком остром носу Дика от любопытства даже зажигалась искорка.

Рассказывали, конечно, и про Летучего голландца (каждый раз по-своему), и про знаменитых корсарских капитанов, и про бури у мыса Горн. А были истории — ну совершенно сказочные! О приключениях юнги с галиота «Старый павиан» среди корабельных гномов. О говорящем коте с «Лизелотты», который предсказывал кораблекрушения. О морском узле «кукиш сатаны», который иногда завязывается сам собой на такелажных концах, и если не сумеешь развязать — человек ты конченый… И о том, например, как однажды на полубак «Мавритании» спустился из облаков громадный металлический таз с иллюминаторами и тремя ногами. Из него вышли безголовые парни в десять футов ростом, ухватили подшкипера Бобби Думмера и улетели с ним неведомо куда. Потом Думмера видели в Кейптауне, в трактире «Барабан». Бедняга с перепугу пил там беспробудно целый месяц и рассказывал несусветные вещи: будто летал не то на Луну, не то на Солнце…

По ночам, когда Гвоздик смотрел сны про плавания и приключения, папаша Юферс переписывал из тетради услышанные за день рассказы в толстую книгу с гладкими листами. И тихо вздыхал от волнения. Была у дядюшки мечта: когда все листы окажутся заполненными, он отнесет рукопись в издательство «Гульстаун и весь мир» — туда, где выпускают в свет сочинения о географических открытиях и толстые романы. Может быть, там напечатают и его книгу — «Удивительные истории, слышанные и записанные папашей Юферсом в таверне «Долбленая тыква» и других местах».

Однажды дядюшка не выдержал и пошел в издательскую контору, хотя в рукописной книге оставалось еще немало чистых листов. В издательстве прочитали все «Удивительные истории», а потом редактор — пожилой господин с похожими на сапожные щетки бакенбардами — вежливо объяснил дядюшке:

— Господин Юферс, рукопись ваша весьма любопытна. Да-с… Но в ней, на наш взгляд, чего-то недостает. Как бы это выразиться… какой-то главной, самой интересной истории. Так сказать, стержня!.. Не огорчайтесь. Когда эта история у вас появится, будем рады встретиться с вами опять…

Дядюшка все-таки, конечно, огорчился. И даже обиделся. Но потом подумал, что ничего не потеряно. Новых историй впереди еще достаточно, а в книге пока хватает незаполненных страниц!

Однако вскоре стало не до книги.

…Ох, как не хочется из уютной «Долбленой тыквы» возвращаться в нетопленую каморку. Но пришло время рассказать о печальном.

Дело в том, что денежные дела папаши Юферса шли не так хорошо, как могло показаться. Пока он по-дружески встречал в «Долбленой тыкве» моряков, пока записывал истории и мечтал увидеть их напечатанными в толстом томе с цветными картинками, в городском банке у него копились не доходы, а долги. Где-то папаша Юферс не вернул вовремя ссуду с процентами, где-то неправильно уплатил налоги, кто-то надул его с векселями. И однажды банк предъявил хозяину «Долбленой тыквы» сногсшибательный счет. И дядюшка схватился за голову. Но хватайся — не хватайся…

Когда разоряется честный и добрый человек, принято искать виноватого. Думают обычно, что его обманул, ограбил, пустил по миру какой-то вероломный злодей. Но здесь не было злодея. Банковские чиновники и сам директор даже сочувствовали папаше Юферсу. Разрешили оттягивать, насколько можно, платежи, подсказывали, как выпутаться из беды. Каждый из них был по-своему неплохой человек. Но все вместе — со своими бумагами, кассами, костяными счетами и чернильницами — они составляли машину по имени «Коммерческий банк Гульстауна». А машина, как известно, ничего не чувствует и никого не жалеет.

Все кончилось за два месяца. «Долбленая тыква» была продана, мебель и одежда тоже пошли с торгов. А когда бывший хозяин таверны уплатил последнее жалованье своим бывшим помощникам, оказалось, что у них с Гвоздиком нет за душой ничего. Еле-еле наскребли медяков, чтобы снять каморку под крышей склада. Конечно, иногда помогали друзья, но богачей среди них, увы, не было. Тетушка Марта уехала вместе с котом в деревню. Бобби Брам-стеньга устроился подметальщиком в городском парке, другие работники таверны тоже разошлись кто куда… Папаше Юферсу обещали место портового сторожа, но это лишь весной, а до весны-то еще надо было дотянуть…

Гвоздику пришлось уйти из прежней хорошей школы — там требовалось платить за учение. Дядюшка, вздыхая, записал его в бесплатную школу для бедняков. И попал Гвоздик в класс к учителю Шпицназе.

Учитель этот — костлявый, с бледными глазами и тонкой улыбочкой — никогда громко не ругался, но учеников держал в строгости. Причем степень строгости зависела от его настроения. Если настроение было сносное, тогда еще кое-как можно жить. А если господин учитель приходил в школу, поругавшись с квартирной хозяйкой или посмотрев плохой сон, тогда держись, ребята. Ученики сидели не дыша и пуще всего боялись встретиться с господином Шпицназе глазами. Но он в любом шевелении усматривал нарушение порядка и все равно находил виноватого. И тогда он брал в углу тонкую трость, удобно усаживался на стуле у классной доски и ласково говорил:

— Ну-с, прошу-с, голубчик, ступайте сюда… — При этом длинный плоский нос его белел, а ладони потели от удовольствия. Несчастный понуро шел и укладывался животом к учителю на колени. И орал, и дрыгал ногами, потому что господин Шпицназе так обрабатывал беднягу тростью, что над штанами повисало облако пыли и они, бывало, даже лопались по шву…

Окончив педагогическую процедуру, господин Шпицназе обводил бледными глазами класс:

— Ну-с, кому еще напомнить о дисциплине? Прошу-с…

За эту вот зловещую ласковость и получил он прозвище «Нус-Прошус». Впрочем, чаще его звали просто «Нус» (похоже сразу на «нос» и на «гнус», не правда ли?).

Гвоздика до поры до времени злая судьба обходила стороной. Но вот однажды Нус пригляделся и спросил:

— А что это вы, милый мой, показываете мне, своему наставнику, язык?

Гвоздик испугался, но не очень. Он встал и объяснил господину учителю, что это просто привычка: трогать языком родинку. И на всякий случай сказал: «Простите, я больше не буду».

— Очень хорошо, что не будете. А чтобы вы скорее избавились от столь дурной привычки, мой долг вам помочь. Прошу-с…

Гвоздик вздохнул и пошел. Но когда Нус-Прошус взял его за плечо, случилось небывалое. Учительский стул полетел в угол, а сам наставник взмахнул в воздухе лаковыми башмаками, грохнулся на четвереньки и в таком положении выбежал за дверь, открыв ее головой. Вслед ему полетели обломки трости. Все обмерли. А Гвоздик стоял и смущенно потирал коленку, о которую перешиб палку господина Шпицназе.

Дело в том, что Гвоздик, хотя и был тонкий и маленький, знал кое-какие приемы. Лихие матросы из экипажа канонерской лодки «Не тронь меня» научили его, как даже щуплый мальчик может бросить через себя взрослого дядьку. Главное, чтобы неожиданно…

Ученик Дик и учитель Шпицназе были исключены из школы одновременно. Гвоздик — за то, что осмелился поднять руку на своего наставника. А Нус — потому, что позволил на глазах всего класса разрушить учительский авторитет.

Говорили потом, что Шпицназе пошел служить агентом в частную сыскную контору. А Гвоздик оказался на неожиданных и бессрочных каникулах, которые совсем его не радовали.

— Дядя Ю, — осторожно сказал Гвоздик, — у нас ничего не осталось от той краюшки, которая была на обед?

— Ох, Дикки… Ты же сам замел последние крошки и кинул в рот. Завтра утром что-нибудь придумаем…

— До утра можно совсем отощать… — Гвоздик делал вид, что шутит.

— Тебе, Дикки, тощать некуда, ты и так настоящий гвоздик. А я все равно не похудею. Даже в голодном детстве я был круглый, как буква «о» в названии бригантины капитана Румба.

— Дядюшка, но ведь бригантина-то называлась «Лакартера», — подумав, заметил Гвоздик. — Там нет буквы «О».

— Вот именно. Значит, я был еще круглее… — папаша Юферс тоже пытался шутить.

Помолчали.

— Дядя Ю, а правда, что твое кресло с «Лакартеры»?

— Святые угодники, покровители моряков! Я же сто раз говорил об этом!

— Но я не помню, как оно оказалось в таверне. Не сам же капитан Румб тебе его подарил!

— Еще бы! Я капитана и в глаза не видел, хотя мечтал об этом, когда был мальчишкой… Зато я слышал про него много рассказов — от тех, кто знал славного Ботончито…

— А почему у него такое прозвище?

— По-испански это значит «Пуговка». Говорят, капитан был широк в плечах и носил густые усы, но рост имел очень маленький, а нос — пуговкой…

— Как у тебя? — хихикнул Гвоздик.

— Цыц, негодник! Вздумал смеяться над дядюшкой…

— А кресло-то… Расскажи.

— Я купил его, когда распродавали имущество разорившейся пароходной компании «Лунная дорога». А туда оно попало тоже с торгов. Когда шхуну-бриг «Лакартера» обнаружили недалеко от берегов Западной Африки, целехонькую, но без единого человека, все имущество с нее было распродано с аукциона. Вот любимое кресло Ботончито и попало в ту «лунную контору». А потом уже ко мне… Правда, говорят, у капитана Румба было два таких кресла, но нашли там только одно…

— Дядя Ю, а куда девались капитан и команда «Лакартеры»? Правда, что рассказывают, будто их унесли марсиане?

— Думаю, что марсианами тут не пахнет. Ходили слухи, будто потом капитана Румба, старого и облысевшего, видели на маленьком острове Крабья Клешня, это у северного берега Новой Колумбии. Вроде бы он там служил маячным смотрителем. Да… И с ним были его боцман, кок и старый корабельный пес… А «Лакартеру» они бросили, скорее всего, чтобы запутать следы. За ними охотились все, кому не лень. Уж больно много слухов ходило о сокровищах капитана Румба.

— Но ведь сокровищ на «Лакартере» не нашли!

— Конечно! Разве капитан был такой дурень, чтобы оставлять их, когда покидал бригантину? Да и не возил он их с собой, а зарыл, как водится, на каком-то острове в Тихом океане. Так все говорят… Теперь никто не найдет.

— А ты думаешь, капитан Румб не вернулся за кладом?

— Едва ли… Это ведь не просто, если человек окопался на берегу… А может, капитан и не хотел…

— Почему?!

— Всякое болтают, — вздохнул папаша Юферс. У него не было настроения разговаривать. Но не хотелось и обижать племянника. Даже совесть царапнула: «У тебя-то, у старой брюквы, хоть какая-то искорка есть впереди, а у мальчика — никакого проблеска…» Дело в том, что в углу у камина дядюшка Юферс прятал бутылочку испанского вина «Кровь матадора». Последнюю из старых запасов. И сегодня перед сном он собирался сделать два-три добрых глотка, чтобы ощутить хотя бы капельку праздника. А племянника-то этим не порадуешь.

И оставалось одно: порадовать занимательной историей.

— Видишь ли, Дикки… моряки поговаривают, будто сокровище капитана Румба было проклято капер-адмиралом Джугги Ройбером по прозвищу Красный Жук…

— Знаменитым корсарским адмиралом? Но ведь он жил гораздо раньше капитана Румба!

— Ты прав, малыш. Но ходят слухи, что Ботончито потревожил вечный покой адмирала Джугги.

— Как это?.. — Гвоздик придвинулся к дядюшке Ю поплотнее. Он, как вы знаете, был храбрый мальчик, однако если речь идет о вечном покое да еще при слабом огоньке свечи…

— А вот так… Красного Жука, когда он скончался от раны, полученной в бою с фрегатом «Адвенчер», похоронили у берегов Гаити на островке Омблиго Нэгро, что означает, как известно, «Черный Пуп»… Ну вот, прошло много лет, и никто не посещал последний приют старого корсара. Но однажды у Омблиго Нэгро бросила якорь «Лакартера». Капитан высадился на Пуп и отыскал пещеру, где в тайном каменном гроте, в долбленой колоде из обрубка мачты покоился Джугги Ройбер… Ты что, Дикки? Может быть, тебе страшновато?

— Ни капельки… Только зябко, поэтому я вздрагиваю.

— Прижмись ко мне покрепче… Капитан Румб приказал разобрать каменную стенку, постучал согнутым пальцем по колоде, которая висела в гроте на якорных цепях, и велел поднять окованную крышку. Под ней лежал скелет в парадном красном камзоле, с белым париком на черепе и в желтых морских сапогах с отворотами. Колода покачивалась, и, наверно, поэтому челюсть у черепа шевелилась… Ты что-то сказал, мой мальчик?

— Н-нет… дядюшка Ю…

— Ну, ладно… При свете фонаря блестело адмиральское шитье на камзоле, а от пуговиц разлетались ослепительные искры! Потому что пуговицы были украшены бриллиантами! На каждую из них можно было купить новый трехмачтовый корабль с грузом индийских пряностей… дело в том, что из-за этих-то пуговиц и пробрался в могильный грот капитан Румб. Он слышал про них много разговоров и решился наконец проверить, правду ли болтают в портовых кабаках морские бродяги? А решиться было непросто. Все моряки твердили, что с Красным Жуком шутки плохи — хоть с живым, хоть с мертвым… Однако сейчас капитан Румб увидел блеск драгоценностей и почти позабыл о страхе. Да и чего было бояться? Рядом стояли здоровенные матросы, и у каждого за поясом по три пистолета!.. Капитан прочитал молитву и острым ножом сбрил с камзола мертвеца все пуговицы до единой. Правда, при этом он почтительно сказал:

«Прости меня, старина Джугги. Тебе эти игрушки ни к чему, а нам пригодятся. Одну из пуговиц я отдам на строительство церкви Поминовения всех сгинувших в океане…»

Но капер-адмирал Джугги Ройбер по прозвищу Красный Жук не поверил капитану Румбу. Нижняя челюсть у него зашевелилась пуще прежнего, и мертвец проскрежетал:

«Я тебя не прощаю, пройдоха Ботончито! Знай, что отныне твои сокровища не принесут тебе счастья!.. И пошел вон из моей пещеры!» — Костлявая нога в желтом сапоге поднялась и согнулась, будто капер-адмирал хотел дать пинка нечестивцу. В это же время раздался глухой шум, и…

В это время раздался глухой шум, и в камине появились ноги в желтых матросских сапогах. Они качались.

Здесь читатели могут упрекнуть меня: вы, мол, уважаемый автор, повторяете приключенческий трюк с камином. В самом деле, писатели неоднократно рассказывали, как их герои используют дымоход, чтобы проникнуть в разные помещения или, наоборот, покинуть их. Вспомним гимнаста Тибула в «Трех толстяках» и симпатичную Солоху в «Ночи перед Рождеством», фарфоровых трубочиста и пастушку в сказке Андерсена или, наконец, злосчастного Волка в «Трех поросятах»… Да, все это уже случалось. Но что поделаешь? У героя моей истории просто не было другого выхода. Вернее, входа. Поэтому я прошу прощения и продолжаю свой роман.

…Зашипела, зажглась лиловым огоньком серная головка. И с горящей палочкой в руках незнакомец выбрался из камина. При свете спички (да еще при свете фонаря на «Мавритании») можно было рассмотреть мятую широкую шляпу из кожи, суконную куртку и худые, перемазанные сажей руки. Лицо было тоже худое, со вздернутым носом и темными усиками.

Гвоздик слегка пришел в себя, сообразил, что это не капер-адмирал Ройбер, а вполне живой человек. И, разумеется, не грабитель, потому что грабить в этой комнате было нечего.

Дядюшка Юферс тоже справился с удивлением.

— Раз уж вы… гм… вошли, давайте зажжем снова свечку, — ворчливо проговорил он.

— Охотно… Ох, эта шишка на решетке… Прошу прощения…

Свечка зажглась, и опять стало посветлее. Незнакомец оказался молодым и симпатичным, глаза блестели.

— Ай-яй! — воскликнул он. — Это что же? Значит, я попал к папаше Юферсу? А этот молодой человек — ваш племянник? Ради одной такой приятной неожиданности стоило проделать путешествие по крышам, хотя я трижды чуть не съехал на мостовую, что привело бы к очень грустным последствиям…

— Это действительно я, — отвечал дядюшка с некоторым раздражением. — Но вас я, кажется, не имею чести знать…

— Так, и что же вы думаете, я этого не понимаю? — вовсе не обиделся незнакомец. — Разве папаша Юферс мог запомнить всех посетителей своего знаменитого заведения! Однако, если я возьмусь утверждать, что кто-то из моряков не знает хозяина «Долбленой тыквы», так меня поднимут на смех все портовые мальчишки от Порто-Бланко де Маэстра до Мариуполя…

— Увы, бывшего хозяина…

— Я слышал о ваших неприятностях! Кто мог подумать, что судьба окажется к вам бессердечнее, чем рыночный меняла, который дает за один полновесный дукат всего одиннадцать паршивых оловянных пфеннигов!.. Вместо прекрасной «Тыквы» такая, с позволения сказать, скромная квартира…

— Но и вы, кажется, не в карете ездите, — обиделся за дядюшку Гвоздик.

— Мальчик прав! О чем говорить! Кареты у меня не было даже в лучшую пору жизни. Меня утешает лишь то, что вместо кареты я имею маленькую славную шхуну «Милый Дюк», и она…

— «Милый друг»? — переспросил Гвоздик. Ему было уже совсем не страшно и очень интересно. Как-никак приключение.

— «Милый Дюк», юноша. Дюк — это… Хотя сначала я должен объяснить, почему явился в гости столь необычным путем!

— Да уж, сделайте милость, — проворчал папаша Юферс.

— Я шел по улице адмирала Ансона и высматривал наемный экипаж, чтобы поехать за город, где в одной уютной бухточке стоит мое судно. Так хотелось встретить праздник в кругу славных товарищей и вспомнить за дружеским столом хорошие времена. Казалось бы, кому это может помешать? Так нет же, три джентльмена в полицейской форме разглядели меня у освещенной витрины и проявили странное желание вступить в беседу. Я совсем не хотел отнимать время у этих славных людей, которым давно уже полагалось быть дома и рассказывать своим детям под елкой трогательные рождественские истории! Чтобы не затруднять этих господ, я ускорил шаги, а они — тоже. И как-то незаметно мы перешли на рысь, а потом и на размашистый бег. Мало того, одному из этих джентльменов пришло в голову достать свой револьвер и на бегу выпалить в воздух. Скорее всего, этот приветливый господин хотел порадовать меня и своих коллег праздничным салютом. Но мне досталась от мамы крайняя нервная возбудимость, и я решил продолжить свой путь уже не по мостовой, а по крышам. С детства люблю крыши, и ни один дворник не мог поймать меня среди труб и чердаков моего родного города, где я не был уже восемь лет… Прошу прощения, господа, воспоминания детства всегда отвлекают меня… Увы, на сей раз я не учел, что имею дело с профессионалами. Верные своему долгу слуги закона проворно следовали за мной по крышам портового квартала. Вы скажете: что было делать? Правильно! Я стал искать спасительную печную трубу. Но все жители старого доброго Гульстауна сидели у семейных очагов, и горячий дым возносился из каждой трубы. Мне и так предстоит жариться в преисподней за многие неблаговидные поступки, и я совсем не хотел торопить события. И наконец, увидев трубу, над которой дыма не было, я возблагодарил судьбу и… вот… право, господа, я не имел желания кого-нибудь беспокоить визитом. «Это, — решил я, — труба сушильной печи на складе, которая погашена, поскольку все встречают праздник. А в пакгаузе, среди тысяч тюков и бочек я отсижусь, пока не стихнет этот неприличный шум, и аккуратно выберусь наружу…» Еще раз приношу свои извинения вам, господин Юферс, и вам, молодой человек…

— Хотелось бы знать, однако, почему полиция пожелала познакомиться с вами, — придирчиво проговорил папаша Юферс. — Вы с виду моряк и не похожи на жулика или взломщика…

— Вы правы, сударь! Я моряк всей душой! Шкипер Джордж, с вашего, позволения. Или капитан Джордж Седерпауэл, если угодно… Ах, господа, мама не раз говорила мне в детстве, чтобы я выбрал себе спокойное береговое ремесло. «Мальчик мой, — говорила она, — если ты не станешь ходить в школу так же часто, как наш сосед дядя Жан Козловский в питейное заведение месье Шнеерсона, ты кончишь, как твой папа, который был боцманом на барке «Черный пудель», никогда не жил дома, ничего не заработал на старость и потому не дожил до старости, а умер от горячки, когда судно возвращалось домой через Босфор…» Но как, я вас спрашиваю, может сделаться из человека сухопутный житель, если морская соль была растворена у него в крови раньше, чем он появился на свет? Мой прадедушка служил бомбардиром на каперском бриге славного капитана Христофориди, а дедушка Анастас Сидоропуло был известен как самый умелый шкипер и самый лихой… гм, торговец в наших гостеприимных водах. А я унаследовал от дедушки любовь к парусам, неприязнь к полицейским и таможенным чинам и его честное имя… Уже потом портовые конторщики переделали эту древнюю фамилию на привычный их слуху европейский манер…

— Стойте, стойте! — оживился папаша Юферс. — Значит, вы тот шкипер, про которого сам премьер Кроуксворд вспоминал в разговоре с журналистом «Гульстаунских ведомостей»? Он грозил вас повесить, как только вы попадете в руки властей!

— Увы! Наш премьер очень вспыльчивый человек, это не делает ему чести. И кто бы мог сказать, что глава правительства проявит такую мелкую мстительность из-за партии детских игрушек, которые я недавно привез в страну, забыв случайно, что они у нас под запретом?

— А что за игрушки? — оживился Гвоздик.

— Ах, мальчик, это всего-навсего невинные резиновые пузыри с пищалками! Их надуваешь, а они начинают смешно кричать «уйди-уйди-уйди!» Так и что же? Господину Кроуксворду пришло в умную голову, будто это намек, чтобы он уходил в отставку! И вот — запрет. Над этим смеются все торговцы в портовых лавках от Макао до Бердянска!..

Дядюшка Юферс возбужденно потирал руки. Будто повеяло на него прежним воздухом «Долбленой тыквы».

— Но слышал я, — усмехнулся он, — что дело не только в резиновых пузырях. Будто бы еще капитан Седерпауэл без позволения правительства вывез и продал на каком-то дальнем острове партию нарезных ружей системы «Браунинг».

— Ах! — воскликнул шкипер Джордж. — Чего только не болтают злые языки! Какая там «партия»! Несколько дюжин! И не «Браунинг», а «Бергман»… Так и что? Не мог же я отказать в маленькой любезности королю независимого острова Нуканука, его величество всегда был так добр ко мне!.. Что?.. Мое чуткое ухо ловит шум снаружи. Ах, господин Юферс, не случилось бы еще гостей из камина! В мундирах и с кобурами…

— Гм… Я полагаю, что они все-таки пойдут через дверь. Хотя от этого не легче, — обеспокоился папаша Юферс.

— Они пойдут к тому, над чьей трубой нет дыма! — воскликнул шкипер Джордж. — Папаша Юферс, во имя святого Рождества, разожгите скорее камин!

— Легко сказать! У нас ни щепки!

— Папаша Юферс! На такое дело годится любая мебель! Вы ведь не позволите несчастному скитальцу морей отправиться в тюрьму, когда все люди встречают праздник!

— Но что делать? Стол железный, кровать не разломаешь без топора, а его у нас нет!

— А кресло!..

— Вы с ума сошли! Это кресло с «Лакартеры»!

— Папаша Юферс! Если оно дорого вам как память, я расплачусь всей выручкой от груза «Милого Дюка»!

— Вы дурень, шкипер Седерпауэл! При чем тут выручка! В этом кресле сидел сам знаменитый Ботончито!

— Ну, что ж… — печально произнес шкипер Джордж. — Наверно, хорошо сидел. Мне сидеть будет не так уютно, когда господа из полиции проводят меня в береговую тюрьму под названием «Желтая Молли»… Я пойду, господин Юферс. Пускай меня арестуют на улице, не хочу причинять вам лишние неприятности. Как рассуждал мой дедушка, «если тебе грозит возможность быть продырявленным из ружья, имей совесть, не надевай чужую жилетку…» До свиданья. Мальчик, слушайся дядю…

— Дядя Ю! — воскликнул Гвоздик. — Нельзя же так! Ты сам говорил, что моряки должны выручать друг друга!

— Я не моряк, а трактирщик! Причем разорившийся, — огрызнулся папаша Юферс. И сбросил с себя дырявый плед. — Почему я не могу подумать полминуты, прежде чем расстаться с последней любимой вещью?.. А-а-а, пропади такая жизнь! — Он поднял тяжелое кресло над головой и обрушил на половицы. Отскочили деревянные львиные лапы. Хрустнула спинка. Дядюшка тяжело прыгнул на сиденье и затоптался на нем.

…Через минуту кресло превратилось в дрова. Сперва лакированное дерево не хотело гореть, но шкипер Джордж своим тяжелым ножом нащепал из ножек лучины, и пламя загудело в камине. Не празднично, а как-то злорадно. Шкипер и Гвоздик побросали в огонь все обломки и даже кожаную обивку спинки — чтобы гуще шел дым из трубы. На полу остались железные пружины, а папаша Юферс прижал к животу квадратную кожу с сиденья — последнюю память о кресле капитана Румба.

За дверью на лестнице послышались решительные шаги нескольких человек.

— Идут… — выдохнул шкипер Джордж. — Все-таки идут! Клянусь табакеркой дедушки Анастаса, это они!.. — Он опустился на корточки и быстро полез под кровать, потому что иного укрытия в каморке не было.

В дверь крепко и официально застучали.

— Кого там принесло! — бесстрастным голосом ни в чем не виноватого человека откликнулся папаша Юферс.

— Портовая полиция! Отоприте!

Ворча, дядюшка отодвинул засов. Трое заснеженных полицейских шагнули в каморку. Запахло зимой и сырым сукном.

— Просим прощения, — прогудел пожилой грузный сержант. — Мы разыскиваем опасного контрабандиста. У вас его нет?

— Разве что вот он, — хмыкнул папаша Юферс и кивнул на Гвоздика. Тот, сияя безбоязненной улыбкой, глядел на полицейских.

— Понимаете, преступник ускользнул в какую-то каминную трубу, — слегка виновато разъяснил сержант. — Нам показалось, что именно над вашей трубой нет дыма, вот мы и…

— Дровишки сухие, без дыма горят, — с горьким юмором сказал папаша Юферс.

— Однако для порядка надо бы осмотреть комнату…

— Валяйте… — с храбростью отчаяния отозвался дядюшка.

— Кроме как под кроватью, и смотреть негде… — весело подал голос Гвоздик. Он тоже понимал, что единственный выход — это нахально идти навстречу опасности. — Только, ох, и паутины там!

— Да ладно, сержант, пошли по домам, — заворчал один из полицейских. — А то наследим тут слякотью. Он небось удрал через мастерские. Теперь ищи-свищи…

— Апчхи! — раздалось в этот миг под кроватью. Все замерли. Первым опомнился Гвоздик.

— Будь здоров, дядя Ю! — закричал он. — Видишь, опять простудился! Я говорил тебе: надевай шарф, когда выходишь на улицу! Просто нет с тобой сладу, как с маленьким…

— Хм… будьте здоровы, — нерешительно проговорил сержант. И хотел было нагнуться, но, видимо, у него болела поясница.

— Вчера была ужасная сырость… апчхи, — ненатурально сказал папаша Юферс.

А Гвоздик подскочил и весело пригляделся к начальнику полицейского патруля:

— Ой, господин сержант, я вас знаю! Ваша фамилия Рупперс! Помните, весной мальчишек отнесло от берега на самодельном плоту и вы догоняли его на лодке? Я там тоже был. Вы еще обещали сообщить каждому домой, чтобы нам попало как следует!

— Н-да… — отозвался сержант. — Было что-то подобное. Только вот сообщить я, к сожалению, так и не собрался…

— Я ничего не знал об этом деле, — сурово заявил папаша Юферс. — Уж я прописал бы тебе путешествие на плоту!.. Что делать с такими сорванцами, господин сержант?

— И не говорите! У меня у самого трое. Дома — дым коромыслом…

— Дядя Ю! — опять подскочил Гвоздик. — Почему бы тебе не угостить сержанта Рупперса и господ полицейских стаканчиком вина в честь праздника? Они так продрогли, а у тебя ведь есть бутылочка!.. Господин Рупперс такой добрый, даже не нажаловался тогда!..

— В самом деле… апчхи, — сказал папаша Юферс. — Бутылочка «Крови матадора». А, господа? К сожалению, стакан у меня всего один, однако можно и по очереди. А я глотну из горлышка… А то вы и в самом деле станете чихать, как я…

Сержант Рупперс переступил сырыми ботинками.

— Весьма благодарен. Только сами понимаете, мы на службе.

— Не отказывайтесь, господин Рупперс, — быстро прошептал Гвоздик сержанту. — А то он выпьет всю бутылку сам и уснет, а мне будет скучно…

— Что он там шепчет? — притворно заворчал папаша Юферс. — Не слушайте этого негодника, господин сержант, он всегда подшучивает над старым дядюшкой… А что касается службы, то ей не помешает глоточек старого испанского!

Помощники сержанта одобрительно закряхтели…

С «Кровью матадора» было покончено в два приема. После чего полицейские пожелали дядюшке и племяннику счастливого Рождества и загрохотали башмаками по лестнице. Дядюшка помахал им вслед пустой бутылкой и задвинул засов.

Тогда, пятясь, выбрался из-под кровати шкипер Джордж.

— Как говорил мой дедушка…

— Не знаю, что говорил ваш дедушка, а у меня теперь ни любимого кресла, ни даже глотка в бутылочке. Последней радости не осталось. И присесть не на что. Разве что постелить прямо на пол эту кожу…

— По-моему, лучше прибить ее на стену, — предложил Гвоздик. — Будет все-таки память о кресле. И о капитане Румбе…

— Кресло-то было красивое. А кожа что? Раньше на ней было золотое тиснение, да все вытерлось… Хотя с другой стороны…

— А что с другой стороны? — подвинулся к дядюшке Гвоздик.

— Я вспомнил, как писал великий Андерсен: «Позолота сотрется, а свиная кожа останется…»

— Да я не про Андерсена! Тут что-то написано на другой стороне. На коже!

— Где?

Все трое столкнулись над кожей головами у догорающего огня. На шероховатой изнанке темнели буквы и цифры:

La Cartera del Botonchito

El tesolo cardinal

S- 22°32’O- 61°44’2

Isla Quijada del tiburon

Abajo de ®en espejo3

— Клянусь «Дюком», это координаты… — пробормотал шкипер Джордж.

— Ботончито… — выдохнул Гвоздик. — Капитан Румб…

— Главное сокровище… — обмирая, прошептал папаша Юферс. — Это по-испански. Остров Акулья Челюсть…

— Совсем рядом с островом Нуканука! — воскликнул шкипер Джордж. — С ума сойти! Клянусь кремневым пистолетом дедушки, у меня еще не было такой удачи!.. Сеньоры, вперед!

— Куда? — подскочил Гвоздик.

— Мальчик еще спрашивает! «Милый Дюк» готов к отплытию!

— Прямо сейчас? — испугался папаша Юферс.

— Или у вас завтра торжественный бал с шампанским и ананасами? Или вам надо собрать много чемоданов?

— Я только захвачу с собой свою рукопись!

— Давно бы так! Конечно, мой «Дюк» — не клипер «Ариэль», но через три месяца, если повезет, мы окажемся на месте!..

— Дядя Ю! Это будет твоя лучшая морская история!

— Дикки, положи в карман зубную щетку! И застегни пальто… Ох, какое куцее! Подтяни чулки, а то ознобишь коленки… Ну и что же, что дыры, все-таки теплее… Где твой берет? Как это «давно потерялся»? Тогда надень как следует капюшон… Что значит «натирает уши»! Я тебе сам сейчас так их натру!.. Капитан Седерпауэл, вы не боитесь брать на судно такого упрямого мальчишку?

Втроем они осторожно спустились по пыльной и гулкой железной лестнице. Гвоздик первым высунул нос на улицу: нет ли опасности. В сумерках по-прежнему сыпались с высоты мягкие хлопья. Но теперь тянул ветерок, и снегопад превратился в пушистую метель. Никого за метелью не было видно.

Пустынными переулками папаша Юферс, шкипер Джордж и Гвоздик выбрались на улицу Короля Якова. Здесь горели желтые фонари и была стоянка наемных экипажей. Кучер в заваленной снегом шляпе согласился отвезти трех пассажиров к заставе «Коровьи ворота», но ради праздника и метели заломил тройную цену.

Шкипер Джордж не стал торговаться:

— Вперед! — и первым полез в крытый кожей возок.

Ехали около получаса. Мягко покачивало. Гвоздику стало чудиться, что все это — во сне. Но нет, все было по правде. Экипаж остановился, и пришлось выбираться под летящий снег. Теперь он уже не казался мягким и ласковым. Противно прилипал к щекам и холодными пальцами хватал сквозь прорехи за ноги. А ветер, дувший вдоль обрывистого берега (разумеется, в лицо) стал резким, продувал жидкое пальто и хотел сорвать капюшон.

За каменной аркой заставы кончились лачуги с бледно светившимися окошками. Сквозь метель и низкие летящие облака иногда проглядывал месяц. При его размытом бегущем свете путешественники двинулись по берегу. Среди камней вилась тропинка, но местами ее совсем занесло, и снег набился Гвоздику в широкие разношенные ботинки.

Дядюшка Юферс вздыхал и сопел, как больной слон. И наконец спросил:

— Далеко ли еще?

— Недалеко, господа! Уютная бухточка, где стоит «Милый Дюк», совсем рядом… А там нас ждет ужин в маленькой, но теплой кают-компании и общество надежных друзей… Вперед!

Это только так говорилось — «вперед!». А на самом деле тропинка по камням и гранитным уступам повела вниз. А потом потянулась по карнизу над морем. Теперь сверху были скалы, а внизу обрыв. Под ним ворочались и ворчали невидимые за снегом волны. И пришлось еще долго идти вот так, в снежной мгле, над опасной пустотой, хватаясь за скальную стену и осторожно ставя ноги между каменными осколками.

Гвоздик двигался впереди. Шкипер Джордж объяснил:

— Если ты поскользнешься, я успею схватить тебя за шиворот… А вы, папаша Юферс, держитесь за хлястик моей куртки… Осторожнее, скоро поворот.

Гвоздик первым обогнул скалу. И… увидел в обрывках лунного света неподвижного человека. Резким движением человек откинул плащ, и разлетелся ярко-лимонный свет фонаря. Гвоздик шарахнулся назад. Он узнал незнакомца.

Это был учитель Шпицназе.

Вернее, бывший учитель. А сейчас — агент сыскного бюро.

— А-а! — весело сказал сыщик Нус. — Наконец-то! Я продрог, ожидаючи вас на этой тропинке… Ай-ай-яй, мальчик совсем озяб. Ну, ничего… — Он точным движением поставил фонарь на выступ скалы и достал из-за пазухи длинный пистолет. — Руки вверх, господа. И не надо делать глупостей. Если вы вздумаете бежать или сопротивляться, я могу нечаянно выстрелить в мальчика. Это будет крайне печально для всех нас. Вы ведь очень любите вашего племянника, папаша Юферс? Что касается меня, то я обожаю своего бывшего ученика, хотя между нами и были некоторые недоразумения…

Левой рукой сыщик Нус вытащил из кармана железные наручники. Они качались на цепочке и звенели, как шлюпочные уключины, когда гребцы несут их к пристани.

— Господин Седерпауэл, весьма сожалею, но эти браслетики мне придется надеть на вас… Не надо движений, капитан! А то я и правда могу нажать на спуск! — И господин Шпицназе сунул пистолет прямо под нос Гвоздику. От ствола пахло сгоревшим порохом и холодным железом.

Обрывки перепуганных мыслей прыгали в голове у Гвоздика. Хоть снова кричи «мама»… Но вы же знаете, что он был находчивый мальчик. И одну спасительную мысль ухватил за хвост!

— Как же вы сможете выстрелить, если в дуле торчит морковка?!

— Что? — Нус повернул ствол к себе, чтобы разглядеть морковку.

Бах! — Гвоздик головой ударил сыщика в тощий живот.

— А-а-а!! — Нус, пытаясь задержаться на тропинке, замахал над обрывом руками. Трах! — это он то ли нарочно, то ли с перепугу нажал спусковой крючок, и на голову Гвоздика посыпались со скалы каменные крошки. Выстрел сослужил плохую службу господину Шпицназе. Отдача пистолета толкнула его в руку, и равновесие окончательно нарушилось. Жалобно вопя, сыщик Нус полетел в темную кашу из метели и волн…

И — словно не было господина Шпицназе. Если бы не фонарь.

Шкипер Джордж взял фонарь с уступа.

— Пригодится… Хорошо, что этот шпион ждал нас один. Частные сыщики любят работать в одиночку, это их ошибка… Мальчик, ты герой!

Но Гвоздик совсем не чувствовал себя героем.

— Я не хотел… Он теперь потонул, да?

— Ох, какие неприятности… — постанывал папаша Юферс и прижимал к груди свою рукописную книгу, завернутую в грубую кожу от кресла.

— Хм… Возможно, что и не потонул, а выбрался внизу на скалы, — с ненатуральной бодростью сказал шкипер Джордж. — И не переживай так, юнга. Ведь этот негодяй чуть не пристрелил тебя!

— Все равно… — зябко вздохнул Гвоздик.

— Вперед! — велел шкипер Джордж и взял его за руку.

Через минуту они оказались на берегу тесной бухточки с обрывистыми берегами. По выбитым в скале ступеням спустились на галечный пляж. Здесь не было волн, и темная вода лишь слабо лизнула ботинки Гвоздика. За метелью Гвоздик разглядел обрисованные снегом снасти небольшого парусника без огней, тот стоял на якоре в палукабельтове от берега.

Шкипер Джордж помахал фонарем и лихо засвистел.

— Это вы, капитан? — донесся со шхуны зычный голос.

— А кто же еще?! Может быть, господин премьер Кроуксворд решил самолично нанести вам праздничный визит? Спускайте ялик, бездельники, и поскорее, со мной гости! Готовьтесь поднять грота-стаксель и кливер да поработать на шпиле! Сейчас мы потихоньку выползем из бухты, а потом я за праздничным столом кое-что расскажу вам!..

Снег летел так стремительно и густо, что забивал открытый для крика рот. В этой жуткой метели опять возник сыщик Нус. Поднял пистолет. Было ясно, что на этот раз он промаха не сделает. И бежать некуда. Гвоздик безнадежно зажмурился. Выстрела не было… Гвоздик опять открыл глаза.

Над ним, под выгнутой балкой, качался стеклянный шар с медным донышком и проволочными кольцами. Вокруг были тесные дощатые стены. Гвоздик лежал под шерстяным одеялом на узкой деревянной койке, раздетый. Койку и все вокруг медленно поднимало и опускало… Гвоздик понял наконец, что балка держит на себе палубу и называется «бимс». А шар под ней — корабельный фонарь. Огня в фонаре не было, на стекле горела солнечная точка. Потому что в прозрачный люк пробивался луч.

Снег и сыщик Нус отодвинулись далеко, спрятались в дальнем уголке памяти. Потому что (ура!) Гвоздик был, без сомнения, на шхуне «Милый Дюк», а шхуна шла в океане.

Вторая койка напротив была пуста. Одежда Гвоздика лежала на прибитом к переборке стуле. Гвоздик натянул штаны и рубашку сунул ноги в заскорузлые высохшие ботинки, чуть не упал от нового плавного качка и полез по крутому трапу к люку. Поднял, отвалил тяжелую крышку с квадратным иллюминатором.

Он увидел высокое бледно-синее небо с клочьями серых и желтых облаков. Увидел мачты с круто выгнутыми гафельными парусами, с густой сеткой снастей. На передней мачте, над косым фока-триселем надувалась и слегка дрожала тугая ткань поставленных на реях (как у бригов и фрегатов!) прямых парусов. Марсель и брамсель! На утреннем солнце ткань казалась желтоватой, с золотистым отливом. Над верхним реем, подрагивая крыльями в потоках воздуха и не отставая от шхуны, неслись две громадные чайки… Гвоздик задохнулся от тихого восторга.

Стукнувшись коленками о комингс люка, он выбрался на палубу.

За кормой виднелась туманная, далекая уже земля. Впереди и вокруг была серовато-синяя Атлантика. Она мягко, словно великанскими ладонями, поднимала и опускала шхуну на пологих волнах. Эти складки океана — без гребней, гладкие, длиной чуть ли не в кабельтов — были почти незаметны, и только ритмичные ощущения медленных взлетов и падений давали почувствовать, как дышит океан.

Резкая свежесть охватила Гвоздика, ветер забрался под рубашку. Ведь как-никак время-то было зимнее. Но он только обнял себя за плечи и не ушел с палубы.

Неподалеку стоял у штурвала синеглазый бородач в широченной вязаной фуфайке. Он подмигнул Гвоздику.

Ба-бах! — раздался двойной выстрел. Гвоздик подскочил и оглянулся. Горбоносый дядька в шляпе, похожей на ведро, стоял у фальшборта и продувал двухствольный пистолет. А в воздухе переливались и сыпались в воду стеклянные осколки.

Стрелок посмотрел на Гвоздика. И обрадовался:

— Салюд, мучачо!4 Иди сюда!

Гвоздик, покачнувшись на ушедшей опять из-под ног палубе, подошел.

— Здрасте…

— Салюд! — вновь обрадовался стрелок. — Я про тебя все знаю! Ты — Гвоздик, и я буду звать тебя Клавито! Потому что я испанец! Меня зовут Педро Охохито, что означает, разумеется, «Меткий глаз»! Но, чтобы оправдывать это славное имя, мне приходится упражняться каждое утро… Подсоби мне, Клавито! Сейчас я перезаряжу пистолет, а ты подбросишь две бутылки! Договорились?

— Конечно! — радостно согласился Гвоздик.

С десяток пустых бутылок разной формы стояли у ног Охохито. Он шомполом забил в стволы заряды. Двухствольный пистолет был музейного вида, с кремнями в клювах курков.

— Это старое, но прекрасное оружие, — гордо пояснил Охохито. — Оно досталось мне от прадедушки дона Альфонсо Карлоса Хосе Марии де Кастаньетто де ла Кабанья. Дон Альфонсо был знаменитый человек в Антильских водах, ему грозил отрубить голову сам губернатор Ямайки сеньор Лопес Квадрига, но не успел… Ты готов? Бросай!.. Нет, постой! Скажи, куда стрелять? Расшибить у каждой бутылки дно или отбить горлышко?

— Горлышко! — воскликнул Гвоздик, не веря, что Охохито и правда выстрелит столь метко. И присев, швырнул вверх две тяжелые бутылки. Ба-бах! — горлышки у обеих бутылок отлетели, словно срезанные ударом сабли.

— Ну, что? — горделиво сказал Охохито.

— С ума сойти! — искрение восхитился Гвоздик.

— Вот видишь!.. А теперь смотри; на грот-мачте, вон там ниже салинга, сидит муха. Сейчас я…

— Охохито! — раздался звонкий знакомый голос. Над люком у грот-мачты возникла голова шкипера Джорджа. — Что тебе сделала несчастная муха, которая так же, как все, хочет жить, радоваться и кушать свою долю земной пищи! Опять ты дырявишь пулями рангоут вместо того, чтобы идти на камбуз и… я уж не говорю — приготовить вовремя завтрак, но хотя бы помыть посуду после вчерашнего ужина!

— Капитан! — с достоинством отвечал Педро Охохито. — Посуда вымыта, а что касается завтрака, то его взялся готовить папаша Юферс. Он сказал, что берет камбузное хозяйство на себя! Отныне вы не будете обвинять меня, потомственного кабальеро, что я использую для котлет стоптанные подошвы ваших старых башмаков!.. Клавито, не верь, когда про Педро Охохито рассказывают небылицы. Это от зависти, мучачо! Никто из этих болтунов не может попасть на лету дикому гусю прямо в глаз. Но эти люди думают, что если меткий Педро умеет без промаха настрелять дичи, то он должен так же умело жарить ее! Они выбрали меня коком, но разве я просился на эту должность? Я имею звание подшкипера по категории испанского коммерческого флота и мог бы даже стать вторым помощником капитана!..

— Ну и будь им, если хочешь, только не проси прибавки к жалованью. Или можешь считать себя начальником судовой артиллерии. Правда, у нас нет пушек, но бывают же адмиралы без флота и министры без портфеля… Смотри, мальчик совсем продрог, слушая нашу несерьезную беседу! Гвоздик, иди в кубрик, тебе дадут горячего бразильского кофе и без лишних формальностей зачислят в дружный экипаж нашего «Милого Дюка»… Эй, старина Питер, увались-ка малость под ветер, а то сейчас брамсель начнет полоскать, как полковое знамя!..

Все, кто ходил под парусами, знают, что судно при хорошем ветре сродни музыкальному инструменту. Гудит на мачтах тугое полотно, струнно поют натянутые тросы, бьют в звонкий борт пенные гребешки и звуки певуче отдаются в гулком корпусе, как в скрипке или гитаре… Эта музыка отзывается и в душе у всякого прирожденного моряка. А если тебе десять лет, и ты первый раз в океане, и если нет ни штилей, ни грозных бурь, а шхуна при ровном зюйд-осте в пять баллов бежит к юго-западу курсом то галфинд, то крутой бакштаг, а старый голландский лаг, брошенный с кормы, мотает ровную скорость в четырнадцать узлов… В общем, вы поверите, что каждое утро Гвоздик просыпался в состоянии тихого ликования, а дни за днями летели стремительно, как встречные чайки.

Совершенно некогда было скучать. С утра он помогал дядюшке Юферсу на камбузе, потом все по очереди учили юнгу матросским наукам. Боцман Том Бензель, добродушно ворча (не на Гвоздика, а на белый свет и на свой ревматизм), показывал морские узлы. Причем такие хитрые, каких не было и в Такелажном атласе Адмиралтейства. Научил даже, как вязать и (главное!) как развязывать «кукиш сатаны». При этом сказал только: «Смотри, чтобы не узнал наш храбрый Беппо…»

Здесь сразу надо сказать про Беппо. По-настоящему его звали Боб Мак-Каррон, он был шотландец. Но смуглый, с глазами как маслины, он очень походил на южанина. Вот и прозвали его Беппо Макарони, говорили, что итальянец. В ту пору существовало мнение, что итальянцы среди моряков — самые суеверные. А уж суевернее, чем Беппо, наверно, вообще было никого не сыскать. Он боялся поглядеть через левое плечо на пролетающего альбатроса говорил, что на трап надо ступать только с правой ноги; начиная заплетать такелажный конец, обязательно обвязывал запястье шерстяной ниткой — от нечистой силы; ужасно боялся историй о мертвецах и всегда отходил в сторонку, если на баке затягивали песню:

Отчего так екнуло в печенке И ползут (ох!) по спине мурашки? Это кто же там сидит в бочонке, Весь такой мохнатенький и страшный?

Но зато Макарони подарил Гвоздику кожаный морской пояс с пряжкой в виде скрещенных якорей…

Братья-близнецы Джим и Джон по прозвищу Два Сапога Пара учили Гвоздика стоять у штурвала и держать курс по компасу. И это дело он усвоил раньше, чем наловчился отличать Джима и Джона друг от друга… Бородатый старина Питер объяснял Гвоздику, как разбирать морские сигналы…

Короче говоря, все старались и приласкать Гвоздика, и обучить его чему-нибудь полезному — и Харро Бланко (большущий одноухий негр с Антильских островов), и вежливый японец Сакисаки, и Боб Кривая Пятка (который любил плясать, но обязательно падал в конце танца), и даже всегда надутый Чинче (что означает «Кнопка»). Чинче за свой короткий рост был обижен на всех в мире и только на Гвоздика никогда не сердился. Играл с ним в чехарду. Потому что хорошо мальчишке быть единственным ребенком среди взрослых — все тебя любят и балуют, — но ведь хочется порой с кем-нибудь поиграть по-ребячьи.

Но надо сказать, что Гвоздик не очень позволял себе роль балованного мальчика. Ясно же, что он хотел стать настоящим моряком и понимал: надо корабельную науку изучать всерьез. Поэтому старательно повторял названия снастей и очень охотно слушал капитанского помощника Сэмюэля Сэмюэльсона, когда тот объяснял про карты и штурманские инструменты.

У помощника было прозвище Сэм Ошибка. Потому что он отличался деликатностью и каждый разговор начинал так: «Может быть, я ошибаюсь, но…» Однако при прокладке курса он сроду не ошибался. «Милый Дюк» бежал как по ниточке прямо к порту Санта-Крус на Канарских островах. Там решено было сделать запасы для дальнего и уже безостановочного рейса.

Чем ближе к югу спускался «Милый Дюк», тем становилось теплее. Гвоздик уже бегал по шхуне без рубашки и босиком. И с нетерпением смотрел вперед, чтобы первым закричать: «Земля!»

Но хотя Гвоздик и соскучился по суше за две недели плавания, долго на берегу задерживаться не хотел. С нетерпением ждал, когда кончится погрузка. Город не очень обрадовал его. Конечно, звучит здорово: «Санта-Крус, остров Тенериф», но улицы оказались пыльными, жители какими-то скучными, а пальмы походили на большие швабры. И только знаменитый Тенерифский пик радовал Гвоздика в дни стоянки. Его белый конус висел в небе выше облаков как бы без всякой опоры и казался осколком чужой планеты. И он был виден еще целый день после того, когда сам остров и город скрылись за кормой…

Что еще сказать про это плавание? «Милый Дюк» резво бежал по Атлантике проторенным путем. Этот путь описан во многих сочинениях о кругосветных плаваниях девятнадцатого века. Там есть и про летучих рыб, и про китов, и про светящееся по ночам море, когда по воде разбегаются огненные струи, спирали и шары, и про блеск южных созвездий, и про небывало яркие закаты. Все это видел Гвоздик и был счастлив…

Помощник капитана Сэм Ошибка однажды сказал:

— Какая славная погода! Может быть, я ошибаюсь, но если так пойдет, через три дня будет экватор…

Беппо Макарони трижды плюнул через плечо.

Но зря Беппо боялся — ничего плохого не случилось. И экватор перешли при ровном восточном ветре в три балла и небольшой пологой волне. Дядюшка Юферс, привязав бороду из пеньки и водрузив жестяную корону, исполнил роль Нептуна. Сперва Гвоздика, а потом и всех остальных (в том числе и самого папашу Юферса с короной) окатили морской водой, после чего был устроен праздничный обед, который оказался не хуже, чем в «Долбленой тыкве»…

Южнее экватора началась опасная зона, где мореплавателей подстерегают изнурительные штили. Но судьба оказалась благосклонной к «Милому Дюку»: небольшой, но не стихающий ветерок сдвинул шхуну по громадному земному глобусу еще ниже — в полосу пассатных ветров. С неделю шли к западу, блаженствуя в спокойном теплом воздушном потоке, потом опять круто взяли к зюйду, чтобы пересечь известные своим скандальным характером южные сороковые широты. Здесь шхуну потрепало, но вполне терпимо, и Гвоздик почти не боялся. Видимо, бог морей Нептун симпатизировал шкиперу Седерпауэлу. Или Гвоздику?

Делалось все холоднее, хотя в этом полушарии было лето. И вот однажды рано утром, в середине февраля, шкипер Джордж разбудил Гвоздика и папашу Юферса в их тесной друхместной каютке, похожей на дощатый ящик. Позвал на палубу. Было пасмурно и зябко, с юга ветер гнал небольшую волну. Реяли громадные альбатросы. Справа в тумане возвышалась темная скала.

— Мыс Горн, — сказал шкипер Джордж с таким удовольствием, словно сам поставил этот мыс тут, на южном кончике Америки. — Нет, господа, это невероятно! Обойти кап-Горн в тихую погоду! Такое случается раз в сто лет! А?..

— Мы ведь еще не обошли, — осторожно заметил Макарони и на всякий случай поскреб ногтем по деревянному планширу. Но он зря опасался. Все кончилось благополучно, и «Милый Дюк» взял курс на норд-вест, опять в тропические воды.

…Снова светилось море. Снова небывало яркими гроздьями горели в черном небе южные созвездия. А когда вставала круглая луна и разматывала через весь океан свою серебряную дорогу, можно было задохнуться от изумления такой красотой…

Порой казалось Гвоздику, что не осталось никого на планете, кроме экипажа «Дюка». И земли никакой нет, а только океан. Прежняя жизнь, Гульстаун, таверна, твердые берега и каменные улицы вспоминались смутно и без сожаления. Пожалуй, только о Джекки Тимсоне думал Гвоздик с легкой грустью. Хоть и ссорились иногда, а все-таки были приятелями…

Лишь одно черное воспоминание портило временами радость плавания: как закричал и ухнул со скалы бывший учитель Шпицназе. Но думал об этом Гвоздик все реже и реже. Прошлые, «сухопутные» дни казались удивительно далекими.

И еще плохо, что почти не было на «Дюке» книжек. Только навигационные справочники и Библия на испанском языке. Библию читал Макарони, а Гвоздик почти не понимал по-испански. Оставалось одно: слушать по вечерам истории из книги дядюшки. Гвоздик, правда, их знал почти наизусть, но все равно усаживался вместе со всеми по вечерам на баке. Зажигали пузатый фонарь, и папаша Юферс читал рассказ за рассказом о таинственных или смешных случаях, о всяких приключениях.

Случалось, что истории рассказывал и кто-то из матросов — еще не известные папаше Юферсу. Тогда дядюшка хватался за карандаш…

— …Ох и славный был рулевой наш Генри Дрок по прозвищу Восьмерка, — говорил, почесываясь, Боб Кривая Пятка. — Это, значит, когда я плавал на «Серебряной курице» с капитаном Кнопом… При ровном ветре и на спокойной воде Генри мог крутить такие вензеля, что пенным следом выписывал свое имя. Будто конькобежец где-нибудь на застывшем канале в Голландии.

— Ну, выписать восьмерку — не хитрое дело, если, конечно, команда не зевает на парусах, — ревниво замечал негр Харро Бланко, тоже отличный рулевой.

— Да не восьмерку, а слово «Генри»! — доказывал Кривая Пятка. — Я же объясняю вам!..

— Однако вы немножко врете, Пятка-сан. Извините… — не верил Сакисаки. — Так, простите, не бывает.

— Ха! «Не бывает»! Он мог еще и не такое! Однажды он поспорил на пять золотых с боцманом Дудкой, что отточенным, как карандаш, бушпритом въедет в окно таможенной конторы и выбьет им стальной зуб в пасти старшего инспектора Друмма, которого все терпеть не могли, он был взяточник. Этот Друмм имел привычку торчать у окна за своим письменным столом и пялить глаза на рейд. А контора была у самого берега…

— И выбил? — удивлялся простодушный старина Питер.

— А как же! Подкатил к пирсу круто-круто в бейдевинд, привелся до мордотыка5, въехал по инерции бушпритом сквозь стекло — и готово… Но боцман Дудка золотые не отдал, заспорил. «Ты, — говорит, — попал не в стальной зуб, а в тот, что рядом.» Уточнять же было некогда, потому что, само собой, пришлось уносить ноги с рейда. Хорошо, что был отвальный ветер… Да эту историю знают все в порту Сан-Кармазо.

— Кстати, недалеко от Сан-Кармазо есть островок с заброшенным маяком, — вступил в беседу боцман Бензель. — Слышал ли кто-нибудь из вас, как Билли Большой Карман однажды нашел там черную непрозрачную бутылку и, когда откупорил…

Ну и так далее. Иногда — такие истории, что живот болит от смеха. А иногда озноб по коже. Только о капитане Румбе почти не говорили вслух. Беппо Макарони утверждал, что, возможно, дух Ботончито летает здесь, неподалеку, и лучше его не раздражать праздной болтовней.

— Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, дух, если он и вправду есть, должен обитать на острове Акулья Челюсть, — возражал Сэм Ошибка.

— Что такое для духа несколько сотен миль! Дух летает быстрее звука, — объяснял Макарони и, ежась, оглядывался.

Шкипер Джордж назидательно предупреждал:

— Беппо, ты плохо кончишь, если не перестанешь верить во всякую чепуху. Моя мама уж на что суеверный человек, но и то говорит иногда: «Приметы надо уважать, но самая плохая примета, если ты дурак. Тут, сколько ни плюй через плечо, все равно будешь иметь неприятности…»

— Значит, у вас есть мама? — однажды осторожно спросил Гвоздик.

— Есть, — вздохнул шкипер Джордж. — По крайней мере, я надеюсь… Последнее письмо я получил от мамы полгода назад в Марселе. Мама пишет, что стала часто болеть и не может одна ходить к воскресной службе. Кто ей поможет? Разве что добрая соседка тетя Рива, с которой они играли, когда еще были девочками. Тетя Рива сама не ходит в церковь, но всегда ждет маму на лавочке, пока не кончится обедня… Ах, когда я вспоминаю свою старенькую маму, то прямо-таки вижу, как она сидит в своей комнатке с канарейкой и смотрит на стену, где висит картинка с надписью «Мамочке от Жоры в день ангела». Это я нарисовал ей, когда был такой же, как ты, Гвоздик… На картинке большой корабль, на палубе стоит мальчик и машет матросской шляпой маме, которая осталась на берегу… Кто бы мог подумать, что все так печально кончится в жизни…

— Но ведь вы можете приплыть домой и повидаться с мамой!

— Да, конечно… Только сначала я должен подождать, когда забудется небольшой шум, который я устроил у берегов моего родного города. Мы помогали уйти за границу двум очень порядочным людям, и пришлось немножко пострелять над головами пограничной стражи…

Дни бежали за днями, и конец пути был уже недалеко. Всем хотелось поскорее на землю. Хотелось увидеть зелень и отведать свежей пищи и ключевой воды. Надоела еда из оскудевших трюмных запасов. Конечно, дядюшка Юферс был отличный повар, но что можно приготовить из консервов и залежалой крупы на воде, пахнущей разбухшими бочками?.. Впрочем, никто не жаловался и не болел. А Гвоздик, тот вообще чувствовал себя великолепно. Кожа его несколько раз обгорела на солнце и облезла и наконец стала шоколадной, как у туземца с южных островов, а волосы сделались почти белыми. Он стал заправским юнгой, и дядюшка уже не вздрагивал и не кричал жалобно «вернись немедленно», когда видел племянника высоко на салинге.

Вот оттуда, с высоты, Гвоздик и закричал однажды:

— Парус за кормой! Кажется, опять тот самый!

Здесь пора сказать, что от самого Тенерифа за «Милым Дюком» следовало какое-то суденышко. Оно всегда держалось в нескольких милях за кормой. Иногда оно исчезало, а потом опять над горизонтом белело крылышко. В трубу можно было разглядеть, что это одномачтовый кораблик с большим гафельным гротом и рейковым топселем. Сперва на «Дюке» удивлялись. Потом привыкли. Решили, что кругосветные путешественники. В то время как раз пошла мода на плавания вокруг света в одиночку и маленькими экипажами на крепких и хорошо оснащенных яхтах.

— Скучновато небось одним-то, — рассуждал боцман Бензель. — Вот и держатся за нами, как на длинном буксире. А близко не подходит, потому что они деликатные…

— Да просто догнать не могут, — горделиво говорил шкипер Джордж. — За «Дюком» угонится не всякий.

Когда «деликатный попутчик» исчезал с горизонта, о нем даже тревожились. И скучали. И только Макарони намекал, что это, возможно, преследует «Дюка» призрак капитана Румба…

— …Сейчас наконец разглядим, что за призрак, — озабоченно сказал шкипер Джордж. — Клянусь очками моего дедушки, это яхта «Фигурелла»! Она в Санта-Крусе торчала у соседнего причала, и рожа ее капитана вызывала у меня память о нехорошем… Кстати, его зовут Ганс фон Драгенногер.

— Не в обиду тебе будь сказано, Джордж, но у них явное преимущество хода, — опасливо заметил папаша Юферс.

«Фигурелла» подходила все ближе. Когда между ней и «Дюком» оставалось не больше двух кабельтовых, на яхте щелкнул ружейный выстрел и вдоль мачты побежали разноцветные флажки.

— Чего-чего? — удивился Гвоздик.

Он был уже не на салинге, а на палубе, и ждал, когда ему дадут посмотреть в трубу. Но сейчас и без трубы он разглядел флажки. А читать сигналы юнга Гвоздик умел теперь прекрасно:

— Требуют лечь в дрейф и спустить паруса!

— Категорически требуют! — воскликнул шкипер Джордж, — Сэм, ты когда-нибудь видел подобную наглость?

— Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, пора проверить, как работают затворы наших «бергманов»…

Не опуская подзорную трубу, шкипер Джордж возгласил:

— Когда я был маленький, мама говорила мне много раз: «Жора, если хочешь спокойно дожить до приличного возраста, никогда не связывайся с агентами сыскных служб». Так и что вы думаете? Разве я когда-нибудь хотел иметь среди них близких знакомых? Но эти общительные господа то и дело искали со мной встреч. И вот опять вместо того, чтобы любоваться бескрайними просторами Великого океана, где, казалось бы, никому не тесно и каждый может мирно плыть по своим делам, я вижу судно, арендованное частной сыскной конторой «Добберман энд Пинчер», чтобы догнать нашего «Милого Дюка»!

— Почему вы так думаете? — перепугался папаша Юферс.

— А как я должен думать, если я вижу на борту «Фигуреллы» среди других малосимпатичных личностей старого знакомого по фамилии Шпицназе?.. Гвоздик, доброе дитя мое, ты напрасно грустил о судьбе этого живучего субъекта. Посмотри, вот он, без всякой простуды, стоит на палубе и приветливо машет руками, словно здесь его любимая теща…

— Правда?! — Гвоздик схватил трубу и увидел среди бандитского по внешности люда на «Фигурелле» своего бывшего учителя. И ощутил большое облегчение, хотя радоваться было нечему.

Боцман Бензель между тем раздавал ружья и патроны.

— Однако они лихие ребята, если перли за нами через два океана, — заметил старина Питер. — Одного не пойму: неужели мы стоим того, чтобы гнаться за нами вокруг шарика?

— Стоим, старина, стоим! — оживленно разъяснил шкипер Джордж. — Думаешь, им нужны мы? Им нужен клад Ботончито! Возможно, ради нашего ареста красавчик Нус плыл за нами на рейсовом пароходе до Санта-Круса. А там подслушал наши разговоры о сокровище капитана Румба и решил, что есть возможность окупить все затраты. Вот и связался со славным капитаном Драгенногером, пообещавши ему крупную долю… Мы слишком громко говорили о наших делах на палубе и на улицах…

— Оно все понятно, только немножко непонятно, — сказал Боб Кривая Пятка, загоняя в казенник «бергмана» длинный патрон. — Если нужно им сокровище, ловили бы нас на обратном пути, когда мы с добычей. А сейчас-то чего ради?

— Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, они сожрали все свои припасы и выпили воду, — деликатно заметил помощник Сэм. — Не рассчитали малость. И теперь хотят получить от нас и сухари, и сведения где золото зарыто…

— Но их же не больше, чем нас! — храбро воскликнул Гвоздик. — Дядя Джордж, можно я тоже возьму ружье?

— Марш в кубрик! — перепуганно гаркнул дядюшка Юферс. Он был очень расстроен. Гвоздик, разумеется, не пошел.

— У них преимущество в маневре, — заметил Харро Бланко. — И, кажется, егерские многозарядные карабины. Ох, нехорошо…

«Фигурелла» тем временем догнала «Милого Дюка» и шла с наветра примерно в полукабельтове от шхуны.

— Шкипер Седерпауэл, именем закона! Спускай паруса и сдавайся! — закричал в рупор сыщик Нус.

Шкипер Джордж взял свой рупор — мятый и заслуженный.

— Это какой же такой закон дает тебе право, Нус, останавливать в нейтральных водах судно чужой державы?! «Милый Дюк» приписан к порту независимого государства Нуканука! И то, что вы делаете, по всем законам считается пиратством!.. Эй, боцман, поднимите-ка наш флаг!

И под гафель пополз оранжевый, с белым солнцем посредине и пальмовыми листьями по углам флаг Нукануки.

Экипаж «Фигуреллы» разразился гоготом и свистом. Вспухли синие дымки, и щелкнуло несколько выстрелов. Видимо, целились по флагу.

— Ах, как не хочется устраивать неприличную свалку в океане, который называется «Пацифик», что означает не только «Тихий», но и «Мирный», — вздохнул шкипер Джордж. — Гвоздик, мальчик мой, шел бы ты и правда вниз. Эти нехорошие дяди с «Фигуреллы» настроены, кажется, совершенно хулигански.

Рыжебородый «дядя» в нелепой, старинного вида треуголке (видимо, капитан Драгенногер) заорал, надрывая легкие:

— Эй, на «Дюке»! Майнай паруса, гробокопатели! Если поделитесь припасами и скажете, где зарыт сундучок, так и быть, отпустим домой!

— Я же говорил, — сказал помощник Сэм.

— Но сначала я выпорю вашего юнгу! — закричал господин Шпицназе. — Я не злопамятен и не сержусь на него за случай на узкой тропинке, но обязан сделать то, что не успел в школе! Этого требуют законы педагогики!

— Клавито, хочешь, я отстрелю этому типу нос, когда он повернется в профиль? — спросил Педро Охохито.

— Лучше перебей им дирик-фал! Грот упадет, и вдобавок ноком гафеля кого-нибудь брякнет по голове…

— Тогда уж и гафель-гардель, — сказал Педро. — Пусть всю эту компанию накроет парусиной…

— Ох, Педро! — встревожился Гвоздик. — Но ведь топсель-шкот не даст упасть ноку. Надо сперва стрелять по шкоту!

Этот разговор профессионалов, конечно, непонятен сухопутному читателю. Но он доказывает, что Гвоздик хорошо изучил хитрости бегучего такелажа. А также то, что в эти опасные минуты он не терял головы.

«Фигурелла» и «Дюк» между тем сближались бортами.

— Смотрите-ка, они убирают топсель, чтобы не обгонять нас! — воскликнул шкипер Джордж. — Уж не хотят ли они устроить маленький абордаж? Приготовьтесь, мальчики…

— Минуточку, капитан, — сказал Охохито. — Не забывайте, что я начальник судовой артиллерии.

Ба-бах! — разнесся над водой звонкий дуплет. Большой парус «Фигуреллы» дрогнул. Слышно было, как завизжали блоки. Тонкое бревно гафеля дернулось и поехало к палубе, собирая парусину в хлопающие складки. Парус обрушился на головы пиратов, из-под него послышались проклятия и грохнули выстрелы. Пуля отколола щепку от грот-мачты «Милого Дюка».

— Ну что же, у нас есть передышка, — хладнокровно заметил шкипер Джордж. — Возможно, мы успеем под прикрытие могучих береговых фортов его величества Катикали, если джентльмены на «Фигурелле» не будут спешить с ремонтом… Однако что за безобразие? Куда девался ветер? Я так не играю…

Ровный зюйд-ост утих. В жаркой тишине беспомощно качались обвисшие паруса шхуны.

— Капитана-сан! — закричал вахтенный матрос Сакисаки. — Шквал с норд-веста, извините! Очень нехорошо!

На северо-западе стремительно распухало темное облако.

— Брамсель и марсель долой! — завопил шкипер Джордж. — Фока-трисель, стакселя и кливера долой!.. Боцман, грота-трисель на двойные рифы и крепить втугую, чтобы держал против ветра!.. Сейчас мы получим настоящую трепку, это вам не шпана с «Фигуреллы»!..

Обычно тропические шквалы проносятся быстро. Устроят большой шум, крепко потреплют попавшиеся на пути корабли и рассеются на бескрайнем океанском просторе… Но этот шквал оказался началом долгой бури. Небо и вздыбившуюся воду охватила темно-зеленая мгла. Сквозь нее сверху лишь изредка пробивался тускло-похоронный свет. «Милого Дюка» швыряло с гребня на гребень, швыряло в пропасти и укладывало то на левый, то на правый борт. Ветер вопил и ревел, как тысячи пиратов, разозлившихся друг на друга. «Фигурелла» при первых же порывах шквала исчезла неизвестно куда. Скорее всего, она перевернулась и потонула, потому что (если Сэм Ошибка был прав) экипаж перед этим слопал все свои запасы, которые были загружены в трюм, и не мог заменить их балластом, отчего судно потеряло остойчивость. Но к этому выводу пришли позже, при спокойной погоде, а во время бури рассуждать было некогда.

Потом все говорили, что, сколько ни ходили по морям, а в такой свирепый ураган сроду не попадали. Видимо, океан спохватился, что плавание наших путешественников до сей поры было слишком благополучным, и решил отыграться за все разом.

Гвоздика загнали вниз, а дядюшка Юферс помогал матросам крепить паруса и рангоут, пока это было еще возможно.

В тесной каюте, однако, было страшнее, чем наверху. Гвоздика кидало с койки на койку, хотя он и цеплялся изо всех сил за деревянные стойки-пиллерсы. Он видел, как на иллюминатор люка то и дело наваливается темная толща воды, и боялся, что всех смоет с палубы… Сколько прошло времени, понять было невозможно. Гвоздик наконец не выдержал и вскарабкался к люку. Головой и плечами поднял тяжелую крышку. На четвереньках выбрался на вздыбленную, мыльно-скользкую палубу. Крышку тут же захлопнуло могучим ударом воздуха и отрезало путь вниз. Гвоздика приподняло и опрокинуло на спину.

То, что он увидел, было ужаснее всякого жуткого сна. В зеленом сумраке носились, как воющие привидения, столбы пены. Отчаянно мотался штурвал, и привязанные к нему мотались, как тряпичные куклы, Два Сапога Пара. Люди хватались за тросы и, кажется, пытались что-то делать, но ударами гребней их отрывало от снастей и швыряло друг на друга.

Волны вставали до неба и гремели, будто канонада. Они показались Гвоздику твердыми, как горы мутного бутылочного стекла. Одна такая гора воздвиглась над Гвоздиком, обрушилась на него страшной тяжестью. Эта тяжесть смыла мальчишку, потащила его по мокрым доскам. Спиной Гвоздик проломил столбики ограждения фок-мачты и застрял там. Волна схлынула, снова открыв картину бури.

Очнулся Гвоздик оттого, что его мяли, гладили и натирали чем-то пахучим. Он увидел над собой большущее темно-коричневое лицо. Морщинистое, с похожим на растоптанный башмак носом, широченными губами — не розовыми, а почти белыми. Губы разъехались в улыбку, за ними показались длинные желтые зубы, и Гвоздик опять перепуганно закрыл глаза.

А громадные мягкие ладони все мяли и терли его, и это было немного щекотно, однако он терпел. Потому что кто его знает, это чудовище. Из-под опущенных ресниц Гвоздик видел, как вокруг страшного лица колышутся косматые седые кудри, а под оттянутым ухом качается медное кольцо размером с блюдце. «Дядя Ю…» — хотел позвать Гвоздик, но опять провалился то ли в обморок, то ли в сон.

Когда он пришел в себя, дядюшка Юферс был рядом и улыбался. А сквозь плетеные из тростника стены било солнце.

— Кто меня тискал, такой ужасный?..

— Молчи, молчи! — всполошился дядюшка. Потому что больным всегда говорят, что им вредно разговаривать.

— Молчу, — покорно согласился Гвоздик.

— Это была знаменитая колдунья Тонга Меа-Маа. Двоюродная сестра здешнего короля.

— Значит, мы приплыли на Нукануку?!

Потрепанный бурей «Милый Дюк» действительно добрался до Нукануки и встал в бухте Тагао. Встретили его торжественно. Король Таи-Буанга-Меа Катикали Четвертый сам прибыл на шхуну. Его величество был в белом атласном жилете парижского пошива, галстуке-бабочке на голой шее и в пышной юбке из кокосовых волокон. Про жилет он сказал:

— Французы приходили на «Красотке Жанне», жемчуг выторговывали, а этот наряд я у них выменял на дюжину кокосов. Ну, как? — И покрутился перед шкипером Джорджем.

— Отлично, ваше величество, — похвалил тот. — Изящно и недорого. Но только надо бы и штаны заодно… — У короля и капитана Седерпауэла были давние приятельские отношения.

— Штаны — это пфуги, — заявил Катикали Четвертый, что в примерном переводе означало «несусветная чепуха». — Шотландские лорды носят пиджаки и жилеты с юбками, и никто к ним не придирается. А в них ведь тоже королевская кровь.

Король был довольно образованный молодой человек. Знал по-английски и по-французски, дважды плавал на купеческих судах в Сидней и разбирался в политике. Он был известен своей скромностью и добрым нравом. На острове хватало хлебного корня таро, бананов, кокосовых орехов и съедобных крабов, жители разводили свиней, ловили рыбу, и жизнь была безбедная. Катикали Четвертый поэтому вполне справедливо полагал, что чем реже король вмешивается в дела народа, тем народ счастливее. Большую часть времени его величество проводил в плетеном из тростника обширном дворце, сочинял научный труд по истории своего государства и записывал его на сушеных листьях дерева орона нуканукским алфавитом, который изобрел сам. А исполнительную власть (ежели таковая оказывалась необходима) поручил осуществлять старшей двоюродной сестре Тонге Меа-Маа, которая и была фактически правительницей столицы (и единственного населенного пункта на острове Нуканука). Столица именовалась Уонги-Тутоа, что означает «деревня», и вполне отвечала своему названию.

Впрочем, король не был столь уж беспечен, как могло показаться. Он заботился о просвещении. Организовал для ребятишек школу, где сам давал уроки (и Тонга Меа-Маа тоже). Правда, учебный год здесь длился столько, сколько в европейских школах каникулы. А здешние каникулы — наоборот. («Живут же люди», — сказал Гвоздик, узнав про такое).

Не чурался его величество и контактов с другими государствами. Изредка в бухту Тагао приходили иностранные парусники и пароходы. Торговцы скупали жемчуг, кокосы и разные тропические редкости. Платили тканями, железными инструментами и всякими предметами европейского обихода. Какой-то португалец продал королю свой граммофон с единственной пластинкой «Песенка о прекрасной Марианне». Португальских слов никто не понимал, а мелодию все очень полюбили, и Катикали объявил ее государственным гимном.

Надо сказать еще об одном, очень разумном указе короля. Зная о горьком опыте других островов, его величество запретил иностранцам привозить на Нукануку крепкие напитки. Объявления об этом были сделаны на пальмовых досках и прибиты к столбам на берегу бухты Тагао. Они сообщали на английском, французском, испанском и русском языках, а также на языке Нукануки (новым алфавитом), что с нарушителями королевского указа поступят «в соответствии с древними обычаями этой страны».

— А что за обычаи? — спросил однажды короля шкипер Джордж. Его величество потупился и вздохнул:

— Пленников кушали. Непросвещенные были времена.

Увы, именно так поступили полсотни лет назад жители Нукануки с экипажем французского брига «Экспедиция». Бриг сел на рифы левее входа в Тагао, французы выбрались на сушу и почему-то повели себя с островитянами как завоеватели. Что было делать… Впрочем, съели не всех. Большинство удрало в открытое море на шлюпках, и судьба этих людей неизвестна. Нуканукцы разобрали бриг по досочкам, завладели имуществом, а бронзовые пушки установили на стенах коралловой крепости. В назидание другим приплывающим на остров. Эти четырнадцать орудий (а также мудрая политика здешних королей) служили причиной того, что нуканукцы до сих пор сохраняли независимость, в отличие от других островов архипелага. Конечно, сейчас любой крейсер мог бы разнести из своих орудий строптивое королевство в пыль, не обращая внимания на старинные пушчонки форта. Но, как подсчитали в Европе, это военное предприятие обошлось бы дороже, чем вся Нуканука с ее кокосами и мелким жемчужным промыслом. Подумаешь, клочок суши, двенадцать миль в окружности!.. А для всяких недобрых морских бродяг и авантюристов небольшая, но умелая армия Катикали Четвертого имела нарезные ружья «бергман» — благодаря услугам шкипера Джорджа.

— …Нет, сейчас никого не кушают, — разъяснил его величество капитану «Милого Дюка». — Но, прочитавши объявления, никто и не привозит на берег ни одной бутылки. И тебе, Жора, не советую. Если уж твоим ребятам станет невтерпеж, пусть керосинят на шхуне.

— Нам не до того, государь. Чиниться надо.

Жители деревни встретили моряков радостно и хотели устроить праздник с танцами у костра. Но потом отказались: всех беспокоило здоровье мальчика — он бредил и никак не приходил в себя. За лечение взялась Тонга Меа-Маа.

Через день старая Тонга сказала дядюшке Юферсу:

— Не бойся, Ю, у меня еще никто не помирал.

И правда, Гвоздик пришел в себя и начал стремительно выздоравливать. Он уже не съеживался, когда громадная и грозная на вид колдунья нависала над ним, чтобы натереть еще одной целебной мазью и размять косточки. Он звал ее «тетя Тонга» и улыбался ей. Но все-таки слегка побаивался. А тетушка Тонга добродушно урчала, бормотала и наконец объявила, что «завтра этот маленький лягушонок будет бегать и прыгать, потому что злой дух Гугли-мумга испугался мудрого колдовства и улетел насовсем».

Так и получилось. Утром Гвоздик поднялся веселый и будто с тугими пружинками в теле. Целый день он скакал и радовался. Но когда встречался с тетушкой Тонгой, почему-то робел. Сидели в нем то ли остатки страха, то ли какое-то смущение…

С местными мальчишками Гвоздик быстро подружился. Они были хорошие ребята: веселые, ничуть не драчливые и любопытные. Особенно славным оказался Туги — мальчик чуть постарше Гвоздика. Правда, он слегка важничал, потому что недавно его назначили барабанщиком королевской гвардии. Но важничал только перед местными ребятишками, а не перед гостем.

Скоро Гвоздик выучил сотню-другую слов на здешнем языке и смог рассказывать новым друзьям о своем путешествии. И о том, сколько на Земле всяких городов и стран. И как много там разных людей и всяких чудес.

Ребята очень удивились, когда узнали, что Земля круглая, как тыква ипу-харе. В своей школе они этого еще не проходили. На тыкве, твердой и будто лакированной, как школьный глобус, Гвоздик рыбьей костью нацарапал, как умел, все части света. Потом ткнул туда, где по его мнению был остров Нуканука. И туда, где Гульстаун. Прикинул в уме, посчитал и сообщил, что если такое расстояние топать пешком — ни спать, ни есть, а только шагать без устали, — придется идти полгода. То есть примерно шесть лун.

— Оваи-ваи! — удивлялись ребята. Но верили. И только тощая девчонка по имени Цыца-ига (что означает «заноза») сказала, что все это пфуги.

Но гораздо больше мальчишки удивлялись и радовались не тыкве-глобусу, а другому шару. Гвоздик с помощью боцмана Бензеля сшил его из обрезков мягкой кожи и набил паклей-конопаткой. Юным жителям Нукануки Гвоздик рассказал, что с недавнего времени в Европе стала очень модной игра, которая называется «football». В переводе на здешний язык это означает «гоняй-пинай». Гонять кожаный шар можно лишь ногами, а руками лапать — табу. Только тот, кто стоит в воротах между двумя пальмами, имеет право ловить мячик в ладони.

Ух какие футбольные бои разгорались на большой поляне позади плетеного королевского дворца! Его величество сам иногда смотрел на матч и порой кричал, подскакивая:

— Дунга-куау, тяпа! — Это означало: «Куда ты лупишь, мазила!»

Девчонки тоже просились в игру, но Гвоздик объяснил, что «football» только для джентльменов, а леди могут лишь подбадривать игроков криками и махать на краю поля платочками. Цыца-ига опять надулась и даже сказала: «Фаи-туха, какангла». То есть «ладно, вы меня еще вспомните, обормоты несчастные».

Во время плавания Гвоздик загорел так, что отличался от местных ребятишек только светлой кудлатой головой. Ходил он, как и все здешние мальчишки, в юбочке из мягкого мочального лыка с дерева орона, это было очень удобно. Скоро Гвоздик почувствовал себя прирожденным островитянином и радостно сказал об этом приятелю Туги. Но тот возразил. Надо, мол, чтобы стать настоящим нуканукским мальчишкой, пройти испытание.

— Какое испытание? — Гвоздик замер от сладкого страха.

— Ночное. В полнолуние надо побывать на караи-мораи. Это такое место, где стоят изваяния наших предков. А души их ночью приходят на караи-мораи, чтобы потанцевать и подкрепиться оставленными для них угощениями… Если не испугаешься, значит, настоящий мумги-нуканука.

— Одному идти? — поежился Гвоздик.

— Что ты! Один ты и дорогу не найдешь! Вместе пойдем. И еще ребят позовем…

Гвоздик облегченно заулыбался. Знал бы он…

Днем экипаж «Милого Дюка» чинил потрепанную бурей шхуну. А ночевали все на берегу, в шалашах из тростника и банановых листьев. У дядюшки Юферса и Гвоздика был свой шалаш.

Когда белая полная луна принялась светить в щели, а дядюшка стал мирно похрапывать, Гвоздик выбрался наружу. За деревней, на лужайке со сломанной пальмой, его ждал Туги, а с ним еще целая дюжина мальчишек, среди них Нуяма, Чабо и маленький храбрый Утути-Коа.

— Никому не проболтайся, — предупредил Туги. — Родители говорят, что духи сердятся на ребят за такие прогулки, а священные нямма-лопаи могут даже съесть, если поймают. Конечно, это предрассудки, но взрослым разве объяснишь…

— А кто такие эти нымм… нямм… как их… лопаи?

Туги объяснил, что это драконы, которые живут в глубине острова и очень редко подходят к деревне. Они похожи на зубастых ящериц, только размером с лодку и на высоких ногах.

— Я один раз видел, — шепотом сказал храбрый Утути-Коа.

Надо заметить, что драконы и правда жили тогда на Нукануке. Видимо, это были потомки доисторических ящеров. Говорят, их родственники до сих пор водятся на острове Комодо, но больше нигде на Земле теперь таких животных не осталось…

— Ты не бойся, — успокоил Туги, — нямма-лопаи ночью спят, да и вообще они от людей держатся подальше.

Но у Гвоздика все равно по коже бегали колючие шарики…

Долго шли гуськом по душным зарослям, в которых пахло сладкими соками и душистым цветком «кикито». Лианы хватали живыми щупальцами за плечи, за локти, за ноги. Твердые жесткие листья хлопали по ушам. Луна запускала в чащу тонкие прямые пальцы и, казалось, тоже хотела схватить мальчишек. Иногда насмешливо кричала в чаще ночная птица Куау.

У Гвоздика просто душа замирала и таяла — так было замечательно, страшно и любопытно…

В конце концов Туги вывел всех на обширную поляну, озаренную белой луной. Посреди поляны темнело плоское строение из каменных плит, над ним стоял шест, на шесте висело что-то вроде метлы. А вокруг торчали из травы трехметровые, вытесанные из бревен идолы. С глубокими глазницами, прямыми носами и костяными зубами, вставленными в большие круглые рты.

Мальчишки с почтением стали обходить эти скульптурные портреты предков. У подножия каждого предка лежали бананы и лепешки из муки хлебного корня. Стояла в кокосовых скорлупах вода (она блестела, будто круглые зеркальца).

Храбрый Утути-Коа остановился перед идолом, покрытым хитрой резьбой.

— Это мой прапрадедушка, великий воин Утути-Касуи Касуса-Пунга, — вполголоса, но гордо объяснил он.

— Симпатичный, — вежливо прошептал Гвоздик. Ему не хотелось чем-нибудь, даже случайно, обидеть этих таинственных жителей караи-мораи. Хоть и деревянные, а кто их знает…

— Куау-ау-ау! — опять закричала в черных джунглях ночная птица, и все присели на корточки. Потом Туги прошептал, что теперь надо «быстро-быстро делать топ-топ в заросли, потому что скоро начнется всякое ой-ой-ой…»

Они укрылись на краю караи-мораи за широкими листьями дикого банана. И тихо дышали, ожидая страшное. Гвоздик хотел спросить, видел ли кто-нибудь раньше, как танцуют под луной духи предков. Но он боялся разжать губы.

— Куау!! — раздался птичий вопль над самой головой. Кто-то пискнул от испуга. И в этот миг из каменной хижины посреди поляны выскочило странное существо — с человеческим телом, но с зубастым черепом чудовища вместо головы. Оно заплясало, высоко подбрасывая костлявые ноги, и черная ломаная тень от него заплясала еще страшнее. Потом существо завыло, растопырило руки и скачками кинулось туда, где сидели мальчишки.

— Это Иххапури! Бежим! — скомандовал Туги, и все ринулись сквозь джунгли к деревне. Лишь через несколько минут остановились на крошечной полянке, сбились в кучку. Туги посчитал всех. Запутался, посчитал опять и сказал перепуганно:

— Дюжина и один. А было дюжина и два…

— Его схватил Иххапури, — всхлипнул Чабо. — И сожрал…

Гвоздику было очень жутко, но он собрал последние крохи смелости:

— Как это сожрал? Не имеет права. Пошли обратно! Нас же много…

Но в эту минуту из черных зарослей выбрался Утути-Коа.

— Где ты там застрял?! — накинулись на него.

— Хотел посмотреть поближе на Иххапури… А он и не побежал за нами! Поплясал, повыл, а потом пошел к моему предку Утути-Касуи Касуса-Пунга, взял его лепешку и стал жрать…

— Вот поймал бы он тебя, — с облегчением сказал Туги. — И вместо лепешки…

— Пфуги, — отмахнулся Утути-Коа. — Зря улепетывали. Надо было еще посмотреть. А вы струсили.

— И я струсил, — вздохнул Гвоздик. — Значит, я не выдержал испытания?

Все наперебой закричали, что выдержал. Еще как! Ведь он до конца был вместе со всеми и даже храбро предлагал вернуться за Утути-Коа!.. А то, что все перепугались, так это понятно. Ведь на караи-мораи появился не обыкновенный дух, а страшный Иххапури, который раз в году ночует в каменном доме посреди поляны предков и караулит тех, кто случайно забрел ночью на это священное место. Чтобы слопать…

Теперь всем, кроме Утути-Коа, было неловко, что удирали так быстро и что самый маленький оказался смелее всех. Поэтому дальше шли с излишне шумным разговором и громким смехом.

И лишь на краю деревни остановились. Примолкли.

Потому что в деревне был переполох. Перекликались женщины, бегала малышня. Перед хижиной Тонги Меа-Маа горел костер. Сам король стоял тут же вместе с дядюшкой Юферсом. Оба о чем-то спрашивали старую колдунью.

Как стало известно после, дядюшка Юферс проснулся среди ночи, не увидел в шалаше племянника и поднял шум. От шума проснулась деревня. Матери мальчишек, сбежавших на караи-мораи, тоже всполошились. Разбудили его величество и Тонгу.

— Придут, никуда не денутся, — успокаивала их Тонга.

Увидев сбившихся в кучку путешественников, жители разом успокоились. Тут же разошлись по хижинам, досыпать. И его величество, зевнув, тоже отправился почивать во дворец.

— А скажите-ка, мои ненаглядные, — очень ласково начала Тонга Меа-Маа, — куда это вы ходили в такую пору, когда все дети должны баи-баи, чтобы не сердить злых духов?

Все, надув губы и опустив головы, молчали.

— Королевский барабанщик Туги! — возгласила правительница деревни. — Почему ты не отвечаешь, когда старая Тонга ждет с таким нетерпением?

— На караи-мораи, — буркнул Туги, потому что никто в королевстве Нуканука (даже сам король!) не смел говорить Тонге Меа-Маа неправду.

— А разве вы не знаете, что духи наказывают тех, кто не слушается старших? У этих детей начинают болеть животы и на ушах вырастают болячки!

— Пфуги… — еле слышно возразил королевский барабанщик.

Тонга Меа-Маа подбоченилась и сказала:

— Баха-какава.

Гвоздик понял: «Иди сюда, радость моя ненаглядная…»

Туги надулся пуще прежнего и пошел. Тетушка Тонга погрозила ему пальцем, взяла «ненаглядную радость» под мышку, подняла на нем коротенький подол мочальной юбки и вляпала звонкий, как пистолетный выстрел, шлепок. Потом отпустила. Туги упал на четвереньки, отбежал так шагов на пять, вскочил, вытер под носом и пробубнил:

— Буу-фига… — Это переводится примерно так: «Ну и подумаешь, делов-то…»

— Биба! — деловито велела тетушка Тонга. То есть «следующий». И следующий, почесываясь, пошел… А остальные без лишних слов, только с тихими вздохами, встали в послушную очередь. И Гвоздик смущенно посопел и встал тоже. Куда деваться-то! Если сбежишь, получится совершенно не по-товарищески. И к тому же кто знает, может быть, это была заключительная часть испытания, чтобы стать настоящим «мумги-нуканука»… Он успел встать даже не последним, а в середине очереди. А когда хитрый и верткий Таи-Кикина сунулся вперед, чтобы скорее избавиться от неприятностей, Гвоздик сказал:

— Куда лезешь? Ты тут не стоял, занимай в хвосте…

Получившие шлепок пританцовывали и облегченно хихикали. Считалось, что теперь они прощены и злые духи им больше не грозят. Наравне со всеми Гвоздик получил звонкое прощение и тоже заприплясывал. Тетушка Тонга грозила ему пальцем, но глаза у нее были не сердитые.

Оказалось, что дядюшка находился неподалеку. Теперь, когда все кончилось благополучно, он был настроен благодушно и, похохатывая, сказал Гвоздику:

— Можно считать, что тебя посвятили в рыцари. Ведь это была рука королевской сестры, то есть великой герцогини.

Обидно только, что «посвящение в рыцари» видела ехидная Цыца-ига. Она выглядывала из-за пальмы, строила рожи и радовалась.

— Девчонки на всей Земле одинаковы. Я думаю, это она про нас наябедничала, — сказал Гвоздик приятелю Туги (он еще не знал, что тревогу поднял дядюшка).

— Завтра ночью я подсуну ей на циновку сушеного хаки-кусаи, — пообещал Туги.

Гвоздик не знал, что такое хаки-кусаи, но догадался, что визга будет много.

Читатели могут возмутиться: почему такой длинный рассказ про Нукануку и ни слова о сокровище? Неужели героям нашей истории расхотелось искать его?

Ничего подобного! Всем не терпелось отправиться на поиски. Но король сказал, что плыть к Акульей Челюсти имеет смысл, когда пройдет полнолуние и ветер «мури-мури» сменится на ветер «мури-кеоко». Иначе прибой не даст войти на шлюпке в тесную бухточку Акульей Челюсти, вдребезги расшибет о камни. Да и шхуне будет удобнее держаться на якоре, когда ветер с восхода: стоянка окажется тогда под защитой высоких скал.

Но со шхуной случилась неприятность — как раз когда луна пошла на убыль и можно было бы плыть к Челюсти, боцман Бензель обнаружил в трюме течь. В нескольких местах обшивка разошлась, и вода набиралась в трюме. Конопаткой здесь было не обойтись. Оставалось одно: выгрузить балласт, вытащить «Дюка» на плоский берег и заняться ремонтом днища. Иначе «Милый Дюк» не перенес бы обратного плавания в Гульстаун.

Переправить судно на сушу помогли дружные и веселые жители деревни. В общем-то большой беды не случилось, но поиски сокровища опять откладывались. Все, конечно, расстроились.

Тогда король Катикали Четвертый сказал, что на Акулью Челюсть несколько человек могут добраться на большой парусной лодке упи-проа. От Нукануки до этого скалистого островка всего лишь полсотни миль. Для упи-проа это раз плюнуть («гугги-макака»). Предки ходили на таких лодках даже на Самоа и Фиджи. Если выйти в плавание утром, то при ровном боковом ветре (а такой как раз и подул!) будешь на месте в середине дня! До вечера можно заниматься поисками, переночевать на берегу, а на следующий день вернуться…

Конечно, не было уверенности, что клад отыщется сразу. Уж очень загадочной казалась испанская фраза, говорившая, где зарыто сокровище. Какая-то буква в кружочке и направление «вниз от зеркала»! Или «в зеркале»? Но решили, что по крайней мере это будет первая разведка. Там, на месте, глядишь, станет понятнее, что к чему…

Самая большая (королевская!) упи-проа могла вместить шестерых. Король сказал, что капитаном он будет сам. А в помощники взял командира своей личной гвардии Кеа-Лумули. Разумеется, был включен в экипаж папаша Юферс. Он считался даже главой экспедиции. Шкипер Джордж тоже сказал, что поплывет на Челюсть, а распоряжаться ремонтом «Дюка» оставил помощника Сэма Ошибку. Затем неожиданно напросился Беппо Макарони.

Все очень удивились:

— Да ты же, Беппо, со страху помрешь! Вдруг там и правда призрак Ботончито! Ка-ак вылезет из-за скалы да ка-ак…

Но Макарони серьезно объяснил, что поэтому он и хочет поехать. При поисках кладов надо соблюдать серьезные правила, «а вы, неучи и пентюхи, никаких примет не знаете и с нечистой силой как договариваться, сроду не слыхали…»

— Ну, ладно, — согласился шкипер Джордж, посмеявшись. — Осталось одно место. Есть еще желающие в гости к призраку? — И он обвел глазами матросов.

— А я!! — взвыл Гвоздик.

Тут все заговорили, что ему плыть не надо. Хотя это и не очень опасно, однако мало ли что!.. Ночевать придется на сырых камнях, а мальчик еще недавно так сильно болел…

Гвоздик просто задохнулся от такой несправедливости. А потом — ух и тарарам он устроил! Что такое получается? Разве не он уговорил дядюшку Ю сжечь в камине кресло? Если бы не это, никто бы и не узнал о сокровище! А кто спихнул с тропинки Нуса, когда спешили на шхуну?.. А в плаванье как было? Если кастрюли на камбузе чистить, так скорее «где наш юнга»! А клад искать — сразу «ты маленький»!

Гвоздик даже сделал вид, что пустил слезу (а может, и по правде пустил). И в этот момент явилась на шум Тонга Меа-Маа. Величественная, в мочальной юбке до пят, в суконной безрукавке, в медных кольцах и со своим колдуньим жезлом, на котором брякали костяные погремушки. Она узнала, в чем дело, подмигнула Гвоздику и заявила, что духи гневаются, если кто-нибудь обижает ребенка.

Король зачесал в затылке и почтительно объяснил грозной кузине, что для полной нагрузки и управления веслами и парусом нужно шесть взрослых.

— Ну так возьмите шестого взрослого, кто поменьше, — мудро рассудила тетушка Тонга. — И мальчика впридачу. Два маленьких — это один большой…

Взяли вместе с Гвоздиком коротышку Чинче.

А тетушка Тонга дала на прощание Гвоздику большой засахаренный банан. Погладила по голове: «Ах ты мой паи-паи…»

Паи-паи — это были пушистые одуванчики, которые росли среди здешней тропической травы. Совсем такие же, как на окраинах Гульстауна, только очень большие…

Океан катил пологие нестрашные валы. Ровный ветер надувал похожий на полумесяц парус. Лодка мчалась, чиркая по воде боковым поплавком. Эти поплавки из долбленых стволов были укреплены на длинном поперечном коромысле и не давали опрокинуться узкому корпусу упи-проа. Гвоздик устроился на носу. Он делал вид, что все еще дуется на дядюшку и шкипера Джорджа. А на самом деле ему было неловко за недавние слезы. Хотя и почти ненастоящие, но все равно…

Упи-проа не плыла, а буквально летела над волнами. Наперегонки с большими чайками и летучими рыбами. Иногда набегали шипучие гребни и перекатывались через Гвоздика. Он развеселился и хохотал. Несколько раз он видел, как мчатся за лодкой косые плавники акул, но ничуточки не боялся.

Скоро на безоблачном горизонте замаячило темное пятнышко. Потом оно превратилось в торчащий из моря зуб. Рядом с ним выросли другие зубья. И наконец после полудня лодка подошла к серой гряде скал, которые полукругом подымались из воды. Действительно, будто брошенная среди волн акулья челюсть — вроде тех, что сушатся под плетеными крышами нуканукских шалашей, только в миллион раз больше. Ревущий белый прибой вставал у скал — не подойдешь. Но король Катикали повел свой корабль вокруг острова, и с другой стороны стал виден проход между скалами. Здесь, с подветренной стороны, прибоя не было, только толща воды тихо поднималась и опускалась, когда проходила мимо островка пологая зыбь.

Убрали парус, взяли узкие весла и, слушаясь команды Катикали, осторожно ввели лодку в бухту между острых камней…

Однажды Гвоздик был со школьной экскурсией в старинном замке рыцаря Саграмура, недалеко от Гульстауна. И сейчас ему показалось, что он опять попал во внутренний двор средневекового замка. Остроконечными башнями подымались вокруг темно-серые скалы. Разносилось между ними звонкое эхо — от ударов прибоя, который штурмовал этот замок снаружи, и от воды, которая потоками вливалась в щели между скал с одной стороны и уходила в горловину бухты с другой. Круглая бухточка была в поперечнике примерно полтораста футов (это с полсотни метров). Солнце стояло почти в зените, скользящими лучами освещало скальные обрывы. А на них…

— Да что же это такое! — вскричал дядюшка Юферс.

В замке Саграмура туристам категорически запрещалось писать на стенах — под угрозой большого штрафа. Но здесь штрафовать нарушителей было некому. И, наверное, поэтому всюду красовались надписи: названия кораблей, имена и даты. Хотя Акулья Челюсть лежала и не на оживленном судовом пути, но за несколько веков здесь побывало немало народу. И каждый, видимо, считал долгом оставить о себе память. Надписи были выбиты железом, выведены суриком и белилами, а то и копотью от свечи или факела. Испанские, английские, голландские и вообще не поймешь какие. Были даже иероглифы.

— Здесь побывали тысячи людей! — простонал папаша Юферс. — Какой тут может быть клад?..

Шкипер Джордж сказал:

— Не будем отчаиваться с первой минуты, господа. Как говорил мой дедушка…

— Ах, оставьте в покое вашего дедушку, капитан! Если сокровище здесь и было, его давно нашли и вывезли!

— Как знать, почтеннейший папаша Юферс. Дедушка говорил: «Не пошаривши в кармане, не клянись, что ты без гроша»… Ботончито был не дурак и, конечно, умел прятать то, что не хотел подарить другим…

— Но тогда мы все равно ничего не отыщем, — уныло возразил папаша Юферс, вертя головой. — Какое тут зеркало, какое «Эр» в кружочке? Ничего не понимаю…

— А я понимаю! — Гвоздик подскочил так, что лодка закачалась с носа на корму. — Смотрите! Вон туда! «Миррор» — это ведь «зеркало»! И указатель!

На плоском скосе скалы, высоко над водой было выведено белилами:

1800

THE SHIP MIRROR

Мазали такой щедрой кистью, что все цифры и буквы как свеженькие. С последней ножки, когда писали, потекла краска да так и застыла — тонкой полоской с каплей на конце. Будто стрелка! Вниз!

— Ура! — вскричал папаша Юферс и чуть не опрокинул лодку, хотя она и была с поплавками.

— Что бы вы делали без меня? — горделиво сказал Гвоздик.

— Тише, тише, что вы… — зашептал Макарони. — Разве можно хвастаться и радоваться раньше срока! Сорвете дело…

И все притихли.

Лодку вытащили на плоский кусок суши у подножья одной из скал — подальше, чтобы не заливало. Потом по уступам и карнизам, а кое-где и по колено в воде пробрались в то место, на которое указывала от буквы «R» стрелка. Здесь, у самой воды, открылась за скальными обломками щель. Вход куда-то?

Дядюшка Юферс ринулся вперед, застрял, его с трудом вытащили обратно. Шкипер Джордж засветил фонарь, двинулся первым. Гвоздик — за ним. Потом остальные. Папаша Юферс, пыхтя и постанывая, протискивался сзади всех.

Пахнущий сыростью тесный коридор оказался коротким. Вскоре фонарь осветил стены круглого грота. Искатели сокровища заоглядывались. Они были теперь словно в большущем каменном бокале, перевернутом вверх дном. И… здесь тоже белели и темнели надписи, хотя и не так часто, как на скалах.

— Да-а… — печально сказал дядюшка Юферс. — Может, и был здесь когда-то клад. Только достался не нам…

— Но ведь мы еще не искали, — возразил Чинче.

— А где тут искать… — вздохнул опечаленный шкипер Джордж. В самом деле, стены грота были ровные, словно отесанные. Без всяких намеков на ниши или щели.

— Сами виноваты, — сумрачно объявил Беппо Макарони. — Кто же так разыскивает клады? Влезли, как в портовый кабак. Тихонько надо, и обязательно следует прочитать заклинание.

— И сразу появится бочка с золотом, — хмыкнул шкипер Джордж. — Ох ты, Вермишели… то есть Макарони.

Но остальные отнеслись к словам Беппо серьезнее. Папаша Юферс нерешительно спросил:

— А какое заклинание… господин Мак-Каррон?

— Если бы я знал! В этом-то и есть главный секрет… Но иногда надо полагаться на быструю догадку… Гвоздик, тебе ничего не приходит в голову?

— Не-а… — потерянно отозвался Гвоздик. — А что… должно прийти?

— Да все равно! Хоть считалка для игры какая-нибудь…

— Я все позабыл, — пробормотал Гвоздик и отвернулся. Взгляд его упал на короля Катикали и его начальника гвардии. Кеа-Лумули был невозмутим, а король явно расстроен. Ведь ему была обещана пятая часть сокровищ: поиски-то велись на территории его королевства (хотя его величество не скрыл, что на Акульей Челюсти он всего второй раз в жизни, а о капитане Румбе никогда не слыхал). Добавление в казну было бы совсем не лишним! Ведь королевство-то, честно говоря, совсем не богатое… Как у короля из считалки! У которого вместо дворца — домишко!

Гвоздик быстро зашевелил губами:

Жил король в своем домишке; Завелись в домишке мышки. Королевский кот хохочет, Он ловить мышей не хочет. Говорит коту король: «Ты не ту играешь роль. Тунеядец, а не кот, Вот!»

При этом «вот» полагалось ткнуть пальцем в того, кто попал под счет. Но сейчас, шевеля губами, Гвоздик ни на кого не смотрел. Взгляд его прыгал по надписям на стенах. И при последнем слове — под мысленный восклицательный знак! — глаза уперлись вот во что:

1823 г.

ШЛЮПЪ ОТКРЫТIЕ

А чуть пониже:

ЗДЪ СЬ БЫЛЪ ВАСЯ

Гвоздик не знал русских букв. Но буква «Я» — последняя в слове «Вася» — просто щелкнула его по глазам! Будто «R», только перевернутая, как в зеркале… В зеркале?!

И написана в круглой вмятине, словно кто-то вдавил в камень донышко кастрюли!

Гвоздик подскочил так, что его мочальная юбочка взлетела до подмышек.

— Ваше величество, дайте, пожалуйста, топорик! Скорее!..

У короля торчал за плетеным поясом маленький стальной топор с узорчатой рукояткой.

— Спасибо, ваше величество!.. Чинче, иди сюда! Присядь… Вот так! — Гвоздик взлетел на широкие плечи коротышки и застучал обухом по каменной стене. Пониже буквы «Я».

Тук! Тук! Тук! — отдавались в тишине глухие удары. А потом — бух! — отозвалась под камнем пустота. Гвоздик взвизгнул от радости и ахнул топориком изо всех сил. Обух пробил тонкую плитку, открылась черная дыра. Гвоздик сунул руку.

— Там что-то круглое… Бочонок!

Вмиг была разломана хитрая — под гранит — штукатурка! Папаша Юферс и шкипер Джордж приняли бочонок на руки. Он был небольшой — шлюпочный анкерок.

— Пуда два, — заметил папаша Юферс. — Гм… Если бы он был полон золота, то весил бы потяжелее…

— Почему полон? — нервно сказал шкипер Джордж. — А не хотите, если половина? Все равно это миллионы…

Макарони только шептал какие-то заклинания. Потом он сказал, что не надо бы открывать бочонок здесь. Лучше отнести его к лодке, пообедать, а потом уж…

На Макарони замахали руками. Тут же топориком выбили у анкерка днище. В бочонке оказалось что-то завернутое в промасленную парусину. Ее торопливо размотали. Под парусиной открылась тонкая кожа, ею было обмотано что-то похожее на тяжелую подушку. Размотали и кожу. Увидели, что «подушка» обернута плотной бумагой и обвязана пеньковым тросом.

Размотали трос, торопливо разорвали бумагу. А под ней…

Под бумагой оказался большой пузатый портфель из коричневой потрескавшейся кожи. С двумя медными замками. С такими портфелями ходят на службу банковские чиновники и адвокаты.

Портфель был наполнен чем-то тяжелым. Дядюшка Юферс и шкипер Джордж щелкнули замками, откинули кожаные клапаны. Переглянулись, оглядели всех. И, ощущая торжественность момента, приподняли и опрокинули портфель над каменным полом. Тусклый блеск хлынул под ноги искателям сокровищ.

Но это было не золото. Это были медные пуговицы.

Не передать словами общего удивления и огорчения. Папаша Юферс как-то даже похудел и сморщился.

— Ох, елки-палки, — вздыхал шкипер Джордж. — Как говорил мой дедушка… Впрочем, дедушка Анастас ничего не говорил по этому поводу. За всю богатую приключениями жизнь ему не преподносили столь увесистую дулю с маком.

— Как ребята расстроятся, когда узнают про такую шутку, — бормотал коротышка Чинче.

— Да… Недаром ходили слухи, что Ботончито был большой шутник, — горько сказал папаша Юферс. — Вот, видать, и решил посмеяться над любителями чужих сокровищ. Пускай, мол, ищут, а когда найдут… Небось хихикает сейчас в гробу…

— Тише, тише, — перепугался Макарони. — Возможно, его дух сейчас здесь, и…

— Ну и хорошо, что здесь! — подскочил Чинче. — Пусть слышит! Скотина ты, капитан Румб! И жулик! Правильно Красный Жук дал тебе пинка, когда ты украл его пуговицы!

Макарони чуть в обморок не грохнулся. Зажал уши. Черные громадные тени в свете фонаря шевелились на стенах.

— Те пуговицы нам очень пригодились бы, — уныло сказал шкипер Джордж. — Но Ботончито оставил их, конечно, себе, а в портфель положил одни медяшки. И правда парень с юмором…

— Т-с-с… — опять испугался Макарони. — Нельзя так… Может быть, господин капитан Румб нарочно превратил монеты в медные пуговицы. Потому что мы говорили о нем без уважения.

— Тьфу на тебя! — в сердцах сказал Чинче.

Лишь король Катикали и его телохранитель вежливо молчали. Правда, Кео-Лумули тихонько прошептал своему повелителю:

— Оваи-ваи, сколько украшений…

Но король ответил строгим шепотом:

— Помолчи. Нехорошо радоваться, когда люди расстроены.

Гвоздик сидел на корточках и молча перебирал пуговицы. Макарони сказал ему с укоризной:

— Ты, наверное, выбрал не то заклинание…

Гвоздик ответил серьезно и насупленно:

— Пфуги ты говоришь, Макарони. Эти пуговицы никогда не были монетами. И шутки тут нет. Здесь тайна какая-то…

Пуговиц было несколько тысяч, и почти все разные. Но, безусловно, все — морские! Видимо, с матросских, офицерских и адмиральских мундиров, со странных форменных камзолов и сюртуков.

Больше всего было пуговиц с отчеканенными якорями — одиночными и скрещенными, самых разных форм и размеров, простых и оплетенных узором из витых канатиков. Были пуговицы и с разными гербами, корабельными пушками, со вздыбленными львами, с буквами и цифрами — наверное, обозначениями флотских экипажей. С парусными кораблями всяких видов, с непонятными узорами и значками. Были и совсем гладкие, но, несомненно, тоже с морской одежды…

— Все не так просто. Надо разобраться, — сказал Гвоздик. И стал горстями складывать пуговицы в растопыренный портфель… И костяшками пальцев зацепил надорванную шелковую подкладку.

За подкладкой что-то было! Плоское и твердое!

Гвоздик рванул шелковый лоскут и вытащил толстую тетрадь в клеенчатых корочках.

— О-о! — сказали все разом. Гвоздик отогнул обложку.

На первой странице бледными коричневыми чернилами было выведено округло, по-старинному:

Жизнеописание

славного капитана

Чарльза Роберта Румба,

составленное по его собственным

рассказам

Джоном Бугелем,

судовым казначеем и писарем

с бригантины «Ла Картера».

— О-о! — опять сказал дядюшка Юферс. — Это уже кое-что… Это может оказаться очень полезным для моей книги…

— И объяснит, почему такой клад! — воскликнул Гвоздик. — Читай, дядя Ю!

Но тут решительно вмешался Макарони. Заявил, что хватит дразнить судьбу. Найденные в кладах записи не читают, как дешевые газетки, купленные у горластых мальчишек-разносчиков. Надо вернуться на стоянку, спокойно подкрепиться, прочитать молитву против злых сил и тогда уж…

На этот раз никто не спорил. Портфель с пуговицами (а заодно и пустой бочонок) унесли к лодке. Расстелили на гравии одеяла. Из привезенных с собой сучьев и щепок разложили костер, потому что солнце уже ушло за верхушки скал. Пообедали вяленым мясом, лепешками и кокосовым молоком. Затем устроились поудобнее, и папаша Юферс взял тетрадь. Откашлялся…

— «Наш славный капитан Чарльз Роберт Румб родился далеко от моря, в местечке Гринхаусе, в семье владельца небольшой бакалейной лавки… 6 — начал папаша Юферс. — Господу было угодно рано призвать к себе родителей мальчика, и с четырех лет осиротевший Боб оказался на воспитании у своего дядюшки.

Дядюшка был портным. Он славился добродушием нрава и поколачивал племянника не чаще двух раз в неделю, да и то если был не совсем трезв. Мальчик рос послушным и тихим. Огорчало дядюшку и его почтенную супругу лишь то, что племянник плохо осваивает ремесло закройщика. И однажды, сломав аршин о шею Боба, дядюшка заявил, что ничего путного из мальчишки никогда не получится. Однако он оказался неправ.

Когда мальчику шел четырнадцатый год, он окончил городскую школу. Учился Боб хорошо, познал начальные действия математики и научился писать красивым почерком. Последнее обстоятельство, в совокупности с аршином дядюшки Филиппа, послужило тому, что Боб оставил добрых родственников и поступил младшим писцом в адвокатскую контору господина Адамса…

Два года прошли спокойно и незаметно. Усердием своим юный Роберт Румб заслужил любовь служащих и уважение самого Абрахама Адамса. Хозяин даже слегка повысил ему жалованье, а в названии должности убрал слово «младший». Дядюшка Филипп теперь почтительно здоровался с племянником, так заметно пошедшим в гору…

Таким образом, уважаемые читатели этой истории могут убедиться, что многочисленные легенды, повествующие, будто капитан Румб был потомственным моряком, сыном знаменитого корсара, не имеют ничего общего с истиной. Возможно, эти легенды рождены морским звучанием фамилии нашего капитана, ибо известно, что «румб» — это деление на шкале корабельного компаса…

Казалось, небом было предназначено, чтобы Роберт Румб всю жизнь благополучно прослужил в почтенной адвокатской конторе и, возможно, получил бы даже должность старшего стряпчего. Но судьба судила иначе…

Однажды на тихой улице Гринхауса Роберт увидел заезжего моряка. Тот был в треуголке, с длинным палашом на поясе, в ботфортах и с множеством блестящих пуговиц на суконном сюртуке. Гордый и независимый вид этого человека поразил юношу. На мирного клерка повеяло ветром открытого океана и морских сражений. И горячее желание видеть мир проснулось в неокрепшей душе. Роберт завороженно следил, как моряк спешит к наемному экипажу. В этот миг с фалды форменного сюртука незнакомца отлетела и упала в пыль светлая пуговица.

Роберт подхватил ее.

— Сударь, вы потеряли пуговицу! — крикнул он, однако моряк лишь отмахнулся и вскочил в коляску.

И юный Роберт Румб остался со своей находкой.

Это была выпуклая пуговица из желтого металла, размером с пенсовую монету. На ней очень тонко отчеканен был галеон с раздутыми парусами. Роберт залюбовался чудесной медной картинкой. И грустно подумал:

«Неужели мне суждено всю жизнь провести в нашем славном, но таком маленьком и скучном Гринхаусе и никогда не увидеть моря, кораблей и дальних стран?»

После этого случая такие мысли уже не покидали его. Роберт перечитал все книги о путешествиях, которые нашлись в городской библиотеке и у знакомого священника… А еще через год Роберт с рекомендательным письмом господина Адамса отправился в большой портовый город Гульстаун и поступил там в большую контору «Гольденбах энд компани»…»

— Значит, он жил в нашем городе! — подскочил Гвоздик.

— Я же тебе это и раньше говорил, — сказал дядюшка Юферс, хотя никогда не говорил этого. И стал читать дальше.

«Здесь Роберт Румб после службы мог ходить в большую библиотеку и сколько угодно читать о дальних плаваниях. Кроме того, он стал часто бывать в порту. Смотрел на моряков, на корабли и порой нерешительно спрашивал капитанов, не нужен ли им в экипаже юнга. Но Роберту неизменно отвечали «нет».

Дело в том, что Роберт Румб имел весьма небольшой рост и кроме того, с детства страдал некоторой хромотой. К тому же характер у него в ту пору оставался робкий и стеснительный. Кому на корабле был нужен низкорослый застенчивый мальчик с ковыляющей походкой?! Огорченный Роберт возвращался в свою узкую комнатку на шестом этаже и садился опять за книгу о кругосветном плавании или разглядывал свою коллекцию.

Здесь пора известить вас, уважаемые читатели, что оставшаяся у Роберта Румба морская пуговица толкнула его к невинному, но сильному увлечению. Он стал, где только можно, искать пуговицы от морских форменных одежд и собирать их так же, как иные увлеченные люди собирают старые монеты, заморских бабочек или другие редкости…»

— А, вот оно что! — громко сказал Чинче. На него недовольно посмотрели и стали слушать дальше.

«Именно это увлечение, ставшее в скором времени страстью, как раз и привело будущего капитана впервые на палубу корабля. Но привело, увы, вопреки его хотению.

Вот как это случилось.

Однажды в октябре, пасмурным вечером, Роберт возвращался из конторы. В пустынном переулке ему встретились два моряка. Один был ничем не примечателен — с виду обычный боцман с торгового судна. Второй удивлял своим высоким ростом и худобой. На нем была кожаная шляпа с пряжкой и суконный редингот со светлыми пуговицами. В лучах уличного фонаря Роберт наметанным глазом в один миг разглядел эти пуговицы.

Они были восхитительны!

На каждой были оттиснуты два стоящих на задних лапах льва. Львы опирались на шток адмиралтейского якоря.

Когда дело касалось пуговиц для коллекции, Роберт становился смелее. Он пошел за незнакомцами. Те стали ускорять шаги, но Роберт нагнал их и учтиво обратился к высокому:

— Прошу прощения, сударь. Возможно, моя просьба покажется вам странной и даже невежливой, но, выслушав меня, вы, может быть, поймете единственную страсть бедного клерка и со снисхождением отнесетесь к моему чудачеству…

Далее, поспешно хромая рядом с длинным моряком, Роберт поведал о своем увлечении и с новыми извинениями просил проявить добросердечие и продать ему пуговицу, обещая за нее все свое недельное жалованье.

Моряки остановились.

— А какую именно пуговицу, сударь, вам хотелось бы получить? — спросил высокий не совсем приветливым голосом.

— Мне все равно, господин капитан… Хотя бы вот эту, с обшлага. Ее отсутствие будет совсем незаметно, и… Ай!

Это восклицание имело ту причину, что с двух сторон под ребра Бобу уперлись пистолеты.

— Тихо… — приглушенным басом велел моряк, похожий на боцмана. — Если птичка чирикнет, мы спустим оба курка… Иди с нами и не вздумай сопротивляться.

О каком сопротивлении могла идти речь! На улицах пусто, да к тому же бедный юноша совсем ослабел от страха. Впрочем, он боялся не столько за себя, сколько за свою коллекцию, с которой никогда не расставался. Пуговицы лежали в одном из отделений его большого конторского портфеля.

Безлюдными улочками пленника привели в глухой уголок гавани и велели взойти на бриг с названием «Бретонец». Тут же бриг начал вытягиваться на верпе из бухты, а миновав маяк, поставил паруса…

Роберта Румба между тем привели в каюту, и моряки во главе с высоким незнакомцем (он оказался в самом деле капитаном) приступили к пленнику с грозными вопросами: кто подослал его следить за экипажем «Бретонца»? Оказалось, в пустотелой пуговице на капитанском обшлаге была спрятана тонкая бумажка со списком контрабандных товаров и названо место, где эти товары следует погрузить на бриг. Капитан месье де Кря по прозвищу Длинный Мушкет лишь час назад получил пуговицу от верного человека, сам пришил ее к рукаву, и вдруг встречается хромой коротышка с такой подозрительной просьбой!

Роберту объяснили, что если он будет запираться и не расскажет чистосердечно о своих шпионских планах, ему вставят между пальцами тлеющие пеньковые фитили или поджарят пятки. А если и после этого он проявит упрямство, его утопят с чугунной балластиной на шее в ночном неприветливом море.

Роберт плакал и клялся, что не имел злого умысла. Он так горячо говорил про свою любовь к морякам и так жалобно просил о снисхождении, что наиболее мягкосердечные начали ему верить. А когда он в доказательство своего увлечения морскими пуговицами высыпал на стол коллекцию, поверили и остальные. Не совсем поверили, но больше, чем наполовину. Однако осторожности ради решили на берег Боба не отпускать. Пусть плавает юнгой на «Бретонце», тогда уж ни с кем посторонним не встретится и ничего не разболтает…

Увы, морская жизнь оказалась вовсе не похожей на мечту! Боб по сути дела оставался пленником. В портах его не пускали на берег, запирали в кубрике. Он делал всякую черную работу и постоянно получал от команды пинки и зуботычины. Правда, он научился вязать морские узлы, заплетать такелажные концы, работать с парусами и даже стоять у штурвала. Но эта корабельная наука не приносила ему радости, ибо она была омрачена неволей и отсутствием друзей. К тому же вместо тропических островов и заморских стран Роберт видел лишь пасмурные побережья северных морей и заливов. Именно в этих водах плавал «Бретонец», промышляя торговыми делами — не столько честными, сколько в обход таможенных правил…

Одно утешение оставалось у юнги Боба — его коллекция. Ее, к счастью, не отобрали. Кому нужны медные пуговицы и без того несчастного хромоножки! Не золото ведь. И бывало, что вместе с пинками и насмешками Роберт получал от матросов и капитана новые пуговицы — в награду за работу. Длинный Мушкет иногда позволял себе быть добрым и в конце концов подарил Бобу одну из пуговиц со своего редингота.

Самую первую пуговицу — ту, которую он подобрал на улице в Гринхаусе, — Роберт считал талисманом и носил на шее, на черном шелковом шнурке. Над этим чудачеством тоже смеялись, и постепенно за коротышкой-юнгой прочно закрепилось прозвище Ботончито — Пуговка. Так впервые назвал его кок-испанец, так его потом звали всю жизнь…

Подневольное неприкаянное существование продолжалось около года. И надо сказать, что, несмотря на все тяготы, юнга Боб постепенно осмелел, окреп душою и телом и порой даже храбро огрызался на обидчиков. Среди матросов теперь было несколько таких, которые сделались не то что его приятелями, но, по крайней мере, относились к Бобу по-человечески. Да и сам Длинный Мушкет любил иногда позвать Ботончито в свою каюту и потолковать с ним о разных книгах. Однажды капитан даже обмолвился, что надо бы со временем перевести Боба из юнг в матросы и назначить ему постоянное жалованье…

Но, к сожалению, достойный капитан «Бретонца» был подвержен распространенной среди морских волков слабости: он употреблял слишком большие порции рома и потому однажды скончался в своей каюте от сердечного приступа.

Капитана по обычаю похоронили в море, зашив его в парусину и привязав к ногам чугунную чушку от балласта. После того огорченная утратой команда с капитанским помощником Беном Вудро по прозвищу Большая Чума устроила поминальный ужин, где к бочонку с ромом приложились все, не исключая вахтенных. В это время, на беду, ветер стал крепко свежеть и к утру достиг силы шторма.

Дело было у норвежских берегов — скалистых и опасных, если к ним подходить ближе, чем позволяет приличие. Зимнее небо заволокло облаками, пьяные матросы еле держали штурвал (а точнее — держались за него, чтобы не упасть). Верхние паруса не успели убрать, их сорвало. Горластый и толсторожий Большая Чума слегка протрезвел от страха.

Шторм ревел, и где находится бриг «Бретонец», никто не мог сообразить. Определиться по солнцу с помощью секстана не было, конечно, никакой возможности, потому что не было солнца. Да и не осталось после кончины капитана де Кря на «Бретонце» человека, который умел бы всерьез обращаться с мореходными инструментами. Оставалась еще возможность найти на карте место судна по счислению. Но никто с перепою не помнил, когда начался ветер и сколько раз менял направление. К тому же у Большой Чумы были крепкие кулаки, но не было никаких способностей к математике. А острые скалы в окружении шипящей пены могли показаться в любой момент с любой стороны. Требовалось немедленно проложить правильный курс, чтобы убраться из опасного места. И здесь у Бена Вудро сработали остатки сообразительности. Он велел притащить из кубрика в капитанскую каюту «этого хромого цыпленка Ботончито».

— Ты ведь умный парень, раздери тебя ведьмы! Вот тебе карта, если не хочешь кормить вместе с нами селедок!

Роберт, конечно, не имел штурманского опыта, но математику знал и в меркаторских картах научился разбираться, читая морские книги. К тому же он в отличие от других был трезв и сумел приблизительно сосчитать, куда отнесло «Бретонца» от места погребения капитана. Сумел и прочертить курс, которым следовало плыть, чтобы не оказаться на скалах Норд-Цанге. И затем — от страха отправиться к селедкам и от злорадства, что его обидчики сейчас смотрят на него как на последнюю надежду, — Роберт Румб гаркнул:

— Убрать все тряпки с реев! Ставь фока-стаксель и штормовой грота-трисель! Шевелись, гнилые медузы!.. Эй, на руле! Левый галс и держать круто до отказа, если не хотите, чтобы вас размазало по камням, как рыбью требуху!

Экипажу «Бретонца» не хотелось быть размазанным по камням и в силу этой причины было не до обид. Все кинулись по местам, «Бретонец» стал приводиться к ветру и, ныряя среди гребней, пошел круто в бейдевинд. Смертельные скалы Норд-Цанге в брызгах и реве воды возникли в кабельтове с подветра и благополучно остались за кормой…

Когда опасность миновала, а ветер стал спокойнее, Большая Чума подошел к Роберту и, пряча неловкость за насмешливым хмыканьем, похлопал юнгу по плечу.

— А наш хромой петушок показал, что котелок у него иногда варит, хе-хе… Придется выдать мальчику в награду дюжину пуговиц, а, ребята?

Но «ребята» смотрели на Чуму сумрачно и шутку не поддержали. Роберт понял, что настал момент, когда решается судьба. Он выдернул из-за кушака Большой Чумы два пистолета. Выстрелом из одного он сбил с капитанского помощника шляпу, а другой упер ему в толстый живот.

— Отныне меня зовут капитан Чарльз Румб! Ясно тебе, Бен Вудро?.. Или капитан Ботончито, если угодно! Но именно капитан!.. Может быть, кто-то не согласен? Вы, тухлые тресковые головы, не умеющие раздвинуть параллельную линейку и два разделить на два!.. Тогда идите пьянствовать дальше! Впереди еще гряда Китовый Позвоночник, и у вас будет возможность присоединиться к капитану де Кря!.. Тихо, месье Большая Чума, руки по швам! Итак, повтори: как меня зовут?

— Э-э… вас зовут… господин капитан Чарльз Роберт Румб Ботончито, сэр, — произнес Бен Вудро, глядя на граненый ствол, упершийся ему в поддых. — Что прикажете, капитан?

— Все по местам! Фор-марсель ставить! На руле, два румба под ветер!..

…Морские волки любят решительность и умение. Вечером, собравшись на юте, экипаж решил, что лучше Роберта Румба им и вправду не найти капитана. Были, конечно, и недовольные, но их новый капитан высадил в первом же порту…»

Было уже совсем темно. Костер почти погас, потому что запаса дров с собой взяли немного. Но ярко горел крупный корабельный фонарь, вокруг него, кутаясь в одеяла, сидели все, кто слушал историю капитана Ботончито. Светил между скал ущербный месяц, вздыхала вода — набегала на камни и гравий отмелей и отступала опять… А дядюшка Юферс все читал:

— «В одном из шведских доков «Бретонца» хорошенько починили. Грот-мачту с реями заменили другой — с гафелем и гиком. Теперь вместо прямых парусов там ставили гафельный грот и топсель, таким образом бриг превратился в бригантину. Капитан Румб поменял и название судна. Бригантина получила название «La Cartera», или попросту «Лакартера». Возможно, это в честь любимого портфеля капитана Румба. Известно, что по-испански «ла картера» означает именно «портфель». В экипаже бригантины было много испанцев, и капитан Румб научился хорошо говорить на этом звучном и красивом языке…

Сменив парусное вооружение, капитан Румб установил на судне шестнадцать карронад среднего калибра. Пушки «Лакартере» были необходимы, потому что Ботончито с экипажем добровольцев отправлялся в дальние и опасные плавания…»

Далее дядюшка Юферс читал о кругосветном плавании капитана Румба, о его приключениях у африканских берегов, об участии «Лакартеры» в морских боях с южанами во время войны Северных и Южных Американских штатов. О торговле с туземцами и стычках с соперниками на океанских дорогах. Капитан Ботончито сделался одним из тех морских бродяг, которые смысл жизни видят в плаваниях, необыкновенных событиях, открытиях и преодолении опасностей. Корабли таких капитанов были в прошлые времена как бы крошечными независимыми плавающими государствами. Эти моряки не имели подданства, а в отношении ко всем правительствам всегда находились в состоянии полувойны-полумира. Таможенные службы всех портов света обвиняли (и не без причин) эти экипажи в контрабандной торговле, но моряки считали, что каждый имеет право на вольную дорогу в океане, а платить налоги с товаров, за которые уже уплачена честная цена, — это значит кормить и без того сытых чиновников… Надо сказать и то, что капитанами таких вот вольных парусников было сделано немало географических открытий — не столь громких, как у Кука и Лаперуза, но тоже полезных для мореплавания.

— «Недруги распускали про славного Ботончито грязные слухи, — читал дядюшка Юферс. — Говорили даже, что он занимался пиратством. Это черная клевета, за которую Господь покарает на этом или на том свете всех, кто в ней виновен… Да, капитан Румб захватывал чужие купеческие корабли и не раз одерживал славные победы, пользуясь своим умением и храбростью, быстрым ходом «Лакартеры» и меткостью своих канониров. Но это была честная война, «Лакартера» имела каперское свидетельство, всегда выступая на стороне тех, кто сражался во имя справедливости… А когда каперство было запрещено международным соглашением, капитан Румб нападал только на тех, кто забыл Божьи заповеди и человеческую добродетель.

Враги обвиняли капитана Румба в жестокости. Но, клянусь Небом, он лишь однажды предал смерти двух человек не в бою, а после захвата в плен. Это были гнусный Жоао Кавергаш — капитан «Черной девочки» — и его помощник Томми Кочерга. Работорговля была тогда уже запрещена во всем мире, но «Черная девочка» тайно возила из Африки захваченных негров для плантаторов Бразилии. Ботончито с налета взял этот шлюп на абордаж, и когда на захваченном судне были открыты трюмы, моряки содрогнулись. Из трехсот несчастных пленников почти четверть была мертва — больше всего дети. Одни задохнулись ужасным трюмным воздухом, другие погибли от нехватки воды и пищи.

Ботончито приказал умерших похоронить в море, а Кавергаша и Кочергу вздернуть на ноках грота-рея. Поступать так с работорговцами международные законы предписывали всем военным судам. А то, что «Лакартера» не считалась официально военным кораблем и не принадлежала ни одной стране, разве меняло дело? Жоао Кавергаш и Томми Кочерга от этого не были добрее, а несчастные негры счастливее…

Экипаж «Черной девочки» Ботончито высадил в шлюпки и, дав им запас воды и провизии, посоветовал молить милости и прощения у Господа, который, может быть, не оставит их в открытом океане. Половину своих матросов капитан Румб перевел на «Черную девочку», после чего шлюп и бригантина двинулись к Берегу Слоновой Кости, где и передали освобожденных африканских жителей под покровительство колониальных властей.

Власти приняли несчастных, обещая способствовать их возвращению в родное племя. Но затем стали придирчиво интересоваться документами и родом деятельности «Лакартеры». Пришлось уносить ноги, оставив «Черную девочку» портовой страже, хотя шлюп был, по совести, законным призом капитана Румба…

Что касается экипажа «Черной девочки», то Господь и в самом деле оказался милостив к этим негодяям. Их подобрал французский фрегат, и потерявшие остатки совести разбойники, умножая свои прегрешения, заявили, что они моряки с честного торгового судна, которое ограбил вероломный пират Ботончито… С той поры военные корабли разных стран неустанно охотились за «Лакартерой», но море и ветер всегда спасали славного капитана Румба и его быструю бригантину…»

— «Следует сказать, что капитан Румб никогда не стремился к наживе. Его домом всегда был корабль, его радостями — морская жизнь и приключения, а его богатством — коллекция медных пуговиц, которая за годы плаваний многократно выросла и заполнила весь заслуженный капитанский портфель.

Многие из экипажа «Лакартеры», заработав опасным промыслом свою долю богатства, покидали бригантину, чтобы посвятить дальнейшую жизнь мирному существованию на суше. На их место приходили другие, помоложе. Но были и такие, кто навсегда связал свою судьбу с Ботончито. Среди них Бен Вудро по прозвищу Большая Чума, который под влиянием капитана поумнел и стал добрее душой.

…Когда экипаж делил прибыль от торговых сделок или добычу после веселой схватки с противником, капитан предавался своему невинному, похожему на детскую игру увлечению. Он раскладывал на столе в каюте, перебирал и разглядывал свое медное богатство. Каждую пуговицу он помечал номером, зарисовывал ее в тетрадь и кратко писал, откуда она здесь и кому раньше принадлежала. За любой пуговицей чудилась ему занимательная история, многие радовали красотой чеканного узора… Теперь в коллекции было много пуговиц с камзолов, сюртуков и мундиров известных капитанов и адмиралов. И всякая новая находка приводила нашего капитана в бескорыстное ликование.

Именно это стремление обладать пуговицами всех морских знаменитостей толкнуло капитана Румба на отчаянный шаг, который потом осуждали многие.

Я всего-навсего судовой казначей и писарь, я не судья нашему капитану и потому расскажу честно и без вымысла историю с пуговицей Джугги Ройбера по прозвищу Красный Жук, а Бог решит, сильно ли согрешил капитан Румб, беспокоя прах старого капер-адмирала. И надеюсь, простит ему этот грех.

Прежде всего должен сообщить всем, кто любит истину, что рассказы о бриллиантовых пуговицах Джугги Ройбера — пустая выдумка. Я сам был в пещере и держал фонарь, когда поднимали крышку над гробом Красного Жука (упокой, Господи, его душу и прости все неправедные дела). Пуговицы были самые простые, медные и даже без всякого рисунка, плоские. Капитан Ботончито осторожно срезал одну из них и сказал со всяческим почтением:

— Прости, Красный Жук, что я тебя потревожил, но для меня большая честь иметь одну из твоих пуговиц. А чтобы ты не обижался, я оставлю тебе другую, из чистого золота. — И стал прикалывать булавкой золотую пуговицу к камзолу мертвеца.

И тут случилось то, что стало причиною многих недоразумений и легенд.

Нам всем было в тот момент не по себе, фонарь дрожал и качался в моей руке, тени метались, и череп Красного Жука порой казался ожившей маской. И вдруг раздался звук громкого чихания и слова: «Ох, будь ты проклят!..» В тот же миг на головы нам свалился наш судовой кок Бубби Хвост.

Этот жуликоватый и хитрый парень, зная о планах капитана, решил выследить нас. Он думал, что речь идет о сокровище, и хотел, видимо, поживиться (хотя потом утверждал, что им двигало только жгучее любопытство). У него хватило смелости раньше нас пробраться в пещеру и затаиться в маленькой незаметной нише над гротом, где был замурован в своей колоде Красный Жук. Пока подымали крышку и капитан отрезал пуговицу, Бубби пытался разглядеть, что же там происходит. Сверху было плохо видно, и он свесился из ниши, забыв об осторожности.

Дальше — непонятное.

Капитан Румб утверждает, что именно Бубби чихнул и вскрикнул, а потом уж свалился на нас (ударив меня по спине каблуком сапога). Я не могу не верить капитану, однако и мне, и всем, кто был там (а это еще два матроса) показалось, что чихнул и произнес проклятие сам капер-адмирал Ройбер. В том клялся и окаянный наш кок.

Великодушный капитан простил не в меру любопытного Бубби, предупредив только, чтобы тот не болтал лишнего. Но Бубби — то ли от чрезмерного желания поразить приятелей, то ли от пережитого страха — шепнул в кубрике, что Красный Жук проклял капитана Ботончито и похищенную им пуговицу. И что теперь экипажу «Лакартеры» ни в чем не будет удачи, пока пуговица с камзола Джугги Ройбера находится на бригантине.

Конечно, это глупые выдумки! Кто бы там ни произнес «Ох, будь ты проклят», слова эти выражали только досаду неуместного чихания и никак не означали проклятия в адрес капитана Ботончито. Однако суеверия часто поселяют в душах необразованных людей беспочвенные страхи. Некоторые матросы начали с той поры нехорошо коситься на портфель капитана, а двое даже попросили списать их на берег…»

— Макарони, там тебя не было? — не выдержал шкипер Джордж. Но остальные не стали смеяться, потому что не терпелось узнать, что случилось дальше.

— «…Нет, удача не оставила капитана и команду «Лакартеры», но и успехов особых в делах не было. В это же время капитан Румб начал подумывать о том, где бы ему спрятать свое сокровище до той поры, пока он не состарится и не сделается смотрителем какого-нибудь маяка. Тем более, что ожидалось одно опасное дело. Нет, капитан вовсе не боялся, что пуговица Красного Жука принесет неудачу. Но ведь неудача могла случиться и просто так, по причинам превратностей морской судьбы. И тогда вместе с бригантиной погибла бы и коллекция. Этого капитан страшился больше всего. Потому он и решил схоронить свое сокровище на островке Акулья Челюсть, который уже посетил однажды и на котором знал укромный уголок. Он понимал, что зарывать клад на острове, часто посещаемом судами, может показаться неразумным. Однако не лишена остроумия мысль, что вещь, спрятанная на оживленном перекрестке, порой оказывается укрыта лучше, чем в сугубо тайном месте.

Да и нет у нас времени заниматься поисками специального, никому не известного острова для сокрытия капитанского клада. Сейчас, когда я дописываю это повествование, «Лакартера» стоит на якоре у скал «Акульей Челюсти» и экипаж готовит ее к плаванию в Атлантику, к берегам Западной Африки. Капитан получил известие, что в середине марта оттуда отправляется трехмачтовая шхуна «Пантера» с невольниками в трюме. Наш славный Ботончито поклялся на своей любимой пуговице изловить эту шхуну и вздернуть ее капитана, пудреного красавчика Билли Цирюльника на грота-гафеле.

Если Бог даст нам удачу в абордажной схватке, экипажу «Лакартеры» придется перейти на шхуну, оставив нашу милую славную «Лакартеру» на волю волн, потому что за долгие голы бригантина обветшала и уже не может служить как прежде. Ни продавать на дрова, ни топить в океане «Лакартеру» капитан не хочет. Он говорит, что, если кто-нибудь потом наткнется в открытом море на опустевшую бригантину, это породит новые загадки и легенды. А создавать легенды, по словам капитана, столь же приятное занятие, как собирать медные пуговицы…»

Папаша Юферс кончил читать, и все заговорили:

— Так вот оно что…

— Ясно теперь, что за пуговицы…

— Занятно, конечно…

— Понятно, почему «Лакартеру» нашли посреди океана пустую! — звонко сказал Гвоздик. — Весь экипаж с капитаном перебрался на «Пантеру», когда ее захватили. Команду с «Пантеры» наверняка высадили в шлюпки, а негров отвезли домой…

— Другое непонятно, — заметил шкипер Джордж. — Почему Ботончито оставил кресло на бригантине, если там на коже были координаты…

— Да… — папаша Юферс заскреб в затылке. — А может, его просто забыли впопыхах, или в каюте было два одинаковых кресла и по ошибке схватили не то…

— А может быть… это нарочно! — подскочил от своей догадки Гвоздик. — Ботончито хотел подсунуть людям еще одну тайну! Сам-то он и без этой кожи помнил место, где спрятан клад.

— Да зачем же он стал бы рисковать! — не поверил шкипер Джордж. — Давать шанс другим! Ведь он сам наверняка рассчитывал вернуться за кладом!

— Он рассчитывал вернуться скоро, — вздохнул папаша Юферс. — Раньше, чем кто-нибудь найдет кресло. И оторвет обивку. Да вот не получилось у него… Кстати, я никогда не слышал от моряков про шхуну «Пантера»…

— Может быть, она потонула во время шторма, а капитан спасся и потом жил на маяке, — вздохнул Гвоздик. — И всю жизнь, до последнего дня, тосковал о своем сокровище. Ведь судна-то у него уже не было… Дядя Ю, а дальше ничего не написано? Тетрадка вон какая толстая!

Но оказалось, что в одной корочке сшиты две тетради. В одной, потоньше, было жизнеописание капитана Румба, а в толстой — сделанные пером рисунки пуговиц с номерами и пояснениями, кому эти пуговицы раньше принадлежали… Все стали разглядывать рисунки, и дядюшка Юферс опять вздохнул:

— Да, у каждой пуговицы своя история. Да что нам с того? Мы-то этих историй все равно не знаем.

— Но мы знаем историю коллекции! — воскликнул Гвоздик. — И знаем историю самого капитана Румба! Это как раз то, что надо для твоей книги, дядя Ю! Целый роман получится! Пусть кто-нибудь тогда откажется напечатать!

— Гм… пожалуй, — приободрился папаша Юферс.

А король Катикали вдруг сказал удивленно:

— Сви-ваи, не понимаю! Разве славный капитан Румб не мог попросить друзей, чтобы съездили за его кожаной торбой с желтыми украшениями? Тогда он мог бы до конца дней играть этими круглыми штучками и радовать свою старость…

— А кто поплыл бы? — хмуро возразил шкипер Джордж. — Кабы это были золотые пуговицы и капитан бы пообещал ими поделиться… А так что? Для него это — сокровище, а для других, прямо скажем, простые медяшки по копейке штука. Как говорил мой дедушка, не всякий грош в карман хорош…

— Да при чем тут ваш дедушка! — опять подскочил Гвоздик. — Он ничего не понимал в пуговицах!.. Дядя Ю, а ты? Неужели ты тоже еще не догадался?! Эти медяшки дороже золота! Здесь столько пуговиц всяких знаменитостей! И вообще: это же коллекция капитана Румба! У кого есть еще такая?

Дядюшка Юферс крепко хлопнул себя по лысине.

— Мальчик прав! Отчего это мы упали духом? Я уверен: любитель морских редкостей лорд Виксфорд за самую завалящую пуговицу из этого портфеля даст не меньше фунта стерлингов и собственную душу в придачу.

— Зачем нам его душа?! — горячо заспорил Гвоздик. — И продавать коллекцию не надо! Дядя Ю, нам хватит и тех денег, что тебе дадут за книгу. А коллекцию мы выставим в «Долбленой тыкве», когда выкупим таверну обратно! Под стеклами, как в музее. Знаешь, сколько народу повалит к нам! И каждому мы будем продавать твою книгу, она разойдется по всему свету!

— Ты умница! — восхитился дядюшка Юферс.

— Мы закажем художнику большой портрет капитана. Пусть напишет масляными красками! — продолжал раскручивать радостные планы Гвоздик. — И назовем таверну «Долбленая тыква имени капитана Ботончито»!

— Да… Но… — дядюшка Юферс опять начал скрести лысину. — Никто ведь не знает, как выглядел капитан Румб.

— Никто, значит, и не придерется!.. Мы попросим художника срисовать портрет с Чинче! — веселился Гвоздик. — Они с капитаном одного роста. Надо только будет пририсовать усы!

— Я их отращу заранее, настоящие, — пообещал Чинче. Он чувствовал себя именинником. Ведь история капитана Румба доказывала, что знаменитостью может стать человек даже совсем небольшого роста…

— Ох… — вдруг встревожился дядюшка Юферс. — Но как же мы забыли, Дикки… Ведь сокровище принадлежит не только нам, оно общее. Мы не можем забрать коллекцию себе…

— Ничего, — сказал шкипер Джордж. — Забирайте, папаша. А экипаж «Дюка» станет вашими компаньонами. Вместе мы заварим такое дело, что даже в моем родном городе будут ахать и завидовать на всех рынках и причалах. И наконец я смогу послать приличную сумму маме, чтобы она не имела нужды в старости и отдала наконец долг тете Соне…

— А… его величество? — осторожно сказал дядюшка Юферс. — Мы обязаны поделиться и с нуканукцами.

— Но нельзя же разорять коллекцию! — испугался Гвоздик.

Его величество согласился, что разорять такую коллекцию неразумно. Как видите, он действительно был просвещенный монарх и добрый человек. Он разъяснил, что готов получить свою долю от прибылей новой таверны потом. Только пусть капитан Жора даст ему в виде задатка два корабельных фонаря: один для дворца, а другой для школы.

На том и порешили.

Спать улеглись еще не скоро. Разглядывали при свете фонаря пуговицы. Читали выцарапанные на изнанке номера и узнавали по тетради, какая находка откуда.

Нашлись пуговицы адмирала Ансона и капитана Кука, известного корсара Хосе Альвареса по прозвищу Пикадор и командира русского шлюпа «Сокол» Коломенцева. И многих других славных моряков… Но много пуговиц было без номера и без рисунка в тетради. Видимо, Ботончито не успел зарисовать каждую. Ведь в коллекции было не меньше пяти тысяч экспонатов!

— Да, здесь еще придется поломать голову, — солидно сказал Гвоздик. — Может быть, следует обратиться к научной литературе… А ты что вздыхаешь, Макарони?

— Да! — поддержал Гвоздика шкипер Джордж. — Ты, Беппо, снова решил капнуть соленую слезу в кастрюлю общей радости?

Макарони вскинул руки с горестным недоумением:

— Святые силы! Неужели никто на понимает?! Ведь где-то среди этих пуговиц есть и та, что с камзола Джугги Ройбера! Пускай мы ее не нашли, но она здесь! Значит, над кладом — проклятие Красного Жука! — Беппо вздрогнул, оглянулся. — И это проклятие (тьфу, тьфу, тьфу…) перейдет на нас!

— Если вы думаете, что Макарони во всем плох, так и нет, — заявил шкипер Джордж. — У него есть одно хорошее свойство. При самой сильной бессоннице, если я его слушаю, меня сразу тянет спать… — При этих словах шкипер Джордж решительно завернулся в одеяло и улегся рядом с погасшим костром, закрыв шляпой лицо. Остальные тоже, посмеявшись, начали укладываться. У Гвоздика, правда, от слов Макарони пробежали вдоль позвоночника царапистые холодные шарики, но он храбро сказал, что Беппо совершенно спятил, и тоже лег, положив голову на мягкий дядюшкин живот.

Обратное плавание протекало без приключений. Все, кроме Макарони, деликатного Катикали и молчаливого Кеа-Лумули, живо обсуждали планы на будущее.

После полудня подошли к Нукануке, обогнули скалу у входа в бухту Тагао и…

— Что это! — жалобно и тонко воскликнул шкипер Джордж. А остальные онемели, пораженные страшной и печальной картиной. На плоском берегу, куда вытащили для ремонта «Милого Дюка», лежал обгоревший остов без мачт, с черными провалами в борту и днище…

У меня рука не поднимается подробно описывать отчаяние путешественников. Больше всех убивался шкипер Джордж. Он сел на песок у сгоревшей шхуны и всхлипывал, как меленький мамин сын, который впервые пошел гулять один и был побит нехорошими уличными мальчишками. Помощник Сэм Сэмюэльсон подходил несколько раз к своему капитану и осторожно начинал:

— Может быть, я ошибаюсь, но…

— Замолчите, Сэм! — вскрикивал шкипер Джордж. — Вы всегда ошибаетесь! Но почему так непостижимо ошибся я, капитан Седерпауэл?! Зачем я оставил вас командовать ремонтом, зная, какой вы растяпа?.. — Он держал себя за виски, мычал и раскачивался, словно круглая куколка, которую нельзя положить набок. Такой куколкой в «Долбленой тыкве» однажды развлекал окружающих боцман с русского парохода «Генерал-адмирал Апраксин». Куколка была русская, но почему-то с китайским именем — Вань-Кавс-тань…

Не только шкипер Джордж, но и все моряки были в великом огорчении. Папаша Юферс, правда, нерешительно попытался утешить их обещаниями, что когда он издаст свои «Удивительные истории» и с помощью коллекции Ботончито добьется счастья и процветания, у капитана Седерпауэла и его экипажа будет новая шхуна. Его, однако, не слушали!.. Подумаешь, пуговицы! Неужели можно всерьез думать, что жалкие медяшки кому-то принесут богатство?

Папаша Юферс был человек мягкий и быстро поддавался общему настроению. Поэтому вскоре он горевал вместе с остальными. А тут еще Макарони со своим бормотанием о проклятой пуговице добавлял уныния:

— Говорил ведь я, что будет несчастье… Говорил…

Пожалуй, один Гвоздик не впал в отчаяние. Конечно, он тоже был опечален гибелью «Милого Дюка», но не так, чтобы терять голову. Во-первых, он не видел беды, если придется еще пожить на славном острове Нукануке. Во-вторых, он справедливо считал, что если уж отправились на поиски сокровищ, то надо быть готовым к любым приключениям. А приключения — это, как известно, неприятности, о которых интересно вспоминать…

Гвоздик пошептался с королем Катикали, подошел к сидящим у сгоревшего «Дюка» морякам и топнул о песок голой пяткой.

— Как вам не стыдно! Такие взрослые дядьки, а хнычете, как маленькие дети, которых в наказание оставили без компота!

— Не без компота, а без «Милого Дюка», — горько отозвался шкипер Джордж, не переставая раскачиваться. — Две большие разницы…

— Но ведь могло быть еще хуже! — звонко сказал Гвоздик. — Дядя Джордж, если бы вы тогда не прыгнули так удачно в каминную трубу, вы могли бы сейчас находиться в тюрьме «Желтая Молли». А то и подальше, если бы господин премьер сдержал свое обещание! Согласитесь, что здесь все-таки уютнее…

— Да! Но… — попробовал заспорить шкипер Джордж.

— Подождите! Вы могли потонуть во время бури, как потонула «Фигурелла»! А сейчас мы живем и едим кокосы!

— М-м… да. Но…

— Постойте! Мы могли найти вместо клада фигу, а нашли портфель капитана Румба! Пускай Макарони трясется и ноет о проклятье Красного Жука, это пфуги!.. Ну, конечно, на золото можно все купить быстрее: и корабль, и таверну, и много чего… А зато коллекция капитана Румба — это в тыщу раз интереснее! Вот увидите, она принесет нам удачу! Не зря же мы мечтали об этом на Акульей Челюсти!

Гвоздик никогда раньше не говорил перед взрослыми таких длинных речей. Но теперь он чувствовал, что обязан вернуть морякам и дядюшке бодрость духа. И разгорячился:

— Неужели вы не понимаете? Ведь Ботончито оставил нам свое наследство! А этот капитан всегда был удачливым! Значит, и мы будем… Молчи, Макарони, ты хнычешь так противно, будто девчонка, которая боится спать в темной комнате!..

Гвоздик и сам побаивался когда-то спать один в темной комнате, но сейчас позабыл про это.

— Ведь главное, что мы живы, здоровы и все вместе!

Шкипер Джордж покачался еще, встал и отряхнул штаны.

— Пожалуй, мальчик прав. Как говорил мой дедушка, «ты еще не мертвый, если у тебя чешется в ноздре»… Но, черт возьми, как мы выберемся с Нукануки? Бывает, что здесь годами не появляется судно…

Гвоздик заговорил опять. Снисходительно и даже чуточку горделиво. Он имел на это право.

— Пока мы тут стонали и плакали, я беседовал с его величеством. Король говорит, что его предки плавали через океан на больших плотах. Мы тоже построим плот. С мачтой! Паруса-то наши, к счастью, не сгорели. Его величество сказал, что в эту пору океан всегда спокоен, мы с северо-восточным ветром поплывем в те воды, где постоянные пароходные линии. Нас, как потерпевших кораблекрушение, должны доставить в ближайший порт бесплатно… А кроме того, король обещал подарить нам несколько жемчужин, чтобы первое время на берегу мы не голодали.

— Я всегда говорил, что Катикали Четвертый — лучший монарх на планете! — еще больше приободрился шкипер Джордж.

Но старина Питчер поскреб бороду и усомнился:

— Да, оно конечно… А только что будет, если мы не повстречаем ни одного судна? Сколько так плавать-то?

Гвоздик уверенно объяснил:

— Ну и пусть не повстречаем! С этим ветром через месяц мы окажемся у восточного берега Австралии, там большой город Сидней. Мы в нем устроим выставку пуговиц и прославимся! Все жители города будут стоять в очередь за билетами!

— Браво, Дикки! — воскликнул папаша Юферс. — Я уверен, что портфель Ботончито всем нам принесет счастье!

А помощник Сэмюэльсон опять подошел к шкиперу Джорджу:

— Капитан, может быть, я ошибаюсь, но…

Шкипер Джордж снова расстроился и закричал тонким голосом:

— Зато я не ошибаюсь и обещаю совершенно точно: если я не успокоюсь до вечера, то разжалую тебя в помощники кока! Сколько раз я говорил, что надо быть осторожнее с огнем! Почему ты допустил, чтобы судно загорелось? Разгильдяйство…

— Капитан, вы так огорчились, что до сих пор не хотели меня слушать, — с укоризной произнес помощник Сэм. — Здесь не разгильдяйство, а злой умысел. Мы поймали поджигателя… Эй, там, приведите этого!..

Через полминуты все увидели, как братья Два Сапога Пара ведут кого-то под руки — тощего и в лохмотьях. Пленник слабо упирался и причитал. Сзади его подгонял пинкам Харро Бланко.

Когда пленника подвели ближе, Гвоздик охнул от удивления. Это был господин Шпицназе. Сыщик Нус.

Ух, какое негодование поднялось в экипаже сгоревшего «Дюка», хотя для большинства поимка Нуса не была новостью. Стрелок Охохито вытащил пистолет и клялся, что теперь-то уж точно отстрелит шпионский нос, только пусть этого подлого негодяя отпустят шагов на пятьдесят, иначе не интересно. А шкипер Джордж ссылался на дедушку Анастаса, который утверждал, что сыщиков и поджигателей следует вешать на рее за левую ногу. Король Катикали предложил для этой цели новую кокосовую веревку. Но тут вспомнили, что весь рангоут «Милого Дюка» сгорел и вешать шпиона не на чем.

Тогда приступили к допросу. Дрожащий от страха Нус-Прошус рассказал, что во время бури его смыло с «Фигуреллы» и больше о ней он ничего не знает. К счастью, он уцепился за спасательный круг, который тоже сорвало с яхты. И два дня носился по волнам. А потом его, несчастного, вынесло на берег Нукануки, и он увидел в бухте «Милого Дюка».

Нус понимал, что от встречи с экипажем шхуны ждать хорошего не приходится. Поэтому скрывался в джунглях, а еду добывал на площадке с идолами…

— А, так это вы напугали нас ночью! — воскликнул Гвоздик.

Нус-Прошус, ежась и охая, признался, что так и было. Он как раз хотел взять несколько лепешек и бананов, когда услышал шаги и голоса ребят. Не успел убежать с поляны и спрятался в каменной хижине посреди караи-мораи. Но потом стал бояться, что мальчишки туда заглянут и обнаружат его. И решил сам напугать их! Надел на голову валявшийся в хижине череп какого-то громадного зверя и выскочил…

— Ах, если бы мы были не такие трусы! — покаянно сказал Гвоздик. — Мы тогда поймали бы этого шпиона и он не смог бы поджечь «Дюка»… Вот видишь, Макарони, к чему приводят всякие дурацкие страхи!..

— Но я совсем не хотел поджигать шхуну! — клялся Нус. — Я забрался в нее, чтобы найти кусочек сыра или окорока. Мне ужасно надоели все эти здешние бананы и кокосы, я чувствовал, что слабею. А еще я хотел отыскать какую-нибудь одежду… Когда я искал, мне почудились на шхуне чьи-то шаги, я бросился прочь и уронил кокосовый светильник… Я его позаимствовал перед этим в одной пустой хижине… Я больше не буду.

Король Катикали сказал, что раз этого «кусаи-фуфа» (что означает «болотная козявка») нельзя повесить по европейским правилам, остается поступить с ним по обычаю жителей Нукануки. С предателями и бессовестными лазутчиками здесь всегда обходились так: защемляли их любопытный нос в пальмовом стволе — крепко, чтобы нельзя было выдернуть, — и оставляли преступника в этом положении…

— Навсегда? — со страхом спросил Гвоздик.

Король объяснил, что мучения длились недолго. В жестокие непросвещенные времена рядом с приговоренным разжигали костер, а в ствол втыкали отточенный нож. Костер постепенно разгорался, осужденного поджаривало все крепче, но у него оставался выбор: изжариться совсем или отхватить себе нос ножом и освободиться. После этого он получал прощение… Сейчас обычаи смягчились и с несчастным поступают гуманнее: поджигают не костер, а небольшой фитиль, который ведет к бочонку с порохом. Фитиль горит несколько минут, и у осужденного есть некоторое время подумать: вознестись к предкам, разом окончив мучения, или опять же освободиться о помощью ножа…

Сыщик Нус затрясся и хотел упасть на колени, но ему не дали. Шкипер Джордж выразил сомнение: стоит ли изводить целый бочонок пороха для такого недостойного субъекта. А Гвоздик просто прошептал:

— Ой… не надо…

Его величество разъяснил, что можно прибегнуть и к еще более милостивому наказанию: недалеко от защемленного преступника поставить блюдо с аппетитно пахнущей едой. Правда, зажатый в дереве нос не так хорошо ощущает запахи, но все-таки чувствует. Особенно когда наказанный проголодается. А выбор все тот же: отправиться к предкам (только не от взрыва, а тихо, от голода) или расстаться с носом…

На этом и порешили. Воины короля повели несчастного господина Шпицназе на поляну позади деревни, где торчал голый ствол от сожженной молнией пальмы. Нус жалобно канючил, чтобы его отпустили. Тогда он сразу уплывет с Нукануки. Говорил, что к острову прибило ялик, сорванный с «Фигуреллы», и он спрятал эту лодку в береговых зарослях. Вот на этом суденышке он и отправится в море. Лучше уж погибнуть в открытом океане, чем здесь. А может быть, ему и повезет: доплывет до другого острова или будет подобран проходящим судном.

Но ему говорили: «Какой хитрый!»

— Простите, я больше не буду… — опять хныкал Шпицназе. Совсем как ученики, которых он в школе приглашал для воспитательной обработки тростью. Но Гвоздик не злорадствовал, ему было не по себе. Только спорить он боялся — очень уж единодушно все решили защемить поджигателя.

Остатки пальмы расщепили топориком. Нус-Прошуса вынудили сесть, чтобы ствол проходил у него между колен. Половинки ствола развели, заставили сыщика засунуть между ними длинный шпионский нос. Щель крепко взяла господина Шпицназе в плен. Он гнусаво завопил, задергался, но напрасно. Гвоздик поскорее ушел…

«Так ему и надо, диверсанту проклятому», — думал Гвоздик. Но все равно ему было тошно. К вечеру он пробрался на поляну со сломанной пальмой. Зрители давно разошлись, и теперь здесь никого не было. Кроме Нуса, разумеется. Господин Шпицназе сидел в прежней позе, осторожно поматывал головой и тихонько скулил.

Гвоздик подошел поближе, встал сбоку. Сыщик Нус услыхал, скосил на него глаз. В глазу было страдание.

— Сами виноваты… — нерешительно сказал Гвоздик.

— Конечно, виноват, — прохныкал Нус. — Я все понял. Если бы меня простили, я стал бы совсем другим человеком… Попроси за меня, Дик, а?

— Меня не послушают, — вздохнул Гвоздик.

— Ну, тогда… отрежь для меня хотя бы кусочек свинины, очень хочется кушать…

Гвоздик оглянулся: не видит ли кто его преступную доброту? Взял воткнутый в пальмовый ствол нож. Отрезал от куска мяса вкусный пахучий ломтик и дал господину Шпицназе. Тот сунул мясо между деревом и подбородком, укусил, заурчал и опять захныкал:

— Конечно, я только продлеваю свои мучения. Но что делать? Отрезать себе нос я все равно не смогу…

Плот строили из деревьев као-кио и остатков «Милого Дюка». Просторный, прочный, с большой плетеной каютой на корме и высокой мачтой для марселя и брамселя от шхуны. Связывали бревна, стучали молотками, настилали палубу, вытесывали рулевые весла… Папаша Юферс готовил на костре завтраки, обеды и ужины. Гвоздик помогал то ему, то строителям. Но работников хватало и без мальчишки, поэтому у Гвоздика было время, чтобы поиграть с ребятами или погулять вокруг деревни…

Сначала Гвоздик не решался в одиночку уходить далеко от хижины. Однако в конце концов осмелел. Особенно когда выяснилось, что никакого Иххапури на караи-мораи не было…

В джунглях было интересно и очень красиво. Солнце протыкало воздух золотыми спицами. На лианах горели желтые и ярко-алые цветы. Пестрая птичья мелочь шуршала в листьях и порой вырывалась на свет, как залп из елочной хлопушки. В траве шастали дикие мыши и длинные холодные ящерицы, но вредных и кусачих среди них не было, и скоро Гвоздик перестал их бояться…

Иногда попадались поляны, окруженные пальмами. Среди полян стояли одинокие банановые деревья. На них сидели ушастые, с обезьяньими повадками птицы туи-панга и скандально кричали на мальчишку. А над травой и пушистыми головками паи-паи летали голубые и желтые, с переливчатыми узорами бабочки. Каждое крыло у таких бабочек было с ладонь Гвоздика.

Гвоздик радовался всему, что видел, но порой шевелилась в душе и печаль. Потому что скоро уплывет он с Нукануки и, кто знает, увидит ли когда-нибудь еще эту красоту.

«Когда вернемся домой, попрошу дядю Ю купить цветные карандаши и краски, — думал Гвоздик, — и попробую нарисовать все это… Только сумею ли?» Рисовать он и раньше любил, но это были картинки с кораблями, солдатиками и рыцарями. А сейчас хотелось, чтобы рисунки были не как игры в войну, а получилась бы вот такая спокойная и разноцветная жизнь.

Однажды Гвоздик отошел далеко от деревни. Оказался на круглой поляне. Бирюзовая бабочка-великанша села на широкий, как сковородка, лист. Шагах в пяти от Гвоздика. Он стал подкрадываться, чтобы рассмотреть как следует… И холодные костлявые руки схватили его за бока!

Гвоздик взвизгнул, но чужая ладонь зажала ему рот.

— Тихо, дитя мое, тихо… — услышал он зловещий шепот. И увидел себя в лапах сыщика Нуса…

С неделю назад, когда обнаружилось, что Нус расковырял дерево и удрал, все решили, что он бежал с Нукануки на ялике. То ли на другие острова, то ли в открытый океан — в надежде встретить корабль. И Гвоздику в голову не приходило, что когда-нибудь в жизни он еще повстречает господина Шпицназе. И вот — нате вам!

Нус улыбался и прочно держал мальчишку, прижимая к себе. Холодные влажные пальцы сыщика играли на ребрах Гвоздика, будто на клавишах. А ладонь не давала дышать. Гвоздик замычал, задергал ногами от удушья, щекотки и ужаса. Господин Шпицназе освободил его рот, но опять строго сказал:

— Ти-хо…

Гвоздик увидел у своего живота кривой блестящий нож. Тот самый!

— Не дергайтесь, сударь, — сказал Нус-Прошус. — Теперь ваши коварные приемы бесполезны.

Какие уж там приемы! Гвоздик совсем обмяк с перепугу.

— Зачем вы меня поймали? — жалобно прошептал он.

— Когда обращаются к старшему, надо говорить «господин» и называть фамилию.

— Что вы хотите со мной сделать, господин Нус… Ой! Господин Шпицназе…

У Нус-Прошуса нос побелел, как бумага, и только ссадины от дерева остались на нем темными.

— Сейчас мальчик пойдет с любимым учителем в одну уютненькую, всеми забытую пещерку, где когда-то предки нынешних дикарей складывали косточки съеденных пленников… Там я свяжу птенчику лапки и крылышки, чтобы не улетел. Ротик тоже придется завязать: лишний шум нам ни к чему. И мальчик посидит в компании чистеньких белых черепов с дружелюбными улыбочками, пока господин Шпицназе ходит с письмом к друзьям и дядюшке… В письме будет сказано, что господин Шпицназе готов отдать папаше Юферсу племянника Дика в обмен на сокровище. Дядюшка и все остальные так любят милого Гвоздика! Они ведь не захотят, чтобы мальчика подвесили на дереве и выпотрошили его, как рыбку, и потом утопили несчастного ребенка среди коралловых рифов?

— Но… господин Шпицназе! Это сокровище вам совершенно ни к чему! — очень убедительно прохныкал Гвоздик. — Там же только медные пуговицы! Они нужны лишь тем, кто умеет рассказывать морские истории…

— Нехорошо обманывать старших, Дик! Ай-яй-яй… Пойдем, голубчик. Не бойся, это будет недолго. Как только этот жулик Сидоропуло и твой дядюшка отдадут мне сокровище и я отчалю с ним на ялике, я крикну с воды, где тебя искать… Конечно, это случится после заката, когда туземцы боятся водяных духов (ха-ха) и не отходят на своих лодках от берега… Не успею я отплыть и на полмили, как ты окажешься в родных объятиях… Но сначала я, конечно, сделаю то, что не успел в школе, выпорю тебя хорошенько. Не правда ли, ты это заслужил?

— Я же вам помог убежать… посоветовал, — всхлипнул Гвоздик.

— Это говорит о том, что ты еще не совсем испорченный мальчик, и урок послужит скорейшему твоему исправлению, потому что… Что?.. А?.. А-а-а-а-а!! — Нус-Прошус выпустил Гвоздика, выронил нож и на четвереньках бросился прочь. Секунду или две Гвоздик обалдело смотрел Нусу вслед. Потом рывком обернулся…

И чуть ли не без памяти завалился спиной в траву.

Прежний ужас оказался пустяком по сравнению с новым! Нус — он хотя и злодей, но все-таки знакомый, все-таки человек. А тут в двух шагах от Гвоздика стояло зеленое чудовище. Пузатый крокодил на лошадиных ногах и с гребнем на спине. Выпуклые, размером с небольшой кокос глаза красновато блестели и слезились. С морды свисала похожая на тину борода. Чудовище опустило длинную башку и растопырило пасть.

Из пасти пахнуло остатками кислой пищи. Гвоздик увидел желтые зубы — каждый размером с банан. Между ними торчали мокрая трава и какие-то ошметки. Под красными сводами складчатого нёба уходила в черноту глотка-труба. И шевелился, истекал слюной широченный, похожий на розовый матрас язык.

Гвоздик понял, что сейчас язык этот подхватит его как мошку и втянет туда … И желтые частоколы зубов — хряп!

— Ма-ма-а!!

Обратите внимание: третий раз в нашей истории Гвоздик закричал «мама».

— Что, моя детка?! — раздался в ответ могучий голос. — Что случилось? Я иду!

Грозная Тонга Меа-Маа возникла из чащи и вмиг оказалась рядом. Она огрела чудовище по носу жезлом с погремушками.

— Брысь, негодник!

Дракон захлопнул пасть, присел и, виляя трехметровой спиной, засеменил прочь, как напроказившая такса. Тонга Меа-Маа подхватила Гвоздика на руки.

— Что, мой маленький? Эта паршивая ящерица испугала тебя? Не бойся, моя белая мышка, нямма-лопаи не едят мальчиков и девочек. Они даже бабочек не едят, а только траву и ветки. Наверное, этот лентяй и бродяга решил, что ты хочешь угостить его бананом. Я его иногда подкармливаю, вот он и разбаловался…

Гвоздик на руках у тетушки Тонги дрожал и всхлипывал.

«Так вот они какие, эти нямма-лопаи!.. Мало ли, что ребята болтают ради интереса! Тетушка Тонга лучше знает… Значит, эта пасть просила угощения, только и всего? А я-то чуть в обморок не свалился от ужаса!..»

Конечно, следовало забрыкаться, вырваться и убежать, чтобы в одиночестве пережить свой стыд… Но Гвоздик лишь сильнее прижался к Тонге Меа-Маа и всхлипнул опять.

— Не плачь, мой маленький кокосик, Меа-Маа не даст мальчика в обиду…

Тетушка Тонга принесла Гвоздика в свою хижину, усадила на мягкую циновку, развела огонь в камельке и стала готовить в глиняной чашке сладкий пузырящийся напиток кучапа — из тыквенного сока и сахарного тростника. Большущая, темно-коричневая, в седых кудрях, в серьгах и ожерельях, она сидела у огонька, иногда оглядывалась на Гвоздика и улыбалась большими белыми губами. Гвоздик смущенно вздыхал и тоже улыбался.

Потом он сел рядом с тетушкой Тонгой. Смотрел, как булькает в глиняной посуде сок, и придвигался все ближе, ближе, пока не коснулся щекой могучего локтя колдуньи. Она погладила его по голове широченной мягкой ладонью.

— Сейчас, моя рыбка, будем пить вкусный кучапа…

Гвоздик вздохнул опять, просунул голову между оттопыренным локтем и толстым боком тетушки Тонги. Вывернул шею, глянул снизу вверх тетушке в лицо. Как мышонок из норы.

— Ма-а…

— Что, мой ласковый бубенчик?

А он ничего. Просто так, само собой получилось. Вроде бы кусочек имени и в то же время похоже на «мама»…

По правде говоря, приторный горячий кучапа не очень-то нравился Гвоздику. Но он послушно выпил полную скорлупу кокоса и сказал «туи-хахабо» (спасибо, то есть)… И наконец решился: рассказал, как попал на поляне в лапы сыщику Нусу.

— Оваи-ваи! — заволновалась тетушка Тонга. — Я велю воинам проверить каждую нору, каждый кустик в округе!.. Но, наверно, этот пфуги-какабура уже изо всех сил гребет от острова на своей краденой лодке. Что ему теперь делать на Нукануке?.. Жаль, что нельзя послать погоню, духи не велят отплывать от берега после захода солнца.

— Разве уже заход? — удивился Гвоздик.

И в самом деле — в щелях плетеных стен не было солнечного света. Гвоздик вдруг почувствовал, что очень устал от переживаний и у него слипаются глаза. Надо было идти в шалаш к дядюшке. Но вместо того, чтобы подняться, Гвоздик прошептал:

— Маа, можно я еще посижу у тебя немножко?

— Иди ко мне, мой пушистый паи-паи…

Тонга Меа-Маа посадила Гвоздика себе на колени, обняла и стала покачивать, басовито и негромко напевая:

Гвоздик не разбирал слов песни и не знал, что называется она «Огонек, на котором жарят неприятеля». Старинная была песня из давних, непросвещенных времен. Однако пела ее Тонга Меа-Маа ласково и, наверно, сама не думала о словах. И Гвоздик уснул под эту колыбельную.

Король Нукануки — Таи-Буанга-Меа Катикали Четвертый — очень заботился о путешественниках. Он не только приказал снабдить их запасами пресной воды и всякой пищи. Не только наградил каждого, в том числе и Гвоздика, крупной жемчужиной. Он еще подарил морякам бронзовую пушку — одну из тех, что попали на остров с французского брига. Точнее, это была маленькая широкая мортира. Формой и размером она походила на русский медный прибор для кипячения воды (называется он то ли «самохвал», то ли «самопал», Гвоздик не помнил точно). Такая штука была в свое время среди дядюшкиных редкостей в таверне. К мортире король выдал три пороховых заряда: один, чтобы салютовать при отплытии, а еще пару чтобы выпалить, когда на горизонте покажется какое-нибудь судно. Уж в этом-то случае плот будет обязательно замечен…

Накануне отплытия устроили большой праздник с плясками у костров и угощением. Танцевали все: и островитяне, и моряки. Даже дядюшка Юферс прыгал, ухватив за талию хорошенькую коричневую девушку. Только Гвоздик почти не веселился. Он задумчиво сидел у огня рядом с Тонгой Меа-Маа, и она гладила его отросшие пушистые волосы…

Отправление в рейс было обставлено со всяческой торжественностью. Жители острова стояли по берегам бухты Тагао и махали пальмовыми ветками. На уплывающих надели венки из цветов. Граммофон проиграл песенку о прекрасной Марианне. Загудела акулья кожа на барабанах, в которые ловко били юные королевские барабанщики — ими командовал, конечно, Туги…

К притихшему Гвоздику подошла необычно смущенная Цыца-ига и подарила свистульку из плоской перламутровой раковины. А потом убежала, растолкав провожающих локтями.

Под гул барабанов был распущен четырехугольный парус (бывший марсель «Милого Дюка»), и плот медленно двинулся к выходу из бухты. Взлетел на мачту оранжевый флаг королевства Нуканука. С крепости грянуло салютом орудие, выбросило тугой белый дым. Охохито приложил к запалу мортиры фитиль, и та бухнула в ответ с такой упругой силой, что плот вздрогнул и все присели.

Только Гвоздик не вздрогнул. Он будто даже не слышал грохота. Стоял неподвижно и смотрел на берег. Потом…

Потом случилось то, что сломало всякую торжественность.

— Нет!! — крикнул Гвоздик и бросился с плота в воду.

Плавать научился он здесь отлично. Поэтому в несколько взмахов достиг отмели, выскочил на песок и помчался туда, где в своем парадном платье и ожерельях стояла громадная седая Тонга Меа-Маа.

Гвоздик обхватил тетушку Тонгу, как могучее дерево. Прижался к ней.

— Маа…

Она тоже обхватила его большущими ладонями.

— Маа… Не поеду, не хочу без тебя!

Конечно, был убран парус, и плот подтянули к берегу. Толпа обступила Тонгу Меа-Маа и плачущего мальчика. Коричневые сморщенные старики качали головами. Мальчишки и девчонки смотрели насупленно и понимающе. Взрослые шумно обсуждали неожиданное событие. Сквозь толпу протолкались дядюшка Юферс, шкипер Джордж и Чинче.

— Дикки… Ты что же это… Пойдем, ехать надо… А, Дикки… — Дядюшка топтался вокруг, будто у кипящего «самопала» (или «самохвала»), когда неизвестно, как его ухватить.

А Гвоздик уже рыдал в полную силу. Это были не те наполовину притворные слезы, когда его не хотели брать на Акулью Челюсть. Сейчас было настоящее горе. Нестерпимое. Гвоздик отчаянно держался за тетушку Тонгу и вскрикивал, что никуда не поедет без Маа. А она прижимала его, что-то бормотала и сердито ворчала, поглядывая на всех из-под седых бровей.

— Но, Дикки… Если ты не поедешь… тогда как же я?.. — жалобно сказал дядюшка Юферс.

— Не знаю… Оставайся тоже…

— А как же наша таверна? И коллекция… Так славно все было задумано… Неужели ты всего этого не хочешь?

— Хочу… — Рыдания опять встряхнули Гвоздика. — А без Маа не хочу!

Дядюшка Юферс осторожненько взял племянника за плечо, но Гвоздик дернулся и лягнул воздух ногой. А Тонга Меа-Маа заурчала как тигрица, у которой трогают детеныша.

Совершенно растерявшийся папаша Юферс оглянулся на шкипера Джорджа. И на Чинче. Коротышка Чинче важно сказал:

— Тут, капитан, дело нешуточное…

Шкипер Джордж сдвинул с затылка на лоб шляпу.

— Так что же, по-вашему, разве я не понимаю?.. Когда меня первый раз увозили от мамы, я рыдал почти так же. А ехать-то было всего полсотни верст, в гости к тетушке Соне…

Хорошо, когда капитан помнит свою маму.

Однако никто ничего не мог придумать. И оторвать от тетушки Тонги Гвоздика не могли. Да и не пытались. И тогда все решила сама мудрая Тонга Меа-Маа.

Она обвела всех насупленным взглядом и сообщила вот что. Раз уж так получается, она едет с мальчиком в Европу. Да! И не надо попусту вопить, бренчать погремушками и рвать на себе от горя мочальные юбки. Король уже достаточно умный и взрослый, чтобы обходиться без няньки. У всех мальчиков и девочек на острове есть свои маа, а у этого мальчика нет. Когда малыш станет большим, Тонга Меа-Маа вернется на Нукануку, время летит быстро. А посмотреть, как живут в других королевствах, ей давно хотелось. Может быть, найдет там что-то полезное и для своей страны… А кроме того, она так полюбила своего паи-паи, что если расстанется с ним, то высохнет от горя, как старая банановая кожура на солнце… Поэтому пусть братец-король выписывает иностранный паспорт!

Простодушные жители Нукануки были, конечно, опечалены отъездом любимой Тонги. Но восхищение ее мудростью было сильнее печали. И к тому же все радовались за Гвоздика, который просто обмирал от неожиданного счастья.

Отплытие отложили на сутки. Вечером снова устроили праздник. На этот раз Гвоздик резвился вместе со всеми. Он так разошелся, что даже пустился в пляс вместе с Цыцей-игой, которая, конечно, была счастлива (хотя и вздыхала порой по поводу скорого расставания). На другое утро опять состоялись торжественные проводы. Тонга Меа-Маа с двумя рогожными тюками взошла на плот, где для нее срочно построили отдельную каюту.

— Мадам, вы будете украшением нашего общества, — сказал галантный капитан Седерпауэл.

— Да уж само собой, — отозвалась тетушка Тонга и глянула на шкипера Джорджа столь величественно, что он оробел.

Снова били барабаны и звучал граммофонный гимн.

— Гвоздик, приплывай опять! — кричала из толпы Цыца-ига.

— Ладно-о-о!

Грянуло орудие на форте и в ответ, сотрясая плот, бухнула мортира. И самодельный корабль неторопливо двинулся в океан. Теперь уже окончательно.

Вновь наши путешественники оказались в открытом океане. Добрый, спокойный ветер наполнял паруса и двигал самодельное судно к юго-западу. Длинная зыбь приподнимала и опускала плот столь бережливо, что он почти не поскрипывал.

Было новолуние, ночи стояли черные, и небо опять развешивало над Гвоздиком такое количество сверкающих звездных миров, что он замирал. Сядет у входа в тростниковую каюту, положит голову на колени дремлющей Маа и смотрит, смотрит в глубину Вселенной. Она была тысячеэтажная, эта Вселенная — громоздила над мальчиком бесконечные ярусы пространств, усыпанные миллиардами ярких фонариков, каждый из которых был тайной. И все вместе они сливались в одну громадную тайну.

И появились у Гвоздика обычные в таких случаях мысли:

«Почему мир такой бесконечный, а я такой крошечный?»

«А что значит «крошечный» и что значит «бесконечный»? Может быть, разница такая громадная, что она где-то исчезает, не выдержав этой громадности, и тогда получается, что бесконечно маленький и бесконечно большой — одно и то же?»

«Ведь если я живу и вижу эти звезды и эту бескрайность, значит, это не случайно? Не зря же есть на свете «я», Гвоздик… А для чего — я? А для чего вообще все на свете? Откуда взялось?.. Говорят, Бог создал. Ну, ладно. А зачем? И почему среди всех он создал еще и меня?..»

Гвоздик мысленно проводил между звездами строгие прямые линии, и они образовывали разные фигуры или превращали пространство в грани неохватно великого кристалла. Иногда в этих построениях чудилась какая-то разгадка — словно вот-вот возникнут очертания стройного громадного здания и тогда придет открытие всех тайн… Но веки начинали склеиваться, и Гвоздик засыпал под ласковые прикосновения ладоней и бормотание тетушки Тонги…

Потом наступало утро. Гвоздик с подзорной трубой забирался в наблюдательное гнездо на мачте, чтобы звонко завопить, когда покажется дым или парус. Иногда ему казалось, что и правда возникает на краю океана белое крылышко. Но оно таяло, и горизонт опять делался пустым и ровным, будто край синей чисто вымытой тарелки.

Ну и пусть! В конце концов плот двигался куда положено, и жизнь текла на нем спокойно и беззаботно. Матросы несли по очереди вахту у рулевого весла, чинили одежду, вспоминали прошлые приключения и порой (обычно задумчивым вечером) пели корабельные песни. Начинали чаще всего с «Черного сундучка»:

Песня была зловещая, но пели ее весело, и даже Макарони не боялся.

Папаша Юферс целыми днями писал историю плавания и поисков клада — для будущей книги. Запаса бумаги у него не было, но, к счастью, в тетради с рисунками пуговиц оборотные стороны листов оказались чистыми. В углу шалаша, положив тетрадь на бочонок, дядюшка Юферс вдохновенно строчил свое сочинение пером из чайкиного крыла. Делать чернила из сока тропических ягод куси-куси научила его тетушка Тонга.

Он так увлекся своим писательским трудом, что даже перестал волноваться за Гвоздика. А то сперва было: «Не свались с плота, акулам попадешь… Почему ты ничего не ешь?.. Ты не заболел ли опять, а?..»

Впрочем, теперь в этой роли дядю Ю вполне заменяла тетушка Тонга. Тряслась над мальчишкой, как будто он девочка из пансиона, а не юнга, который обошел на паруснике полсвета! Только и слышно было: «Паи-паи, не упади с мачты!.. Паи-паи, выпей кокосового молочка!.. Паи-паи, не дразни акулу, она откусит тебе голову!..»

Дело в том, что треугольные плавники то и дело чертили воду неподалеку от плота. И вот Гвоздик сделал «приманку»: стащил у Боба Кривой Пятки старый растоптанный башмак и забрасывал его с кормы на пеньковом шнуре. Ближняя акула обязательно устремлялась к башмаку — наверно, от него аппетитно пахло. Гвоздик быстро тянул приманку, акула мчалась за ней и, бывало, выскакивала головой на плот. Гвоздик замирал от восторга и ужаса, видя костяные пилы зубов, украшавших разинутую пасть. И взвизгивал, отскакивая. Тетушка Тонга, увидев такое, ахала и хватала негодного мальчишку на руки. И несколько раз он даже получил звонкого шлепка. Дрыгал ногами и хохотал.

Он очень любил тетушку Тонгу. Но, чтобы Маа не воспитывала его каждую минуту, придумал хитрость: подговорил негра Харро Бланко научить ее гаданию на картах (тот немного умел, а у матросов была растрепанная колода). Тонга Меа-Маа, как мы знаем, была слегка ведьма и очень увлеклась новым для нее видом колдовства. Она часами теперь сидела над картами, раскладывая головоломные пасьянсы… А кроме того, она приохотилась играть в шахматы с вежливым и хитроумным Сакисаки, который искусно вырезал их из попавших под руку деревяшек.

Шкипер Джордж и Сэм Ошибка каждый раз в полдень с помощью секстана и хронометра определяли место плота в океане и отмечали его на карте. Хорошо, что инструменты и карты во время пожара были не на шхуне, а в шалаше, и уцелели…

Так спокойно прошло десять дней.

На одиннадцатый день обнаружили, что в плоту ослабли стяжки и разболтались несколько бревен. Впрочем, ничего страшного. Тем более, что на горизонте показался островок. Решили высадиться, подремонтировать свой корабль и провести ночь на твердой земле. Для отдыха и разнообразия.

Островок был крошечным атоллом — такое кольцо из коралловых глыб с дюжиной тонких пальм на берегу, с круглой внутренней лагуной ярдов двести шириной и с белым песком на отмелях.

С боковым ветром, работая еще и веслами, въехали в горловину бухты и приткнулись к песку. Починили плот быстро. Гвоздик всласть накупался на отмели, куда не могли сунуться нахальные акулы, погонял среди камней здоровенных сердитых крабов и был доволен жизнью.

Когда среди пальм засветилась половинка молодой луны, развели костер и приготовили ужин. А к полуночи, после бесед и песни о черном сундучке, улеглись — кто на плоту, кто под пальмами.

…Проснулись от частых медных ударов. Это бил в оставшийся от «Дюка» корабельный колокол перепуганный Гвоздик.

— Вставайте! Скорее! Там «Фигурелла»!

Под утренним ветром, изящно накренившись, яхта пиратов — целая и красивая — скользила в лагуну.

— Тревога! — заорал боцман Бензель. Все, кто успел, расхватали ружья (их было на плоту всего шесть).

Яхта с пенным шорохом пронеслась в двух сотнях футов от плота. С нее дали трескучий, с голубым дымом залп. Свистнуло над головами. Гвоздик присел.

— Иди немедленно в каюту! — закричал на него дядюшка Юферс. Как будто стены из жердей и веток могли защитить от пуль! Тонга Меа-Маа поступила более умно и героически — заслонила Гвоздика от яхты. Но он тут же высунул голову из-за тетушки — чтобы все видеть. Впрочем, пираты стреляли пока просто для испуга, поверх людей.

У берега «Фигурелла», не сбавляя хода, лихо сделала поворот через фордевинд (в просторечии говорят «скрутила фордака») и помчалась обратно — к выходу из лагуны. Это было очень красиво. Бурлила кильватерная струя, паруса золотились под низким еще утренним солнцем. Но из-за борта опять ударил дымный залп, и у Гвоздика противно ослабли колени.

Людей на «Фигурелле» не было видно. Поручни ее пираты предусмотрительно обвесили плотными капковыми матами. Это такие штуки вроде тугих матрасов — для коек и для сооружения спасательных плотиков. Из-за них и стреляли. И лишь когда яхта опять пронеслась мимо плота, над бортом возник их краснорожий клочковато-рыжий капитан в наполеоновской треуголке.

— Эй! — заорал он. — Выкладывайте сокровище! И тогда можете плюхать на своем дровяном складе дальше, не тронем! А иначе перестреляем, как перепелов на лужайке!..

На всем ходу «Фигурелла» проскочила выход из лагуны, там, на большой воде, развернулась опять и снова понеслась в бухту.

Лагуну она пересекала буквально за полминуты. И каждый раз капитан орал в рупор угрозы и требования отдать клад. А пули свистели над головами все ниже, и одна расплющилась о железное кольцо на мачте рядом с Гвоздиком.

У Гвоздика все смешалось в ушах. Какая-то каша из выкриков, споров, залпов, команд. И голова кр угом…

— Приготовиться к стрельбе! — вопил помощник Сэм, забыв свое «может быть, я ошибаюсь».

— Отставить! — кричал шкипер Джордж. — Они же за укрытием! А мы — как бумажные солдатики на столе…

— Я говорил!.. Я говорил!.. — громко хныкал Макарони. На него ругались:

— Замолчите, Макарона-сан! И без тебя тошно, извините…

— Заткнись, Беппо, дурак!

«Фигурелла» опять пронеслась мимо, и рыжий капитан прогорланил, что дает на размышления пять минут.

У Гвоздика прыгали отрывки мыслей: «Нус, наверное, врал, когда говорил, что его унесло с яхты… А все-таки красиво… Наверно, очень больно, когда попадает пуля… Нуса после бури пираты послали на ялике на остров. Чтобы украл клад. А сами ждали в открытом море… Нус нечаянно поджег «Дюка» и потому попался. А они нас выследили… Какой мятый рупор у капитана… Тот же самый, что в прошлый раз… В прошлый раз!»

— Охохито! Перебей им фалы из пистолета! Как тогда!

— Ну и толку-то, — беспомощно сказал шкипер Джордж. — Они подгребут к плоту и без парусов. И всех издырявят в упор…

— Да и пистолет не заряжен! — жалобно крикнул Охохито. — Пороху нет! Разве что наковырять из пушки!..

Мортира была заряжена заранее — чтобы грохнуть, как только появится вдали судно. Это был единственный, аварийный заряд. (Помните, сперва их было два, но один истратили на салют при повторном отплытии).

Но все-таки орудие было готово к выстрелу!

— Капитан! Давайте по ним из пушки! — подскочил Гвоздик.

— Чем? Кокосом, что ли?

— Эх, если бы у нас была картечь! — горевал Охохито. «Фигурелла» опять бежала к выходу из лагуны, и Охохито вдохновился. — Смотрите! Там валы идут наискосок, и яхта обязательно всходит на волну. И тогда палубу видно! На секунду! Можно одним залпом вымести всех разбойников! А если кто и уцелеет, больше не сунется!

— У нас все равно нет картечи! — отчаянно воскликнул шкипер Джордж.

— Но ведь есть пуговицы, — быстро и вкрадчиво сказал Беппо Макарони. — Чем не картечь?

— Беппо, ты спятил! — закричал папаша Юферс.

— Нет, это вы все спятили! — взвыл Макарони. — Я вам говорил, что нельзя связываться с этим проклятым кладом! Послушайте меня хоть раз в жизни! Если мы выпалим пуговицами — сразу две выгоды! Избавимся от врагов и от проклятия!..

— А ведь это, пожалуй, единственный выход, — сказал шкипер Джордж. И посмотрел на Охохито. — Справишься, Педро?

— О-о-о… — застонал папаша Юферс. Схватился за клочья волос на висках и замотал головой. — Наша коллекция! Это была моя последняя надежда!..

— Если мы не отобьемся, у нас не будет совсем никакой надежды! — заявил шкипер Джордж. — Мы сами можем сколько угодно рисковать головами, но не забывайте, что с нами женщины и дети! — Он был теперь строгий и решительный командир.

— Может быть, я ошибаюсь, но тогда лучше просто отдать портфель пиратам, — осторожно посоветовал Сэм Ошибка. — И они оставят нас в покое.

— Не оставят, — горько отозвался шкипер Джордж. — Эта шпана уверена, что мы плывем с золотом! Они начнут пытать нас, чтобы мы отдали настоящее сокровище, а не пуговицы. И прежде всего возьмутся за самого маленького… Несите картечь!

Братья Два Сапога Пара притащили портфель с коллекцией (а яхта между тем снова пронеслась мимо, и несколько пуль опять свистнули над головами).

— О-о-о! — снова простонал папаша Юферс. — Оставьте хоть немножко на память… А, наплевать! Не надо! Пропадай все пропадом! — Он вдруг топнул ногой и вместе с Охохито начал торопливо загружать пуговичную картечь в пасть мортиры.

Гвоздик сперва тоже хотел ухватить горсточку на память и сунуть в карман. Он забыл, что на мочальной юбочке карманов нет. А когда вспомнил, махнул рукой. Горсточка — все равно не коллекция. Если хотя бы хватило времени выбрать самые интересные пуговицы! Но времени не было. Да и не до того, когда трясутся коленки.

Честно говоря, Гвоздик очень боялся пиратов. Поймают ведь и в самом деле замучают…

Охохито засунул в мортиру вместо пыжа свою скомканную шляпу. Навел толстый короткий ствол в рассчитанную заранее точку пространства. Запалил пеньковый фитиль.

— Дик! — взвизгнул вдруг дядюшка Юферс. — Иди в каюту! Незачем смотреть, как стреляют по живым людям!

Гвоздик и не хотел смотреть. Но глаза у него распахнулись от страха сами собой, а ноги приросли к настилу. «Фигурелла» опять пронеслась мимо. Теперь с нее не стреляли, только капитан Драгенногер злорадно прокричал в рупор:

— У вас осталась минута! Вы еще не надумали? Ха-ха!..

К счастью, пираты не видели мортиру. Ее заслоняла могучая тетушка Тонга (хотя она думала, что заслоняет не орудие, а Гвоздика).

Яхта летела к выходу из лагуны. Все замерли. И вот недалеко от горловины атолла нос «Фигуреллы» плавно поднялся на пологом гребне. Узкая палуба со стрелками и капитаном стала на миг видна, как на ладони.

Бум-м!!! — потрясла мортира плот. Медная картечь рванулась из тугого дымного выхлопа и свистнула по вражескому судну… Увы! Наверно, волна оказалась короче рассчитанной — яхта раньше срока клюнула носом и подставила под выстрел вздыбившуюся корму. И все сокровище капитана Румба врезалось в свешанный с гакабортного ограждения капковый мат — от того полетели клочья!

— Проклятье! О, горе мне! — взревел несчастный начальник судовой артиллерии. И в отчаянии сел на палубу… Но…

Но!

Бывают же счастливые случайности!

Одна — одна-единственная! — пуговица (как стало известно позже) пронеслась выше мата, чиркнула по кормовому планширу и пробила сзади штаны у толстого матроса, который стоял за штурвалом.

— Ай-яй-яй-яй! — Бедняга схватился за пробоину.

Красавицы-яхты капризны по своей натуре. Они не любят, когда бросают руль. Да еще в столь опасных местах, как узкий выход из лагуны! «Фигурелла» оскорбленно рыскнула носом к ветру и со всего размаха воткнулась корпусом в россыпь коралловых глыб левее горловины бухты. Несколько пиратов с воплем перелетели через поручни и грянулись — кто на камни, кто в воду. Топсель и носовые паруса заполоскали, а тяжелый гафель от удара сорвался (как тогда, от выстрелов Охохито!), и громадный грот опять накрыл разбойничий экипаж. Ругательства и жалобные вопли понеслись из-под парусины.

— Охаи-кукураи, мхуто вувуга! 7 — взревела Тонга Меа-Маа. Сорвала ствол мортиры с лафета, подняла его над головой, как пустой бочонок, прыгнула с плота на берег и помчалась к потерпевшей крушение «Фигурелле». Она явно собиралась обрушить бронзовую тяжесть на головы тех, кто посмел подвергать опасности ее ненаглядного паи-паи!

Нельзя было терять ни секунды! Гвоздик выхватил из-за пояса сидящего Охохито незаряженный пистолет.

— Вперед! На абордаж! — Если вместе с Меа, то ничего не страшно…

Матросы, шкипер Джордж и дядюшка Юферс с грозными криками помчались за Гвоздиком и Тонгой. Кое-кто палил в воздух из «бергманов».

Капитан «Фигуреллы», только что выбравшийся из-под паруса, увидел стремительное чудовище с пушкой над головой, открыл рот и поднял руки.

Экипаж яхты сдался на милость победителей.

Вскоре оба экипажа собрались на берегу. Побитые и перепуганные пленники со своим капитаном Гансом фон Драгенногером кучкой сидели на песке под охраной Двух Сапогов Пара с ружьями. Только несчастный рулевой сидеть не мог. Он в сторонке лежал на животе, штаны с него были сняты, и Тонга Меа-Маа деловито мазала ему рану целебным кокосовым бальзамом. Дядюшка Юферс, поглядывая на эту операцию, высказался, что засевшую в рулевом пуговицу стоило бы извлечь и вернуть в коллекцию. Но тут взмолился Макарони:

— Ни в коем случае! Не надо опять дразнить судьбу! Ведь это наверняка та самая пуговица! Когда она вылетела из пушки, сразу стала искать: на кого бы перенести проклятие Ройбера! И нашла, нам на счастье… Пусть она там зарастает в новом хозяине! Тогда она сможет делать пакости только ему! А он это вполне заслужил!

На сей раз все решили, что Беппо прав. Дядюшка Юферс повздыхал и тоже согласился. В конце концов, стоило ли сожалеть об одной пуговице, когда остальная коллекция сохранилась!

Счастливый и гордый победой, Гвоздик забыл недавний страх, сидел под пальмой и выковыривал пуговицы из дырявого, как терка, мата. Они были закопченные порохом, но вполне целые.

Шкипер Джордж прохаживался перед пленными, поглядывал на них через плечо и говорил петушиным голосом:

— Ха! Ха! И еще три раза ха! Эта мелкая шпана с дешевой приморской барахолки вздумала связываться с капитаном Сидоропуло и его дружной командой, где начальником артиллерии Педро Охохито! Если я расскажу это в своем родном городе, даже старые нищие по всем улицам и причалам от Малой Карантинной гавани до Молдаванского квартала за мысом Желтая Бородавка станут смеяться до боли в кишечнике!.. Клянусь памятью о «Милом Дюке», вас всех следовало бы повесить на гафеле и краспицах по закону о борьбе с пиратством!.. Что? Не пираты? Выполняли поручение полицейского агента Шпицназе? Расскажите это вашему дедушке, когда он спит после обеда, заткнувши желтые сморщенные уши ватными пробками! Вы хотели отобрать последнее достояние у несчастного старика и у этого бедного ребенка, который неприкаянно мотается по Тихому океану, когда другие дети по утрам ходят в школу, а вечером пьют сладкий компот и ложатся спать в мягкие кроватки… Скажите спасибо этому мальчику! Когда я смотрю на него, сердце мое становится мягким, как начинка перезрелого банана… Мадам! Это невыносимо! Почему ваш пациент стенает, как старый писарь из портовой конторы, которого лишили прибавки к жалованью, и он боится идти домой к своей супруге тете Сильве? Скажите ему, что мужчины должны молча страдать от огнестрельных ран…

«Фигурелла» была отличным судном! Не только быстрым, но и удивительно прочным. Когда ее стащили обратно на воду, оказалось, что в корпусе — ни единой пробоины. Правда, корпус был более узкий и не такой вместительный, как у старого доброго «Дюка», но вполне обширный, чтобы на яхте без большой тесноты разместились наши путешественники. Капитану Драгенногеру и его незадачливым пиратам оставили плот (без мортиры, конечно), кое-какие припасы и настоятельные советы не попадаться больше на пути…

Вскоре после полудня «Фигурелла» была готова к плаванию. Гордо развернулся под гафелем флаг королевства Нуканука, и яхта с новым экипажем отправилась в путь. Ее бывшие хозяева печально смотрели с берега. А наши друзья — на них, с палубы. И следует заметить, смотрели без особого злорадства. Сэм Ошибка даже сказал со вздохом:

— Возможно, я ошибаюсь, но ведь они, по сути дела, такие же морские бродяги и охотники за приключениями, как мы. Только нам повезло, а им нет…

Но шкипер Джордж был не согласен, он даже рассердился:

— Вот тут ты действительно бестолково ошибаешься, Сэм Сэмюэльсон! Сравнил! Ты стал бы стрелять в живых людей и охотиться за ними, как за рябчиками, чтобы завладеть металлическими погремушками? Пускай хоть золотыми!..

— Ну… — смутился капитанский помощник. — Они ведь тоже никого не подстрелили. Может быть, они палили так, для страха, а попадать не хотели…

Гвоздик вспомнил, как рядом с его головой расплющилась пуля, поежился и ничего не сказал.

Плавание на настоящем паруснике ох как подтягивает людей. Это вам не тихоходный плот, на котором целыми днями можно лежать кверху пузом… Голос шкипера Джорджа окреп. Все теперь, слыша его, отвечали «да, капитан», «слушаю, капитан». Боцман Бензель тут же нашел для каждого матроса работу, помощник Сэмюэльсон всех расписал по четким вахтам у парусов и штурвала. Гвоздик вспомнил, что он корабельный юнга, и подпоясал свою мочальную юбочку матросским поясом, который еще на «Милом Дюке» ему подарил Макарони.

Все чаще стали попадаться парусники и пароходы. Но теперь они, конечно, были не нужны нашим путешественникам. Яхта «Фигурелла» курсом крутой бакштаг мчалась со скоростью пятнадцать узлов к восточному берегу Австралии. По всем расчетам в Сиднее должны были оказаться через неделю.

Было на «Фигурелле» тесновато, но Гвоздик все же отыскал себе уединенный уголок — недалеко от носа яхты, между стенкой передней рубки и основанием бушприта, у толстых бухт запасного троса, закрепленных на палубе.

Гвоздик часто сидел в этом своем закутке. Смотрел на выгнутые ветром стаксель и кливер — парусина была то неподвижной, то по ней пробегала чуть заметная живая дрожь. А еще он смотрел в зеленые изломы океанской глубины, где проносились темные тела рыб и порой гнались за яхтой коварные акулы. Иногда наблюдал, как отлетают от борта крылья воды. Или как повисает над мачтой распластанный в небе альбатрос.

Но чаще всего Гвоздик не просто так сидел здесь. Он был занят работой: чистил закопченные пуговицы. Коллекция была свалена в парусиновое ведро. Гвоздик брал почерневшую пуговицу, натирал ее до блеска суконкой и прятал в портфель Румба. Работа была не скучная. Во-первых, интересно было разглядывать изображения на пуговицах. Во-вторых, никто не мешал при этом думать о самых разных вещах.

И Гвоздик думал. О том, как вернутся они домой, как будет напечатана дядюшкина книга, как выкупят обратно «Долбленую тыкву»… А можно «Тыкву» не выкупать (дядя Ю говорит, что не следует ловить за хвост прошлое), а купить, если хватит денег, небольшой пароход. Назвать его «Капитан Румб», поставить у причала в гавани Гульстауна и на нем устроить гостиницу для моряков. И новую таверну! И выставку с пуговицами и портретом! И с портфелем капитана Румба, и с бочонком, в котором этот портфель был спрятан, и с мортирой, которая спасла путешественников от пиратов. И со всякими морскими редкостями… Пусть будет плавучий музей!

Тетушка Тонга ведала бы на пароходе хозяйством, а дядюшка Юферс командовал бы кухней и встречал гостей. И пароход «Капитан Румб» прославился бы на все моря и океаны!

Однажды Гвоздик поделился своими планами с дядюшкой, и папаша Юферс их весьма одобрил. И все остальные тоже одобрили. Каждый добавлял к этим планам что-то свое. Решили, что, когда надоест Гульстаун, можно будет отдавать швартовы и отправляться в путешествие. Гвоздику, когда он поступит в морское училище, не придется хлопотать, чтобы каждое лето наниматься практикантом на какое-нибудь судно. Матросскую и штурманскую практику он сможет проходить на своем любимом пароходе…

И конечно, «Капитан Румб» время от времени будет заходить на Нукануку, чтобы тетушка Тонга могла побывать на родине, а Гвоздик повидаться с барабанщиком Туги, с храбрым Утути-Коа, с Цыцей-игой и другими друзьями. И с его величеством Катикали Четвертым.

В общем, будущее складывалось так замечательно, что Гвоздик начинал даже бояться, как Макарони: не сглазить бы! Он даже незаметно плевал через левое плечо и, чтобы притормозить радужные мечты, начинал вспоминать события суровые и печальные: бурю, сгоревшего «Дюка», нападение пиратов… А как там господин Шпицназе? Доплыл куда-нибудь на своем ялике? Или его подобрал в океане какой-нибудь корабль?.. Или… Нет, не хочется думать про такое. Конечно, он порядочный негодяй, сыщик Нус, но все-таки…

Решив, что о грустном он поразмышлял достаточно, Гвоздик опять начинал вспоминать хорошее. Например, футбольную игру на Нукануке. А сам тер, тер пуговицу за пуговицей…

Вот так сидел он однажды, слушал бурление воды за бортом и работал суконкой. Пуговица попалась большая, с непонятным узором, похожим на арабскую вязь. Гвоздик надраил ее уже до чистого блеска, полюбовался, провел суконкой по меди еще раз и отшатнулся к рубке от упругого толчка воздуха.

Казалось, рядом лопнул большой резиновый пузырь. Воздух в этом пузыре был теплый, пахнущий имбирем и корицей — словно распахнули духовку и вынули только что испекшийся душистый кекс. Гвоздик зажмурился от неожиданности. Раскрыл глаза и рядом с бухтой троса увидел… существо.

Ни на кого не похожее!

Это был шар величиной с большой арбуз. На верхней половине его располагалось румяное лицо: голубые, сидящие близко друг к другу глазки, вздернутый нос и капризный красный ротик. По сторонам от глаз торчали мясистые розовые уши. Нижнюю часть шара обтягивало черное сукно с костяными пуговицами спереди. Внизу сукно вытягивалось в дудки, под которыми блестели похожие на черные стручки башмаки…

— Ты тер, тер ее, и в конце концов я не выдержал, — раздраженно сказал Кукунда. — Да и что поделаешь, если должность такая… — Он, помогая себе руками (которые доставали до палубы), подковылял к бухте троса, сел у нее и растопырил ноги в лаковых башмачках.

— А! — обрадовался Гвоздик. — Я понял! Пуговица арабская, вы жили в ней, как в лампе Аладдина! Значит, вы джинн!

Кукунда поморщился.

— Ну, джинн… Можно и так сказать. Это название появилось в Аравии, в эпоху зарождения мусульманства. Но вообще-то мы древнее самых древних цивилизаций. В каменном веке нас называли " угу». Потому что более сложные слова люди тогда еще не придумали… Признаться, я предпочитаю именно это название, хотя оно и простовато на первый взгляд…

— Но… вы все-таки, значит, как те самые… из «Тысячи и одной ночи»?

Кукунда опять поморщился.

— Ты, как все люди, слишком упрощенно мыслишь… Ну, ладно, пусть оттуда, если тебе хочется… Именно в ту пору мы стали популярны, но тогда же появился и этот дурацкий обычай: загонять нас то в лампу, то в кувшин, то в пуговицу. Конечно, с одной стороны это разумно — металлическая оболочка позволяет сохранять энергию практически без потерь. Но попробуй посидеть несколько столетий в такой тесноте!

— А… как же вы оказались в этой пуговице? — осторожно поинтересовался Гвоздик.

— Ну, это длинная история, — неохотно сказал Кукунда. — Честно говоря, сам напросился, надоело болтаться без работы. Не думал, что застряну в этой штуке надолго… Пуговица в свое время принадлежала знаменитому алжирскому пирату Барбароссе, потом кочевала с халата на халат, с мундира на мундир. Последним из ее хозяев был неудачливый турецкий адмирал Ахмет Капудан-паша… И никто из этих бестолковых мореплавателей не догадался потереть пуговицу и вызвать меня на помощь. Не знали, какое счастье с ними рядом, невежды!

— А вы… значит, вы можете творить всякие чудеса?! — подскочил Гвоздик. Но, по правде говоря, не очень обрадовался, потому что все равно ведь это сон… В этот миг трубно прозвучало над палубой:

— Паи-паи, где ты, мой мальчик? Пора кушать!

Кукунда подскочил и вмиг оказался внутри бухты троса, похожей на большой тюрбан. Хлопнул сверху ладонью по цилиндру — тот стал плоским, как тарелка.

— Тсс! Никому ни слова про меня, — свистяще прошептал Кукунда из «тюрбана».

— Паи-паи!..

Пришлось идти в клетушку с иллюминатором и есть кокосовую кашу, порядком надоевшую. Зато потом тетушка Тонга дала шоколадку — из запасов, найденных в кладовой «Фигуреллы».

Гвоздик торопливо вернулся на нос.

Нет, не похоже все это было на сон — так длинно и подробно. Кукунда по-прежнему сидел в мотке троса.

— Ты никому не проболтался про меня?

— Конечно, нет… А почему вы боитесь? Познакомились бы с остальными. Знаете, как все обрадуются! Особенно дядя Ю!

— Ни в коем случае! Про угу должен знать лишь его хозяин! А если узнают другие, вся его волшебная сила пропадет!

— Да?.. А кто же ваш хозяин?

— Здрасте! — Кукунда сердито вылез из бухты. — Кто же, как не ты! Ведь благодаря тебе я выбрался из пуговицы!

— И значит… — робко начал Гвоздик.

— Что? — подозрительно сказал Кукунда.

— Ну… и теперь, выходит, вы должны выполнить мои желания?

— Не желани-я, а желани-е! — почему-то рассердился Кукунда. — Ты начитался глупых сказок, будто мы только и делаем, что творим чудеса. А на самом деле угу, или, как ты выражаешься, джинны, выполняют всего одно повеление хозяина!

— Извините, я ведь только спросил…

— Не думай, что мне жалко, — смягчился Кукунда. — Но такова наша природа. Выполнив чье-то желание, угу разряжается и должен копить энергию несколько десятков лет… По сути дела, что такое угу? Сгусток энергетических полей, природа которых до сих пор не понятна ни людям, ни даже нам самим. Может быть, лет через сто наука разберется… Ну, давай!

— Что? — вздрогнул Гвоздик.

— Желание! Повеление!.. Что ты хочешь?

— Я… не знаю. А вы все, что угодно, можете сделать?

— Не говори глупости! Желание должно касаться лишь тебя или немногих людей… Построить изумрудный дворец — пожалуйста, если хочешь. А вот прекратить вращение Земли или отменить, скажем, англо-бурскую войну — тут прошу прощения. Очень уж много там переплетается желаний и судеб, эту энергетическую сеть не разорвать… Обычно золото просят. Хочешь тысячу бочек?

— На кой оно мне? — испугался Гвоздик. — У нас пуговицы есть. С ним интереснее… А когда на готовенькое, это скучно даже…

— Гм… Ты рассудительнее, чем показалось вначале, — заметил Кукунда. — Но тогда что же для тебя сделать?

— А вы… с вами что будет, когда вы исполните желание? — смущенно поинтересовался Гвоздик.

Джон Кукунда вздохнул:

— Что… Рассеюсь и полечу легким облачком по вселенной накапливать новую силу от звездных лучей. А потом буду бродить по свету, искать новое пристанище.

— А это… интересно?

— Что может быть интересного на свете, когда тебе четыреста тысяч лет… Ну, так какое же у тебя желание?

— Вам не терпится, что ли? — с досадой сказал Гвоздик.

— Н-нет… Мне здесь вполне хорошо. Признаться, я думал, что тебе не терпится.

— По-моему, тут подумать надо, — рассудил Гвоздик. — Ведь одно-единственное желание-то надо выбрать. Всего-навсего! Можно я не буду торопиться?

— Не торопись, — одобрительно согласился Кукунда.

— А ничего, что некоторое время вам придется быть со мной? — стеснительно спросил Гвоздик.

— Это не хуже, чем все остальное, — слегка ворчливо ответил Кукунда. — Вот что… Я, конечно, опять заберусь в пуговицу, а ты носи ее на шее, на шнурке… На! — он выдернул из башмака и протянул черный шелковый шнурок.

Гвоздик тут же протянул шнурок в петельку пуговицы и связал его узлом «кукиш сатаны». Надел на шею, как амулет.

— Но вам, наверно, там опять будет неловко и тесно…

— Что поделаешь… Ты почаще вызывай меня, когда сидишь тут один. Чтобы я мог поразмяться и поболтать.

— Надо для этого опять тереть суконкой?

— Можешь даже пальцем… Я буду появляться сразу…

— Эй, Гвоздик! — закричал с кормы Боб Кривая Пятка. — Куда ты опять девал мой башмак?

— Да не трогал я! Сам потерял где-то, а с меня трясешь!

— Ну да, «не трогал»! Небось опять акул дразнил! — Слышно стало, как Боб зашлепал босой подошвой, двигаясь на нос.

Вновь будто лопнул пузырь! Кукунда превратился в желтое облачко, оно закрутилось, вытянулось и тонкой полоской скользнуло в пуговицу на груди у Гвоздика. Пуговица на миг стала очень теплой…

Дядюшка Юферс ворчал на племянника: зачем таскает пуговицу на шнурке? Этак всю коллекцию растащить можно, если такая мода пойдет. Но потом смирился. Племянник-то упрямый…

Конечно, Гвоздик был счастлив, что у него есть свой собственный настоящий джинн. Жаль только, что нельзя похвастаться ни перед кем… Гвоздик теперь по несколько раз в день укрывался в своем закутке, вызывал Кукунду, и они беседовали о том, о сем. Один раз Гвоздик спросил:

— Господин Кукунда, а почему у вас такое имя? Ну, какое-то… не волшебное, не старинное…

Тот хмыкнул:

— У меня было множество имен. В каменном веке меня звали У-Ау. А в Аравии — Иекокконан Коканд-ибн-Даххар. Вот я и переделал это имя в Джона Кукунду. Чтобы приспособить к твоему произношению.

— Спасибо, — вежливо сказал Гвоздик.

— Пожалуйста… Я и внешность себе выбрал такую, чтобы тебе понравиться. Ты в тот момент с удовольствием вспоминал кожаный шар, которым играл с друзьями, вот я и подумал, что тебе будет приятно…

— Значит, вы умеете читать мысли?

— Иногда… — уклончиво ответил Кукунда.

— Эй, Дикки! — закричал из рубки дядюшка Юферс. — Австралия на горизонте! Разве ты не видишь? Скоро будем в Сиднее! Ищи свои штаны и рубашку, пора превращаться в белого ребенка!

Оказалось, что сделаться снова белым, то есть с европейской внешностью, ребенком не так-то просто. Даже легонький летний костюм, купленный для мальчика в Сиднее, казался Гвоздику тяжелым и негнущимся, как брезентовая роба гульстаунского пожарного. А твердые башмаки и круглая соломенная шляпа — те вообще были издевательством над человеческой природой. Кроме того, костюм ведь не делает островитянина светлокожим. Белая ткань только подчеркивала многослойный и навеки въевшийся в Гвоздика загар. И пассажиры «Новой Голландии» с удивлением оглядывались на мальчика с кофейной шеей, шоколадным лицом и крепкими икрами цвета мореного дуба. Некоторые даже держали пари, что это внук той громадной темнокожей старухи, которая занимает великолепную каюту на пятой палубе. Скорее всего, он сын какого-то туземного богача и едет в Европу, чтобы поступить в колледж, а бабка сопровождает его. Другие возражали, что не может мальчик быть коренным островитянином, поскольку он племянник пожилого джентльмена, занявшего каюту напротив старухиной. Этот пассажир, хотя и покрыт загаром, но в допустимых пределах и, безусловно, белый по рождению…

Впрочем, вскоре все разъяснилось, и каждый на «Новой Голландии» с удовольствием узнал, что этот столь обжаренный южным солнцем ребенок — тот самый Гвоздик, о котором так много писали газеты.

Стоял июнь — месяц для Австралии зимний, но было очень тепло. Пестрая, по-летнему одетая толпа пришла на проводы «Новой Голландии» как на праздник.

Пароход — с белыми надстройками и четырьмя желтыми трубами (громадными, как водонапорные башни), с бесчисленными рядами иллюминаторов на черном борту — возвышался над причалом, словно многоэтажное здание. А точнее — целый город.

По сути дела, это и был плавучий город — с улицами, площадями, фонтанами, театром, бассейнами, площадками для танцев и тенниса, ресторанами, библиотеками и даже настоящим садом. Сейчас такие уже не строят. Конечно, нынешние лайнеры тоже громадины, там полно удобств, они набиты электроникой, действует моментальная связь с любым городом земного шара, в каютах — цветные телевизоры и кондиционеры. Космические спутники помогают прокладывать курс и предупреждают об ураганах… Но излишний рационализм, стремление к сверхскоростям, деловитость нашего века наложили свой отпечаток на современные океанские суда.

А в корабельном убранстве той поры, в размерах этих океанских гигантов ощущался размах инженерной мысли, которая разгулялась, впервые ощутив силу техники, но не совсем пока отказалась от прошлого. Судостроительная наука, несмотря на новейшие достижения, еще сохраняла в себе романтику эпохи фрегатов и парусных линейных кораблей. Над трубами «Новой Голландии» возвышались пять опутанных снастями исполинских мачт со стеньгами и реями. При желании можно было, наверно, даже поставить паруса. Впрочем, едва ли могла возникнуть такая необходимость. Паровые котлы чудовищной мощности двигали «Новую Голландию» через океаны с равномерной скоростью восемнадцать узлов, а это, как известно, рекордное достижение знаменитого парусного клипера «Катти Сарк»…

Желтые трубы парохода были украшены черными полосами, на которых изображены два танцующих страуса эму, а над ними — голубая звезда. Это был знак судовой компании «Аустралиа стар», которой и принадлежала «Новая Голландия».

Разумеется, простор, удобства и роскошь были для тех, у кого водились немалые деньги. Но, как мы знаем, нашим героям в конце концов повезло, и дядюшка Юферс не поскупился на приличные каюты для тетушки Тонги и для себя с Гвоздиком.

Конечно, сперва Гвоздик заявлял, что лучше бы дождаться, когда шкипер Джордж купит новую шхуну, и вернуться в Европу всем вместе. Но, во-первых, шхуны пока еще не было, а Гвоздику приходилось думать о подготовке к школе — он и так пропустил целый учебный год. Во-вторых, шкипер Джордж говорил, что ему надо сперва навести справки: вдруг еще не позабылось дело с контрабандными ружьями и пузырями «уйди-уйди». Правда, из газет было известно, что премьер Кроуксворд вместе со своим правительством загремел в скандальную отставку, но кто знает… В-третьих, дядюшка намекал, что неприлично подвергать неудобствам и опасности парусного плавания леди Тонгу Меа-Маа. Тут он, пожалуй, хитрил. Видимо, и самому ему уже хватило приключений, и сейчас он предпочитал описывать их, сидя в каюте со всеми удобствами. Да и сам Гвоздик, оказавшись в корабельных апартаментах, понял, что совсем неплохо прокатиться вокруг мыса Доброй Надежды с таким комфортом.

Провожать папашу Юферса, Гвоздика и тетушку Тонгу пришел весь экипаж «Милого Дюка». Наперебой жали руки, подбрасывали Гвоздика в воздух и говорили, что где-то через полгода обязательно встретятся в Гульстауне.

— Если у вас и в самом деле появится свой пароход, — сказал помощник Сэмюэльсон, — то, может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, понадобится и экипаж. И мы могли бы ходить не только на нашей будущей шхуне, но и на пароходе.

— Отлично! — воскликнул папаша Юферс. А Гвоздик запрыгал от радости.

Правда, не все моряки с «Милого Дюка» решили пойти на новую шхуну. Сакисаки сообщил, что соскучился по родине и уезжает к себе на остров Хонсю. Там он купит маленький домик и откроет мастерскую бумажных фонариков.

— Приезжайте в гости, Гвоздик-сан…

Боб Кривая Пятка на танцах в городском парке познакомился с симпатичной горничной гостиницы «Королевский фрегат». В конце танца он упал, девушка бросилась его поднимать, оба они очень смеялись и через день решили пожениться. Поэтому Боб оставался в Сиднее.

— А башмак мой ты все-таки утопил, — сказал Гвоздику Боб на прощанье.

— Не топил я! Ты сам потерял!

— Утопил, утопил. Да ладно, я не сержусь… — Он поскрипывал новыми лаковыми туфлями.

Шкипер Джордж на глазах у Гвоздика сунул в конверт сложенный вчетверо лист и зеленый банковский билет с портретом королевы Виктории и несколькими нолями. Заклеил, отдал юнге.

— Передай, когда зайдете в Кейптаун, на какое-нибудь черноморское судно…

На конверте было написано:

Сперва дядюшка Юферс и тетушка Тонга боялись отпускать Гвоздика бродить по пароходу. Смешно, конечно, однако на крошечных суденышках и на плоту они волновались из-за мальчика меньше — там он все время был рядом. А на многоэтажной громадине с сотнями помещений, коридоров, трапов и переходов заблудится или, чего доброго, провалится в какой-нибудь люк! Ищи потом…

Но не станешь же все дни держать непоседливого мальчишку в каюте или водить за ручку. И привыкли наконец, что Гвоздик часами шастает по «Новой Голландии», где столько интересного. Тем более что пассажиры с удовольствием знакомились со знаменитым мальчиком, приглашали в гости.

Среди пассажиров оказались несколько ребят, понимающих в футболе. На верхней палубе нашлась подходящая площадка, а пассажирский помощник капитана мистер О' Брайен сам вручил игрокам настоящий кожаный мяч. Океан бил спокоен, качки не ощущалось, играть можно было, как на суше…

Но через несколько дней Гвоздик стал чувствовать, что ему наскучила шумная жизнь. Вспомнилась Нуканука, плот, плавание на «Фигурелле» — то время, когда он часто оставался один на один с океаном и звездным небом. И Гвоздик нашел себе на «Новой Голландии» укромный уголок. На таком громадном пароходе сделать это было гораздо легче, чем на «Фигурелле».

В носовой части судна, под широким трапом, ведущим на верхнюю палубу, стоял оранжевый рундук с запасными спасательными жилетами. Рядом, у самых поручней, торчала невысокая труба вентиляции с изогнутым и направленным вперед раструбом. Здесь же была крышка небольшого люка. Гвоздик устраивался на крышке, за рундуком его не было видно. Здесь лишь изредка пробегали матросы, а пассажиры совсем не заглядывали. Гвоздик сидел, вспоминал, размышлял и смотрел сквозь поручни, как далеко внизу катит свои валы Индийский океан…

С Кукундой Гвоздик встречался по вечерам в своей отдельной детской спальне трехкомнатного каютного номера. Кукунда появлялся из пуговицы в прежнем «шаровидном» облике и был жизнерадостен. Наверно, он хорошо погулял в Сиднее. Болтали о том, о сем, иногда Кукунда рассказывал удивительные вещи о жизни в каменном веке: про охоту на доисторического носорога или про визит марсиан в племя уу-нуу — они прилетели на блестящей штуке, похожей на таз для варенья…

— А почему сейчас не прилетают? — допытывался Гвоздик.

— Прилетают иногда, только не лезут со знакомствами. Не хотят. Марсианская душа — потемки…

А однажды Гвоздик увидел Кукунду на прогулочной палубе. Неожиданно! В образе профессора Чандрахаддура Башкампудри. Изящный индус развлекал дам фокусами. Доставал из рукавов своего английского пиджака пышные розы и дарил их со сдержанными поклонами. Дамы ахали и аплодировали.

Профессор встретился глазами с Гвоздиком, слегка смешался, торопливо откланялся и пошел к мальчику.

— А ну, шагай за мной, — сказал Гвоздик одними губами. И направился в свой уголок под трап. Не оглядываясь. Кукунда, вздыхая, шел за ним. Под трапом Гвоздик сел на люк, сощурил правый глаз, а левым снизу вверх глянул на индуса.

— Ну-ну… Гуляем? Без спросу…

Индус в неуловимый миг превратился в увенчанный цилиндром шар. Хлопнул по цилиндру ладонью, чтобы тот сплющился и не торчал из-за рундука. Потом заявил довольно развязно:

— А чего! Я никакого запрета не нарушил. Ты же сам разрешил!

— Я разрешил тебе гулять в Сиднее!

— А здесь тоже Сидней! Пароход принадлежит сиднейской компании, значит, здесь его территория! По закону!

— По любому закону это — свинство. Не выкручивайся.

— А что, мне так и сидеть в пуговице? Рабство такое!

— Если бы ты попросил по-честному, разве я не отпустил бы?

— Ну, вот и отпусти!

— Ну, и… А если ты понадобишься, где тебя искать?

— Я себе купил каюту. Как настоящий профессор! Номер тридцать четыре, на третьей палубе. Первый класс!

— Это же на другом конце парохода! И на два этажа ниже! Полмили бежать, если что…

— Никуда бежать не надо, потри пуговицу, я услышу! Это же недалеко.

— Ну смотри…

И правда, Кукунда появлялся по первому вызову. Гвоздик несколько раз проверял.

Скоро профессор Башкампудри стал любимцем пассажиров. Показывал им удивительные фокусы с огненными шарами и живой коброй, дарил дамам пузырьки с индийскими благовониями. Он заглядывал в гости к папаше Юферсу, а с тетушкой Тонгой даже подружился. Вдвоем они часами сидели в каюте и рассуждали о тонкостях древней магии.

— Какая женщина! — говорил Кукунда Гвоздику.

— Ну, ты это… смотри, — сказал однажды Гвоздик ревниво. — Давай без ухаживаний.

— А тебе жалко?

— Жалко!.. К тому же есть дамы и помоложе, а Тонга — совсем пожилая…

— А я?! Забыл, сколько мне лет?

— Тем более… нечего романы крутить.

Кукунда надулся (он был сейчас в виде шара).

…Потом они чуть не поссорились еще раз. Гвоздик спросил, откуда Кукунда взял деньги на пароходный билет.

— А что тут такого? Плевое дело! — Кукунда-шар сдвинул на затылок сплющенный цилиндр. — Превратил в банкноты несколько эвкалиптовых листьев…

Гвоздик подозрительно сказал:

— Слушай… А ты вот всякие превращения устраиваешь, фокусы показываешь. Наверно, ты расходуешь на это свою волшебную силу, а?

— Боишься, что тебе не останется? — огрызнулся Кукунда.

Гвоздик слегка опасался именно этого. Но проворчал:

— Я ведь только спросил…

— Трачу я, конечно, — неохотно признался Кукунда. — Но ведь самую малость. Не бойся, на твою долю хватит… если вдруг не запросишь чего-нибудь сверхгромадного.

— А чего, например?

— Ну, гениального таланта какого-нибудь… Или мирового господства.

— А вдруг запрошу! — заявил Гвоздик. Назло Кукунде.

— Ну у тебя и аппетит!

— Это уж мое дело! А твое дело — выполнять! — брякнул Гвоздик. И засопел, потупился. Начал лизать рядом с уголком рта родинку-семечко. Стало очень стыдно.

Они были вдвоем в уголке под трапом. Кукунда-шар, пока Гвоздик сердито и смущенно смотрел в сторону, превратился в профессора Башкампудри. Тот сел рядом с Гвоздиком на крышку люка, взял мальчика за плечи и сказал без обиды:

— Давай поговорим всерьез.

— Извините меня, пожалуйста, — через силу пробубнил Гвоздик.

— Пустяки… Я действительно должен выполнять твое желание, когда ты его придумаешь. Но беда, что ты держишь меня заложником. Золота не хочешь, чудес никаких не хочешь… Давай подумаем вместе, что тебе нужно… Может быть, правда, сделать тебя великим, пока я в силах? Кем бы ты хотел быть?

— Я хочу быть тем, кто есть, — насупленно ответил Гвоздик. — Мальчиком. Это сейчас. А потом хочу вырасти и стать капитаном… Но я и так им стану, без всяких чудес.

— Правильно. Ты молодец. Думай еще…

И Гвоздик стал думать. Изо всех сил. Самые необыкновенные желания вспыхивали у него в голове. Какое выбрать?

Профессор угадал одну из мыслей Гвоздика. И сказал со вздохом:

— Только не проси бессмертия.

— Не можете, да? — тихо отозвался Гвоздик.

— Почему же… Вполне могу. Только очень это грустное дело — жить вечно. Те, кого ты любишь, уходят, уходят один за другим, а ты с ними прощаешься, прощаешься… — и так без конца… Это во-первых. А во-вторых, каждый человек и так бессмертен, только немногие пока знают это… Вернее, бессмертно человеческое «я». Однажды рожденное, оно вечно пребывает во Вселенной, обретая разные формы и сливаясь со Всеобщим разумом мира…

— Это вы про душу, что ли? — робко спросил Гвоздик.

— Можно сказать и так… Дело ведь не в названии. А в том, что все мы — частички Вечной Мысли, а она — одно из свойств Мироздания… Непонятно, да?

— Немножко понятно… Я про такое думал, когда смотрел на звезды. Только словами это объяснить трудно…

— Словами трудно… — согласился профессор.

— Знаете что? Можно я подумаю еще? Про желание… — попросил Гвоздик. — Ну, хоть до завтра.

— Ладно… — профессор погладил его по голове. — Ты славный мальчик, мне тоже не хочется покидать тебя навеки так скоро… — Он поднялся. — Я пойду. А ты, если я понадоблюсь, зови. Появлюсь немедленно…

Кукунда исчез, а Гвоздик по-прежнему сидел на люке. Ни о чем не думалось всерьез. Он снял с шеи пуговицу, помахивал ею, крутил на шнурке.

Крутил, крутил, все быстрее — понравилась такая игра. И вдруг… шнурок сорвался с пальца! Пуговица пиратского адмирала Барбароссы свистнула в воздухе и улетела в пасть вентиляционной трубы.

Внутри у Гвоздика ухнуло от испуга. Он даже зажмурился и замычал — такой ужасной показалась потеря. Неужели навсегда он лишился надежды на чудо? Кукунда, если они и встретятся, теперь, наверно, смотреть не захочет на Гвоздика. Ну а если и захочет, никакое желание выполнять все равно не станет. Гвоздик потерял на это право.

Жалость какая! Хоть плачь… Да еще и от дядюшки влетит за то, что посеял старинную редкую пуговицу.

Прямо хоть самому в трубу вниз головой!..

Но до раструба не допрыгнуть, не забраться в него. А кроме того, Гвоздик знал, что эти трубы идут далеко вниз, в самые глубины пароходного корпуса. Они — для проветривания машинных помещений и трюмов. Загремишь в тартарары футов на полсотни… А если поискать другой путь? Есть же где-то проход в трюм!.. Господи, но как же найдешь пуговицу в громадной утробе плавучего города? Как внизу отыщешь, куда именно выходит труба?

А если через этот люк? Куда он ведет?.. Да и наверняка заперт… Гвоздик без всякой надежды ухватился за скобу на крышке, поднатужился… Крышка нехотя поднялась, чавкнув резиновой прокладкой. Гвоздик отвалил ее, тяжеленную, глянул в пахнущую железом темноту. Вниз уходила узкая квадратная шахта. Глубоко-глубоко светился тусклый желтый квадрат. Одна стенка шахты примыкала к железному стволу трубы. На выпуклости этого ствола виднелись скобы-ступеньки. Ура!

Не размышляя ни секунды, Гвоздик уцепился за край люка, спустил ноги, ступил на первую скобу. И полез вниз.

Это было непросто. Ухала под ним страшная глубина. Давил душный сумрак. А скобы приварены были далеко друг от друга — на взрослых матросов рассчитаны. Пока от одной до другой дотянешься подошвой — душа уходит в пятки. Зато по коленкам эти железяки стукают сами собой, искать не надо! Просто брызги из глаз!.. Но Гвоздик упрямо спускался. Светлый квадрат люка вверху делался все меньше, желтый квадрат внизу — все ближе… И вот последняя скоба! Под Гвоздиком было тускло освещенное пространство железной палубы. До нее — футов семь. Гвоздик ухватился за нижнюю скобу, свесил ноги, повис. Разжал пальцы.

Он отбил сквозь подметки ступни, упал на четвереньки, поднялся. Глянул вверх. Квадратное отверстие шахты чернело в потолке — не допрыгнешь. «Как же я заберусь обратно?» А круглого зева трубы не было совсем. «Значит, она кончилась раньше? И пуговица сюда не падала? Вот еще незадача…»

Надо было искать выход. Гвоздик поддернул порванные штаны, промокнул обшлагом капельки крови на коленях, выпрямился. Помещение было просторное и низкое, освещенное пыльными электрическими лампочками в решетчатых чехлах. Тянулись во все стороны изогнутые трубы с медными колесами вентилей. Где-то ровно дышали котлы. И — никого…

Стукая башмаками по железу, Гвоздик пошел наугад. Грустно ему стало. Пуговицу не найти, выбраться бы самому…

— Господин Гвоздик, — услышал он вдруг шумный шепот. — Постойте, пожалуйста, послушайте…

Из-за клепаной железной колонны выглядывала большущая бородатая голова в полосатом колпаке. Гвоздик перепугался так, что прямо хоть взлетай с разбега в квадратную черноту шахты и марш-марш наверх по скобам. Но ничего подобного, конечно, он не сделал. Только съежился! А через пару секунд разглядел, что лицо у головы добродушное. Глазки под густыми бровями были приветливые, щеки — будто два розовых шарика, нос похож на растоптанный башмак (как у тетушки Тонги!), а толстый рот смущенно улыбался.

— Извините, пожалуйста, если я напугал вас… — И хозяин волосатой головы неловко выбрался на свет. Это был толстячок ростом Гвоздику до плеча. В мешковатом парусиновом халате, из-под которого выглядывали мясистые ступни — пятидесятого, наверно, размера! И руки были большущие — до самой палубы.

Вслед за Тилли-Тегусом Гвоздик пролез под толстой изогнутой трубой, затем они миновали железную дверцу. И оказались в высоком коридоре с громадным количеством всяких тюков и ящиков по сторонам. Здесь тоже горели лампы, ярче прежних.

«Видимо, грузовой трюм», — подумал Гвоздик.

Шли долго — будто по улице. Иногда коридор делал повороты, встречались на пути железные переборки с задраенными дверьми. Тилли-Тегус щелкал пальцами, и двери отодвигались с послушным рокотом подшипников…

Не сразу Гвоздик начал замечать перемены. Однако в конце концов его стало охватывать ощущение, будто он идет по настоящим улицам и переулкам. Ящики, оплетенные тросами тюки, обшитые мешковиной кипы товаров неуловимо менялись и все больше напоминали домики. Странно так! Смотришь в упор — ящик как ящик. Глянешь чуть в сторону — и кажется, что в нем появились окошки, сверху — острая черепичная крыша с трубой, а спереди — крылечко со столбиками и навесом… И такое впечатление, что домиков этих множество, они толпятся, становятся в неровные ряды, громоздятся друг над другом, как на горных склонах. Коридорный потолок исчезал куда-то, затягивался серой дымкой, свет множества ламп соединился в одно желтое пятно, которое светило, как солнце сквозь облачную пелену.

Гвоздик тряхнул головой, и тогда все эти нагромождения вокруг перестали наконец притворяться корабельными грузами. Честно превратились в сказочный городок.

Домики были разноцветные, с хитрыми украшениями, флюгерами над гребнями крыш, с узорчатыми переплетами на окнах. Они соединялись лесенками, мостиками, арками и решетками изгородей. Всюду стояли столбики с фонарями старинного вида. Посреди садика с деревьями в кадках бил маленький фонтан. Позади домов поднимались круглые башни средневекового замка — в них еще угадывались очертания больших бочек.

Красоту портили, пожалуй, только частые надписи углем и мелом. На дощатых заборах и кирпичных стенах там и тут было нацарапано: «Тулли-Тубус — глупый пень», «Вилли-Пупус + Пумпа-Бумпа = любовь», «Барракуды» — лучшая команда», «Акулы» — победят!» Среди других надписей белели крупные буквы:

ЗДЪСЬ БЫЛЪ ВАСЯ.

Как известно, Гвоздик уже выучил славянский алфавит и понимал, что к чему. «Ну и Вася, — подумал он. — Везде успел…» Впрочем, он догадывался, что Васи, скорее всего, разные…

— Как у вас тут здорово!

— Это наш главный город. В удаленных местах есть еще деревеньки, а здесь столица. Называется Нью-Гномборо…

— «Нью» — это ведь значит «новый»… — заметил Гвоздик. — Выходит, есть где-то еще и старый Гномборо?

— Был… — вздохнул Тилли-Тегус. — Каждый раз, когда пароход приходит в порт, случается разгрузка-погрузка, и наш город рассыпается, исчезает. Мы вынуждены отсиживаться в дальних трюмных закутках, а потом строить заново. Поэтому вот все время — «Нью»…

— А разве никто не замечает, что грузы превращаются в дома? — удивился Гвоздик.

— Что вы! Они превращаются только на время рейса!

— А если, когда идет плавание, кто-нибудь спустится сюда? Ну для проверки. И увидит такое…

— Никто не увидит, — с удовольствием сообщил Тилли-Тегус. — Конечно, мы строим город и раздвигаем пространство, но все это с помощью некоторых сказочных приемов. А взрослые, как известно, уверены, что сказок не бывает. Поэтому ничего и не замечают. Дети же здесь никогда не появляются. Вы — первый за всю историю… Идемте скорее, нас очень ждут. Видите, как пусто на улицах! Это потому, что все на стадионе…

Стадион оказался почти как настоящий, только поменьше. Над площадкой подымались ярусы скамеек. Они были забиты длиннобородыми гномами в пестрых колпаках и халатах и гномихами — румяными старушками в чепцах и передниках с оборками. Когда Тилли-Тегус через проход под трибуной вывел Гвоздика на поле, зрители захлопали и одобрительно засвистели (причем свистели даже старушки). Гвоздик очень смутился, хотя, казалось бы, уже привык и к славе, и к шумным встречам, когда жил в Сиднее. Он потупился и стал ковырять башмаком траву (она была искусственная — толстый ворсистый ковер).

Тилли-Тегус поднял руку.

— Уважаемые гномы! — возгласил он. — Этот замечательный мальчик Гвоздик, о котором вы все слышали, настолько добр, что без лишних слов согласился принять ваше приглашение и судить сегодняшнюю встречу между командами «Акулы» и «Барракуды»! Ура!

Ух, что поднялось на трибунах! Какой радостный рев! Гвоздик даже испугался, что весь Нью-Гномборо сейчас рассыплется, словно карточный городок. Минут десять бушевали трибуны, а Гвоздик сперва буквально засыхал от смущения, но в конце концов освоился и даже помахал над головой ладонью.

Наконец зрители поутихли, заиграли блестящие трубы маленького оркестра, и на поле выкатились двумя вереницами обе команды. «Акулы» — в зеленых трусах и желтых майках, «Барракуды» — во всем белом с голубыми полосками. Правда, майки висели мешками, а трусы на коротких гномьих ножках достигали пяток, но все-таки форма! Как полагается.

Тилли-Тегус начал церемонно представлять всех игроков судье. Гвоздик пожимал большие мягкие ладони, и в голове у него путались похожие друг на друга имена:

— Телли-Тигис…

— Буги-Кугис…

— Куги-Бугис…

— Топи-Тапус…

— Тапи-Топус…

И так далее!.. Лишь одного гнома — очень румяного, с ясными желтыми глазами и бородой веером, звали удивительно и непохоже на других: Чай-с-Лимоном!

Принесли мяч. Он оказался самодельным, как на Нукануке, только тяжелее. Плотно набитый шерстью. Гвоздик положил его на центр поля, игроки разбежались по местам, заправили в трусы бороды. Все выжидательно притихли. Гвоздик посмотрел на большие часы — они светились над стадионом на высокой башне с флюгером. Было ровно шесть. Гвоздик строго скомандовал:

— Матч!

В вмиг желто-зеленые и белые слиплись в большущий вопящий шар, который покатился на Гвоздика. Тот еле успел отскочить. Трибуны взорвались ревом… Из «шара» выскочил Чай-с-Лимоном и, подхватив свои зеленые трусы, погнал мяч к воротам.

— Куда! — орали с трибун. — В свои гонишь! Протри бородой гляделки!

Чай-с-Лимоном растерянно остановился. Мяч у него тут же отобрали, пестрая орущая толпа ринулась в другую сторону… Летали по воздуху колпаки и клочья бород. Мелькали сцепившиеся игроки. Разносились боевые кличи. Бело-желто-зеленая куча металась по площадке от ворот к воротам, вратари то и дело лезли в общую свалку. Гвоздик еле успевал увертываться. Ну, посудите сами, какое тут судейство? Он через две минуты охрип, стараясь навести хоть какой-то порядок. И наконец — вот удача-то! — вспомнил, что у него в кармане свистелка из маленькой раковины. Та, что подарила ему при расставании Цыца-ига. Гвоздик постоянно таскал ее с собой.

Он выхватил плоскую ракушку и подул изо всех сил. Пронзительный свист разнесся, наверно, не только над стадионом, а по всем трюмам «Новой Голландии». Трибуны вмиг притихли. Куча игроков рассыпалась, и они сели на ковер, упираясь ладонями и раскинув большущие босые ступни. Их похожие друг на друга простодушные лица были растерянными.

— Господа! — звонко и обиженно сказал Гвоздик. — Что же это делается?!

— Что? — нерешительно спросил один из игроков. На него цыкнули.

— Я вам говорил! — громким шепотом упрекнул прибежавший с трибун Тилли-Тегус. — Какой стыд…

Гвоздик решительно усадил обе команды в круг, стал в середине и сообщил, что у них не футбол, а вроде охоты первобытного племени за диким индюком. У футбола же есть свои строгие законы. С полчаса он растолковывал правила всем этим притихшим тути-мотусам и моти-тутусам.

— А главное правило такое: играть вежливо, быть джентльменами.

— «Мены» — это ведь люди, — придирчиво заметил Чай-с-Лимоном. — А мы гномы.

— Ну, будьте тогда… джентльгномами! — решительно потребовал Гвоздик. — И, пожалуйста, не жульничайте во время игры. Иначе никакого интереса!

— Почему это? — не поверил кто-то из игроков.

— Ну, сами-то подумайте!.. Вот, например… Вы любите арбузы?

— Да-а!! — отозвались обе команды и толпа на трибунах.

— Тогда представьте… Скажем, раздобыли вы арбуз. Но внутри он оказался пустой…

— У-у-у!..

— Да! Снаружи — как новенький, а внутри высох. Вот вы его разрезали, корки выбросили, а себя по пузу поглаживаете, делаете вид: ух, как я наелся!

— Зачем? — удивился кто-то.

— Чтобы соседи завидовали…

— Но ведь в пузе-то все равно пусто! — подал голос Чай-с-Лимоном.

— Вот именно! Так же и в игре, если вы нечестно победили, не по правилам! С виду настоящая победа, а на самом деле… как пустое пузо, сколько его ни надувай!

Сперва все молчали, потом одобрительный шепот зашелестел над стадионом, словно крылья летучих мышей. Негромко и с почтением население Нью-Гномборо обсуждало речь юного судьи. Дивились его уму и здравости суждений. Наконец капитан желто-зеленых «акул» встал, отряхнул трусы и пообещал:

— Мы будем играть без жульничества. И это… по-джентльгномски.

Капитан «Барракуд» тоже поднялся и протянул «акуле» руку. Трибуны зааплодировали.

…Ну, названия «джентльгномской» игра эта, возможно, и заслуживала, а что касается настоящего джентльменства… Впрочем, правила старались не нарушать и специально не хитрили. И судью слушались. Тем более что Гвоздик теперь не командовал голосом, а дул в свисток. Но порой судье доставалось крепко. Гномы, хотя и были без обуви, по мячу лупили от души, и он — тугой, увесистый — несколько раз вляпывал в Гвоздика и сбивал его с ног. Но судью тут же поднимали, вежливо отряхивали и просили прощения.

Матч закончился со счетом пятнадцать — пятнадцать. Правда последний гол в ворота «барракуд» показался Гвоздику малость спорным. Но, поколебавшись чуть-чуть, Гвоздик засчитал его — чтобы получилась ничья и все радовались одинаково.

И гномы радовались! Гвоздика подхватили на руки и сделали с ним круг почета мимо трибун. Зрители вопили и рукоплескали. Гвоздик чуть не оглох.

Когда Гвоздика поставили на ноги, он увидел перед собой веселого Чая-с-Лимоном. Тот широко улыбался, а из-под бороды у него… спускалась на шнурке пуговица! Та самая!

Гвоздик так удивился и обрадовался, что вскрикнул тут же без всяких размышлений:

— Эй, да это же моя пуговица!

Чай-с-Лимоном перестал улыбаться. Взялся за шнурок.

— Еще чего!

— Честное слово, моя! Она в трубу улетела, я и полез искать…

— Чаек, отдай, пожалуйста, — строго сказал Тилли-Тегус. — Нехорошо.

— Еще чего! — опять заявил Чай-с-Лимоном и сильно покраснел, а желтая борода его растопырилась. — Я ее дома нашел, в печке. Когда золу выгребал!

— Ну, вот! Она через трубу в печку и залетела!

— А печка-то чья? Моя! Есть такое правило:

— Это нехорошее правило, Чай, — заговорили наперебой гномы. — Оно совсем даже устаревшее… Отдай сейчас же. Что господин Гвоздик про нас подумает!

Чай-с-Лимоном громко заревел, размазывая бородой слезы.

Все растерялись и примолкли. «Вот ведь какая дурацкая история…» — смущенно подумал Гвоздик. И сказал виновато:

— Если бы это обыкновенная пуговица была, я бы, конечно, подарил. Но она… очень-очень важная для меня…

— А для меня… тоже важная, — пыхтел и всхлипывал Чай-с-Лимоном. — Красивая такая… Как что найдешь, сразу отбирают… — Он вдруг перестал плакать, помигал и быстро предложил: — А давай тогда меняться! На свисток!

— Ох… мне ведь его подарили. На память… — растерялся Гвоздик. Но часы уже показывали без четверти восемь, а ровно в восемь начинался ужин. — Ладно, держи!

Под укоризненное молчание гномов сопящий Чай-с-Лимоном стащил через голову шнурок. Вцепился в свистульку и сунул Гвоздику пуговицу. Засопел сильнее и быстро затопал прочь.

— Вы уж простите его, пожалуйста, — неловко попросил Тилли-Тегус. — Он прямо совсем еще дитя…

Сперва Гвоздика провожало множество народа. Но постепенно толпа редела. А когда вместо улиц Нью-Гномборо потянулись опять штабеля грузов, провожающих осталось трое: Тилли-Тегус и оба футбольных капитана. Пришли наконец в помещение с трубами, где в потолке чернел квадратный зев шахты. Капитан «Акул» встал на четвереньки, капитан «Барракуд» забрался на него, а Тилли-Тегус подхватил Гвоздика, чтобы поставить на капитанские плечи. Оттуда можно было дотянуться до нижней скобы. В этот момент забухали по железу тяжелые ступни. Из-под коленчатой трубы поспешно вылез Чай-с-Лимоном. Отводя глаза и вытирая бородой под носом, он буркнул:

— На… раз тебе подарили… — и сунул Гвоздику свисток-ракушку.

— Спасибо! — обрадовался Гвоздик. — А я тебе пуговицу подарю! Не эту, но тоже красивую. Брошу в трубу.

— Ага… — заулыбался Чай-с-Лимоном.

— Зачем же бросать, — сказал Тилли-Тегус. — Мы надеемся, что вы еще побываете у нас в гостях.

…Подъем прошел быстро. Прямо как на лифте. Потому что Тилли-Тегус лез вслед за Гвоздиком и подсаживал его мягкой, как подушка, ладонью. Когда Гвоздик выбрался наружу, Тилли-Тегус по пояс высунулся из люка, пожал Гвоздику руку и пропал. Гвоздик опустил тяжелую крышку и оглянулся. Над спокойным океаном горел красивый разноцветно-полосатый закат.

«Ох и будет мне сегодня…» — подумал Гвоздик.

В этот миг чья-то рука ухватила его поперек живота. А потная ладонь зажала Гвоздику рот.

Гвоздик замычал, задергал ногами и скосил глаза. И увидел, что держит его крючконосый бородатый дядька в черных очках.

Этого тощего нелюдимого пассажира Гвоздик замечал и раньше. Тот был одет в узкий клетчатый костюм, замшевые гетры с кнопками и украшенное клапанами кепи. Этакий турист-спортсмен, сверхсдержанный и ни с кем не вступающий в беседы.

«Турист» знакомым шепотом приказал:

— Тихо… Не пикать, малютка.

Он усадил обмякшего от страха Гвоздика на люк, прислонил к трубе, одной рукой уперся ему в грудь, а другой стянул с лица, как единую маску, темные очки, похожий на стручок перца нос и курчавую бородку.

— Ну-с?.. Прошу любить и жаловать. Не ожидали, мой милый?

Конечно, Гвоздик не ожидал! И теперь с перепугу даже забыл, что стоит лишь чиркнуть по пуговице…

— Что вам опять от меня надо? — в отчаянии прошептал он.

— Пуговки, мой мальчик!.. Не те медяшки, про которые твой дядюшка хитро раструбил в газетах, чтобы замести следы, а настоящие! Бриллиантовые пуговицы Джугги Ройбера!

— Да нету же их! Честное слово! — шепотом взмолился Гвоздик. — И совсем даже никогда не было! Это выдумки!

— Обманывать нехорошо, — ухмыльнулся Нус-Прошус. — Мальчиков за это наказывают… — Он вдруг ухватил Гвоздика за бока, вскинул и посадил на планшир палубного ограждения.

— Тихо… — опять велел он зловеще, потому что Гвоздик невольно вскрикнул. — Еще легкий писк — и птенчик полетит из гнездышка вниз. И никто не узнает, никого рядом нет.

За спиной Гвоздика была жуткая пустота, далеко внизу бурлила вдоль борта пенная вода. Вот ужас-то…

— Я же вам самую-самую настоящую правду говорю, — со слезами зашептал Гвоздик. — Ну, чего вы зря гоняетесь за нами?

— Зря ты упрямишься. Тебя плохо воспитали. Слушай и запоминай! Я знаю, что пуговицы у твоего дядюшки в портфеле. Ты тихонько достанешь их и принесешь мне… Конечно, ты сейчас думаешь: «Только меня господин Шпицназе отпустит, как я кинусь и подниму шум на весь пароход!..» Не поднимешь, детка. Я принял меры. Если ты не будешь держать язычок на привязи, я знаю, как быстро и незаметно отправить на тот свет и дядюшку, и твою коричневую колдунью, и тебя самого… Понял? — И Нус качнул Гвоздика назад так, что он чуть не потерял равновесие и сдержанно вскрикнул опять.

Нус-Прошус хихикнул:

— Ну, не буду, не буду… если ты станешь слушаться. Мы договорились? Завтра утром принесешь пуговки и будешь молчать об этом, как маленькая смирная рыбка. По крайней мере до того часа, как я сойду в Кейптауне. А там, ха-ха, можете меня искать… Но, конечно, сначала я сделаю то, что не успел в школе. Это моя учительская обязанность. Школьник не может вырасти полезным для общества человеком, если его ни разу как следует не выпороли…

Как ни перепуган был Гвоздик, он все же сказал удивленно:

— Вы ведь сейчас не учитель и даже не сыщик, а просто жулик!

Нус-Прошус не обиделся:

— Одно другому не мешает. Страсть к педагогике — это врожденное чувство, и стремление воспитывать детей может ощущать в себе человек любой профессии. Во мне это будет до самой смерти. И потому я считаю своим долгом… хе-хе… довести наше общее с тобой дело до конца… Ну-с, ты понял меня, любезный ученик? — Господин Шпицназе втянул сквозь зубы воздух, оскалил улыбку и близко-близко придвинул к Гвоздику лицо с бледным носом, на котором темнели рубцы от пальмы.

Это было так отвратительно! И страха не осталось, только злость. Резкая, толчком! Гвоздик, не думая, качнулся вперед и цапнул сыщика зубами за нос!

— И-и-и! — завопил Нус-Прошус и отпустил мальчишку. Но не просто отпустил — сильно толкнул от себя!

Гвоздик взмахнул руками и полетел в океан.

Вот тут бы опять закричать «мама!» Но у Гвоздика перехватило горло — от длинного, похожего на жуткий сон падения. Ведь летел-то он все равно что с многоэтажного дома…

К счастью, он упал головой и руками вниз, и поэтому не очень расшибся о воду. Но все же удар оглушил его. А инерция потащила вниз, в толщу воды. Очнувшись, Гвоздик задергался, закарабкался из этой соленой, давящей глухоты наверх. Вынырнул наконец. Сразу же его накрыл с головой, завертел, отбросил от парохода пенистый гребень. Гвоздик вынырнул опять.

Черный борт с многими рядами круглых, уже светящихся окон проносился мимо, как бегущая улица фантастического города. Долго, бесконечно. А Гвоздик машинально, беспомощно махал руками в глупой надежде приблизиться к этой стремительной улице, догнать, уцепиться. А горы воды опять накрывали и отшвыривали его… А потом вдруг прекратился бег этой черной стены с тысячей желтых иллюминаторов. На темнеющем небе обрисовалась высокая круглая корма, труба, задняя мачта в паутине такелажа. И «Новая Голландия» стала быстро уходить от мальчишки, которого играючи перебрасывали с вершины на вершину водяные холмы кильватерного следа…

Конечно, Гвоздик пробовал кричать. Но горло тут же забивало соленой горечью. Он кашлял, барахтался опять и наконец сообразил, что надо держаться спокойнее. Иначе — конец.

Держаться на воде он мог долго. Слава Богу, на Нукануке во время купаний с мальчишками было время научиться. Правда, сейчас мешали башмаки. Но Гвоздик, набравши воздуха и кувыркаясь, ухитрился расшнуровать их и стащить. «Прощайте, голубчики»… Он уже начал соображать и разбираться в обстановке. «Новая Голландия» быстро удалялась. След от нее стал спокойнее, водяные бугры сделались пологими и постепенно сливались с длинной, почти незаметной океанской зыбью. Когда такая волна приподнимала Гвоздика, он видел сияющий огнями и чернеющий кружевом рангоута пароход, который теперь вовсе не казался большим…

Гвоздик был уверен, что вот-вот, сию минуту на «Новой Голландии» загремят, зазвенят сигналы тревоги, разнесутся над водой усиленные рупором капитанские команды. Пароход остановится, запоют блоки спускаемых шлюпок. Потому что не бывает же так, чтобы человека бросили одного-одинешенького в океане… Ну скоро вы там?! Чего резину тянете!..

Однако «Новая Голландия» уходила все дальше, огни ее превращались в светлое, размытое в сумерках облачко, и Гвоздик понял наконец, что спасти его может только чудо…

Чудо!

Вот бестолочь-то! Как сразу не сообразил! Правду говорят, что от страха люди теряют голову… Облегченно заулыбавшись, Гвоздик перевернулся на спину. Нащупал на груди заветную пуговицу. Вот и пришло время главного желания. Что может быть главнее жизни, если тебе одиннадцать лет (да и то не полных, а без недели)?! Надо только задумать так, чтобы он, Гвоздик, не просто оказался на «Новой Голландии», а чтобы все при этом узнали про коварного Нуса и подлый сыщик наконец расплатился за все… В общем, надо сказать так: «Кукунда, сделай, чтобы кто-то видел, как Нус меня скинул, и чтобы подняли тревогу и меня сейчас подобрала шлюпка, а этого негодяя схватили и посадили в канатный ящик…»

Оттягивая удовольствие и улыбаясь, Гвоздик полежал еще в теплой воде, которая ласково баюкала мальчишку. Как Маа…

«Ох, да они же там с ума сходят от беспокойства!»

Гвоздик пальцем зачиркал по пуговице. «Интересно, в каком виде появится Кукунда? Как шар или как профессор? На лодке, на крылышках или просто поплавком на воде?»

Кукунда не появлялся никак…

Это было непостижимо! Вопреки всем волшебным правилам!

«Заснул он, что ли? Ну, я ему…»

Гвоздик тер пуговицу все сильнее, ожидая, что вот-вот раздастся знакомый хлопок воздуха и теплый имбирный запах облачком повиснет у лица…

Не было Кукунды!

Может быть, пуговица не действует потому, что мокрая? Гвоздик жарко и отчаянно подышал на нее. Стал тереть опять.

Нет…

Наверно, сигнал вызова был слышен Кукунде лишь на небольшом расстоянии, в пределах парохода. И сейчас Джон Кукунда, эсквайр, профессор Башкампудри небось развлекает фокусами ахающих дам, а о Гвоздике думать забыл!

А может быть… нет, не может… но все-таки… Вдруг это нарочно! Не стало Гвоздика — и джинн свободен от неволи! Я, мол, ничего не слышал, виноватых нет…

Гвоздик отпустил пуговицу, всхлипнул. Посмотрел сквозь мокрые ресницы вверх. Небо стало звездным. Скоро взойдет луна, а пока бесконечные созвездия выстраивали над Гвоздиком сверкающие этажи Вселенной. Их искрящийся свет лучисто вспыхивал и рассыпался среди слезинок…

Сейчас звезды не радовали, не манили Гвоздика. Они были равнодушные и чудовищно далекие…

И впервые мальчик Гвоздик ощутил, что такое безнадежное, последнее одиночество… Он отчаянно, протестующе вскрикнул. Но горло горело от морской соли, и раздался только хрип… Да и какой смысл кричать, если ты в мире совершенно один? Кому кричать? Себе? Богу? «Может, это потому случилось, что я не любил молиться и ленился ходить в церковь?.. Господи, прости и помилуй… Нет, теперь уже поздно…»

Почему-то вдруг представилось, как два его башмака медленно опускаются в толще беспросветной воды. Наверно, они уже далеко от поверхности… И сам он скоро будет вот так же… «А может, их уже с налета ухватила в зубастую пасть акула? Как башмак Боба Кривой Пятки… Нехорошо, что я ему так и не признался… Акула сцапала этот ботинок и перекусила линь…»

Сколько здесь этих чудовищ, в бесконечном океане, где до ближайшего берега, до мыса Доброй Надежды, больше тысячи миль! И в любую минуту чудовище может с маху разорвать его, Гвоздика, пополам!.. Нет, лучше уж потонуть. Но и тонуть не хочется… Боже мой, так все было хорошо! И плавания, и приключения, и клад, и друзья… И Маа… И вдруг — единым махом!.. То, что говорил Кукунда о бессмертии человеческого «я», теперь ничуть не утешало Гвоздика. Тем более что оказался Кукунда изменником и болтуном.

Гвоздик вновь протестующе забарахтался, вода забурлила вокруг… А когда он обессиленно затих, поняв, что надо привыкать к смерти, бурление воды не исчезло совсем. Отдаленное воркование струи слышалось в загустевшем воздухе… А может, в ушах шумит? Или… это режет воду акулий плавник? Акулы охотятся ночью? Гвоздик дернулся, глянул в сторону шума…

Совсем недалеко — смутно белея в свете звезд, переливаясь разноцветными каплями бортовых огоньков — двигалась на Гвоздика парусная громада. Гвоздик опять хрипло закричал, закашлял, вскидывая руки, погружаясь с головой и выскакивая снова… Но кто его услышит, кто увидит в темноте?.. Однако спасительная мысль встряхнула Гвоздика радостной надеждой: свисток-то с ним! Не потерялся!

Барахтаясь, Гвоздик выковырял ракушку из кармана. Толчком выдул из нее воду. Опять надул щеки. И резкий, печальный, очень громкий свист понесся в ночи. Еще… Еще…

Парусник, шелестя и бурля, прошел совсем рядом. И стал уходить… Что же это? Куда вы?

И вдруг часто, с резкой силой, загремел корабельный колокол, засвистела боцманская дудка. Громкий голос закричал команды. Вспыхнул белый луч, заметался по воде, ударил в Гвоздика слепящей звездой. Громада корабля с креном разворачивалась, обезветривая паруса. Но Гвоздик, полуослепший от прожектора, уже не видел этого. Он только дул, дул в маленькую раковину. И сколько времени это длилось — непонятно… Плеск весел раздался совсем рядом. Крепкие и такие надежные — до обморочного счастья надежные! — пальцы ухватили Гвоздика за матроску, за локти, за бока, вытянули из воды…

— Ваше благородие, побачьте, то ж хлопчик!..

И по-английски молодой радостный голос:

— Мальчик, ты откуда? Ты можешь говорить?

— Могу… — и закашлялся опять. — С «Новой Голландии»… Я упал…

— Навались, ребята! — И вельбот дернулся так, что Гвоздика качнуло на грудь офицеру — тот прямо поверх мокрой одежды закутывал мальчишку в свой белый китель…

На борт Гвоздика подняли на руках. Но там, на палубе, он попросил:

— Пустите, пожалуйста, я сам…

С мостика спускался офицер с окладистой русой бородой. Ярко светил фонарь.

— Нашли? Слава Создателю… Ты откуда, мальчик? Давно в воде? Как ты себя чувствуешь?..

— Господин капитан… — через силу сказал Гвоздик. — Господин Аполлон… Филип-по-вич… Вы меня не помните?.. «Долбленая тыква», в Гульстауне…

Капитан стремительно присел на корточки:

— Гвоздик!.. Чудеса твои, Господи! Тесен океан…

Над капитаном, на парусиновом обвесе мостика, чернели буквы: «KRECHET». «КРЕЧЕТЪ» — было написано на спасательном круге…

Гвоздик быстро качнулся к капитану Гущину-Безбородько, прижался к нему и заплакал…

Сначала Гвоздик попал в решительные руки веселого толстяка Петра Петровича — корабельного доктора. Тот окунул «пойманную рыбку» в горячую ванну, растер, напоил чем-то горьким и сказал наконец, что «ничего страшного, дыхание вечности еще не успело коснуться этого сорванца…» Вообще-то оно успело коснуться Гвоздика. Но сейчас он ожил и уже не чуял ни страха, ни слабости, только счастливое возбуждение.

Через полчаса он, одетый в костюм российского матроса — в подвернутых штанах и в рубахе почти до пят — сидел в командирской каюте, глотал из кружки горячее какао и, перескакивая от события к событию, рассказывал о своих приключениях.

— Каков негодяй! — воскликнул капитан Гущин-Безбородько, услыхав, как Нус-Прошус выбросил Гвоздика с парохода. — А мы-то еще помогали этому разбойнику! Ах, кабы знать!..

Оказалось, что именно «Кречет» доставил господина Шпицназе в Австралию. Российский военный клипер зашел на Нукануку через неделю после отплытия плота. А Нус, оказывается, никуда с острова не уплывал, прятался в джунглях. Он явился на клипер, поведал грустную историю, как был смыт с яхты и попал на Нукануку, как туземцы преследовали его и подвергали пыткам. И умолял забрать его с этого ужасного острова. Моряки отнеслись к рассказу «несчастного» без доверия. Туземцы были добрые люди, а этот хнычущий тип смахивал на проходимца. Однако помогать попавшим в беду — долг моряков и всех христиан. Одели, покормили, взяли беднягу на корабль. Даже денег для него собрали среди офицеров… Достигнув Австралии, «Кречет» бросил якорь сперва не в Сиднее, а в небольшом порту Грэфтоне, где были ремонтные доки. Коварный Нус от Грэфтона до Сиднея добрался, скорее всего, по суше, на почтовом дилижансе, и под чужим именем проник на «Новую Голландию»…

— Ах, кабы знать! — повторил Гущин-Безбородько. — Ну ничего, никуда он от правосудия не денется!

В дверь заглянул молодой лейтенант, который выудил Гвоздика из Индийского океана.

— Аполлон Филиппович! Мы тоже послушать хотим. Позвольте гостя в кают-компанию, а?

— Да вы его замучаете вопросами!

— Что вы! Мы деликатно, в меру… Там уже все собрались.

— Тогда и меня приглашайте.

— Милости просим!..

Тут надо заметить, что командир корабля не считал возможным появляться в кают-компании без приглашения офицеров — таков был обычай…

Гвоздика усадили в кресло, и он, тающий от безопасности, от счастья неожиданного спасения, снова и снова говорил о портфеле Ботончито, о Нукануке, о мерзком Нус-Прошусе…

«Кречет» пришел в Сидней через день после отплытия «Новой Голландии», и офицеры, конечно, читали в газетах о приключениях Гвоздика. И Аполлон Филиппович рассказывал, что знает мальчишку и что даже в свое время наградил его нынешним именем, значит, Гвоздик — все равно что его крестник. Но кто мог подумать, что события получат такое продолжение!..

Кстати, никто особенно не удивился рассказу Гвоздика о корабельных гномах. Аполлон Филиппович даже сказал, что в трюме «Кречета» тоже обитает представитель этого племени, только он очень стеснительный и редко показывается наверху…

А пока шла беседа, «Кречет», разведя в помощь парусам пары, мчался в том направлении, куда ушла «Новая Голландия». Курс-то был известен — мыс Доброй Надежды. Каждые пять минут бухала на палубе сигнальная пушка.

И наконец близко к полуночи, когда у Гвоздика совсем уже слипались глаза, в кают-компанию просунул голову матрос.

— Ваше высокоблагородие! Кажись, ихний пароход!

— Догоняем? — вскочил Аполлон Филиппович.

— Никак нет! Навстречу прут и сигналят по-всякому!

Гвоздик бросился к выходу.

— Стоп, юнга, — засмеялся капитан. — Куда ты в таком наряде? Распугаешь всех пассажиров!

Принесли высушенный и отглаженный костюм Гвоздика. Только вот башмаков не было. Зато один веселый матрос попросил:

— Ваше высокоблагородие, дозвольте подарить мальчонке мою бескозырку! Он ведь вроде бы и мой крестник. Это я его первым услыхал, а потом в луче разглядел…

«Кречетъ» — было написано на черной ленте бескозырки.

— Подари, Василий… Гвоздик, это тебе вместо прежнего берета, — сказал Аполлон Филиппович. — Теперь ты опять, как гвоздик. И гвоздик ты героический, железный, хотя и не тонешь.

…Наверное, не стоит подробно рассказывать про отчаяние дядюшки Юферса и тетушки Тонги, когда ни к ужину, ни после ужина Гвоздик не появился. Не надо терзать читательское сердце. Скажем только, что переполох нарастал, как лавина. По всем палубам, по всем закоулкам был объявлен поиск. Попробовали бы не объявить, если этого требовала герцогиня Тонга Меа-Маа… Конечно, мальчика не нашли. И безутешная Маа заявила, что паи-паи наверняка упал за борт. Немедленно полный назад! Обыскать океан!

Это, было безумие! Во-первых, как считал капитан «Новой Голландии», мальчишка шастает где-нибудь по пароходу. Заблудился или застрял… Во-вторых, если и, не дай Бог, угодил за борт, где теперь его найдешь? Да еще ночью! Сколько времени прошло! Большое, конечно, несчастье, да только что поделаешь. А разворачивать на обратный курс такую махину, жечь многие тонны лишнего угля, выбиваться из расписания! Убытков не счесть… Но тут стали возмущаться и требовать обратного курса многие пассажиры, через помощника О'Брайена предъявили капитану ультиматум. Потому что многие знали и любили Гвоздика.

Пароход описал дугу и пошел на восток, давая долгие гудки и обшаривая темную воду прожекторами. Примерно через час показался палящий из пушки русский военный корабль. Вспышками сообщил, что… о, чудо! О, счастье!

Два судна, сияя огнями, медленно сходились в океане и наконец застопорили ход в полукабельтове друг от друга. Эту чудесную картину еще больше украшала повисшая в чистом небе круглая луна. Аполлон Филиппович Гущин-Безбородько распорядился спустить капитанский вельбот. Он сам решил сопроводить Гвоздика на «Новую Голландию». По этикету, наверно, полагалось, чтобы капитан пассажирского парохода первым посетил командира военного корабля, да уж ладно. Пока эти штатские раскачаются…

Вельбот стрелой помчался к «Новой Голландии», пересекая на зыби лунную дорогу. Матросы «Кречета» кричали вслед «ура!» Опять — уже радостным салютом — бухнула пушка. А на сверкающем плавучем городе гремел оркестр…

Гвоздик опять едва не погиб — в объятиях Маа. Едва не захлебнулся в Ниагаре ее счастливых слез. И когда он, опять чудом оставшись в живых, освободился и задышал, к нему обратился капитан «Новой Голландии»:

— Поздравляю, молодой человек. Вы сегодня родились заново и для всех нас это тоже счастливый день… Однако постарайтесь больше не падать за борт. Остановки в океане и поиски таких любителей купания не всегда кончаются удачей. И обходятся судовой компании в ха-арошенькую сумму…

Гвоздик возмущенно вскинул голову в помятой бескозырке:

— Да вы что! Думаете, я сам упал? Меня скинули!

— Кто? Что? Где этот негодяй? — раздалось вокруг.

— Вот этот негодяй! — послышался властный голос. Профессор Башкампудри прокладывал в толпе дорогу, а за ним два матроса тащили под руки тощего клетчатого господина.

— Это он! — закричал Гвоздик, и горячие слезы брызнули у него из глаз. — Он меня сбросил!..

— Я протестую! — громко завозмущался замаскированный Нус-Прошус. — Я впервые вижу этого мальчика!

— Врешь! — Гвоздик подскочил и одним движением сорвал с Нуса очки, нос и бородку. — Смотрите! У него на настоящем носу следы от моих зубов!

Все ахнули.

— Сударь, — сказал Нусу капитан «Новой Голландии». — До Кейптауна вам придется посидеть под арестом в вашей каюте. Далее — дело полиции… Эй, оркестр! Марш «Морской король» в честь мальчика и его славных спасителей!

…И было еще много всего: шума, поздравлений, возмущений по поводу вероломного Нуса и радостной музыки. «Новая Голландия» и «Кречет» разошлись наконец, сигналя и салютуя друг другу. Гвоздик долго махал бескозыркой морякам клипера. Особенно капитану Гущину-Безбородько и матросу Васе, который первым услыхал и увидел Гвоздика в океанской ночи…

Несколько раз осторожно приближался профессор Башкампудри, смотрел виновато и выжидающе. Но Гвоздик делал вид, что не замечает этого… В общем понятно, кого…

Когда Гвоздик улегся в постель, Маа села у его изголовья, а дядя Ю в ногах. И так сидели до рассвета, будто боялись, что он опять исчезнет. А ему снились ботинки. Они в толще океана опускались все ниже и беседовали: «Как хорошо! Прохладно и спокойно…» — «Наконец-то мы больше не будем сидеть на ногах этого несносного бегуна! А то ведь целый день — по палубам, по ступеням, по ржавым скобам!..» — «У меня уже дыра на подошве…» — «И у меня… Ну, ничего! Дырки нам пригодятся, они будут окошками, когда мы опустимся на дно и сделаемся домиками для рыбок». — «Я предпочел бы иметь жильцом пожилого глубоководного краба-одиночку. Спокойнее…» — «Пожалуй, вы правы…»

Конечно, после столь бурной ночи Гвоздик проснулся поздно. Однако все же раньше дядюшки и Маа… Он сразу все вспомнил. Но вчерашние приключения казались очень далекими и ненастоящими. Можно было бы подумать, что все приснилось, но на стуле поверх одежды лежала бескозырка с надписью «Кречетъ».

Гвоздик сел в постели, надел бескозырку и стал думать обо всем понемногу. Без тревог и запоздалого страха. На потолке горела солнечная искра. И Гвоздику вдруг вспомнилось другое утро — первое утро его первого плавания, когда он проснулся в дощатой каютке «Милого Дюка». Полгода прошло. А кажется — сто лет!..

Ну, сколько бы там ни прошло, а через несколько дней Гвоздику стукнет одиннадцать. Дядюшка проговорился, что пассажиры хотят устроить в этот день праздничный обед. Ахают: «Какой удивительный ребенок, просто герой!..» А какой он герой? Все приключения сами собой случались, а он только и знал, что боялся… Но с другой стороны… не каждому все-таки повезет в таком возрасте найти клад знаменитого капитана и совершить кругосветное путешествие!..

Гвоздик вдруг хихикнул: земной шар представился ему с ножками, с ручками и в шляпе — как Кукунда. Тут же Гвоздик насупился — вспомнил про измену. И в эту секунду из-за кровати резво выкатился живой шар в цилиндре.

— Чего пришел? — непримиримо сказал Гвоздик.

— Доброе утро! — легкомысленно отозвался Кукунда и приподнял цилиндр.

— Иди ты знаешь куда! Я тебя видеть не хочу. Дезертир.

— Ну уж, зачем уж так-то уж… Легкое недоразумение вышло. Завертелся, закрутился, потерял бдительность. Это я признаю и прошу, так сказать, прощения… Никак не думал, что этот проходимец выкинет тебя за борт… Тебе надо было сразу пуговицу тереть, а ты небось волынку тянул. На дальнем-то расстоянии связь не действует…

— Я еще и виноват! — возмутился Гвоздик.

— Не говорю я, что ты виноват, — забубнил Кукунда. — Ну, я виноват, что теперь делать… Но, в конце концов, я же тебя и вытащил! Разве плохо все кончилось? Наоборот! Еще одно приключение, будет что вспомнить!..

— Что ты врешь! Меня матрос Вася заметил! А ты при чем?

— А кто устроил, что «Кречет» на тебя наткнулся? Вася? Когда спохватились, что тебя нет, я сразу понял, что к чему! Рассчитал наилучший вариант спасения и самый ближний корабль пустил тебе на выручку… Очень просто!

— Куда уж проще! — совсем разозлился Гвоздик. — Не мог, что ли, сразу на «Новую Голландию» меня вернуть?

— Конечно, не мог! Это было бы волшебное чудо: перенести мальчишку по воздуху на много миль! Волшебное чудо угу могут совершать лишь по желанию своего хозяина, когда он четко и ясно требует: «Сделай вот это!» А то, что тебя моряки выловили — это чудо правдоподобное. Никто не придерется…

— Ты мне винтики против резьбы не вкручивай, — сказал Гвоздик. — Меня Вася заметил. А ты теперь примазываешься…

— Не хочешь — не верь…

— Паи-паи! — раздалось из-за двери с мощностью приглушенного пароходного гудка. — Ты уже проснулся, моя детка?

Кукунда усох и дымной струйкой втянулся в пуговицу, которая валялась на ковре у кровати. Гвоздик подумал и надел ее на шею…

Два дня Ю и Маа не спускали с Гвоздика глаз. Первый день он вообще провел в каюте. Дядюшка говорил, что неприлично, словно какому-то босяку, ходить по пароходу без башмаков. А ботинки, как мы знаем, были уже на дне и служили домиками морским жителям.

Но, разумеется, в громадном пароходном универмаге нашлась обувь для мальчика. Вежливый продавец принес в каюту десяток коробок, на выбор. И Гвоздик вместо твердых ботинок с крючками и шнурками выбрал легонькие сандалии с дырчатым узором. Тогда они только входили в моду, но вскоре стали обычной обувью для мальчишек и девчонок многих стран…

Но и в обуви дядюшка и тетушка не отпускали мальчика от себя. Наконец он взмолился:

— Ну, что со мной сделается! Ведь Шпицназе сидит под арестом!

— Эта бестия найдет выход, — опасливо сказал папаша Юферс. — Он уже много раз ускользал…

Забегая вперед, хочу сказать, что папаша Юферс оказался прав. Через несколько дней, во время стоянки в Кейптауне, Нус-Прошус непонятным образом сумел удрать из каюты и бесследно затерялся в большом городе. Ни на пути у Гвоздика, ни в нашем романе он больше не появится. Так что давайте скажем ему «прощай» и вернемся к нашим главным героям.

Скандальный разговор происходил в каюте у тетушки Тонги. Гвоздик доказывал ей и дядюшке, что Шпицназе сидит взаперти за дело. А почему он, Гвоздик, должен быть под постоянным надзором?.. Что? Опять свалится за борт? Пускай дядюшка — знаток всех удивительных морских случаев — скажет: где, когда было, чтобы в течение одного рейса какой-нибудь мальчишка дважды падал за борт посреди океана?

— От тебя всего можно ждать, — ворчал дядюшка. А Маа тяжело и огорченно охала.

Гвоздик применил последнее, не совсем достойное средство: хныкнул и начал тереть глаза.

— Паи-паи! — заволновалась тетушка Тонга. — Не плачь, моя птичка, не надрывай старой Маа сердце…

В этот момент в дверь постучали. И возник на пороге… профессор Башкампудри! Гвоздик машинально схватился за пуговицу.

Профессор очень вежливо попросил у госпожи Меа-Маа и господина Юферса позволения погулять с мальчиком. Неделю назад Гвоздик и он, профессор Башкампудри, вели увлекательную беседу о некоторых свойствах Бесконечности, и хотелось бы привести к завершению некоторые возникшие идеи.

Папаша Юферс и тетушка Тонга весьма уважали профессора и полностью доверяли ему. Разумеется, Гвоздик немедленно был отпущен, а профессор удостоен всяческих благодарностей за внимание к мальчику.

Когда вышли из каюты, профессор молча направился по пароходу в уединенный уголок под трапом. Гвоздик — следом. Странно — он чувствовал себя словно в чем-то виноватым…

Здесь, под трапом, никого, конечно, не было. Гвоздик посмотрел на поручни и поежился, вспомнив, как недавно летел с них в океан… и вдруг сжался от испуга: а что, если Кукунда привел его сюда, чтобы вновь отправить за борт. И так избавиться от рабства.

Но тут же Гвоздик прогнал эту трусливую и глупую мысль.

Профессор сел на люк, поддернув на коленях изящные брюки, посадил рядом Гвоздика. Тот искоса смотрел на него и трогал языком родинку-семечко. Профессор Башкампудри поправил белоснежный тюрбан и вздохнул:

— Гвоздик… я должен признаться. Мне очень стыдно, и все-таки это необходимо. Дело в том, что угу никогда не лгут, а я соврал. И теперь мое энергетическое поле сохнет и тает от угрызений совести…

Гвоздик прищурил один глаз, а другим уже с интересом глядел на виноватого Кукунду-профессора.

— Где это ты… где это вы соврали? Когда?

— В то утро, после твоего приключения… Увы, я не направлял клипер «Кречет» к тебе. Это чудо совершилось тогда само по себе… А может быть, вмешались гномы…

— Как… вмешались?

— Они умеют переговариваться друг с другом на очень больших расстояниях, между разными кораблями. Люди тоже скоро придумают такую связь, а гномы это колдовство знают давным-давно… Возможно, услыхали, что ты пропал, и дали сигнал по всем кораблям. А гном на «Кречете» незаметно подправил руль до нужного курса… А я в ту пору был ужасно растерян и забыл все волшебство, не знал, где тебя искать…

Гвоздик почему-то смутился и не смотрел на профессора. Снял бескозырку, надел ее на колено, покрутил туда-сюда. Потом сказал:

— Ну и ладно… А заметил в воде меня все-таки Вася… Капитан Аполлон Филип-по-вич подарил ему свои серебряные часы. Я думаю, не зря…

— Не зря… А я достоин всяческого поношения, и не будет мне покоя, если ты меня не простишь… — в голосе Кукунды прорезались восточные нотки, как у муэдзина.

— Да ладно… — Гвоздик ежился, вертел на колене бескозырку и от неловкости шевелил в новых сандалиях пальцами. — Чего уж теперь… Все равно все хорошо кончилось.

— Для всех, кроме меня! — горько сказал Кукунда. — Как мне теперь смотреть в глаза другим угу? Если ты не простишь…

— Да бросьте вы, я не сержусь, — быстро и смущенно проговорил Гвоздик.

— Правда?!

— Честное моряцкое…

— Какое счастье… — выдохнул Кукунда. — Я будто родился заново! Я как совсем крошечный угу, который вылетел из цветка доисторического лотоса и смотрит ясными глазами на открывшийся ему неведомый мир… Спасибо тебе сердечное…

— Да ладно, чего там… — опять сказал Гвоздик, водя пальцем по золотым буквам на ленте.

— А теперь… — вздохнул Кукунда-профессор, — мы должны попрощаться. Чтобы я вновь не впал в соблазн современной жизни и случайно не подвел тебя. В общем, во избежание новых неприятностей… Придумывай срочно желание и кончим на этом!

— Но я не знаю… — робко сказал Гвоздик.

— Нет уж, давай, — тихо, но твердо потребовал Кукунда. — Тянуть дальше просто опасно.

— Ну, тогда… — Гвоздик поскреб в затылке и спросил нерешительно: — Может, вы сделаете, чтобы дядя Ю и Маа больше не пасли меня так… будто неразумную овечку?..

— Да это и без того скоро кончится! Зачем тратить волшебство на такие пустяки! А кроме того…

— Что?

— Не лишай радости заботиться о тебе тех, кто тебя любит.

— Какая же это радость? Они боятся так, что мучаются!

— И все равно радость… — вздохнул Кукунда. — Когда-нибудь поймешь…

— Тогда я не знаю… Ох, вот что! Сделайте, чтобы дядя Ю и Маа никогда не болели и жили долго-долго!

— Это и так будет, без колдовства. У них прекрасное здоровье. Не тревожься… Все, кого ты любишь, будут жить долго. И даже твой приятель Джекки Тимсон, которого ты забыл, но который тебя помнит и ждет…

— Вовсе я не забыл! Я ему… кокосовую маску подарю! Рожа такая смешная, из скорлупы вырезанная! Я ее специально для этого с Нукануки везу!

— И в старой школе, где ты учился четыре года, тебя помнят…

— Вот хорошо!.. Тогда, может быть… сделать так, чтобы у нас получилось все-все, как задумано? Пусть будет настоящий пароход! И чтобы там музей и…

— Вот чудак! Ты же отказался от груды золота. А теперь хочешь, чтобы все тебе на блюдечке… Пароход будет и так, без всяких чар, надо только похлопотать и поработать. А без этого какой интерес?

— Никакого… — кивнул Гвоздик.

— Все получится, как задумано, — немного устало объяснил Кукунда. — Потому что ты отыскал клад капитана Румба, а дядюшка написал свою книгу. Вы заработали свое счастье. А чтобы не потерять его, надо стараться дальше. Без этого все равно удачи не будет, и целая армия джиннов не поможет… Ну, загадывай желание! И я полечу…

— Чего вам здесь-то не живется? — с досадой сказал Гвоздик.

— Потому что как на привязи, — тихо ответил Кукунда. — И все время ждешь: вот-вот эта жизнь кончится…

Гвоздик снял пуговицу, покрутил на шнурке и кинул за борт.

— Вот и нет никакой привязи…

— Что ты сделал!!

— А что? — слегка испугался Гвоздик. — Вам разве хуже?

— Мне — замечательно! А тебе… Ты лишился волшебной возможности!

— Ну ее на фиг, — насупленно сказал Гвоздик. — Одна морока только. И мне… и вам.

— Значит, ты насовсем отпустил меня?

— Ну, вы же сами видите…

— О, Господи! — счастливо простонал Кукунда. — Вот радость-то небывалая! Ты даже не представляешь! Ведь угу становится полностью свободным только тогда, когда человек по доброй воле отпускает его!.. Теперь я могу жить вольно! Как люди!..

— И ухаживать за дамами, — тихонько ввернул Гвоздик.

— Что-что?

— Да нет, я так… Только с Маа вы уж не любезничайте слишком часто.

— Ладно, ладно… Ох, ну неужели это правда случилось? Четыреста тысяч лет ждал…

Кукунда вдруг притих, подпер щеки ладонями…

— А куда вы теперь отправитесь? — осторожно поинтересовался Гвоздик.

— Куда угодно! Я вольная птица!.. А крыша над головой и деньги для меня не проблема. Легкие чудеса я всегда могу творить без посторонних желаний… Гвоздик…

— А!

— У меня такая мысль… А что, если я поселюсь в Гульстауне? И когда у вас будет пароход, я стану выступать на нем перед гостями, фокусы показывать? Из меня получится неплохой артист, уверяю!

— Конечно! Дядя Ю будет очень рад…

— А ты? — нерешительно спросил Кукунда.

— Ну, и я…

Они посидели, помолчали. Кукунда вдруг усмехнулся:

— Вот ведь… Случилось небывалое счастье, а на душе вместо ликования какая-то печаль… Может, оттого, что я слишком долго ждал. Или оттого, что счастье это — сверх всякой меры и потому боится бурной радости…

— Может быть, — согласился Гвоздик. — А у меня вот печаль без всякого счастья. Влетит мне от дядюшки Ю…

— За что?!

— За пуговицу.

— Какая чепуха! Я сделаю тебе в точности такую же! Только не волшебную.

— Правда? Тогда, если можно, сделайте две! Я одну подарю гному, Чаю-с-Лимоном. Я обещал…

В этот момент шевельнулась под ними крышка люка, снизу постучали. Гвоздик и Кукунда вскочили. Крышка поднялась, из-под нее показалась бородатая голова в полосатом колпаке.

— Тилли-Тегус! — обрадовался Гвоздик.

— Добрый вечер, господа. Вы позволите мне посидеть немножко с вами?

— Сделайте одолжение, — сказал Кукунда. А Гвоздик помог Тилли-Тегусу выбраться из люка. При этом подумал, что надо бы сказать большое спасибо за свое спасение. Но почему-то постеснялся. И к тому же кто знает: вдруг корабельные гномы были здесь ни при чем? Неловко получится…

Все трое сели на крышку, гном посередине.

— Вы знаете, хотя мы и глубинные жители, но иногда тянет посмотреть на небо, на солнышко, — признался Тилли-Тегус.

Кукунда покивал тюрбаном. Гвоздик тоже понимающе кивнул. Помолчали.

Потом Гвоздик сказал:

— У меня скоро день рождения. Приходите на праздник, господин профессор и вы, Тилли-Тегус, ладно? И Чай-с-Лимоном пусть приходит, я приглашаю…

Гном поскреб бороду.

— Очень благодарю. Только мы не приучены к шумному людскому обществу, стесняемся. Да и выселить нас могут, чего доброго, за безбилетное проживание… Но подарок мы вам пришлем обязательно… Большую коробку с красками.

— Спасибо! Я давно о красках думаю…

И все опять замолчали. Солнце уже стало малиновым, неярким и опускалось в океан. Зажглись золотые и разноцветные ленты облаков. Такая красота… Но тем, кто смотрел сейчас на это, было немного грустно. Не одному Кукунде, а всем троим…

Согласитесь, что слегка грустно и нам с вами. Может быть, потому, что над океаном светит закат, а он — даже самый красивый — навевает печаль. А может быть, дело в том, что сейчас мы прощаемся с нашими героями. Про то, что случилось потом, пришлось бы писать другую книгу.

А книга про портфель капитана Румба — закончена.

Нет, не совсем книга закончена. В морских (да и всяких других) романах принято писать эпилоги. Они для тех дотошных читателей, которым надо — ну абсолютно необходимо!. — знать, что было с героями дальше.

Я в затруднении. Что было дальше, в точности я не знаю. Меня выручает лишь очень старая газета «Гульстаун миррор», попавшая ко мне совершенно случайно, в давние времена. Там на последней странице, где всякая реклама, есть объявление:

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

Дамы и господа!

Девочки и мальчики!

Все большие и маленькие любители морских путешествий!

Пароход «Капитан Румб» акционерного общества «Юферс и Большая компания»

1 июня сего года

отправляется в увлекательное плавание по Атлантическому, Индийскому и

Тихому океанам!

Билеты пока еще есть (хотя совсем немного!). Если вы хотите испытать интересные приключения, увидеть заморские чудеса и побывать на замечательном острове Нуканука, спешите в кассу, которая расположена в таверне «Новая Долбленая тыква»! Дети, торопите родителей!

Во время плавания вы познакомитесь с музеем знаменитого капитана Румба по прозвищу Ботончито и узнаете о его богатой удивительными событиями жизни. А также вас ждут всевозможные развлечения, игры и цирковые представления.

Факир Иекокконан Кокана-ибн-Даххар

поразит ваше воображение чудесами индийской и арабской магии.

Всемирно известный стрелок

Педро Охохито

продемонстрирует чудеса меткости.

Каждый вечер перед сном дети будут слушать сказки южных морей, которые расскажет им знаменитая волшебница

Тонга Меа-Маа.

А в конце плавания все дети получат на память о путешествии толстую книгу «Удивительные морские истории, собранные и написанные папашей Юферсом» с замечательными разноцветными картинками, которые нарисовал его племянник, юный, но уже известный художник

Ричард Гвоз-Дик.

Всю ночь по дворам гавкали собаки. Наверно, снова над огородами болтался неопознанный летающий объект. Генчик часто просыпался, но в окошко не смотрел — надоело. Натягивал на голову простыню, чтобы поскорее опять уснуть.

Мать с отцом, видимо, тоже спали плохо. Утром они поругались. Не сильно, а так, в обычном режиме. Потом отец ушел в свои мебельные мастерские, а мать стала готовиться к стирке. И, конечно, ворчала на «всю эту распроклятую жизнь, от которой лучше бы уж прямо на тот свет».

И в это время ей добавила досады Прекрасная Елена.

— Мама, в нижнем ящике комода кусок тюля лежал! Куда девался?

— Здрасьте! Я его еще весной Марье Даниловне отдала, для кухонной занавески…

— Ну, что ты наделала!!! Я хотела из него накидку сшить! С блестками! А теперь как быть?!

— Спохватилась! У всех наряды давно готовы, а ты все еще телишься…

— Да! Потому что с вами тут… Ни рубля, ни лоскутка лишнего!.. Люди-то на сцену в шелках пойдут, а я в тряпье. Да и того не найдешь!..

Вообще-то Ленка была красивая. Но когда она принималась скандалить, нос у нее краснел и набухал. В такие моменты у Генчика не было к старшей сестрице никакой жалости.

Прекрасная Елена готовилась к ежегодному конкурсу «Мисс Утятино». В поселковом Доме культуры. Тот, кто победит, получит право участвовать в конкурсе «Мисс Белорыбинск». Белорыбинской «мисс» открывалась возможность бороться за титул «Мисс Загоряевская область». А дальше конкурсы «Мисс Вся Страна» и — если уж очень повезет — «Мисс Весь Белый Свет».

На самый громкий титул Елена не очень рассчитывала. Но на победы в поселковом и городском масштабах надеялась. Отец хмыкал и говорил, что «Мисс Утятино» звучит так же, как «графиня де Кривопяткина» или «маркиз Васька де Портянкин». Елена в ответ стреляла негодующими взглядами. И сотый раз перекраивала свой конкурсный наряд.

Моды менялись почти ежедневно, и с каждой перекройкой Ленкино платье становилось все короче. По правде говоря, это уже не платье сделалось, а что-то вроде купальника с блестками. И блесток на нем было больше, чем материи.

— У кого это «все готово»? — кричала матери Ленка. — Если хочешь знать, все до последнего часа костюмы переделывают! А я хотела вообще шить заново, потому что мои лохмотья годятся только, чтобы милостыню просить на вокзале!.. — Нос у Ленки набух еще больше.

Генчик не выдержал:

— Мама! У меня где-то бескозырка была! Помнишь, с ленточкой, на которой написано «Космонавт»?

— Тебя мне еще не хватало!.. Зачем она тебе? Это дошкольничья бескозырка, в таких только в детский сад ходят!

— Не мне, а Елене. Пусть возьмет ленточку. По нынешней моде ее как раз хватит на юбку…

Генчик увернулся от брошенной в него Ленкиной босоножки. Ушел на кухню. Там он сунул палец в банку с остатками клюквенного варенья, мазнул красным соком по коленке и стал заматывать ее заранее припасенным бинтом.

Елена с матерью тоже появились на кухне.

— Что с ногой-то? — сердито забеспокоилась мама.

— Ерунда. Маленько царапнул.

— Врет он, мама! Это он куда-то на трамвае собрался. Ногу бинтует, чтобы бабкам место не уступать. «Сиди, милый, сиди, у тебя ножка болит…»

— Мам, врет она!

— Вру, да? А чего палец лижешь? Кровавую рану клюквой рисовал!

— Я щас тебе тоже кровавую… Мама, чего она пристает!

Мать махнула рукой: мне бы, мол, ваши заботы. Но все же спросила:

— А куда это ты на трамвае настропалился?

— В «Юный техник». Там цветные проводочки продают, уцененные. Совсем почти даром…

— Опять будет своих шкелетиков плести, — подъела Елена. — И так они по всем углам, мусор один…

— Тебя не спросил!

Генчик мастерил из цветных проводков не «шкелетиков», а разноцветных человечков. Они были у Генчика и акробатами в цирке (где тарелка вместо арены), и космонавтами в пластмассовом звездолете, и солдатиками в картонной крепости. И жителями большого города, который Генчик строил за сараем, на краю огорода. И каждый знал свое место, зря Елена болтала, что они по всем углам…

Генчик показал сестрице язык.

— Про ленточку не забудь… Мама, я пошел!

— Стой! Надень чистую рубаху, смотри, майка вся перемазанная…

И мама принесла новую рубашку — ярко-синюю, с крупными белыми горошинами.

— Ну вот, хоть немного стал на человека похож…

— На пугало он похож. Хоть в какой рубахе, все одно, — сообщила Елена.

Генчик опять старательно высунул язык. Ленка опять сняла босоножку. Мать прикрикнула на обоих. А Генчику велела:

— К обеду будь дома! Поможешь белье развешивать.

— Есть, товарищ вице-адмирал!

Стычка с Прекрасной Еленой не испортила Генчику настроения. К тому же он умел им управлять, настроением-то. И за дверью Генчик сразу включил в себе песенку:

Под эту бодрую мелодию проскакал он со второго этажа на двор, оттуда — за сарай, где в лопухах было спрятано оружие: ржавый кухонный тесак в ножнах из картона, обвитого изолентой.

Генчик сунул тесак за пояс. Точнее, за резинку на шортах. Поправил, чтобы ножны не торчали из короткой штанины. Хорошо, что рубашка навыпуск, рукоятку под ней не видать. Совсем ни к чему каждому встречному знать, что Генчик вооружен.

Между грядками с цветущим картофелем Генчик пробрался к изгороди, перелез через жерди (нож мешал, но не очень). И оказался на улице Кузнечной.

Почему дали улице такое имя, никто не знал, сроду тут не было кузниц. Были только старые деревянные дома — одноэтажные и двухэтажные — да кирпичное здание поселковой поликлиники.

Генчик это здание не любил: там ему несколько раз лечили зубы. В семь лет у него разом вывалились два передних зуба, а новые росли неохотно. Один вообще не вырос, хотя весной десять лет стукнуло человеку. А другой вырос, но криво. Его пытались выровнять, но без успеха. Генчик иногда расстраивался, глядя в зеркало. А Елена (когда была в хорошем настроении) говорила:

— Не горюй, у тебя очень обаятельная улыбка. Оригинальная…

На косогоре у поликлиники паслась пожилая коза домохозяина Перфильева. Всем знакомая. Семена одуванчиков липли к ее мокрому носу, и она мотала головой.

— Козимода, привет! — Генчик почесал ее кудлатый бок. — Ну как, не разучилась еще разговаривать?

— Уме-ею, — отозвалась Козимода и задним копытом поскребла за ухом. Подумала и вздохнула: — Только неохота…

— Ну и правильно. Чего зря людей потешать…

Способность к человеческой речи появилась у Козимоды этой весной. Сперва был переполох, который называется «сенсация». Даже дядьки с телекамерой приезжали, собирались снять Козимоду для передачи «Хотите — верьте, хотите — нет». Но домохозяин Перфильев не разрешил:

— Потому как основная козья функция — давать молоко. А что она языком болтать научилась, так это, извините, ее лично дело. А если вам нужна научная загадочность, то снимайте НЛО, их вон каждый вечер приносит нелегкая…

Впрочем, Козимода не очень-то болтала языком. Была она сдержанная и скромная.

— Ну, пока, — сказал ей Генчик. И вприпрыжку двинулся дальше. Бинт был намотан не туго, скакать не мешал. Только нож приходилось придерживать.

Рано утром прошел дождик, было не жарко и пахло тополями.

Когда-то Утятино считалось отдельным поселком. И Окуневка, что на другом берегу Верх-Утятинского озера, была самостоятельным большим селом. Но потом они стали районами Белорыбинска. Их соединили с городом кварталы новых домов. Но не везде соединили. Кое-где между поселками и городской окраиной лежали болота, рощицы и сады с редкими дачами — как в давние времена, когда Белорыбинск был еще Краснорыбинском.

Трамвайная остановка Утятинская располагалась на пригорке, и с нее видно было, как дымит трубами, блестит стеклами многоэтажек и втыкает в небо острие телебашни городской центр. А у самого пригорка темнело камышами Тарелкино болото, где, говорят, развелась в последние годы всякая нечисть. Из-за нарушенной экологии…

Генчик передернул плечами.

Подъехал дряхлый вагончик дачной линии — он ходил от коллективных садов до кольца в Зеленом квартале. Оттуда разбегались две линии: одна Окуневская, по берегу озера, другая — Городская, в главный район Белорыбинска.

В полупустом вагоне Генчик без приключений доехал до Зеленого квартала. Здесь вокруг площади стояли девятиэтажки салатного цвета.

А на самой площади был небольшой рынок. До «Юного техника» оставалось всего два перегона по Окуневской линии. Можно бы и пешком, но не хотелось. Жарко уже было.

Пока не подошел трамвай с нужным номером «семь», Генчик бродил вдоль столиков, за которыми тетушки продавали вперемешку все на свете: помидоры и кружевные лифчики, черешню и домашние туфли, зеленый лук и старинные подсвечники… Любопытно!

Из-за любопытства Генчик и потерял бдительность. Недалеко от пивного киоска его «прихомутали» пятеро.

— Эй ты, покалеченный! Куда торопишься?

— На трамвай, — робко сообщил Генчик. Хотя понимал, что никакое смирение тут не поможет. Выходов два: или «ноги-ноги», или откупайся. И при этом все равно можешь заработать по шее.

Обступили Генчика со всех сторон.

Главным в компании был, видимо, пацан с животиком и пухлой рожей.

«Круглый», — мысленно обозвал его Генчик.

Круглый облизал толстые губы и выдохнул:

— Откуда такой? А?

— Из Утятина. Я…

— Здесь тебе не Утятино, а Зеленка. Другое государство. Про таможенные сборы слыхал?

Генчик слыхал, но ответил наивно:

— Не…

— Бестолковый, — сочувственно вздохнул высокий тонкий парнишка (с виду даже симпатичный, с волнистыми темными волосами до шеи и глазами, как сливы). Он держал в опущенной руке накрытую тряпицей клетку. Интересно, кто в ней? Хотя какое там «интересно»! Смыться бы подобру-поздорову…

Еще двое пацанов — чуть постарше Генчика — в пестрых шароварах и одинаковых черных свитерах (в такую-то жару!) «пасли» пленника со спины. Лица их были без всякого выражения, как деревяшки. Такие и не запомнишь…

Еще один — ростом с Геника — стоял чуть в стороне. Смотрел словно из темных ямок — такие были у него глазницы. Молчаливый и насупленный. «Бычок», — машинально подумал Генчик.

Тот, что с клеткой, спросил, сделавши улыбку:

— Сам выложишь валюту? Или будешь дрыгаться и звать маму?

У Генчика что за валюта? Самая мелочь, чтобы купить три-четыре моточка уцененных проводков…

— Потрясти? — деловито пропыхтел один из тех, что в свитере.

Круглый масляно улыбнулся.

— Обождите… Буся, покажи ему Шкурика.

Симпатичный Буся снял с клетки тряпицу. Генчик обмер.

В клетке, сунув острый нос между проволок, шевелил усами крупный грязно-рыжий крысенок. Он стоял на задних лапах, а передними, похожими на черные обезьяньи ручки, держался за проволочные прутья. И красными глазками смотрел прямо на Генчика! Понимающе и злорадно!..

Это, конечно же, был не просто крысенок! Это был детеныш крыс-мутантов, что развелись недавно в окрестных болотах! Эти существа назывались «шкыдлы». В газетах писали, что они ужасно коварные и умные твари. Правда, один известный профессор доказывал по телевизору, что никаких шкыдл не бывает. Но как же не бывает, когда вот…

Жуть и отвращение тряхнули Генчика крупным ознобом. Он беспомощно округлил рот.

Буся томно улыбался.

— Шкурик, давай мы тебя выпустим, ты пошаришь у мальчика за пазухой, нет ли там потайного кармана с денежками… Шкурик любит таких смирных мальчиков.

Несмотря на ужас, Генчик видел и понимал все четко. Краем глаза он различил, что спасительная «семерка» уже стоит на остановке.

Пробиться бы…

Буся открыл клетку… Господи, как он может брать эту тварь в руки?!

— Я… папе скажу. Он здесь… — хныкнул Генчик. И вдруг заорал, будто отец и правда был неподалеку: — Па-па-а!!

На миг они поверили. Генчик рванулся назад, распихал тех, кто в свитерах, и — к трамваю! Тот уже ехал. Генчик догнал, вскочил на заднюю площадку. Встал. Дышал он со всхлипами.

— Каждодневное у вас хулиганство, — сказал толстый пенсионер с удочками. — Распустили вас родители.

— А родители, они нонче сами такие же, — поддержала его тетка, которая со своей корзиной занимала на заднем сиденье два места. — Ребенку ноги пообрезает, а им и дела нет до этого…

— Вот взять бы тебя за ухо да в милицию, — увесисто произнес худой усатый дядька со множеством орденских ленточек на пиджаке. И щелкнул пальцами — будто и правда хотел за ухо.

Генчик сказал со звоном:

— Меня в милицию, да? А их… вон тех! Их куда? Пятеро на одного!

За стеклами сзади видно было, как вся компания рысью спешит за трамваем. В погоню! Буся прижимал Шкурика к рубахе. Генчик опять задрожал. Но трамвай набирал ход, враги отставали.

Общественное мнение разом склонилось в пользу Генчика.

— Вот шпана проклятая! — вознегодовала тетка с корзиной. — Загоняли ребенка! — Она поставила корзину на пол. — Ты, мальчик, сядь, а то еле на ногах держишься.

— Да ничего. Я… спасибо…

— Садись, садись, — добродушно велел дядька с орденскими планками. — Вон у тебя и нога пораненная.

Варенье давно уже просочилось через марлю и вполне создавало нужную видимость.

— Спасибо, — опять выдохнул Генчик. И скромно присел. А в трамвае пошел разговор о том, что воспитания нынче нету никакого. Отсюда кошмарный рост безнадзорности и детская преступность.

— Шагу ступить уже нельзя. У моей соседки на прошлой неделе сумку крест-накрест распороли и все акции треста «Купи-Дон» тю-тю…

— Куда катимся? Чем дальше, тем жутче…

— Раньше тоже всякого хватало. Но был порядок…

— А сейчас властям на все наплевать, кроме собственной зарплаты и дачи…

— Горячей воды с апреля нету…

— Вечером на улицу не выйдешь, сплошной страх…

— И жулики, и НЛО эти, — вставил слово пенсионер с удочками. — Позавчера в первом часу ночи этакая плоская штука размером с фонтан плюхнулась прямо на грядки. Полкан зашелся от лая. А она — фр-р! — и в небо, и нету ее… Я, граждане, про это безобразие написал статью в «Вечерний Белорыбинск», чтобы навели порядок. А редактор говорит: «Нам про такие явления печатать не рекомендуют, есть устное указание председателя горсовета, чтобы зря не будоражить общественность». Я говорю: «Дак уже и горсовета никакого нету и председателя ихнего, а есть выбранная демократическим путем городская дума». А он: «Председателя нет, а указание осталось». Вот так! Пошел я тогда в эту думу…

Чем кончился разговор в городской думе, Генчик не узнал — «семерка» остановилась у «Юного техника». Генчик всем сказал «до свиданья» и, прихрамывая на всякий случай, сошел в тень тополей на улице Новомосковской.

Магазин был в просторном полуподвале. Там стояла чудесная прохлада, и Генчик под ее влиянием совсем успокоился. Повеселел. Тем более что колечки монтажных проводов в самом деле оказались на витрине. Они были самых разных цветов! И продавались почти что задаром! Потому что у них была повреждена изоляция. Для электрических приборов это опасно, а для маленьких человечков — безвредно. Ух, сколько новых жителей скоро появится в городе Генчика!

Мурлыкая про ковбойшу и ковбоя, Генчик запихал покупку в карман и направился к выходу. И… сквозь дверное стекло увидел, что злодейская компания тут как тут. И Круглый, и Буся, и Бычок. И двое в свитерах. Буся держал навесу клетку, накрытую тряпицей. Клетка рывками качалась.

Они стояли напротив дверей магазина. Шеренгой. Они терпеливо ждали добычу.

Белый свет буквально померк в глазах у Генчика.

Впрочем, свет померк вообще. Для всех. Из-за крыш показалась грозовая туча. Тополя с шумом пригнули верхушки. Сверкнуло, грохнуло. И тут же грянули об асфальт упругие струи.

Генчик с удовольствием смотрел, как улепетывают его недруги.

Но… они улепетнули только до трамвайной остановки. Там был широкий навес. Под навесом ежились застигнутые грозой прохожие. И вражья компания ежилась. Но, пританцовывая от долетающих брызг, все пятеро неотрывно смотрели на дверь магазина. Это Генчик видел даже сквозь частую завесу ливня.

…Ну, откуда в людях эта гадостная зловредность? Шел человек, никого не трогал, и на тебе — налетает целая стая! Как шакалы на кролика!.. Ладно, если бы им просто деньги были нужны, а то ведь главная радость: поймать и поиздеваться! И как от них спасешься, чем их проймешь? Сказать, словно кот Леопольд из мультика: «Ребята, давайте жить дружно»? Вот смех-то будет — гогочущий, злорадный! Бандюги паршивые… Да еще Шкурик этот пакостный! Как они его не боятся, мерзость такую? Наверно, потому, что сами такие же… Генчик точно помрет, если к нему близко поднесут эту зверюгу…

Гроза гремела, блистала и бурлила за окнами полуподвала. Генчик бродил от прилавка к прилавку и время от времени вздрагивал. Не от грозы, а от мыслей о Шкурике… Дождь когда-нибудь кончится. Придется выйти. Не будешь сидеть в «Юном технике» всю жизнь, как политический беженец в иностранном посольстве. В конце концов наступит обеденный перерыв, и тогда уж точно: «Мальчик, ну-ка брысь!» А те не уйдут. Им такая охота — одно удовольствие.

Вместе с Генчиком бродили по магазину те, кого застала здесь гроза. И среди них — высокая старуха. На старухиной одежде темнели следы капель — она появилась, когда уже начался дождь. Может быть, поэтому длинное лицо старухи было недовольным. Глаза ее блестящими квадратными очками раздраженно метались. Она что-то хотела купить в отделе канцтоваров, но сразу поругалась с молоденькой продавщицей, пригрозила «взять жалобную книгу» и отошла, стуча каблуками.

Походка у старухи была как у Петра Первого. Держалась она прямо, словно к позвоночнику ей привязали палку от швабры. Была у старухи и настоящая палка — узловатая отполированная трость. Коричневая, под цвет костюма. Костюм состоял из широких брюк и просторного жакета, под которым виднелась похожая на тельняшку кофта.

«Ну и атаманша», — подумал Генчик. Сумрачно и завистливо. Такой атаманше, конечно, ничего не стоило бы своей тростью разогнать целую шайку мелкой шпаны…

А ему, Генчику-то, что делать? Может, подойти к продавщице (которая посимпатичнее на вид) и честно сказать: «Тетенька, меня там хулиганы караулят. Есть у вас запасной выход?»

А что? План и правда неплох! Есть в нем что-то от кино про разведчиков… Но сперва надо подождать, когда кончится дождь. А он все шумел за окнами, и гром звучал, как взрывы снарядов, часто и неутомимо.

Генчик в углу магазина присел на край широкой кадки с искусственной пальмой. Достал кольцо синего провода. Зубами оторвал кусок длиною с карандаш и начал мастерить пружинчика.

Пружинчиками назывались его человечки. Потому что ручки, ножки и туловища были у них обмотаны спиральными витками. А головка — круглая петелька. Ступни и ладони — тоже петельки, только узкие. Делать пружинчиков — искусство нехитрое, когда есть навык. Раз-раз — и проволочный человечек вот он. Генчик посадил его на забинтованное колено и принялся мастерить второго… И вдруг почувствовал взгляд.

Сквозь квадратные очки-окошки за Генчиком наблюдала старуха. Они встретились глазами. Старухины глаза были непонятные. Стуча башмаками и палкой, она прошагала к Генчику. Он теперь смотрел на нее снизу вверх, как лягушонок на цаплю.

— Ну-ка покажи… — Голос у нее был густой и строгий.

Генчик робко протянул пружинчиков — готового и недоделанного.

— Да не это, — старуха поморщилась. Взяла человечков, толкнула их в нагрудный карман на рубашке Генчика. — Пальцы!

Она крепко ухватила Генчика за кисть руки, потянула ее вверх. Он испуганно встал. Старуха решительно ощупала его пальцы — от большого до мизинца. На правой руке, потом на левой…

— Оч-чень замечательно. То, что нужно… Идем!

— Куда? — пискнул Генчик.

— Есть дело. — Старуха снова прочно ухватила его. И к двери…

— Там же ливень… — только и выговорил он.

— Уже кончается.

В самом деле, грозу будто разом отодвинули. Гром раскатывался теперь в отдалении, шумный дождь превратился в чуть заметную морось. В ней заиграли искры солнца.

Старуха решительно вытащила Генчика наружу. Из духоты — в резкие запахи мокрой листвы, в прохладу, которая покусывала кожу крошечными брызгами.

Генчик вдохнул свежесть, а потом протестующе затормозил по мокрому асфальту сандалиями.

— Куда вы…

— Идем, идем!

Генчик беспомощно оглянулся. И… опять за ним с ухмылками следили пятеро. Нет, лучше уж со старухой. От нее он, в конце концов, сумеет удрать. Лишь бы она увела его подальше от этих…

И Генчик засеменил рядом со старухой, как послушный внук.

Свернули за угол. Там стоял у газона серый «Запорожец». Ужасно старой конструкции, но вымытый дождем и потому блестящий, словно только что из автомагазина.

Старуха дернула на себя дверцу.

— Полезай на заднее сиденье.

— Зачем? Я не…

Тут пятеро показались из-за угла. Старуха произнесла с ехидцей:

— Мне казалось, ты не прочь убраться подальше от этих мест.

Вот карга! Все разглядела!

— А куда вы меня повезете?

— Куда надо.

— Мне надо домой, — жалобно уточнил Генчик.

— Оч-чень замечательно. Садись. — И он от легкого толчка оказался в душной, пахнущей бензином кабине.

Старуха втиснулась за баранку («Запорожец» застонал). Мотор закашлял, машина дернулась. Генчик от рывка запрокинулся, задрав колени. Старуха насмешливо смотрела на него из переднего зеркальца. Генчик торопливо сел как положено. Старуха умело вертела рулем. Ее изображение продолжало поглядывать на Генчика. Поверх очков. Очки съехали вниз по носу. Нос был длинный и прямой, но самый кончик его загибался вперед: там словно был приклеен шарик из хлебного мякиша. На этом шарике очки и застряли.

Генчик неловко отводил глаза и думал, что, может быть, старуха и не вредная, а просто со странностями. Кажется, она похожа не тетю Полли из книжки про Тома Сойера: снаружи суровая, а характер добрый. Увидела, что хулиганы караулят мальчишку, и решила спасти…

«Запорожец» трясло и заносило на скользких ухабах. Седой кукиш на темени старухи отчаянно мотался. Генчик перевел взгляд с кукиша на окно и вдруг понял, что они едут не в ту сторону.

— Ой… Мне ведь в Утятино!

— В самом деле? А мне в Окуневку.

— Но вы же обещали… что домой!

— Я имела в виду: домой к себе, — и коварная «тетя Полли» добавила газу.

Генчик понял, что его похитили.

О похищениях детей Генчик слышал и читал много раз. Похищали с разными целями. Иногда ради выкупа. Иногда чтобы поиздеваться. Есть такие «любители» (вроде тех гадов со Шкуриком). Замучают до смерти и зароют где-нибудь… А еще ходили слухи, что украденных людей по частям продают за границу. Для пересадки всяких органов… Ой, мамочка! Вот это называется спасся от врагов!

Старуха движением носа подбросила очки. Они блестели «оч-чень» иронично.

— Кажется, я знаю твои глупые мысли.

— П-почему… г-глуп-пые? — Генчик сделал вид, что заикается просто от тряски.

— Посуди сам… — Старуха крутнула руль, объезжая лужу. — Если бы я хотела тебя украсть, то разве стала бы делать это на глазах стольких свидетелей? В том числе и на глазах твоих «друзей» с трамвайной остановки! И толкать тебя в столь примечательную машину с заметным для всех номером! Да и сама я — фигура заметная…

«Машину можно перекрасить, а номер сменить. А «фигура»… Может, она и не старуха, а переодетый бандит! Недаром шагает как дядька!..» Ох, зачем он, Генчик, отдал девчонке нож! Было бы хоть какое-то оружие…

— Ты просто должен выполнить одну работу…

— Ага… — встряхиваясь, горестно догадался Генчик. — А потом вы меня лик… ик… видируете…

— Вот уж не думала, что у тебя такая дурная голова!.. Впрочем, тут главное не голова, а твои пальцы…

«Значит, уже и пальцы пересаживают!» — ахнул про себя Генчик. И понял, что самое время выкатываться из машины на ходу. Ручку на себя, дверь — плечом, и марш! Но скорость была такой, что едва ли останешься цел. От удара о дорогу можно рассыпаться так, что хоть сразу продавай по деталям.

Есть еще один выход — зареветь. Но стыдно…

«Запорожец» между тем распугал домашних уток в луже на Кольцовской улице, поплутал среди мокрых заборов, пересек по глинистым колеям пустырь и нырнул в туннель под насыпью железной дороги. После туннеля он, царапая дверцы о кусты, проехал еще немного. Фыркнул и встал, словно стукнулся бампером о пень.

Старуха выбралась и придержала дверцу.

— Выходите, сударь. Но, прежде, чем дать стрекача, подумайте: стоит ли? Неужели у нынешних мальчиков совсем не осталось вкуса к приключениям?

«Это смотря к каким…» Генчик сумрачно выбрался из кабины. Заподжимал ноги в высокой мокрой траве. Две колеи среди этой травы вели к старинным, с деревянными узорами воротам. Ворота были кривые, узор потрескавшийся.

На левой половине ворот желтел кусок фанеры. На нем чернели крупные буквы:

Все это было странно. Скорее всего — маскировка. И безлюдье кругом. Мокрая чаща и тишина. Можно сгинуть без следа…

— Я открою ворота, загоню машину. Подожди. — И старуха (видимо, З. И. Корягина) прошагала в калитку.

Ну вот, самый момент, чтобы «ноги-ноги». Фиг она его догонит со своей клюкой. В кусты — и только его, Генчика, и видели!

Но… Генчик не двигался. Сам не понимал, почему. Только нагнулся и сумрачно поправлял намокший бинт.

Ворота заскрипели и разъехались. Старуха вышла из них как император из дворца. На Генчика не посмотрела. Села в «Запорожец» и въехала на нем во двор. Там выбралась из машины опять и сказал громко, в пространство:

— Заходи, раз не сбежал!

Конечно, она была притворщица. Баба Яга. Заманит, а там: «Садись-ка, милый, на лопату, я тебя в печь…» Подумал так Генчик и… пошел. Что-то было тут сильнее страха. Непонятная такая тяга. Да и драпать теперь — это совсем уж стыд…

В обширном дворе (не двор, а скорее запущенный сад) стоял приземистый дом. Весь настолько перекошенный, что одни окна были в метре от земли, а у других нижний край прятался в траве. Большие были окна. С точеными шишками на карнизах. А одно окно — особенное, восьмиугольное, совсем большущее. С хитрым узором деревянного переплета.

Таким же косым и удивительным, как весь дом, оказалось ступенчатое крыльцо. С козырьком из чугунного узора, с дверными створками, на которых вырезаны были красавцы-павлины (перья их хвостов кое-где пообломались).

Хозяйка поднялась на крыльцо. Оглянулась.

— Проходи.

Генчик покорился судьбе. Старуха пропустила его вперед.

В сенях было полутемно, в широкой прихожей — тоже. Мерцало узкое зеркало. Чуть ощутимо пахло то ли ванилью, то ли корицей (Генчик не разбирался в пряностях).

С неожиданной мягкостью старуха спросила:

— Ты не обидишься, если попрошу снять обувь? Я вчера выскребла полы…

Генчик дрыгнул ногами, стряхнул сандалии. Ступил на вязаный половик.

— Иди за мной. Сюда…

Это была комната с восьмиугольным окном. Снаружи темнели мокрые кусты сирени. Воздух от этого был зеленоватый. Это все, что сначала увидел Генчик. Потому что почти сразу он зажмурился от знакомого ощущения…

Под ногами были прохладные половицы. Не крашеные, а из голого дерева, которое, когда моют, для чистоты скребут еще ножом.

Такой пол был в деревянном доме у бабушки (когда бабушка была еще жива и маленький Генчик ездил к ней в село Загорье). Так замечательно было ступать по этим доскам босыми ногами!

Вот поэтому он и закрыл глаза. От сладкого воспоминанья.

А когда открыл — увидел корабль.

Корабль был длиной около метра. А если считать с наклонной, торчащей впереди мачтой (кажется, называется «бушприт»), то еще больше.

Хотя не было парусов и между мачтами торчала пароходная труба, Генчик сразу понял: это парусник. Вроде «Дункана» из кино про детей капитана Гранта. Две откинутые назад мачты были высокие, стройные, в окружении натянутых снастей. А корпус — узкий, остроносый. Быстроходное судно.

Была в паруснике та особая красота, которая манит в дальние края.

Генчик тихонько засопел от восхищения.

Модель стояла слева от окна, на столике с витыми ножками. Старуха, сменившая твердые башмаки на войлочные туфли, подошла к модели.

— Ну-с, вот это и есть работа.

— А что тут делать-то? — почтительным шепотом удивился Генчик. Он уже ни капельки не боялся. Босыми ступнями он впитал из деревянных половиц ласковость и успокоение. — Это ведь совсем уже готовый… корабль.

— Не совсем. Здесь еще немало возни с такелажем. Со снастями. А я… смотри! — Старуха размашисто повернулась к Генчику (он даже вздрогнул). Протянула руки.

Старухины пальцы, которыми она недавно так крепко хватала Генчика, были корявые и узловатые. И пятнистые, словно в разросшихся веснушках.

— Вот, юноша… Лет через шестьдесят, возможно, и ты узнаешь, что такое артрит, полиартрит, ревматизм, остеохондроз и высокое артериальное давление. Все прелести, от которых старые руки дрожат и не слушаются… А твои пальцы — я в магазине на них просто залюбовалась: как ты делаешь тонкую работу! Здесь такая же…

— Но я же не знаю… не умею… — Генчик робко вскинул на хозяйку модели глаза. — А тот, кто строил этот корабль, он где? Он разве больше не может?

Старуха сделалась еще прямее и строже, чем обычно. И объявила с высоты роста:

— Довожу до вашего сведения, что это судно строила я, Зоя Ипполитовна Корягина. Вот этими самыми руками. — И зашевелила «клешнями».

— Ой… — не сдержал недоверия Генчик.

— Что «ой»?

— Правда — вы?

Зоя Ипполитовна Корягина поджала губы. Потом хмыкнула:2

— А вам, молодой человек, казалось, что такие модели мастерят обязательно отставные капитаны в тужурках с якорями и закопченными трубками в зубах?

Генчику, по правде говоря, казалось именно так. И он не стал отпираться, кивнул.

В голосе старухи появилась горькая нотка:

— Нет, голубчик. Эту бригантину строила я. Несколько лет. Должна признаться, что это было радостью и смыслом жизни… Но я не рассчитала. Пальцы стали отказывать раньше срока. И я не могу уже ввязать ни одной вы бленки.

— Чего… ввязать?

— Видишь тросы по бокам у мачт? Они называются ванты. На них полагаются ступеньки…

— Ага! Чтобы на мачты лазить! Я видел в кино!

— Вот-вот! Они-то и называются «выбленки». Их надо делать из суровых ниток, привязывать особыми узлами.

— Я ведь не знаю никаких морских узлов…

— А тут и нужны-то всего два! На крайних вантах — «задвижной штык», а на средних — «выбленочный». Это элементарно! Ты освоишь мигом! Садись… — Твердыми (вот тебе и больные!) пальцами она ухватила Генчика за плечо. Почти силой посадила на фигурный, с протертыми плюшевым сиденьем стул. И… охнула: — Я старая невежа! Опять хватаю ребенка, будто заложника. Срам… И даже не спросила, как тебя зовут… А?

— Генчик… Гена Бубенцов.

— Гена-Генчик… — Зоя Ипполитовна открыла в улыбке крупные зубы — все желтые, как у курильщика, а один золотой. — Генчик-Бубенчик… Тебя никто так раньше не звал?

Он даже испугался. Сказал шепотом:

— Звали… Давно, бабушка…

— Наверно, ты очень звонко смеешься, когда тебе весело. Да?

— Не знаю. Обыкновенно…

— По-моему, мы найдем общий язык, — сообщила Зоя Ипполитовна. — Ох, а что у тебя с ногой? Кровоточит!

Клюквенный сок на бинте от сырости распустился алой гвоздикой.

Генчик сказал в упор:

— Маскировка. Варенье. Чтобы всяким вредным теткам не уступать место в трамвае. — Откровенность эта была в отместку за недавние страхи.

— Гм… Я вижу, голова у тебя хитроумная.

Генчика опять потянуло за язык:

— Вам же главное не голова, а пальцы.

— Да! Ты не прост… Впрочем, поделом мне… Ну а как все же насчет работы? Согласен?

— Ага. Только… — Генчик провел глазами по снастям и мачтам.

— Что?

— Тут ведь работы этой небось на целое лето…

— Ну-ну! Глаза боятся, руки делают. Сколько сможешь и захочешь. А потом буду искать кого-нибудь еще… Да ты не бойся, я ведь расплачу’сь.

— Разве в этом дело… — вздохнул Генчик.

— А в чем?

— Не напортить бы…

— У тебя получится отлично!

На дворе ждала неприятность. Не пожелал заводиться «Запорожец». Ну, никак!

Зоя Ипполитовна била себя по бокам длинными руками.

— Негодная керосинка! Конечно же, опять сел аккумулятор… Как же я тебя повезу?

— Да вы не расстраивайтесь, — мужественно сказал Генчик (хотя кошки скребли на душе). — Только скажите, как добраться до трамвая…

— Но тебе же очень далеко ехать!

— Вообще-то да… Вот если бы зимой, то можно прямиком через озеро, по льду. С этого берега нашу улицу видать…

— Не ждать же зимы!.. А! Идем! Пошли… — И она опять крепко ухватила Генчика за руку. Видимо, по привычке.

Вышли со двора, поплутали среди тесных заборов и могучего чертополоха. По досчатым лесенкам — вверх и вниз — перебрались через насыпь железной дороги. И оказались на пологом озерном берегу.

Зоя Ипполитовна широко шагала по тропинке и все держала Генчика за руку. Он семенил рядом, путаясь сандалиями в жесткой траве «пастушья сумка».

— Да отпустите уж вы меня. Теперь-то я не сбегу.

— Ох! Извини, пожалуйста. Это называется «инерция поведения». На почве старческого возраста…

— Ну, не такой уж он у вас и старческий…

— Генчик Бубенцов! Ты истинный джентельмен… Ого! Нам сопутствует удача! Смотри…

У мостков, с которых обычно полощут белье, приткнулась широкая моторка. Точнее, катерок с откинутым брезентовым верхом. На корме возился с подвесным мотором парень в тельняшке и фуражке-мичманке. Он хлопнул мотор по кожуху, выпрямился и с удовольствием потянулся.

— Любезный капитан! — зычно окликнула его Зоя Ипплитовна. — Позволено ли мне будет обратиться к вам с просьбою?

Моторист секунды две изумленно молчал. Потом одернул тельняшку.

— Сударыня! Я весь внимание!

Светский тон моториста не вязался с его внешностью. Парень был коренаст и широкоплеч. Лицо круглое, но не пухлое, а с крепкими скулами. Нос — как сапожок. Под «сапожком» топорщились светлые усики. Под стать усикам были брови — как две белые зубные щетки. И такие же щетинистые светлые волосы торчали из-под мичманки. В общем, Ваня-тракторист из комедии «Комаровские женихи», которую недавно показывали в передаче «Старые киноленты».

Зоя Ипполитовна, однако, отдала должное манерам «капитана».

— Благодарю вас. Не могли бы вы доставить на тот берег мальчика? Он очень спешит! Выражаясь по-флотски, у него форс-мажор. Чрезвычайные обстоятельства!

Хозяин моторки жизнерадостно глянул на Генчика и галантно заверил собеседницу:

— Нет ничего проще, мадам. Как говорят в Европе, «но проблем».

— Еще раз благодарю. А… сколько я должна вам заплатить за этот незапланированный вояж?

— Сударыня! О чем вы говорите! Вы же только что сообщили, что у мальчика форс-мажор! Помогать людям в экстремальных ситуациях — моя обязанность!

— Мне везет сегодня на встречи с благородными людьми, — тоном пожилой графини сообщила Зоя Ипполитовна. — Надеюсь, капитан, я могу без опаски доверить вам юного пассажира?

— Мадам! — возгласил «капитан» в порванной на боку тельняшке. — Я старший спасатель водной станции номер два! Обратитесь к начальству, и оно со всей ответственностью подтвердит вам, что Петр Кубриков (то есть я) не похитил и не утопил ни одного ребенка! Как, впрочем, и взрослого!.. Через пять минут мальчик будет в полной сохранности на том берегу. Слово чести!.. Если, конечно, не скиснет двигатель. Но и в этом случае я доставлю вашего внука на сушу. Хотя бы как дрессированный дельфин…

Зоя Ипполитовна не стала объяснять, что Генчик — не внук. Патетическая речь старшего спасателя Кубрикова явно понравилась ей.

— Ну что, Бубенчик? Пойдешь в плавание?

— Ага!

Петр Кубриков сделал под козырек — это для Зои Ипполитовны. А для Генчика — приглашающий жест:

— Прошу вас, сэр!

В тот же миг катерок закачался от Генчикова прыжка.

— Эй! Ты пятками днище пробьешь!

— Не-е! Я легонький! — Генчик, согнувшись, ухватился за низкий поручень, а другой рукой помахал Зое Ипполитовне. Она отсалютовала ему тростью — как маршальским жезлом.

Петр Кубриков оттолкнул моторку от хлипкой пристани. Сел за баранку, похожую на самолетный штурвал.

— Устраивайся рядом…

Генчик уселся на горячее от солнца клеенчатое сиденье со спинкой. Кубриков щелкнул тумблером, и мотор кашлянул. Потом взревел.

Кубриков надавил ручку газа. Катерок так взял с места, что Генчика вдавило в спинку.

— Ух ты!..

Кубриков заложил широкий вираж. Генчика прижало к борту. Он восторженно взвизгнул. Потом оглянулся. За кормой громадным веером стояла вздыбленная вода — с пенным гребнем и тучей брызг. В брызгах горели радуги. Вода медленно, опала, но радуги еще какое-то время держались в воздухе. Так, по крайней мере, запомнилось Генчику.

Генчик радостно глянул на Кубрикова.

— Как в самолете!

— А тебе часто приходилось летать?

— Не… Ни разу. Но мне так кажется…

— Значит, у тебя хорошее воображение, — одобрил Кубриков. И сбавил газ. Катерок пошел теперь потише. И ровно, по прямой.

Кубриков протянул широкую, в пятнах смазки ладонь.

— Будем знакомы. Петр. Можно Петя. Кубиков…

— Геннадий. То есть Генчик… А вы разве не Кубриков? Мне послышалось там, на берегу…

— Правильно послышалось. Иногда бывает, что и Кубриков. Это, так сказать, псевдоним. Для большей приобщенности к морской тематике…

Ресницы у Пети — в отличие от остальной белобрысой растительности — были рыжеватые. На них горели желтые солнечные точки. А глаза — очень голубые. Ну прямо как матросский воротник.

— Вы на флоте служили, да?

— Служил я как раз наоборот, на самом сухопутье. Крутил баранку в погранчастях. Как говорится, среди горячих песков и отвесных скал. Зато сейчас, можно сказать, у меня флотская жизнь.

— Ну да, — осторожно согласился Генчик. — Хотя здесь и не совсем море…

— А я здесь тоже «не совсем». Случайно и временно. Так вот распорядилась судьба-злодейка. — Бирюзовый взгляд Пети Кубрикова затуманился. Петя отвел глаза и стал прищуренно смотреть вперед.

Генчик спросил с робким сочувствием:

— А что случилось?

— Да так… Не будем сыпать соль на свежие раны.

Генчик притих. Не хотел он сыпать соль. Потом, чтобы прогнать неловкость, сказал:

— Хороший катер. Это какая марка?

— «Нептун»… Славная посудинка, если только мотор не барахлит. А сегодня он как раз меня замучил. Я там, у вашего пирса, больше часа с ним возился. Даже пообещал судьбе: обязательно сделаю нынче какое-нибудь доброе дело, если эта тарахтелка починится… Она и починилась! А тут как раз ты с бабушкой! Сразу выпал случай исполнить обещание!

— А без обещания… значит, вы меня не повезли бы? — слегка расстроился Генчик.

— Ну почему же! Повез бы! Как не помочь хорошим людям!

Генчик тут же представил себя на месте Кубрикова. Там, у пристани. И словно глянул голубыми Петиными глазами на берег. На высокую старуху в квадратных очках и растрепанного пацаненка с перемазанным бинтом на колене и в синей с белыми горошинами рубашке.

— А разве было видно, что мы хорошие?

— У меня, брат, глаз на людей…

Генчик мигом понял, что надо ловить счастье за хвост.

— Тогда сделайте еще одно доброе дело!

— Не очень трудное?

— Не очень! Дайте мне порулить! Хоть чуть-чуть! Я еще ни разу в жизни…

— Ну, берись… Только вон туда, к рыбачьим лодкам, не ходи, а то придется делать сразу кучу добрых дел — вылавливать утопающих и разматывать с винта снасти…

Генчик и Петя поменялись местами. Генчик радостно вцепился в пластмассовые «рога» полукруглого штурвала.

— Не стискивай, держи одной рукой. А вторую — сюда, на ручку газа. Это чтобы скорость менять… Только не дергай, надо плавно… Не спеши, тогда все получится…

И у Генчика получилось!

Сперва катер «ВС-2» марки «Нептун» подергался, пометался по воде, выписывая загогулины, но скоро Генчик понял, что к чему. И лихо заложил несколько широких стремительных виражей. Не хуже, чем сам Кубиков-Кубриков. И опять повисли в солнечном воздухе радуги.

Жаль только, что все это недолго. Через несколько минут берег оказался рядом. Озеро — не океан…

— Ну а причаливать буду я сам. Это, брат, дело тонкое… — Петя опять перебрался к рулю.

Нахлобучки не было. Белье помог развесить пришедший на обед отец (и они с мамой помирились).

Вторую половину дня Генчик мирно провел на краю огорода, за сараем, где мастерил пружинчиков. Он их расселял в своем городе. И вспоминал все хорошее, что случилось сегодня: Зою Ипполитовну, ее корабль; девочку, которая назвала Генчика чайником; Петю Кубрикова с медными искрами на ресницах. Радуги над водой… Правда, вспомнились и враги с отвратительным Шкуриком в проволочной клетке. Но Генчик дернул плечами и прогнал из памяти эту пакость.

Когда Генчик улегся спать, ему опять стала вспоминаться Зоя Ипполитовна. Представилось, будто она в своей комнате с прохладными половицами и запахом ванили (или корицы?), в сумерках, без света, стоит перед моделью. И осторожно трогает уснувшего на палубе пружинчика. Гладит узловатым мизинцем… Кто знает, может быть, так оно и было…

Утро было прекрасное. Даже мама с отцом не препирались, не дулись друг на друга. А Елена пела арию «У любви как у пташки крылья…». И примеряла на голову какую-то кружевную фиговину с бисером.

Генчик отпросился гулять до обеда.

— А если чуть-чуть задержусь, не ругайтесь!

— Я вот тебе задержусь, — для порядка сказала ему вслед мама. А он — на двор, на огород и — через изгородь, на Кузнечную.

Жаль, что Зоя Ипполитовна живет так далеко. Сейчас, значит, бегом на трамвай, потом — еще на один, а дальше — по запутанным переулкам Окуневки.

Не нарваться бы опять на компанию Круглого и Буси с их гадостным Шкуриком…

А может, забежать на водную станцию номер два? Вдруг там окажется Петя Кубриков со своим «Нептуном»? Может, опять перевезет через озеро?

Конечно, это бессовестно — так часто напрашиваться в пассажиры. У старшего спасателя и без того забот хватает. К тому же горючего, наверно, мало. С бензином сейчас везде трудности. И все-таки…

Генчик остановился на взгорке, заскреб затылок. Куда повернуть? И… вот везенье! С высоты он увидел край озера, мостки у Тележного спуска и знакомый катерок у мостков! И самого Петю в тельняшке и мичманке.

Расстояние до берега Генчик преодолел, можно сказать, на бреющем полете.

— Здрасте! — он лихо затормозил на досках сандалиями.

— О! Привет! Откуда ты взялся?

— Оттуда… Из дома. А вы тут дежурите, да?

— Можно сказать и так… А вообще-то я очки искал. Вчера, когда причалили, выронил из кармана. Жаль, хорошие очки от солнца, друг привез с Гавайских островов…

— Не нашли?

— Нет. Наверно, провалились под доски, в траву, а там их кто-то отыскал.

— Подождите… — Генчик юркнул под мостки. Ползал там минут пять. Мусор сыпался за ворот и в волосы. Грязный бинт, который Генчик по привычке намотал сегодня на колено, развязался и застрял в траве.

Генчик сердито сунул его в карман. И виновато выбрался на солнце.

— Нету. Нигде…

— Да. Я и сам тут искал, искал… Ладно, переживу. Иди сюда, побеседуем за жизнь, как говорят в Одессе.

Генчик с готовностью сиганул в моторку. И ойкнул: снова Петя скажет «пробьешь днище». Но Петя сказал:

— А сестра твоя… она где?

— Елена? Дома. А что?

— Да ничего… Просто вчера показалось, что вы с ней сегодня утром куда-то собирались. В Дом культуры, кажется…

— Не утром, а вечером! И она без меня! Чего я там не видел? Конкурс красоты! Пфы…

Петя, кажется, слегка затуманился. Наверно, опять пожалел потерянные гавайские очки.

— Ну, ладно. Кому конкурс, кому работа. Пора в объезд по акватории… А ты куда собрался?

— А я опять… на тот берег. У вас туда случайно не будет пути сегодня?

— Случайно будет, — понимающе сказал Петя. — Раз уж ты тут случайно оказался. Поехали…

Когда моторка набрала ход, Генчик с чувством произнес:

— Ох и спасибо вам! А можно вас попросить…

— Сначала можно я попрошу?

— Ага… А что?

— Давай будем с тобой на «ты». Я ведь еще неженатый, бездетный. Молодой снаружи и внутри.

— Ладно… давай. А можно, чтобы скорость потише?

— Ты что? Боишься?

— Вот еще, «боишься»! Просто… чтобы плавание было подольше. А то ж-жик — и там…

— Понял. Малый ход…

Нос катерка опустился, мотор застучал неторопливо. В корму стали поддавать крутые гребешки — с берега дул теплый плотный ветер и разгонял зыбь.

— Так и поедем, — решил Петя. — Если бабушка не успела соскучиться по внуку.

— Да она вовсе не моя бабушка! Мы только вчера познакомились!

И Генчик без утайки поведал вчерашнюю историю. Не скрыл даже, как спасался от зловредных парней и Шкурика и как боялся, что старуха — коварная похитительница.

— А по правде-то она совсем не такая!.. И корабль у нее знаешь какой замечательный! Ну, в точности как настоящий, только будто его какой-то волшебник уменьшил. Она его несколько лет строила…

— Значит, есть в старой женщине морская закваска, — со всей серьезностью заметил Петя Кубриков.

— Есть… Она раньше в портовой конторе работала. И морские узлы знает! Она мне вчера два узла показала: «выбленочный» и «задвижной штык»… Петь, а ты все морские узлы знаешь?

— Всех, наверное, никто не знает. Их чуть ли не четыре тысячи. Но кой-какие мне, конечно, известны. Такая, брат, профессия… Например, «беседочный». Очень полезный в нашем спасательном деле. Он образует петлю, которая не затягивается. Это важно, когда человека такой петлей вытягивают из воды… А если сам оказался за бортом, должен уметь завязать петлю вокруг себя одной рукой, одним взмахом…

— Петя, покажи!.. Вот на этом! — Генчик выдернул из кармана серый, жгутом свернувшийся бинт.

— Ну что ты! На таких тесемках узлы не вяжут. Возьмем вот что… — Петя дернул к себе с носовой палубы швартовую снасть — плетеный, толщиной в палец трос. А бинт бросил за орт. Потом выключил мотор. — Ляжем в дрейф. А то не успею научить, как будем у берега… Вот, смотри. Один конец закрепляем на судне, другой у тебя в руке. Обносишь вокруг туловища — раз! Делаешь на нем колечко — два. Перехватываешь, просовываешь руку, протягиваешь кончик… три! Готово…

— За три секунды! — восхитился Генчик.

— Теперь попробуй сам… Нет-нет, одной рукой… Работай пальцами… Вот так!

Конечно, не все сразу было «вот так». Но минут через пятнадцать Генчик уже довольно ловко завязывал у себя вокруг пояса широкую петлю. Движением кисти и пальцев. И Петя сказал, что у него, у Генчика, морской талант.

— Петя, а можно я теперь скакну за борт? А ты мне бросишь конец и спасешь!

— Ну… не так сразу. Потренируйся еще…

— А говоришь «талант»…

— Талант, пока на суше или в лодке. А на воде вон какая зыбь. Ишь, раскачало… Да и мотор пора заводить, а то остынет — не запустишь. Садись…

Мотор запустился сразу. Но тут же и заглох.

— Ну вот, накаркал я… — Петя защелкал тумблером. Чертыхнулся и полез на корму. Пенный гребешок хлестнул ему в лицо. Петя, отплевываясь, потянул мотор на себя. Из воды показался металлический «хвост» с винтом.

— Ой… — сказал Генчик.

— Тьфу, зараза! — сказал Петя.

Потому что оба увидели сразу: на ось винта был намотан марлевый жгут.

— Это я виноват! — раскаялся Генчик. — Мой бинт…

— Я виноват! Знал ведь, что нельзя бросать за борт всякую дрянь!.. У тебя есть ножик?

— Нету…

— И у меня нет. Я, голова дырявая, дал его вчера нашему сторожу, банку консервную открыть, а назад не взял…

Петя вытащил из-под сиденья коробку с гайками, масленками и мелкими инструментами. Поковырял бинт на оси отверткой. Но марля намоталась с небывалой плотностью.

— Кажется, мы сели крепко…

Волны между тем нарастали, качало все сильнее. Генчик ощутил в себе приключенческое замирание.

— Значит, у нас корабельная авария?

— Вроде того.

— Тогда… может быть, поднять сигнал бедствия?

— Ну, это уж черта с два! Не хватало, чтобы старшего спасателя Кубрикова спасали посторонние… Сначала поднимем что-нибудь другое!

— Что?

— Во-первых, настроение. Во-вторых, парус.

— У тебя есть парус?! — возликовал Генчик.

— Припас на всякий случай. Самодельный. Ну-ка…

Петя поднял лежавшие вдоль бортов две дюралевые жерди, соединил их концами. Получилась двуногая штука вроде буквы «А» без перекладины. Нижние концы Петя вставил в гнезда у бортов. Генчик помогал. А гребешки хлестали через борт — ну, прямо как в кино про надвигающийся шторм.

От верхушки двуногой мачты спускались несколько веревок. Одну протянули к носу, другую к корме. Закрепили. К третьей веревке (Петя сказал, что это «фал») прицепили деревянную перекладину с квадратной парусиной. Нижние углы парусины короткими снастями оттянули к скобкам на бортах. Потом вдвоем потянули фал.

И парус полез вверх, и ветер тут же рванул его, и катерок накренился, и вода (почему-то очень холодная) хлестнула Генчика по ногам.

— Ого… — сказал Генчик со старательной небрежностью. — Так, пожалуй, и вверх дном оказаться недолго…

— Ерунда. Мой «Нептуша» остойчивый. Обвяжись-ка беседочным узлом и лезь на нос. Я буду править веслом, а ты командуй. Мне-то из-за паруса не видать, что там по курсу.

Генчик со страховочной петлей под мышками уселся на носовой палубе. Ухватился покрепче за крышку люка. За плечами у Генчика туго надувалась парусина. Ветер вырывался из-под нижнего края и сквозь намокшую рубашку холодил спину. А солнце жарко светило в левую щеку. И озеро под этим солнцем было очень синим. С белыми щетками гребешков.

На середине озера волны стали пологими. Они догоняли неторопливый парусник, поднимали его и плавно уходили к далекому берегу. Впрочем, не к такому уж далекому.

В груди у Генчика был тихий восторг. Надо же, какое счастье привалило человеку: настоящее парусное плавание!

— Лево руля!.. Петь, еще левее! Чтобы прямо к мосткам!

— Есть… Так правильно?

— Точно идем!

— Я закреплю весло… — Петя закрепил. И высунул голову из-под паруса. — Хорошо ты устроился…

— Ага! Иди сюда!

— Нельзя, нос будет перегружен. Парусник с перегруженным носом — не ходок.

— Петь, а ты плавал на больших парусных кораблях?

В ответ Генчик услышал молчание, потом протяжный вздох. Оглянулся. Глаза у Пети были скорбные, медные искры на ресницах погасли.

— Не пришлось пока, Генчик… Должен был этим летом идти в плавание на учебном фрегате «Дружба». А вместо этого — сюда…

— Почему?

— Я ведь вообще-то курсант мореходного училища в городе Северобалтийске. Весь наш курс пошел на летнюю практику под парусами, а меня сослали в ваш Белорыбинск…

— За что?! — возмутился Генчик, заранее зная, что Петя Кубриков ни в чем не виноват.

— Было за что… За дуэль… — Петя прищуренно смотрел из-под паруса мимо Генчика. Вдаль.

— Как за дуэль? За правдашнюю? — радостно обмер Генчик.

— За неправдашнюю не сослали бы… Хорошо хоть, что не исключили. Начальник воспитательной части — мужик с пониманием. «Тяни, — говорит, — лямку на дальнем озере и благодари судьбу, что легко отделался…»

— Петя, расскажи! — взмолился Генчик. — Что за дуэль-то? На пистолетах? — Картины из повести «Выстрел» встали перед Генчиком ярко, как в цветном телевизоре.

— Не на пистолетах, на холодном оружии… Есть на нашем курсе один тип. По прозвищу «Левый Кит». Сынок одного большого чиновника из пароходства. Этакий упитанный субъект, который думал, что ему все позволено… Ясен портрет?

— Вполне!

— Тогда продолжаю. Однажды сидели мы в курилке… Я вообще-то не курю, но тоже был там, ради компании. Ну, разные морские байки, анекдоты и все такое прочее. И о девушках, конечно… И вот этот Левый Кит, хмыкая и облизываясь, начал об одной девушке говорить всякие гадости. А мы ее, кстати, все знаем, хорошая такая, в техникуме учится, что рядом с училищем… Как ты думаешь, что мне было делать?… Правильно… Ну, я не сильно, а слегка по уху… Он, когда поднялся с песка, — на меня. Нас растащили. И, конечно, сразу разговор о секундантах… В училище есть небольшой музей, в нем кой-какое старинное оружие, в том числе и пара длинных палашей. Раньше с такими гардемарины ходили. Эти палаши добыли мы из музея хитрым способом, пошли в дальний угол нашего парка, разметили фехтовальную дорожку. В общем, как полагается…

— Можно же было поубивать друг друга, — выразил Генчик запоздалое опасение.

— Ну… я-то убивать не собирался. Думал, что припру Кита к забору, приставлю острие к пузу и заставлю извиняться. Потому как в фехтовальном деле кое-что смыслю. Кит, правда, тоже смыслит, но справедливость-то была на моей стороне, а это, брат, всегда помогает…

— Думаешь, всегда? — вздохнул Генчик.

— Почти… Но только мы начали, как проклятый Кит скакнул по-дурацки и подвернул ногу. Бросил оружие, сидит на травке, держится за ступню и стонет. В это время нас и накрыл вахтенный офицер… Секундантам — по выговору. Киту тоже выговор, только не простой, а строгий. А я оказался главный виновник и зачинщик.

— А почему не Кит?

— Потому как удар по уху был нанесен с моей стороны… Вот таким образом я не под небом Атлантики, а здесь…

Генчик сочувственно посопел.

— Ну, ничего, — бодро сказал Кубриков. — Может, оно и к лучшему…

«Куда уж к лучшему», — подумал Генчик, представив небо Атлантики и паруса фрегата. Но Петя разъяснил:

— Никогда не знаешь заранее, какие сюрпризы готовит тебе матушка-жизнь. И в каком месте ждут тебя самые радостные встречи. Вот… с тобой, например, познакомились. Разве это плохо?

— Да мне-то просто замечательно!

— И мне хорошо… Готовь швартов! И одерживай, чтобы не стукнуться! — Катерок подходил к пристани. С шумом упал парус…

На берегу Генчик нетерпеливо подпрыгнул:

— Я сбегаю к Зое Ипполитовне, попрошу нож!

— Лучше поищи осколок от бутылки.

Осколков на берегу хватало. Острым стеклянным краем Петя Кубриков перепилил на оси винта тугой марлевый жгут.

— Вот и все. Будем нести службу дальше. Я — патрульную, ты — по наладке такелажа…

— Увидимся еще, да?

— О чем разговор!

Зоя Ипполитовна, увидев Генчика, не скрыла удовольствия.

— Доброе утро, Бубенчик! Признаться, я волновалась: придешь или нет?

— Я же обещал!

Без лишних слов Генчик устроился на стуле перед моделью. Потому что дело есть дело. Но прежде, чем взяться за оснастку, Генчик подмигнул синему пружинчику — тот сидел на палубе у передней мачты…

— Ты, кажется, поинтересовался, как мне спалось? — переспросила Зоя Ипполитовна. — Благодарю. Довольно сносно…

Генчик смутился.

— Это я пружинчика спросил. Вот его…

— А! Думаю, что ему снилось кругосветное путешествие… А тебе?

— А мне ничего. Уснул — будто выключился насовсем. Я всегда крепко сплю…

— Счастливый человек… И, судя по твоему бодрому виду, настроение у тебя прекрасное. Не то, что вчера. А?

— Конечно! Вчера меня шпана ловила, а сегодня я с хорошим человеком подружился. Знаете с кем? С тем спасателем, который меня вчера на моторке увез. А сегодня он меня опять сюда переправил!..

Генчик с подробностями рассказал все, что случилось. И про аварию, и про волны, и про парус. И про Петину печально-романтическую судьбу.

Но работал Генчик не только языком, а еще и пальцами. Вернее, пальцы работали сами. Они уже привыкли к делу и машинально вязали узелки на тугих нитях стоячего такелажа.

Узнав о причине, по которой Петю сослали на Верх-Утятинское озеро, Зоя Ипполитовна вскинула голову:

— Подумать только! Значит, есть еще рыцари в наше время!

— Да!

— А на первый взгляд он показался мне… как-то несколько простоват.

— Внешность бывает обманчива, — умудренно заметил Генчик.

— Ты прав…

— А знаете, что Петя мне показал? Беседочный узел! Вы умеете его вязать?

— М-м… Увы, не помню.

— Хотите, покажу? — Генчик радостно крутнулся вместе со стулом. — Только надо веревку…

— Хорошо. Ты уже вон сколько выбленок привязал, тебе необходима разрядка. Идем.

Они вышли на заросший двор. Зоя Ипполитовна сняла с гвоздя на заборе моток толстого бельевого шнура. Генчик, горя вдохновением, вмиг забрался по кривому стволу на старую яблоню. Там, в трех метрах от земли, привязал шнур к толстой ветке. И съехал по нему вниз.

— Ты как Тарзан…

— Ага!.. А можно отрезать лишнее? А то неудобно завязывать.

— Что делать, режь… — Зоя Ипполитовна принесла кухонный нож. И Генчик опять вспомнил девочку, которая сравнила его с чайником. И стало еще веселее.

Генчик лихо перепилил шнур и зажал в правой ладони капроновый разлохмаченный конец.

— Смотрите! Р-раз! Два! Три!.. — Он раскинул руки, поджал ноги и полетел над травой, схваченный широкою петлей. Давило под мышками, резало грудь, и все же полет был радостный! Ветер ерошил волосы, свистела и чиркала по ногам трава…

— Постой, постой! Как бы не было беды!

— Не будет! — Генчик затормозил сандалиями. — Петля ведь не затягивается!

— Я боюсь, что обломится сук.

— Что вы! Я же легонький!.. Я иногда вообще летаю по воздуху!

— Да? Каким же образом?

— Вот таким! — Генчик выскользнул из беседочной петли, встал на цыпочки и опять раскинул руки. — Разбегусь вниз по улице, а там овраг. И я над склоном — ж-ж-ж… На посадку. Там мягко…

— А! Понимаю! Когда летишь над склоном, кажется, что полет замедляется! И ты — как птица… Правда?

Генчик опустил руки.

— Правда… А вы откуда знаете?

— Голубчик мой! Я ведь не всегда была старой развалиной! Когда-то мне тоже было десять лет. И сейчас кажется, что не так уж давно… Не веришь?

— Почему же? Я верю! — Генчику подумалось, что Зоя Ипполитовна была похожа на ту девчонку — защитницу зелени в овраге.

— Это хорошо, что кто-то еще верит… — Зоя Ипполитовна замолчала, покивала своим мыслям и присела на бревно. Оно лежало в лопухах у забора.

Генчик потоптался рядом с повисшей веревкой. Шагнул к забору и тоже сел. На другой конец бревна.

— Зоя Ип-политовна… — Он слегка спотыкался на ее длинном имени.

— Что, друг мой?

— Значит… вы тоже летали?

— А как же! Я была совсем не пай-девочка. Вечно ходила с перевязанными коленками. Причем ссадины были настоящие, не как у некоторых… — Квадратные очки блеснули.

Генчик шмыгнул носом с дурашливой виноватостью.

— У меня ведь тоже бывают настоящие. Полным-полно…

— А летала я по-всякому. И над откосом, как ты, и на больших качелях, и с обрыва в воду… Чаще всего не одна, а со своим другом. С Ревчиком. Жили мы в одном дворе и учились в одном классе…

— Как его звали-то? — не понял Генчик.

— Звали его Тима. А фамилия немножко странная — Ревва. Через «е» и с двумя «вэ». Вот я и звала его «Ревчик». А вредные мальчишки, разумеется, дразнили — «Рёва».

— А он что… разве часто слезы пускал? — Генчику стало неловко за давнего незнакомого Ревчика.

— Вовсе нет! Но по характеру был тихий, совсем не драчун, а таких часто обижают. И мне приходилось за него заступаться. И учить всяким проделкам. В проделках я всегда была первая. Впрочем, он не отставал…

— А говорите, что тихий…

— Тихий — это ведь не значит боязливый… Больше всего мы любили летать с плотины. В жаркие дни… Недалеко от дома был пруд с плотиной… Возьмемся за руки, разбежимся — и в воду. Как можно дальше! И вот это время — от края плотины до воды — был настоящий полет… А потом брызги и прохлада. Вода была зеленая, прозрачная, мы ныряли с открытыми глазами и в глубине отлично видели друг друга. Дурачились, играли в догонялки… Боже мой, это ведь все было на самом деле…

Зоя Ипполитовна сняла очки и стала протирать их концом косынки, надетой как галстук. Генчик неловко поднялся.

— Надо вязать дальше. Там еще полным-полно работы…

— Сначала я напою тебя чаем! С ореховым печеньем!

— Нет, сперва довяжу до марсовой площадки…

В комнате Зоя Ипполитовна села недалеко от Генчика. Стала смотреть, как он укрепляет на вантах ступеньки.

— Удивительные пальцы… Бубенчик, я не мешаю тебе своей пристальностью?

— Не-а… Зоя Ипполитовна, можно спросить?

— Пожалуйста!

— А вот вчера… вы меня только из-за пальцев увезли с собой? Или…

— Что «или»?

— Или решили защитить от тех… потому что вспомнили, как заступались за Ревчика?

— Гм… Вам, молодой человек, не откажешь в проницательности… Хотя должна сказать, что Ревчика я обрисовала не совсем правильно. Не был он таким уж тихоней. И однажды, когда ко мне привязались хулиганы, очень даже отчаянно полез в драку… А потом и профессию выбрал себе храбрую…

— Летчика, да?

— Угадал…

Зоя Ипполитовна, кажется, опять загрустила.

Генчик подумал: спросить или лучше не надо? И не удержался:

— Зоя Ип-политовна… Он потом на войне погиб, да?

— Что?… Нет, вовсе он не погиб. С чего ты взял? Да и не было уже войны, когда он окончил училище… Он был летчиком на Севере, в геологоразведке. А потом… что с ним стало потом, я не знаю…

— А почему вы… — И Генчик сбился. Даже пальцы в нитках запутались. Он засопел.

— Я понимаю, что ты хочешь спросить. Почему не поженились, когда выросли?

Генчик сопел и, кажется, розовел ушами. У Зои Ипполитовны очки поехали на кончик носа. Она пальцем вернула их на переносицу.

— Видишь ли, голубчик, не всегда детская дружба кончается свадьбой… Когда выросли, появились у каждого свои сердечные увлечения. Дело обычное. После школы он уехал. Была, конечно, переписка и встречи, но чем дальше, тем реже. Наконец я с мужем переехала на время в Москву, Ревчик тоже сменил место службы, адреса затерялись…

— Жалко… — тихо выдохнул Генчик.

— Да. Очень хотелось бы узнать, где он теперь, Тима Ревчик. Я пыталась, но следов не нашла… Но все же кое-что осталось.

— Что? — оживился Генчик.

— Детские годы, они ведь никуда, милый мой, из памяти не деваются. А для старого человека они порой важнее, чем нынешняя жизнь. И вот там-то, в этой памяти, всегда есть белобрысый курносый, как ты, мальчик в синей матроске… Это сейчас воротники с якорями можно увидеть только на малышах, а тогда матросские костюмы носили и школьники. И, кстати, очень славно выглядели. И всем нравилась песня о веселом ветре из фильма «Дети капитана Гранта»…

— Это где «кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется», да?

— Именно, именно… Кстати, Ревчик очень любил строить кораблики. И меня научил. А потом мы построили вместе трехмачтовый фрегат. Не такой большой, конечно, как эта модель. Из куска сосновой коры. Назывался «Фенимор Купер». Как наш любимый писатель… Ты читал Купера?

— Ага. «Зверобой»…

Книжка про Зверобоя показалась Генчику не очень интересной. Конечно, хорошо, что про индейцев, но уж слишком тягучая какая-то. Признаваться в этом не хотелось, и он быстро переменил разговор:

— Зоя Ипполитовна! А эта бригантина как называется? На ней ничего не написано… Может, тоже «Фенимор»?

Зоя Ипполитовна потрогала шарик на носу.

— Видишь ли, у нее довольно необычное название. Разумеется, я скажу, если тебе интересно…

— Конечно, интересно!

— Ладно… Я больше не буду.

— Что не будете? — очень удивился Генчик.

— Друг мой! Название такое!.. «Я больше не буду!»

— Вот это да… — Генчик заморгал.

— Странно звучит?

— Еще бы…

— Однако встречаются в истории флота и другие не менее странные названия. Да… Был, например, броненосец «Не тронь меня!». Была, говорят, быстроходная шхуна по имени «Всем корму покажу»… Валентин Катаев писал про черноморскую шаланду «Ай, Пушкин, молодец!».

— Ага! В книжке «Белеет парус одинокий!»

— Да-да… А один французский мореплаватель назвал свое судно «Пуркуа па?» Это, как известно, по-русски означает «Почему бы и нет?».

— Я знаю! В кино про мушкетеров так поют: «Пуркуа па? Пуркуа па?» А у этой-то бригантины откуда такое имя?

— Длинная история. Хочешь послушать?

— Пуркуа па? — весело нашелся Генчик.

— Тогда… сначала я покажу тебе того, кто дал бригантине это название. Идем…

Зоя Ипполитовна взяла Генчика за плечо и с некоторой важностью подвела к двери между комодом и шкафом. Генчик отчего-то слегка оробел. Зоя Ипполитовна надавила старинную медную ручку.

— Ну, ступай…

И Генчик перешагнул порог.

— Ой…

Со стены напротив смотрел в упор на Генчика рыжебородый моряк. Смотрел с большого портрета в тяжелой (кажется, бронзовой) раме.

Глаза у моряка были чисто-голубые, как у Пети Кубрикова. Но брови не белобрысые, а бурые и клочкастые. Клочкастыми были и бакенбарды медного цвета. Такого же оттенка спутанные волосы торчали из-под околыша и козырька мятой фуражки.

На фуражке — скрещенные якоря в обрамлении колючих листьев (Генчик помнил, что эта штука называется «краб»).

На моряке была полосатая фуфайка, а поверх нее — черная тужурка с тяжелыми флотскими пуговицами. У груди моряк держал в коричневых пальцах бинокль — большущий, с медными кольцами и винтами. Сразу видно — морской.

Позади моряка были сизые клубы тумана, размытые всплески волн, а сквозь туман проступали силуэты парусов.

Похоже, что моряк только что смотрел в бинокль и оторвался от него, услышав шаги. И теперь глядел на гостя. Во взгляде не было строгости. И не было насмешки бывалого человека над оробевшим пацаненком. Было, пожалуй, понимание: «Я вижу, что тебе интересно. Заходи, поговорим…» Так что Генчик зря вздрогнул в первый момент.

— Ух ты… — сказал он наконец. — Это кто?

— Это мореплаватель Томас Джон Сундуккер. Он же Фома Иванович Сундуков. Владелец и капитан судна «Я больше не буду». И, кстати, мой двоюродный прадедушка.

— Ух ты… — сказал Генчик снова. И повел взглядом в сторону Зои Ипполитовны, чтобы посмотреть: есть ли сходство? И сказал «ух ты» третий раз. Потому что взгляд его до Зои Ипполитовны не дошел — стал цепляться за множество необычных вещей.

Между окон висел обшарпанный спасательный круг — красно-белы, с черной надписью «Св. Гаврiилъ». Под кругом был прислонен к стене коричневый штурвал с точеными рукоятками и медным ободом — ростом с Генчика. Повсюду висели желтые (явно старинные) карты, фотографии в рамках и непонятные инструменты. По углам стояли два большущих глобуса на подставках с витыми ножками. На подоконниках лежали тяжелые корабельные блоки, чернела круглым жерлом большая модель морской пушки, блестел шаровидным стеклом древний керосиновый фонарь…

Да всего и не перечислишь! Тем более что среди множества морских предметов попадались вещи совсем неожиданные и к флоту отношения не имеющие. Например, тяжелые резиновые калоши, большущий кирпич с клеймом «Ф-ка бр. Красновыхъ», могучий амбарный замок, маленькие (явно детские) ботинки несовременного фасона — высокие и с пуговками.

И еще много всякой старины…

— Прямо музей, — прошептал Генчик.

— Пожалуй, ты прав. Маленький музей капитана Сундуккера. Кстати, собирать эту коллекцию начал сам Фома Иванович… Вот, посмотри. Эту деревянную ногу он привез с Антильских островов…

И Генчик увидел в углу рядом с глобусом дубовый самодельный протез.

— Как у Джона Сильвера…

— Да! Именно так! Капитан и утверждал, что нога принадлежала этому знаменитому персонажу. Возможно, он фантазировал. Но нельзя не признать, что вещь действительно старинная и весьма пиратского вида…

Генчик с уважением потрогал искусственную пиратскую ногу.

— …А на пароходе «Святой Гавриил» будущий капитан совершил свое первое плавание. И выпросил круг на память. Он был коллекционер по природе… Я, признаться, тоже. Поэтому с детства начала собирать все, что имело отношение к прадедушке. Вот, например, ботинки, в которых он пошел в первый класс гимназии… А калоши принадлежали его старшему брату, Филиппу Ивановичу Сундукову, который был моим родным прадедушкой… Конечно, это не морская вещь, но зато семейная реликвия. Памятник эпохи…

У Генчика от частого верчения головой болела шея.

— Ой, а это что? Корабельный колокол?

— Да.

— С той бригантины?

— Смотри сам.

Колокол висел рядом с дверью. Он был размером с небольшое ведро. Видимо, его чистили регулярно — на меди горел ослепительный солнечный блик. Но глубоко вырезанные в металле буквы были черными: наверно, в них набилась «пыль веков», которую не выковырять. Эти буквы на нижнем крае колокола складывались в слова:

Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ

Язык колокола напоминал чугунную грушу с петлей. В петлю был вплетен кусок толстого троса: берись и звони.

У Генчика зачесались ладони.

— Зоя Ипполитовна, можно я звякну? Один разик! Чуть-чуть…

— Ударь не чуть-чуть, а как следует. Капитану нравится, когда колокол подает голос.

И Генчик ударил. От души. Так, что над верхним косяком двери поднялось облачко пыли, а в раме задребезжало треснувшее стекло. Генчик оглянулся на портрет. Капитан Сундуккер смотрел одобрительно. Генчик заметил наконец, что сходство с правнучкой действительно есть. По крайней мере, носы у них одинаковые — прямые, но с шариками на конце. Фамильная черта.

Генчик почесал указательными пальцами в ушах.

— Зоя Ипполитовна! А кто рисовал портрет? Он тоже старинный, да?

— Н-ну, не совсем. По правде говоря, это — моя работа.

— Ваша?! — у Генчика от изумления перестало звенеть в ушах. — Значит, вы художница?

— Бог с тобой! Какая я художница? В молодости по-любительски увлекалась живописью, занималась в местной студии. Тогда и написала прадедушку… Лет сорок назад.

— Вы прямо как знаменитый Репин, — искренне сказал Генчик. И капитан Сундуккер взглядом выразил согласие с такой оценкой.

— Что ты, Бубенчик! Это у тебя просто… восторженное детское впечатление. А профессионалы усмотрели бы здесь массу недостатков… Хотя, пожалуй, это моя лучшая работа за всю жизнь. Далась она мне с великими трудами. Писала-то я с маленькой старой фотографии…

— Очень замечательный портрет, — опять выразил восхищение Генчик. — И рама красивая…

— Рама в самом деле старинная. Было время, когда антикварные вещи не ценились, их продавали совсем дешево, вот я и купила в комиссионном магазине… Конечно, этот багет достоин классического полотна, а не холста с дилетантскими потугами, но я не удержалась от соблазна, вставила прадедушку…

Эту речь Генчик понял так, что Зоя Ипполитовна опять критикует свою работу.

— Как бы вы ни говорили, а портрет хороший! Вот!.. Только знаете что?

— Что, Бубенчик?

— Надо модель поставить под портретом! Чтобы корабль был вместе с капитаном.

— Я так и собираюсь сделать. Но лишь тогда, когда мы с тобой ее полностью достроим… Конечно, для полноты коллекции здесь нужен корабль. Я поняла это давно, потому и взялась за такую работу… А теперь идем пить чай.

— Но потом я еще здесь все посмотрю, ладно?

— Сколько хочешь.

— А вы расскажете про капитана Сундуккера?

— Если тебе интересно…

— Еще бы!

За столом, похрустывая ореховым печеньем, Генчик спросил:

— Сундуков — это настоящая фамилия, а Сундуккер, — псевдоним, да? Как Кубиков и Кубриков?

— Ты прав.

— А название бригантины… Откуда оно такое взялось?

— Тут, Бубенчик, длинная и немножко смешная история. Началась она еще в давнем детстве капитана. В ранние свои годы Фомушка Сундуков то и дело повторял такие спасительные слова. И потом осталась у него эта привычка.

— Видать, круто воспитывали Фомушку, — посочувствовал Генчик.

— Как тебе сказать… Папаша его был торговец и владелец небольшого литейного завода. Но не какой-нибудь там пузатый и бородатый буржуй и купчина, а человек довольно просвещенный. Любил он всякие инженерные новшества, ездил набираться опыта за границей, библиотеку собирал… Одна беда, на сына Фомушку не оставалось времени. А матери у Фомушки не было, скончалась она, когда сын был еще совсем кроха… И вот для воспитания наследника пригласил Иван Никодимович Сундуков женщину иностранного происхождения. Как тогда говорили, «выписал из столицы». Это была пожилая незамужняя англичанка, мисс Кнопперинг… Давай подолью еще чайку.

— Спасибо, я внутри и так булькаю от перелива. Лучше я буду вязать выбленки, а вы рассказывайте.

— Труженик ты… Ладно… Мисс Кнопперинг, судя по всему, привязалась к мальчику, но внешне этого не показывала. Характер у нее был истинно британский, сдержанный. Гувернантка по всем статьям. И Фомушку держала в строгости.

— Драла небось… — поежился Генчик.

— Представь себе, нет, хотя в ту пору такая педагогика была повсеместна. Середина девятнадцатого века… Мисс Кнопперинг умела не только словом, но и взглядом так показать свое неудовольствие, что Фомушка мигом становился шелковым. Опускал виноватую, с рыжими локонами голову и жалобно говорил:

«Я больше не буду…»

«То-то же, — смягчалась мисс Кнопперинг. — Однако тебе придется за свою провинность выучить еще одно стихотворение по-английски…»

А провинности у Фомушки были самые обычные, мальчишечьи. То высадит стекло стрелой из лука, то штаны порвет на заборе, то сбежит со двора, чтобы погулять вдали от дома… Надо сказать, был Фомушка характера довольно смирного, с другими мальчишками играл редко, гулял чаще всего один, драк опасался. И все же сидел у него внутри этакий чертик. «Маленький рыжий бес», — говорила мисс Кнопперинг по-английски. Он-то и подзуживал Фомушку, разжигал в нем страсть к путешествиям. Сперва путешествия были по ближним переулкам, потом по шумному городскому базару, а затем и по дальним окраинам — где-нибудь у заброшенных мельниц или на старом кладбище. И жутко, и заманчиво…

Однажды на незнакомой улице изловила Фомушку ватага вредных мальчишек. Ну, дело обычное, ты знаешь…

— Да уж… — опять поежился Генчик.

— Прижали перепуганного Фомушку к забору, и старший — этакий атаман в холщовой рубахе и отцовском картузе — грозно спрашивает:

«Почему ты такой рыжий? А?!»

Фомушка перепугался, конечно. Хлопает глазами. Икнул он со страху, и сами собой выскочили привычные слова:

«Я больше не буду…»

Мальчишки со смеху взялись за животы. И отпустили пленника, даже пинка не дали на прощанье… И смекнул Фомушка, что эти слова в опасных случаях жизни могут стать спасительными. Особенно когда говоришь их искренним тоном и смотришь чистыми голубыми глазами… И стал он пользоваться этим средством так часто, что мисс Кнопперинг в конце концов заявила:

«Мне надоело, май бой. Чем постоянно выбалтывать эту заученную фразу, лучше звякай в колокол».

На литейном заводе папаши Сундукова как раз готовили небольшие колокола для станций. В ту пору начинали строить железные дороги. В доме было несколько таких колоколов — товарные образцы. Один из них мисс Кнопперинг попросила у хозяина и заказала мастеру надпись. Ту самую…

Генчик хихикнул. Зоя Ипполитовна покивала:

— Да… И повесила этот колокол в детской.

«Когда что-нибудь натворишь, май бой, звякай без лишних слов. Я буду знать, что, во-первых, ты виноват, а во-вторых, раскаиваешься. Но если не успеешь ударить в колокол, пеняй на себя…»

Фомушка был проворен и успевал. Вернувшись домой после лазанья по крышам или игры в Робинзона, он дергал спасительный конец колокола (называемый, кстати, «рында-булинь»). «Динь-дон, — слышалось в доме. — Я больше не буду…» Мисс Кнопперинг вздыхала и покачивала головой с седым валиком прически.

Надо сказать, что Фомушка был честный малый. Только раз в жизни он не исполнил свое «я больше не буду» — это когда обещал мальчишкам перестать быть рыжим. Тут уж ничего от него не зависело. Зато во всех других случаях твердо держал слово. Если речь шла о разбитой фарфоровой вазе, то, сами понимаете, обещание было железное — эту вазу Фомушка никогда больше не разобьет…

Генчик сочувственно хихикнул. Фомушка был ему симпатичен. Генчик представлял его себе так же ясно, как рыжего одноклассника Яшку Семухина.

— А дальше что было? Как он моряком-то сделался?

— Дальше… «Динь-дон», «динь-дон» — и мальчик подрастал. Появилась у него любимая книжка. Нашел он ее в отцовской библиотеке. Была она старинная даже по тем временам, напечатана еще при Екатерине Великой. И называлась: «Сказания о мореплавании. Как оное начиналось и возрастало, какие время от времени приносило пользы…» Ну и так далее. Перевел ее с французского мичман Российского флота Михайло Веревкин. Я тебе ее потом покажу, если хочешь…

— Конечно, хочу!

— Фомушка эту книгу прочитал вдоль и поперек. Говорилось в ней о морских путешествиях во все времена, даже в самой глубокой древности. И «маленький рыжий бес» начал, разумеется, подзуживать девятилетнего Фомушку: «Отчего бы тебе самому не попробовать?»

Первое плавание было недолгим — по речке Внуковке, похожей на обычный ручей. Кораблем стала широкая бадья, в которой кухарка Настасья замачивала для стирки тяжелые скатерти. Минут десять холодная весенняя вода несла бадью и храброго капитана довольно спокойно. Потом их закружил водоворот. К счастью, над речкой нависали густые ветлы. Фомушка ухватился за ветки и совсем не героически завопил.

От дома было уже с полверсты, но мисс Кнопперинг чутким ухом (а может быть, внутренним чутьем) восприняла отдаленный сигнал бедствия. Подобрав юбки, она кинулась к берегу, сквозь кусты и старый репейник. Потом храбро вошла в воду, зацепила изогнутой ручкой зонтика Фомушкин воротник и выволокла путешественника на сушу. Изрядно промокшего.

Дома, раздевая неудачливого мореплавателя и развешивая сырую одежду, мисс Кнопперинг хранила молчание. Ледяное и многообещающее. Фомушка же улучил момент и скользнул наконец к колоколу: «Динь-дон!»

— Поздно, господин Сундуков-младший, — заявила мисс Кнопперинг. — На сей раз это не поможет.

— Но я же правда больше не буду! — подтвердил Фомушка жалобными словами «колокольное обещание». И глаза его испустили голубой невинный свет.

— Негодный мальчишка…

— Но я в самом деле больше не буду! Честно слово…

И как всегда, Фомушка слово сдержал. Путешествовать в бадье он просто-напросто не мог — посудина уплыла вниз по Внуковке и, возможно, достигла дальних широт, о которых мечтал ее капитан. А он завел себе просторную лодку.

— И далеко он на ней уплывал? — спросил Генчик.

— Не очень далеко. Не следовало сердить мисс Кнопперинг… Но однажды Фомушка отважился на очень серьезное путешествие. Прямо скажем, отчаянное. Потому что сидеть дома ему не позволяла совесть.

Было Фомушке Сундукову в ту пору одиннадцать лет. Он уже учился в гимназии, но мисс Кнопперинг оставалась его домашней воспитательницей.

— А при чем тут совесть-то?

— Фомушка считал, что всякий, кто любит русский флот и море, должен сражаться на бастионах Севастополя. В ту пору как раз шла Крымская война. Англичане, французы и турки осадили Севастополь с моря и с суши. А нашей обороной командовал адмирал Нахимов… Радио и телевизоров тогда еще не было, но первобытный телеграф же существовал: этакие мачты с семафорными перекладинами. И газеты с боевыми сводками выходили довольно регулярно. В сводках сообщалось, что дела у севастопольских защитников идут неважно. И Фомушка наконец понял, что без него нашим солдатам и матросам бастионы не отстоять.

В губернском городе в ту пору, летом тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, собиралось в помощь Севастополю ополчение. И Фомушка решил, что его место — там. Если не возьмут в стрелки, можно стать хотя бы барабанщиком. О мальчишках-барабанщиках, которые принимали участие в разных войнах и совершали всякие подвиги, Фомушка не раз читал в исторических романах…

И вот, Бубенчик, хочешь верь, хочешь нет, но этот рыжий сорванец ухитрился на своем дощанике за неделю добраться до губернской пристани. Сперва вниз по Внуковке, затем уже по большой реке… Ночевал у костра или под лодкой, питался прихваченной из дома провизией. И наконец предстал пред очи замотанного тысячей забот начальника ополчения. И отрапортовал. Так, мол, и так, ваше высокоблагородие, прибыл для защиты славного русского города от басурманов…

— Тут-то бедняге и досталось, — опять посочувствовал Фомушке Генчик.

— Представь себе, нет. Полковник хорошо знал Фомушкиного отца. У того на заводе отливали чугунные кожухи для пушечных бомб и гранат. Полковник сказал, что ценит мужество юного радетеля за Отчизну, однако взять его на войну не может, ибо на сей счет существуют суровые запретные инструкции. И если он, начальник ополчения, инструкции эти нарушит, отвечать придется перед высшим военным командованием, а то и перед самим государем императором.

Короче говоря, храброго беглеца умыли, накормили и в тот же день отправили обратно — с чиновником, который как раз ехал на Сундуковский завод по делу, касаемому военных заказов. В письме к папе Сундукову начальник ополчения просил учесть благородство Фомушкиных порывов и не наказывать его слишком строго.

Иван Никодимович, изрядно потрепавший себе нервы за ту неделю, облегченно перекрестился, увидевши наследника живым и невредимым. Письмо прочитал, но благородных порывов Фомушки во внимание не принял и жалобно сказал:

— Мисс Кнопперинг, оставили бы ваши идеи гуманного воспитания и выпороли бы наконец этого паршивца. Это ваша прямая обязанность. Таких негодных мальчишек дерут не только в России, но и во всей просвещенной Европе. И ничего, кроме пользы…

— Я обдумаю ваше предложение.

— Обдумайте, сделайте милость. А то у меня руки не доходят, голова кр угом от работы…

Мисс Кнопперинг увела обмякшего от дурных предчувствий Фомушку из отцовского кабинета. Причем не в детскую увела, а в свою комнату. Чтобы хитрый Фомушка не добрался до колокола.

И вскоре из открытого окна донеслось:

— Ой! Не надо!.. Что вы делаете! Хватит! Больше не буду! Ой-ей-ей, хватит уже! Ай!..

Дети прислуги, сидевшие во дворе на дровяном штабеле, сочувственно завздыхали и запереглядывались.

— Крапивой небось… — поежилась маленькая Катя, дочка кухарки Настасьи.

— Не-е, когда крапивой, так не вопят, — со знанием дела вздохнул Прошка, сын кучера Архипа. — Это хворостина. Из того ивняка, что на берегу…

Но они ошибались. Мисс Кнопперинг и на этот раз осталась верна своим принципам, не послушала Сундукова-старшего. С точки зрения Фомушки, она поступила более жестоко. Положила перед ним толстый том с английской поэзией восемнадцатого века и стала отмечать карандашом те стихи, которые в наказание за свой «легкомысленный и безответственный поступок» должен был выучить несчастный беглец.

Английский язык Фомушка вообще не терпел. А зубрить в таком количестве — это же страшнее смерти! Он пытался остановить беспощадный карандаш:

— Ну, хватит уже! Я столько не вынесу! Ой-ей-ей!..

— И еще вот эти две строфы… И эти…

— Ай, больше не надо!..

— И еще вот это прекрасное стихотворение, где говорится о пользе хорошего поведения и уважении к наставникам и родителям…

Потом Фомушка несколько дней сидел над книгой. И копилась в нем злая досада. И наконец она сделалась сильнее привычной робости перед непреклонной мисс.

— Это вы нарочно надо мной издеваетесь, — заявил он своей мучительнице. — Потому что я хотел воевать против ваших англичан, которые нахально лезут на Севастополь!

— Глупый мальчишка! — Мисс Кнопперинг, кажется впервые в жизни, растеряла свою сдержанность. Она отвернулась к окну, прижала к глазам кружевной платочек и стала говорить, что приехала в Россию маленькой девочкой и считает эту страну своей. И что лично ей Севастополь совершенно не нужен. И что всякая война — это вообще дело, противное Божьим заповедям. Непонятно, как здравомыслящие люди могут им заниматься. А еще ужаснее, когда в войну пытаются влезть бестолковые мальчишки. И если бы одного из них — негодного рыжего неслуха — на этой войне настигла пуля, зачем бы ей, одинокой старой мисс, жить на свете?..

В душе у Фомушки зацарапалось раскаяние. Он подошел, потоптался рядом, подержал мисс за шлейф на платье.

— Я больше не буду…

— Глупое дитя. Если бы ты знал, что я пережила за эту неделю… Можешь оставить книгу и ничего больше не учить, раз тебе ненавистны англичане и их язык…

— Ага, «можешь не учить», когда я уже все вызубрил…

— И очень этим огорчен, да?

— Я больше не буду…

— Что не будешь? Заниматься английским?

— Бегать в Севастополь…

И Фомушка сдержал обещание. Тем более что скоро пришло известие: севастопольские бастионы, к сожалению, пали и близилось окончание войны.

А к мисс Кнопперинг Фомушка стал относиться несколько иначе. Оказалось, что в глубине души он даже любит ее. Оно и понятно: по сути дела, никого на свете у Фомушки больше не было. То есть были еще отец и старший брат, но, вечно занятые своими делами, о Фомушке они вспоминали лишь изредка.

И, пожалуй, о мисс Кнопперинг только и жалел юный Фома Сундуков, когда через год снова пустился в дальний путь. Было ему тогда двенадцать с половиной…

— А куда он пустился?

— В плавание… Сперва он с торговцами, которые спешили на ярмарку, вновь добрался до губернского города. А там проник на пароход «Святой Гавриил» — тот со всякими товарами собирался идти вниз по рекам. Все дальше и дальше — по одной реке, по другой. Так Фомушка оказался на Иртыше, а потом и на Оби…

Конечно, когда рыжего незаконного пассажира обнаружили под тюками на палубе, капитан надрал ему уши. И хотел ссадить на ближайшей пристани. Но потом задумался. Фомушка бессовестно сочинил, что он круглый сирота, деваться ему некуда. И умолял взять в юнги. Расторопный малец, готовый без всякой платы, за одни харчи, делать всякую работу, был на пароходе весьма кстати. К тому же он знал английский язык. Хотя и не любил его Фомушка, но выучил досконально — попробуй не выучить, когда над душой стоит мисс Кнопперинг. Капитан смекнул, что мальчишка будет полезен в переговорах с английскими купцами — те иногда на своих парусниках добирались до Обской губы: за пушниной, икрой и русским скобяным товаром.

С одним таким купцом Фомушка сговорился, что пойдет к нему подручным кока. И перебрался на шхуну «Блэк перл», прихватив с парохода на память спасательный круг. Надо сказать, у Фомушки уже тогда проявилась склонность к собиранию сувениров и редкостей…

— А дома-то у него небось все на ушах стояли, — озабоченно заметил Генчик. — Искали, наверно.

— Сначала да… Однако вскоре Фомушка с пути прислал одно письмо, потом другое: не тревожьтесь мол, начал самостоятельную жизнь. Но писал он с таким расчетом, чтобы его не догнали и не вернули… Сперва письма были с российскими штемпелями, потом с британскими и американскими…

— С американскими?

— Да… Сначала Фомушка плавал на английских парусниках и пароходах. И надо сказать, везде мальчишку брали с охотой. Потому что большой платы он не просил, хотел лишь как можно больше познать толк в морских делах. Скоро он умел не только драить палубу, чистить посуду на камбузе и заплетать пеньковые концы. Порой доверяли ему и вахту у штурвала. А среди штурманов находились неплохие люди, рассказывали любопытному пареньку кое-что о хитростях навигации…

В постоянных плаваниях Фомушка окреп, раздался в плечах. И выглядел года на два взрослее, чем был на самом деле. Но забиякой не сделался. Осталась у него привычка в трудные моменты смотреть чистыми голубыми глазами и самым искренним тоном обещать: «Я больше не буду». Надо сказать, это часто помогало ему выпутаться из трудных положений.

Однажды, когда оформляли судовые документы, строгий портовый чиновник придрался: почему русский юноша оказался за границей без нужных бумаг? Кто он такой? И не удрал ли из дома?

«Я больше не буду…» — жалобно сказал Фома. Чиновник махнул рукой. А чтобы у парня больше не было неприятностей, в свидетельство записал не «Фома Иванович Сундуков», а «Томас Джон Сундуккер». Фамилия получилась на голландский манер. Фома не спорил. Лишь бы не списали с корабля! На этом корабле Фома собирался плыть в Америку…

Можно сказать, что здесь и кончаются детские годы Фомушки Сундукова. Дальше начинается история матроса и капитана Сундуккера, мореплавателя, искателя приключений.

— А вы про них расскажете, про эти приключения?

— Тебе еще не надоело слушать?

— Нисколечко! Вы будто книжку вслух читаете!

— Гм… немудрено. Я ведь так подробно копалась в прадедушкиной биографии, даже записи делала. Потому и говорю как по писаному… Но давай-ка сделаем перерыв. У тебя небось пальцы онемели и спина затекла.

— Маленько… Зоя Ипполитовна, а можно я еще посмотрю те… всякие морские вещи? И портрет…

— Конечно, Бубенчик…

Теперь Генчик разглядывал капитанские редкости не спеша и со вкусом. По очереди рассмотрел все гравюры и фотографии со старинными пароходами и фрегатами. Полистал толстую книгу «Лоцiя Балтiйскаго моря». На ее титульном листе был оттиснут штамп:

«Captain Thomas J. Sunducker»

Потом Генчик покрутил скрипучий такелажный блок, постоял перед сухой от старости картой Атлантического океана (на ней были корабли с пузатыми парусами и колючая роза ветров); посмотрел в открытое окно сквозь медную раздвижную трубу. В старинных стеклах трубы дрожали радужные блики, но приближала она здорово! Листья на верхушке дальней яблони качались будто у самого носа Генчика.

— Зоя Ипполитовна, а кирпич этот откуда?

— О! Кирпич от фундамента дома, где Фомушка провел свое детство. К сожалению, дом не сохранился… А вот эта развалюха, в которой я живу… и которую, по правде говоря, очень люблю… принадлежала моему деду. Сыну Филиппа Ивановича Сундукова, старшего брата Фомушки… Филипп Иванович был совсем не такой, как Фома: о дальних странах не мечтал. Он после кончины отца своего Ивана Никодимовича унаследовал завод и продолжал дело. Характером он отличался добрым, жадностью не страдал, брату-путешественнику всегда старался помочь…

— А капитан Сундуккер бывал в этом доме?

— Один раз. Навещал племянника, Арсения Филипповича, моего деда. Тот тогда только женился, дом получил от отца в подарок. Была здесь целая усадьба… Но, к сожалению, фабрикантом Арсений Филиппович оказался никудышным, после смерти отца разорился. Только и осталось у него, что этот дом — почти пустой после распродажи имущества. Поступил дед на службу и кончил свои дни мелким чиновником железнодорожного ведомства. Было это перед русско-японской войной, когда моему папе Ипполиту Арсеньевичу шел всего пятый год. И осталась моя бабушка вдвоем с четырьмя ребятишками. Кроме Ипполита были десятилетний Федор да совсем маленькие близнецы: Костя и Лизочка… Как жить? Пенсия за мужа — крохотная. Стала бабушка сдавать комнаты небогатым дачникам, так и тянула семью до семнадцатого года.

Когда случилась революция, старшему, Федору то есть, было уже двадцать два. Из-за близорукости на фронт его, на Первую мировую войну, не взяли, служил он чертежником в литейных мастерских — это бывший завод его дедушки. И был там в подпольной организации, революционер, значит. И после переворота сделался у красных каким-то начальником… Поэтому, наверно, и дом у бабушки не отобрали. А еще, может быть, потому, что детишек много, да и бедность — пожалели. А кроме того, на отшибе дом-то, никому не нужен. Это уж потом дорогу проложили, а тогда было не подобраться… Ох, да что это я тебя своей родословной мучаю!

— Ничуть не мучаете. Это интересно, — вежливо сказал Генчик. И стал крутить большой глобус. Это был не простой глобус, а звездный. С белыми контурами созвездий на черном шаре и с латинскими названиями: «Centaurus», «Perseus», «Andromeda».

— Он тоже морской, да?

— Разумеется! Штурманский. С его помощью определяли, где какая в небе звезда, а по звездам — координаты судна в открытом море…

Генчик сел на корточки, щекой прислонился к лаковой, немножко липкой поверхности шара: не сохранился ли в глобусе запах соленых волн и тропических берегов? Нет, пахло только сухой краской и медью от широких колец с градусными делениями. Но зато…

— Зоя Ипполитовна, это что?!

За подставкой глобуса, в пыльном углу лежал длинный пистолет! С деревянной изогнутой ручкой, с поржавевшим граненым стволом.

Генчик вытащил оружие на свет. Обтер пистолет о рубашку.

— Ох, вот он где! — обрадовалась Зоя Ипполитовна. — А я искала, искала… Пора наводить здесь генеральный порядок. Да все руки не доходят…

— Зоя Ипполитовна, он настоящий?

— Нет, Бубенчик. Это игрушка Фомушки Сундукова. Он ее смастерил в десятилетнем возрасте. Вырезал из березы ручку, на свалке у отцовского завода отыскал трубку для ствола… А курок делать не стал, это ведь не огнестрельное оружие. Видишь, тут стерженек. На него надевалась резинка, он цеплялся головкой за этот выступ. Нажимаешь крючок — и щелк!.. Фомушка стрелял из него мелкими бусинами и дробью из отцовских охотничьих припасов. И маленькими горошинами…

Да, курка — такого, как у кремневых пистолетов — не было. И спусковой крючок — явно самодельный, из толстой проволоки. Но все же пистолет был очень похож на боевое оружие пиратских времен.

Фомушка постарался: вырезал на ручке узоры-завитушки, отшлифовал ее. Теперь дерево было темным от старости.

Генчик нацелился пистолетом в окно — за окном, на заборе, сидела ворона — растрепанная и пыльная. Каркала. Увидев пистолет, ворона затрепыхалась и рванула прочь.

— То-то же, — сказал Генчик.

— Кстати, капитан Сундуккер был отличным стрелком… Однажды он дрался на дуэли с другим капитаном и демонстративно отстрелил с его груди три пуговицы…

— А почему они поссорились?

— Не знаю, с чего началось. Может быть, поспорили, чье судно лучше… Это случилось в Китае, в португальской колонии Макао. Противником капитана Сундуккера оказался владелец бригантины «Лакартера», знаменитый в ту пору Чарльз Роберт Румб, которого кое-кто обвинял в пиратстве… В общем, слово за слово, и Румб обозвал Сундуккера рыжей шваброй, а тот своего собеседника — визгливой коротышкой. Видимо, перед этим не обошлось без хорошей порции мадеры, которой славились местные таверны… Ну, и как водится в таких случаях, взяли секундантов и отправились на пустынный берег. Условились стрелять три раза с двадцати шагов. Из американских барабанных «кольтов», которые в ту пору только вошли в моду…

На морском воздухе оба капитана слегка остыли. К тому же, они вовсе не были кровожадными и не считали за геройство без нужды палить по живым людям. Это ведь не ковбои в нынешних фильмах. Каждый сообразил, что дырявить из револьвера своего коллегу-капитана из-за глупой перебранки — дело нехорошее… Но как быть? Отступать гордость не позволяла.

Капитану Румбу по жребию выпало стрелять первым. Он хмыкнул и почти не глядя тремя выстрелами продырявил на противнике высокую морскую фуражку. Она не слетела, потому что держалась на подбородочном ремешке.

«Ах, вот что! — сказал капитан Сундуккер. — Ладно же…»

Капитан Румб на всякий случай встал боком и закрылся пистолетом. Так часто поступают дуэлянты. Но это как раз и нужно было Сундуккеру. Бах-бах-бах! — он навскидку отстрелил на сюртуке Чарльза Роберта Румба три медные пуговицы. И тогда… храбрый капитан Румб зарыдал.

Дело в том, что одна из пуговиц была очень редкая. С мундира то ли Лаперуза, то ли Кука. Румб пришил ее на сюртук для своей морской удачи, как талисман. И вот…

— Ой, я знаю! — подпрыгнул Генчик. — Я читал книжку про этого Румба! Он собирал коллекцию морских пуговиц и возил ее в своем портфеле! А потом зарыл клад на острове…

— Совершенно верно! Представляешь, какая была для него утрата?

«Как вам не стыдно, капитан! — всхлипывал Румб и отворачивался, когда его утешали. — Вы имели право застрелить меня насмерть, но при чем тут пуговица! Она была украшением моей коллекции… Это совершенно бессовестно с вашей стороны, Томас Джон Сундуккер!

Капитан Сундуккер топтался рядом и виновато вздыхал. Он сам был коллекционером, любил морские редкости и понимал горе своего недавнего противника.

«Честное слово, я больше не буду…»

Конечно, он говорил правду. При всем желании он не смог бы еще раз отстрелить такую знаменитую пуговицу: где ее возьмешь-то? Она от удара пули улетела неизвестно куда. Но капитану Румбу от этих обещаний было не легче.

Наконец капитан Сундуккер понял, что делать. У него тоже был старинный морской мундир. Сундуккер повел Румба к себе в каюту и торжественно срезал с мундира пуговицу.

«Это пуговица русского адмирала Лазарева, который прославился во многих плаваниях и сражениях. Берите…»

«О-о!» — гость обрадованно сжал подарок в ладони.

Не исключено, что наш капитан Сундуккер присочинил насчет пуговицы. Но если и так, то исключительно чтобы утешить Румба. А тот был доверчив и радовался от души. После этого капитаны стали друзьями и участвовали в нескольких совместных рейсах…

— Зоя Ипполитовна, а у вас тут нет еще какого-нибудь капитанского оружия? Настоящего! «Кольта» или кортика?

— К сожалению, нет… Кортики носили только военные моряки, а Фома Иванович был торговый капитан. А всякие «кольты» и «смит-вессоны»… я и не пыталась их раздобыть. С милицией неприятностей не оберешься.

— Ну, ничего. Такой пистолет тоже хорош… — Генчик опять нацелился в пространство. — Ой, а это кто? — Поверх ствола Генчик увидел на стене фотографию мальчишки. В рамке под стеклом. Размером с тетрадку. Раньше он этот снимок — в углу у окна — не замечал. — Фомушка Сундуков, да?

— Что ты! Тогда и фотографий таких не было. Это… Тима Ревва. Тот самый Ревчик, о котором я рассказывала…

Генчик теперь и сам видел, что сморозил глупость. Снимок был, конечно, старый, но не девятнадцатого же века. И надпись «Варяг» на бескозырке мальчика — без твердого знака на конце.

— Здесь ему, наверно, столько же лет, сколько тебе, — тихо сказала Зоя Ипполитовна. Генчик почему-то смутился.

Курносый, со светлой челкой, Ревчик смотрел со снимка чуть напряженно и вопросительно: «А ты что тут делаешь?»

Генчик почесал пистолетом коленку и стал глядеть в сторону.

— Зоя Ипполитовна, а он… Ревчик знал про капитана Сундуккера?

— Конечно! Мы вместе все это и придумали!

— Что придумали?!

— Ой… Я хотела сказать, что мы часто играли в капитана Сундуккера. Будто мы матросы на его бригантине. Придумывали всякие новые приключения.

Генчик опять посмотрел на снимок. Теперь лицо Ревчика было не таким напряженным. Даже с капелькой улыбки.

— А у меня тоже бескозырка есть! Только я ее давно не ношу… Ха! Я ленточку с нее хотел Ленке, сестре, подарить, чтобы она юбку сшила. А она меня босоножкой… У нее, у Ленки, сегодня конкурс красоты. Сейчас небось весь дом на уши поставила, наряд свой доделывает…

Вспомнив про дом, Генчик спохватился:

— Мне ведь давно уже пора! Еще на трамвае целый час пилить…

— Никаких трамваев! Сегодня мой «Мерседес-Бенц» на ходу! Я мигом домчу тебя к родным пенатам.

— Да что вы! Я и так…

— Никаких «так». Не рассуждать.

— Есть не рассуждать!.. Зоя Ипполитовна, пружинчик пусть еще на палубе поживет, ладно?

— Я думаю, пусть он живет там всегда. Сперва будет матросом а потом, глядишь, дослужится до капитана.

— Будет капитан Пружинкер!

— Да. Поехали…

Поездка получилась прекрасная. Одно ее только подпортило: На улице Зеленой Генчик увидел из окошка машины вчерашних врагов. Круглого, Бусю и еще двух — в развесистых свитерах. Буся нес клетку, в которой — бр-р! — возился гадостный зверь Шкурик.

Генчик торопливо осел на сиденье, чтобы злодеи не разглядели его. Очень уж приметна его синяя в белый горошек рубашка…

Зоя Ипполитовна, кажется, ничего не заметила. Подвезла Генчика к самому дому.

— Ну что, Бубенчик? Ждать мне тебя завтра?

— Обязательно ждать!

К обеду Генчик все-таки опоздал. Но его не ругали. Всем было не до него. Отец после перерыва опять ушел в мастерские. Прекрасная Елена то металась по комнатам, то вертелась перед зеркалом в своем мини-наряде из кружев и блесток: до конкурса оставалось два часа… А мама держалась за щеку: у нее разболелся зуб.

Наконец мама со стоном пожелала Елене «ни пуха, ни пера» и пошла в поликлинику, потому что «сил моих больше нету…»

Потом, уложив в сумку конкурсное одеяние, заспешила Елена. Генчик ей тоже сказал:

— Ни пуха, ни пера… — Все же родная сестра, хотя временами и вредная.

— Ой, Генчик, боюсь я…

— А ты плюнь три раза через левое плечо. Помогает.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — послушалась Елена. — Генчик, а ты можешь, пока я там, подержать замочком пальцы? Тоже помогает, говорят…

— Ладно, подержу.

Это Генчик, разумеется, просто так сказал. Ненормальный он, что ли, полдня ходить со сцепленными пальцами? Так закостенеют, что потом ни выбленку привязать, ни пружинчика сделать, ни даже фигу показать, если будет необходимость.

Генчик привычно разогрел на плите суп и капустные шницели. А пообедав, запер квартиру, повесил на шею ключ и с горстью пружинчиков в кармане пошел за сарай. Там, в игрушечном городе Генчика, играли его соседи с первого этажа — семилетние двойняшки Вовка и Анюта. Генчик им это не запрещал: малыши были славные, деловитые. Сейчас они прокладывали в городе трамвайные рельсы из расплющенной алюминиевой проволоки.

Втроем они расселили в городе новых пружинчиков, построили у рельсов павильончик трамвайной остановки. Потом Вова и Анюта убежали смотреть мультики про кота Леопольда. Генчику домой не хотелось. Он пошел к однокласснику Феде Акулову.

— Карасик, пошли на пляж. Окунемся, а то жара такая…

Федя на прозвище не обижался. Карасик так Карасик. В самом деле, не Акулой же его звать. Он был покладистый и смирный человек, послушный в школе и дома. Генчику он честно сказал:

— Мне без старших на пляж ходить не велят. А украдкой я не хочу.

Генчику дома тоже было строго сказано: «Одному купаться не сметь!» Но сейчас он рассудил, что если с Карасиком, то, значит, не один. А Феде разъяснил:

— Ты ведь в августе родился, а я в марте. Значит, я почти на полгода старше. Со мной ты имеешь право.

Карасик снял круглые очки, почесал ими переносицу, подумал. И нашел, что в словах Бубенцова есть логика.

— Ладно. Только ты за мной приглядывай, я плавать почти не умею.

— Если хочешь, я тебя буду на веревке держать. Называется страховочный конец.

— Смеяться станут.

— Пусть! Мы скажем, что разучиваем морские узлы. Есть такой специальный спасательный узел, «беседочный» называется. Я тебя научу. Веревка найдется?..

Они больше часа плескались в прогретой воде, на мелководье у Второй водной станции. Генчик все поглядывал: не появится ли поблизости моторка с Петей Кубриковым? Но, видимо, старший спасатель нес вахту в другой части акватории… Генчик почти научил Федю беседочному узлу. Но под конец купания Карасик уронил очки. Генчику пришлось долго нырять с открытыми глазами — в воде со взбаламученным песком. Хорошо, что глубина была всего по грудь.

Очки нашлись, и счастливый Карасик сказал, что пора домой. И влез в широкие, не по размеру, джинсы… Генчик лихо завязал свою «горошистую» рубашку узлом на животе. Конечно, не беседочным, а так, по-простому. А на груди распахнул.

— Пускай загар еще поприлипает.

— Ты и так уже загорелый, — позавидовал Карасик. — Не то что я…

— Ну, на тебе тоже есть загар, — утешил Генчик.

— Нет, я всегда почему-то бледный. От природы…

— Это на первый взгляд. А когда снимаешь очки, на переносице белая полоска. И видно, что нос все же потемневший от солнца.

— В самом деле? — обрадовался Карасик. Приспустил очки, потер переносицу. Затем вернул очки на место. Генчик сразу вспомнил Зою Ипполитовну: она делала это тем же движением.

Вспомнились и все недавние события: авария с мотором, плавание под парусом, рассказ о детстве капитана Сундуккера. И капитанская коллекция, и пистолет… И фотография мальчика Тимы, Ревчика…

И Генчик вдруг подумал, что Федя, пожалуй, похож на Ревчика. Если не лицом, то характером. Только едва ли Карасик станет летчиком, с очками в авиацию не берут.

Генчику стало жаль Карасика и захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Может, рассказать про капитана Сундуккера и его удивительные вещи? Нет, наверно, нельзя так сразу. Надо сперва спросить у Зои Ипполитовны.

— Карасик… Федь, знаешь что! Если хочешь, пойдем завтра купаться снова!

— Пойдем, конечно!

— Только надо придумать, чтобы очки у тебя больше не слетали.

— Я привяжу к дужкам предохранитель. Вот такой… — Карасик чуть не по локоть запустил руку в просторный карман и вытащил моток белой тонкой резины. — Я это купил, когда хотел самолетную модель строить. А потом расхотел…

Оторвали резиновую ленточку, привязали к очкам. Примерили.

— Теперь не свалятся, — одобрил Генчик. — Федь, а можно я себе немного резины возьму? Для одного дела…

— Да бери хоть всю!

Всю резину Генчик не взял, отхватил около метра. У него появилась одна очень удачная мысль. С прицелом на завтра… И по дороге к дому Генчик от удовольствия мурлыкал песню про ковбойшу и ковбоя.

Мама оказалась уже дома. Сердитая. Потому что к стоматологу не попала: тот работал с утра до обеда. А завтра будет с обеда до вечера, так что ждать еще сутки…

— А тебя где носило? Купался небось? Не отпирайся, я вижу!

— Я же не один, а с надежным человеком. С таким серьезным, в очках… — Генчик не удержался, хихикнул. — Он их утопил, а я нашел на дне…

— И это надежный человек? Кто его родители? Я попрошу, чтобы всыпали ему как следует. А тебе всыплю сама…

Генчик сказал рассудительно:

— Мама, зачем тебе чужие страдания? Ведь у самой зуб болит.

— Не болит! Я зашла к одной знакомой, к экстрасенсу. Она его заговорила до завтра… Так что не рассчитывай на снисхождение.

— Мам… Я больше не буду. — Генчик спрятал хихиканье внутри себя. Вышло вполне серьезно. Мама очень удивилась. Никогда раньше сын таких слов не говорил, считал ниже своего достоинства.

— Что ты не будешь, нечистая сила?

— Купаться с человеком, который теряет очки! — Генчик, помня про резинку, пообещал это со всей честностью.

Мама сказала, что когда-нибудь она все-таки возьмется за Генчика всерьез. И пошла на кухню. Он — следом.

— Ну, чего ты такая… недовольная жизнью? Ведь зуб-то уже не болит!

— А вдруг заболит раньше, чем к врачу попаду? Этого и боюсь… А еще за Елену переживаю. Как она там?

— Ох, я забыл! — И Генчик торопливо сцепил пальцы замочком. — Да ты, мам, не бойся. Она уже, наверно, «Мисс Кнопперинг»…

— Кто-кто?

— Ой, то есть «Мисс Утятино!»… Хотя нет, рано еще. Там небось эта волынка до самого вечера…

Но вот наступил и «самый вечер». Давно уже пришел с работы отец (хмурый из-за всяких неприятностей в мастерских). Поужинали. Посмотрели двухсерийное кино «Большое приключение Зорро». А Прекрасная Елена не объявлялась. Мама была как на иголках. Наконец не выдержала:

— До утра у них там, что ли, этот конкурс!

— Наверно, обмывает свою корону на праздничном банкете, — язвительно заметил Генчик. Но на душе у него тоже кошки скребли.

Отец повозился на скрипучем стуле.

— Пускай только придет. Не захочет больше никаких корон…

— Ты забыл, что ей почти двадцать лет, — печально сообщила мама.

— Она сама забудет, когда получит ремня…

Генчик хихикнул, но кошки заскребли сильнее.

А потом уже не кошки, а прямо тигры зацарапали — когда стрелки перевалили за одиннадцать. Генчик решительно закусил губу и двинулся к выходу.

— А ты куда?!

— Ну, «куда-куда»… Сейчас вернусь.

На улице было душно и сумрачно. Вообще-то июньские ночи светлые, в половине одиннадцатого только-только прячется солнце. Но сегодня, будто для пущего напряжения нервов, скопились черные облака. В отдалении погромыхивало, навалились густые сумерки. Лишь на северо-западе тускло светилась над крышами, под кромкой туч, закатная щель.

Кривой приземистый дом Зои Ипполитовны стоял в глубине заросшего двора. Или сада — как хотите, так и называйте. Вокруг поднимались старые яблони, клены и рябины. А в дальнем углу двора вздымалась высоко в небо темная вековая ель.

Земля поросла высокой травой, которую культурные садоводы однозначно обозвали бы сорняками. Был здесь и репейник, и лиловый кипрей, и всякий чертополох. А между ними — густые одуванчики, подорожники и мелкая ромашка.

То, что в августе появлялось на яблонях, было мелкой кислятиной.

— Но зато цветут они восхитительно, — с мечтательной ноткой говорила Зоя Ипполитовна. — А клены осенью чистое золото…

В траве были протоптаны тропинки: к поленнице, к водопроводному крану, к мусорному ящику и к будочке с окошком в виде бубнового туза на двери.

Все это хозяйство окружал забор. Когда-то был он сколочен из одинаковых, закругленных сверху досок, но потом не раз его чинили, заменяли доски всяким горбылем, тонкой коричневой вагонкой, кусками фанеры. Подпирали забор тут и там разными балками и жердями.

Снаружи забора тоже росли рябины, клены, а еще — мелкая ольха. Такая, что не продерешься. Чаща эта покрывала почти всю территорию, где располагалась «усадьба» Зои Ипполитовны Корягиной (урожденной Сундуковой).

Территория была треугольная и небольшая — полсотни шагов по каждому краю. С двух сторон ее границами служили насыпи — высокая и пониже. На высокой лежали рельсы для поездов, по другой тянулась Окуневская трамвайная линия. Неподалеку они пересекались. Красные трамваи резво проскакивали под решетчатыми конструкциями небольшого железнодорожного моста.

Еще два моста — каменный для трамваев и железный — для товарных и пассажирских составов — пересекали темный овражек. Он до верху зарос такой колючей и ядовитой зеленью, что трава двухвостка по сравнению с ней была как ласковый котеночек перед тигром. Генчик однажды сунулся туда, в глубину: посмотреть на ручей, журчащий в этих джунглях. И потом двое суток расчесывал руки-ноги.

Ручей бежал в Верх-Утятинское озеро. А овраг служил третьей границей здешнего замкнутого кусочка земли.

— Бермудский треугольник, — с удовольствием говорила Зоя Ипполитовна. — Почти недоступное и, главное, никому не нужное пространство.

В самом деле, крошечный треугольный участок поселковому начальству был ни к чему. Площадь крохотная, приличного здания здесь не выстроишь. Даже мусорную свалку (для которых всякие власти всегда ищут место) не оборудовать. Насыпи и овражек начисто исключали возможность подъезда всяких «МАЗов», «КРАЗов» и прочих самосвалов. Через бетонный туннель под рельсовым полотном едва мог протиснуться лимузин-малютка вроде допотопного «Запорожца» Зои Ипполитовны.

Кстати, она сама этим «Запорожцем» накатала коротенькую дорогу от насыпи до своих ворот.

В общем, никто в «Бермудском треугольнике» хозяйку не беспокоил, дом снести не грозил, «оттяпать» участок не старался. Мало того! Лет двенадцать назад начальство речного порта похлопотало, чтобы сюда провели телефон. Как-никак, в ту пору бухгалтер Корягина была ценным специалистом. Потом протянули во двор и водопроводную трубу. А электричество здесь было еще с древних, «царских» времен.

Одно плохо — почтальоны сюда не добирались. За газетами, письмами и пенсией Зоя Ипполитовна ходила в ближнее отделение связи.

— Зато здесь у меня полный суверенитет. Тишь, гладь и Божья благодать.

Впрочем, «Тиш

« была так себе. Рано утром начинали дребезжать за забором трамваи. К десяти часам вечера они стихали, но тогда особенно тяжелым становился гул катившихся неподалеку поездов. Они так сотрясали пространство, что звезды между черными листьями дрожали и метались, как испуганные жуки-светляки. И тревожно звенела в шкафу тонкая посуда.

Но Зоя Ипполитовна говорила, что этот шум и дрожание земли давно уже сделались для нее частью тишины.

— Если бы однажды поезда перестали ходить, я не могла бы спать…

Генчик однажды не удержался, спросил:

— А вам не страшно по ночам одной?

— Страшно? Что за глупости! Бояться надо злых людей, а не одиночества. Это во-первых. А во-вторых… я не одна. Дух капитана Сундуккера незримо бродит по комнатам. — И очки ее заблестели насмешливо.

Генчик внутренне поежился.

— Я как раз про злых людей и говорю! Если появятся грабители, дух вам не поможет.

— Но ты же видел объявление на воротах!

— Думаете, воры ему поверят?

— Если не поверят, пусть зайдут и убедятся, что красть нечего.

— Ага, «нечего»! Такая куча редкостей!

— Голубчик мой! Эти редкости интересны только мне! И, может быть, тебе… А для остальных — это просто утиль!

— Ну уж, утиль! Это музейные ценности!

— Какие там ценности! Все считают, что в этом древнем доме живет сумасшедшая старуха, у которой за душой ничего, кроме всякой рухляди…

— Кто это так считает?! Будто вы… сумасшедшая? Сами они…

— Окрестное население. И не только. Даже мои родные дочери в глубине души разделяют это мнение.

— У вас есть дочери?!

— Здрасте! А ты, милый мой, полагал, что я всю жизнь была бесплодна, как сухая смоковница?… Я ведь говорила, что у меня был муж, он работал преподавателем истории в речном техникуме и умер пятнадцать лет назад. А обе дочери давно уже взрослые, одна в Новосибирске, другая в Москве. И у каждой по две своих дочери, мои внучки… Только вижу я их редко. Самой ездить в гости нынче накладно, да и дом надолго не оставишь… А мамаши своих дочек не склонны отпускать к ненормальной бабке. Да и что этим девочкам из музыкальных и английских школ делать на треугольном пустыре? Зачем им старое корабельное барахло и какой-то капитан Сундуккер?… По правде говоря, мне хотелось, чтобы родился хоть один внук, мальчишка…

Разговор этот случился жарким июньским днем, на дворе. Генчик только что потанцевал под упругим садовым душем и теперь в одних плавках болтался на самодельных качелях, сушился. А Зоя Ипполитовна сидела на крылечке и что-то рисовала в большом альбоме. При последних словах она быстро глянула из-за крышки альбома, поверх очков.

Генчику что сказать в ответ? Не виноват он, что нет у Зои Ипполитовны внуков. Он засопел, начал чесать друг о дружку изжаленные в овраге ноги. Качели завертелись. Это была все та же веревка с петлей беседочного узла, только в петле Генчик сделал сиденье из дощечки.

Совершив несколько оборотов, Генчик опять встретился взглядом с Зоей Ипполитовной.

— А что вы там рисуете?

— Гм… Признаться, я рисую тебя.

— Ой! — Он выпрыгнул из петли. — Можно посмотреть?

— Ну… если не будешь сильно критиковать.

Критиковать тут было нечего. Хотя Зоя Ипполитовна и жаловалась на больные пальцы, карандаш этим пальцам был послушен. Генчик на ватманском листе увидел себя как в зеркале.

Похожие на стружки завитки волос, задорно сморщенный нос, улыбка до ушей. И криво растущий зуб (рядом с «совсем беззубой дыркой»). И даже родинка на подбородке.

И все же Генчик не удержался от замечания:

— Похоже. Только какой-то я слишком тут… жизнерадостный…

— Ты порой таким и бываешь. Я ухватила момент…

Генчик опять неловко засопел. Он хотел сказать другое: «слишком смелый». На карандашном наброске Зоя Ипполитовна ухитрилась даже сделать искорки в глазах. И в этих искорках горело веселое бесстрашие. Неужели она забыла, как он прятался от хулиганской компании? Правда, сейчас он этих типов уже не боится. Но это не от природной смелости, а… изменились условия, вот что.

От неловкости Генчик решил придраться к другому:

— Неужели я такой тощий?

— Ну, голубчик, тут уж ничего не поделаешь. Как говорится, нечего на зеркало пенять…

У «портретного» Генчика голова была вскинута на тоненькой, как стебель, шее, колюче торчало вздернутое плечо, остро выпирали из-под кожи ключицы.

— Потолстеешь еще. Ближе к пенсии, — утешила Зоя Ипполитовна.

— Не, я и тогда не буду… Зоя Ип-политовна, а это уже готовый портрет?

— Это пока проба. Потом сделаю эскиз акварелью. И если получится, то, может быть, возьмусь за настоящую работу. Масляными красками…

— Ух ты!.. Будет как портрет капитана?

— Поменьше размером, большого холста у меня нет. А что касается художественного уровня, то это как получится…

— Хорошо получится! — Генчик подпрыгнул. — Зоя Ип-политовна. А когда настоящий портрет будет готов, вы этот вот… куда денете? Можете мне его подарить?

— Гм… Если вы, сударь, будете себя хорошо вести. И не станете то и дело скакать перед пожилой дамой в голом виде.

— Но я же не совсем же в голом!.. А в одетом виде я не могу все время залезать под душ. А не залезать тоже не могу, потому что расплавлюсь тогда, как пластилиновый…

И он опять ускакал под изогнутую трубу с медной «многодырчатой» тарелкой на конце. И пустил на себя упругий дождик. И радостно заверещал под струями. Запрыгал — тощий и блестящий, как чертенок, сделанный из коричневого стекла…

Зоя Ипполитовна с крыльца смотрела, как Генчик танцует среди множества маленьких радуг. И тупым концом карандаша подпирала нижнюю губу — придерживала улыбку. Она сидела на солнышке, ничуть не боясь «расплавиться». Горячие лучи для старых костей — одна радость.

Это был третий день работы Генчика над моделью. Ванты на бригантине «Я больше не буду» почти все уже были со ступеньками — с выбленками. Оставалось совсем немного — на вантах у фор-брам-стеньги (Генчик уже знал, что это такое).

Можно было не торопиться. Генчик с удовольствием потоптался босыми ступнями на прохладных половицах, подошел к «той самой» двери.

— Можно я еще немного посмотрю капитанские вещи?

— Сколько угодно! Смотри и трогай все, что хочешь!

Генчик взял с подоконника тяжелый пистолет.

— Зоя Ип-политовна! А можно я попробую выстрелить?

— Да ведь резинки-то нет!

— Я принес.

— Тогда стреляй на здоровье. Только не по экспонатам. И не по стеклам…

Генчик вытащил из кармана резинку — ту, что подарил вчера Карасик. Сделал из нее тугую петлю, надел на пистолет. Оттянул ударник, надавил спуск. Пистолет звонко и охотно щелкнул — будто был сделан лишь вчера, а не лежал без дела полторы сотни лет!

В кармане у Генчика была горсть сухого гороха, специально добытая из маминых припасов. Но оказалось, что трубка узкая, в нее входят лишь самые мелкие горошины. Генчик выбрал только с десяток подходящих.

Он вкатил одну горошину в ствол. Опять оттянул головку ударника. Направил пистолет в открытое окно. Там среди веток был виден верхний край поленницы. На ней стояла мятая консервная банка.

— Зоя Ипполитовна, можно я сшибу эту жестянку?

— Попробуй… Вообще-то из нее пьет Варвара, это бродячая кошка. Очень независимая особа, которая иногда заходит ко мне на двор, я ее подкармливаю… Генчик, если собьешь, поставь обратно. А ты надеешься попасть?

— Я постараюсь.

— Ну, постарайся… — Она, конечно, не верила, что Генчик попадет.

Он и сам не очень верил. Но вдруг получится?… Генчик прицелился, положив длинный ствол на локоть левой руки.

Щелк! Банка со звоном улетела за поленья.

— О! Да ты прямо как Сильвио из повести «Выстрел»!

Генчик со скромной важностью дунул в ствол, хотя, конечно, там не было порохового дыма. И решил пока больше не стрелять. Второй раз едва ли так повезет, и портить впечатление не хотелось.

С видом знатока он сообщил:

— Меткая система. Потому что ствол длинный…

Да, оружие было такое замечательное, что Генчик не расстался с ним даже на время такелажной работы. Сидел у стола, а тяжелый пистолет держал на коленях. На всякий случай заряженный.

Генчик проворно вязал на верхних вантах выбленки, а хозяйка прибиралась в соседней комнате, где коллекция. То ли она случайно задела колокол, то ли качнула нарочно — он звякнул.

— Зоя Ипполитовна! Вы сперва говорили, что это колокол с бригантины! — вспомнил Генчик. — А потом сказали, что его завела в доме мисс Кноп… перинг. Для воспитания…

— Все верно! — громко сообщила Зоя Ипполитовна в открытую дверь. — Сперва он висел у Фомушки в детской, а потом перекочевал на судно… Только это случилось не сразу… Прежде чем у Томаса Сундуккера появился свой парусник, ему пришлось хлебнуть немало приключений…

— Расскажите! Ну пожалуйста…

— Ох. Если подробно рассказывать, на это не один день уйдет.

— Ну, пусть не подробно! Хоть чуть-чуть…

— Получилось так, что, поплавав на английских судах, Фома нанялся матросом на американский пароход. Очень уж хотелось побывать в Новом Свете. Посмотреть прерии, индейцев, бизонов и Ниагарский водопад…

Но увидел он совсем другое. В то время в Америке была в разгаре гражданская война, северяне воевали с южанами, боролись за отмену рабства. Фома, конечно, тоже был против рабства и решил, что северянам надо помочь… Он побывал в разных переделках. Участвовал в нескольких сражениях, когда служил матросом на военном пароходе. Особенно крупной была битва с крейсерскими судами южан — «Алабамой» и «Сэмтером». «Алабама» тогда чуть не пошла ко дну… Фома отличился тем, что спас мальчишку-негра. Это был маленький раб капитана «Алабамы». Во время боя он решил сбежать к северянам и бросился в воду, прихватив надутый мешок из просмоленной парусины. В мешок попала пуля, негритенок стал тонуть недалеко от парохода северян. И Фома кинулся за борт — на выручку. Вытащил беднягу… Где-то у меня была вырезка из американской газеты тех времен. С рисунком: отважный молодой Томас Джон Сундуккер и спасенный им темнокожий мальчик… За это дело Фоме даже дали медаль…

А потом война кончилась, рабство отменили, и Фома вернулся в Россию. Для этого он попросился на русский корвет «Варяг». В то время в Нью-Йорк заходила российская эскадра — этакий политический демарш, чтобы поддержать северян в их справедливой войне. Офицеры «Варяга», услыхав о приключениях юного земляка, взяли его на корабль, хотя это и противоречило уставу. И поплыл он на родину то ли пассажиром, то ли матросом-вольноопределяющимся. И по пути набирался новых морских знаний…

Конечно, Фома побывал дома, поудивлял отца, мисс Кнопперинг и старшего брата рассказами о своих похождениях, а затем уехал в Керчь и поступил там в мореходные классы. Под именем Томаса Сундуккера. Потому что именно на это имя были у него все бумаги, которые подтверждали его матросский и штурманский опыт.

Окончив классы, получил Томас Сундуккер штурманское свидетельство и какое-то время ходил помощником капитана то на пароходах, то на парусных судах. В том числе и на знаменитых чайных клиперах — в их дальних рейсах из Китая и Австралии в Европу.

И снова были в жизни Томаса Сундуккера всякие приключения. В том числе и такие, за которые могло ему крепко влететь от разных морских властей. Выручала его все та же привычка: жалобные слова «я больше не буду» и чистый взгляд голубых глаз… Что ты делаешь?!

А Генчик делал вот что. Вскинул пистолет и опять пальнул в отрытое окно.

— Там кошка!

— Разве можно стрелять в живых существ!

— Но я же не прямо же в существо! Я ей под лапы, чтобы напугать!

— А если бы ты случайно попал в бедное животное?

— А если бы животное сожрало воробьенка? Там на заборе воробьиха и воробьята! Эта шкыдла подбиралась к ним!

— Серая и тощая?

— Да!

— Это Варвара. Совершенно беспардонная личность… Я пыталась ее воспитывать, но без малейшего результата. Конечно, ты прав, что пресек ее варварское намерение…

— Варварство Варвары… — хихикнул Генчик.

— Вот именно…

— А когда у капитана Сундуккера появилась бригантина?

— В тысяча восемьсот восемьдесят втором году. В ту пору Томас Сундуккер был уже закаленным морским волком и немало поплавал по всем океанам… Отец его к тому времени умер, и старший брат честно поделил с Фомой наследство. У капитана завелись наконец деньги для покупки собственного судна…

Он купил эту не новую, но крепкую бригантину у судовладельца Роберто Картахены в порту Нинья Бланка на Антильских островах. И торжественно повесил над носовой палубой тот самый колокол — он специально привез его с собой. На память о детских годах, о первых плаваниях по речке Внуковке и о родном доме.

— Надеюсь, он будет напоминать вам о том, что в любых ситуациях следует вести себя разумно. С одной стороны осмотрительно, с другой благородно, — сказала Фоме Ивановичу на прощанье мисс Кнопперинг — уже старенькая, но по-прежнему строгая. Она продолжала оставаться в доме Сундуковых на правах члена семьи.

— Я больше не буду, — привычно отрапортовал Фома Иванович. — Ох, то есть наоборот, буду: осмотрительно и благородно…

В Нинье Бланке он и зарегистрировал свою бригантину. Вернее, зарегистрировал ее чиновник, появившийся на судне в отсутствие капитана.

Портовое начальство в тех местах было, прямо скажем, разгильдяйское. Чиновник пришел со своими бумагами после хорошей порции гаванского рома. Бригантина называлась «Эсмеральда», но этот представитель власти на борт с названием не взглянул. Узнав, что капитан в отлучке, чиновник направился прямо на полубак: он решил списать название судна с колокола. Потому что по морской традиции на колоколах обычно написано корабельное имя.

Увидав русские буквы, этот грамотей важно поморгал, потом кликнул вахтенного матроса и потребовал, чтобы тот прочитал надпись. По слогам, внятно. Матрос послушался. И чиновник, выдыхая ромовые пары, старательно вписал в судовые документы:

«Ya bolshe nje budu».

Когда капитан Сундуккер попытался объяснить ошибку властям, в портовой конторе заупрямились. А потом сказали, что за переделку бумаг придется платить новый налог. При этом назвали такую сумму, что Фома Иванович махнул рукой и подумал, что, может быть, здесь вмешалась судьба. Подумаешь, «Эсмеральда»! Самое обычное имя. А в названии «Я больше не буду» можно было усмотреть особый смысл. И не спутаешь его ни с каким другим!..

Вот такая, мой друг, история…

— А дальше?

— Ну, дальше было много всего… Официально считалось, что капитан Сундуккер занимается торговлей и китобойным промыслом. Но торговля была лишь для того, чтобы хватило денег на жалованье матросам да на ремонт парусника. Матросов, кстати, капитан подбирал таких же, как он сам, — искателей приключений и бродяг по натуре… А что касается китов, то капитан Сундуккер не подстрелил ни одного. Потому что считал это дело жестоким и бессовестным.

Патент китобоя и торговца нужен был капитану Сундуккеру только для официального представительства. А вообще-то он часто ходил из порта в порт без всякой коммерческой цели, собирал морские редкости и ввязывался во всякие истории. В те, после которых ему всякий раз приходилось обещать, что больше не будет. Имя капитана Сундуккера в конце девятнадцатого века было хорошо известно среди моряков. Так же, как имя его старшего приятеля капитана Румба… Этакие знаменитые капитаны-неудачники.

— Почему неудачники?

— Да так уж получилось… Семьей капитан Сундуккер не обзавелся до конца жизни. Была у него в молодости сильная, но несчастная любовь, и после этого все свои силы он решил отдать морским открытиям… В открытиях ему с одной стороны везло, а с другой — никак…

— Что-то непонятно…

— Сейчас объясню… Гораздо раньше Амундсена капитан Сундуккер сумел пройти Северо-Западным проходом, во льдах. Это проливы, которые вдоль северных берегов Америки соединяют Атлантику и Тихий океан. Пройти-то прошел, но доказать это не сумел. Ученых на паруснике не было, а капитану и его матросам не верили…

Потом капитан Сундуккер отыскал в Тихом океана таинственный остров Тагио-Пойо. Тот самый, который пытались найти многие мореплаватели, а наш знаменитый Крузенштерн доказал, что его вовсе нет… Остров, однако, был, и на нем жило мудрое племя пагуасов.

— Папуасов?

— Нет, па-гу-асов. Они подарили капитану Сунудуккеру старинное базальтовое блюдо с таинственными знаками — это был древний календарь. Осколок от него сохранился, я тебе потом покажу… Но опять никто не хотел верить капитану Сундуккеру. А найти остров снова он уже не мог, хотя отлично знал координаты. И капитан пришел к выводу, что Тагио-Пойо появляется лишь изредка, а потом уплывает (или проваливается) в какой-то другой мир. Это была одна из первых догадок о параллельных пространствах, про которые сейчас очень много говорят…

— Это те пространства, откуда прилетают НЛО, да?

— Не исключено. Однако в те времена кто мог поверить рассказам о каких-то иных обитаемых мирах? И конечно, за капитаном Сундуккером все больше укреплялась репутация фантазера. В портовых тавернах и на кораблях говорили: «Он, по правде сказать, лихой моряк, но не может обойтись без всяких сказок…» А капитан Сундуккер никогда не врал…

Ох, нет! Один раз ему все-таки пришлось пуститься на обман.

Это случилось на одном из тропических островов. Не помню точно его название. Что-то вроде Татуа-Матуа. Туда зашел за водой и кокосами русский паровой клипер «Козерог», он совершал учебное кругосветное плавание. Местный князек, личность хитрая и вероломная, сперва принял моряков хорошо, наобещал, как говорится, золотые горы. Но потом обманом заманил на берег двух матросов и мичмана и заявил, что не отпустит их без выкупа. И потребовал в обмен на пленников вельбот красного дерева.

Разбазаривать казенное имущество командир клипера не имел права. А самое главное, не было никакой уверенности, что этот туземный король, получив вельбот, выполнит обещание.

Переговоры ни к чему не привели.

Конечно, орудия клипера могли в несколько минут смешать хижины поселка с кораллами и песком. Но ведь и многих островитян — тоже. Очень уж не хотелось морякам так поступать. Да и матросы с мичманом могли пострадать при обстреле.

В это время зашла в бухту бригантина «Я больше не буду». Капитан Сундуккер был знаком с местным правителем. Вот и говорит: «Давайте я улажу это дело».

Взял он с собой кусок мыла и поехал к вождю. И стал перед ним надувать мыльные пузыри. В присутствии многих жителей. Надо сказать, что это занятие капитан любил еще в детстве. Пузыри у него получались большие и радужные, все соседские ребята глазели и даже взрослые…

Ну вот, надул Фома Иванович несколько пузырей и обратился к вождю:

«Великий правитель страны Татуа-Матуа! Я дам тебе кусок этого волшебного вещества. С его помощью ты сам сможешь надувать такие летучие шары. А когда ты сумеешь надуть шар величиной больше самой крупной тыквы аху-татаху, на тебя снизойдут великие удачи и процветание. На острове расплодится столько сытых свиней, что для пересчета не хватит пальцев на руках и ногах всех твоих подданных. А владыки соседних островов наконец убедятся в твоем богатстве, мудрости и силе и все разом признают тебя своим повелителем… Только нужно выполнить ряд условий. Во-первых, перед надуванием шаров следует с ног до головы обмазаться кокосовым маслом. Во-вторых, надувать их следует лишь тогда, когда над морем взойдет полная луна. Что же еще?.. Ах, да! Если у тебя на острове есть чужеземцы, ты должен отпустить их с миром. Присутствие посторонних нарушит колдовство…

Когда матросы и мичман живые-здоровые вернулись на клипер, капитан Сундуккер сказал их командиру:

«Конечно, нехорошо обманывать наивных дикарей. Но ведь не оставалось другого выхода… К тому же, я больше не буду».

И правда, он больше никогда не дурачил мыльными пузырями князька Татуа-Матуа. И даже не подходил к тому острову.

Эта история стала известна во многих портах. Моряки смеялись:

«Капитан Томас верен себе. Он любит пускать мыльные пузыри…» — Это они намекали на рассказы о его открытиях.

— И он никого не вызвал на дуэль?!

— Нет, конечно! Если бы даже он уложил двух-трех насмешников из пистолета, разве это было бы доказательство? Болтать стали бы меньше, но больше верить все равно не стали бы… А кроме того, тебе же известно, что капитан Сундуккер вовсе не был кровожаден…

— Да… А капитан Румб ему верил?

— Да, старый друг ему верил. Именно он посоветовал капитану Сундуккеру, как укрепить свой авторитет. «Открой, — говорит, — какой-нибудь географический полюс. И тогда уж никто не посмеет назвать тебя фантазером…»

— Но он ведь так и не открыл, да? — вздохнул Генчик.

— Увы… Когда капитан Сундуккер готовил экспедицию на Северный полюс, стало известно об успехе Роберта Пири… Позднее Фома Иванович нацелился на Южный полюс, но его опередили Амундсен и Скотт. Капитан Сундуккер от досады дергал себя за рыжие бакенбарды. В них, кстати, было уже много седины. Иногда капитан даже плакал, запершись в каюте.

Огорчали капитана не только собственные неудачи. Печально то, что никак не исчезала на Земле людская жестокость. На всем белом свете воевали: буры с англичанами, турки с греками, перуанцы с аргентинцами, племена нанда-кау с племенами кау-мамба. И так далее. А на Дальнем Востоке прогремела война России и Японии.

Кстати, к тому времени относится одна из последних достоверных историй о капитане Сундуккере… Ты не устал слушать?

— Ничуточки!

— Обстоятельства сложились так, что капитан Сундуккер никогда не плавал под российским флагом. Купив бригантину, он собирался сделаться русским капитаном не только по натуре, но и по документам, но не удалось. Когда он захотел вернуть себе российское подданство, вышел скандал. Какой-то чиновник паспортного ведомства (они, видимо, везде одинаковы) начал тянуть волынку и запросил колоссальную взятку. У Фомы Ивановича лопнуло терпение. «Как мыльный пузырь», — говорил он потом. Капитан обошел с тыла чиновничий стол, снял со стены большой портрет государя-императора и аккуратно поставил его в угол. А хозяина стола повесил вместо портрета на крюк. Зацепил штанами…

Представляешь, какой поднялся крик?

Конечно, потом, в жандармском отделении, капитан Сундуккер говорил, что больше не будет. И разумеется, сдержал обещание. Хотя бы потому, что этот чиновник перестал быть чиновником: с перепугу он заболел и был отправлен на пенсию — с повышением в звании и правом ношения статского мундира…

— А капитана не посадили в тюрьму?

— Нет. Заклинание «Я больше не буду» помогло и на сей раз. Фома Иванович отделался штрафом и предписанием немедленно покинуть территориальные воды Российской империи…

Русского паспорта ему так никогда и не дали. Но в душе капитан оставался Фомой Сундуковым. И однажды душа эта очень возмутилась. Дело было во время русско-японской войны. Капитан с грузом скобяных изделий шел в Шанхай и вдруг увидел, что японский миноносец в нейтральных водах остановил русский госпитальный пароход. На белом пароходе были большие красные кресты и не было оружия. Но командир миноносца потребовал, чтобы экипаж, врачи и раненые сошли в шлюпки, и собирался пустить плавучий госпиталь на дно.

Капитан Сундуккер флажками сигнального свода запросил японцев: что, мол, за безобразие? С каких это пор международные правила позволяют топить суда с красными крестами?

Командир миноносца был поражен нахальством маленького парусника. Деревянная лоханка с двумя мачтами, под каким-то непонятным колониальным флагом (не то Французская Гвиана, не то Северное Британское Борнео) смеет вмешиваться в планы военного корабля его величества императора Страны Восходящего Солнца!

Однако природная учтивость взяла в японце верх, и он приказал передать, чтобы шхуна «Ya bolshe nje budu» шла своим путем. В порт назначения. Или куда подальше…

Капитан Сундуккер вскипел. Он терпеть не мог, когда его бригантину называли шхуной. Это разные типы судов. Бригантина, считал он, гораздо благороднее и красивее.

На бригантине были подняты на грот-стеньге новые флаги: «Требую прекратить пиратскую акцию. Иначе…» Не знаю уж какими флагами обозначалось угрожающее многоточие…

Японцы для острастки пальнули из мелкого орудия — впереди по ходу сумасшедшего парусника.

Ветер был достаточно свежий. Бригантина сделала лихой поворот оверштаг, подошла ближе и подняла еще один сигнал: «Предупреждаю последний раз. Считаю до трех…» И затем вдоль фор-брам-стеньги поползли очень красивые флаги. Сначала длинный треугольный вымпел с красными и белыми вертикальными полосками, а под ним — синий прямоугольный флаг с белым косым крестом…

— Как андреевский, только наоборот!

— Да. Вместе это означало: «Дальше идут числа…» Затем поднялся флаг с косицами, из белой и синей вертикальных половинок. В данном случае это была цифра «один» (все это по тогдашним, а не по нынешним правилам).

Через несколько секунд угрожающе пополз вверх еще один флаг, тоже с косицами. Совершенно красный. Это была цифра «два».

И наконец заполоскал на ветру белый с красным кружком посредине вымпел. Некоторые сухопутные люди могли бы решить, что этим вымпелом, похожим на японский государственный флаг, бригантина приветствует миноносец и просит прощения за дерзость. А на самом деле это была грозная цифра «три»…

Помощник капитана Сундуккера — громадный седой негр Боб Бобсон — в это время самолично заряжал гарпунную пушку.

Поскольку парусник Томаса Джона Сундуккера был приписан к разряду китобоев, крупная гарпунная пушка всегда стояла на полубаке бригантины, под колоколом. На первый взгляд, она годилась лишь для охоты на простодушных и миролюбивых морских животных, но никак не для сражений. Однако пустотелые, похожие на стальные бутылки наконечники гарпунов были наполнены новейшей мощной взрывчаткой с завода в городе Глазго. А вместо пробок в этих «бутылках» торчали американские контактные взрыватели компании «Куксон энд компани»…

Эти гарпуны не раз выручали капитана Сундуккера при встречах с наглыми и жестокими пиратами южно-китайских вод. И потом уже все пираты знали, что связываться с бригантиной «Я больше не буду» себе дороже.

Но японские военные моряки этого, увы, не знали…

Итак, Боб Бобсон вставил гарпун в пушку…

Кстати, этот капитанский помощник был не кто иной, как негритянский мальчишка с «Алабамы» — тот, кого Фома Сундуккер спас во время давнего сражения… Тогда они вскоре расстались, а потом случайно встретились опять — через много лет, когда Фома Иванович был уже капитаном. Оказалось, что дела у Боба идут скверно. Северяне победили, рабство по закону было отменено, однако неграм жилось все равно несладко. Боб мыкался кочегаром на разных пароходах, ходивших по Миссисипи.

Капитан Сундуккер по старой дружбе взял Боба в свой экипаж. С той поры они были неразлучны… Ох, я отвлеклась!

Ну вот, Боб Бобсон стоял у заряженной пушки, вымпел цифры «три» трепетал на ветру, а японский миноносец, конечно, не думал убираться.

Капитан Сундуккер вздохнул. Не был он любителем бранных утех.

— Стреляй, Бобби, делать нечего…

По сравнению с бригантиной миноносец был, разумеется, великая сила. Но по военным понятиям — не слишком грозная боевая единица. Даже без всякой брони под ватерлинией. А именно туда, ниже уровня воды, угодил гарпун.

Мало того, что дыра во-от таких размеров! Еще и паропровод перебило, горячий пар не давал матросам спуститься к пробоине…

Миноносцу под белым с красным лучистым солнцем флагом лег на борт и загудел, как раненый слон. Матросы флота его императорского величества посыпались с палубы в воду, как горох с наклонившегося стола. И поплыли к русским шлюпкам. Уже не ради захвата, а лишь бы не потонуть. Потом наш пароход-госпиталь доставил спасшихся в нейтральный порт…

Кое-кто их офицеров тоже оказался в воде. Но большинство из них, в том числе и командир миноносца, не выдержали такого скандала — поражения от деревянной посудины. Прямо на мостике гибнущего корабля гордые самураи сделали себе харакири… Знаешь, что это такое?

— Знаю, — вздохнул Генчик. — Все-таки их немножко жаль…

— Да. Капитан Сундуккер тоже жалел их, когда узнал о таком конце… Он так и сказал, когда дело разбиралось в американском консульстве.

— Где разбиралось?

— В американском консульстве, в Шанхае. Дело в том, что американцы тогда сочувствовали японцам, хотя открыто в войну не вмешивались. Капитана Сундуккера задержали в Шанхае и обвинили в незаконном вмешательстве в дела воюющих держав. Назвали его поступок пиратством… Уж не знаю, имел ли право американский консул устраивать такую разборку, но факт есть факт. Впрочем, Штаты всегда не очень-то считались с международными правами…

В общем, проводили капитана Сундуккера в консульство, чтобы учинить допрос и расправу… Но тут ему опять повезло: консулом оказался старый знакомый капитана — они вместе служили на крейсерском пароходе «Пума» во время войны северян и южан.

— Томас, старый хрыч, это ты?! Седой уже, а все еще безобразничаешь, как мальчишка! Японцы рассказывают, что ты утопил их миноносец с помощью какой-то секретной торпеды!

— Это китобойный гарпун!..

Капитан Сундуккер поведал, как все было. И чем больше говорил, тем недоверчивее качал головой его приятель.

Под конец капитан сказал, разумеется, что больше не будет.

— Знаю, знаю я это твое любимое обещание!

— Но честное же слово, Билли, я больше не буду… Посуди сам! Как я могу снова пустить под воду самурайское корыто, которое и без того на дне морском?

— Ты неисправим, Томми… Никому больше не рассказывай эту историю. Все равно никто не поверит, что можно потопить военный корабль плевком из гарпунной пушки. Опять будут говорить, что «капитан Сундуккер надувает свои мыльные пузыри»…

Вот так и кончилась эта история.

— А дальше что было?

— Дальше… еще много всего. Но капитана постоянно мучили две мысли. Одна — по поводу всего человечества: почему людей на Земле никак мир не берет? А вторая — о собственной судьбе: отчего он такой неудачник? Самое обидное, что не сумел открыть ни одного полюса…

И вот однажды в португальской таверне «Потроха барракуды» Фома Иванович в компании знакомых капитанов поклялся, что он все-таки найдет на нашей планете свой полюс. Никому еще не известный. И не какой-нибудь там магнитный или полюс холода, или, наоборот, жары, а совершенно особенный.

«Если, конечно, на это хватит моей жизни», — добавил он с осторожным вздохом.

С той поры больше никто не видел капитана Сундуккера и его бригантину. Какое-то время ходили о ней всякие слухи, но потом и они позабылись. Людям было не до того: Первая мировая война, революция в России, по всей планете дым коромыслом. Кому какое дело до старого чудака-капитана, который известен был только всякими своими фантазиями. Этакий капитан Врунгель начала двадцатого века…

— Жалко…

— Да. Но, может быть, это и правильно, когда старые капитаны не умирают на пенсионной постели, а вот так уходят в неизвестность… Как ты думаешь?

— Не знаю… Наверно, правильно. Только плохо, что мы не знаем: открыл он свой полюс или нет?

— Да, это огорчительно, — покивала Зоя Ипполитовна и подхватила очки. — О! Да ты уже кончил всю работу!

— Я уже давно кончил. Просто сижу и слушаю.

— Ты молодчина, Бубенчик! Просто не знаю, как тебя отблагодарить. От денег ты в тот раз отказался…

— Этого еще не хватало!

— Да… Но награду ты все-таки заслужил. От меня и… от капитана Сундуккера. Может быть, ты выберешь какую-нибудь вещь из капитанской коллекции? А? Конечно, если это не портрет…

Генчик неловко повздыхал, поцарапал босой пяткой половицу. И не выдержал:

— Я бы, наверно, выбрал… Только это, наверно, очень ценный… экспонат… Конечно, его нельзя…

— Скажи, о чем речь?

— О… пистолете…

— Господи Боже ты мой! — обрадовалась Зоя Ипполитовна. — Разумеется, я тебе его подарю! С величайшим удовольствием!.. Да, это памятная для меня вещь, Фомушкина игрушка, но… ты ведь тоже теперь не совсем равнодушен к капитану Сундуккеру! А?

— Еще бы!

— Только обещай исполнить два условия…

— Хоть тыщу!

— Во-первых, ты никогда не будешь стрелять ни по воробьям, ни по кошкам, ни… вообще ни по кому живому…

— Само собой! — Генчик даже слегка обиделся. — А второе условие?

— Ты будешь иногда заходить ко мне в гости.

— Я и сам хотел попросить! Вы же не все еще рассказали про капитана! А я не всю коллекцию разглядел!.. Хотите, я в ней генеральную уборку сделаю? Все рамки на фото починю, все медяшки надраю… И надо ведь еще паруса на бригантине привязать! Я помогу!

— Договорились!

Прекрасная Елена рыдала у себя за перегородкой. Ну, не совсем рыдала, однако шумно хлюпала носом и подвывала в подушку. Опять у нее случились неприятности. Какие именно, спрашивать было неразумно. В ответ услышишь: «Иди отсюда, дурак, не суйся не в свое дело!»

Генчик и не совался.

Свесив ноги со второго этажа, он сидел на подоконнике и постреливал из пистолета. По всяким случайным мишеням, что попадались на глаза: по пустой яичной скорлупе, валявшейся у сарая, по бельевым прищепкам на веревке, по мячику, который забыли в траве Вова и Анютка.

Мячик от каждого попадания подпрыгивал, как синий испуганный поросенок. Прищепки вертелись на шнуре, будто акробаты. А скорлупа — та вмиг разлетелась белым фейерверком. Длинный тяжелый пистолет бил без промаха. Плохо только, что «калибр» требовал лишь самых мелких «пуль». Приходилось их долго выбирать из рассыпанного на подоконнике гороха.

Удачные выстрелы радовали Генчика. Но больше ничего не радовало. Не будешь ведь целый день торчать в окне с пистолетом. А чем еще заняться, Генчик не знал.

Погода была так себе: теплая, но сырая, порой сыпал мелкий дождик. Зоя Ипполитовна уехала на два дня в деревню к какой-то своей знакомой. Возиться в игрушечном городе было не с руки — Генчик укрыл его от дождя широким куском полиэтилена. Да и не хотелось без помощников, а Вова и Анютка куда-то ушли с родителями.

Федя Акулов, Карасик, был, наверно, дома. Но после недавнего случая идти к нему Генчик не решался.

А случилось вот что.

Три дня назад Генчик и Карасик отправились в сквер у кинотеатра «Агат» попрыгать на батуте. Это такая резиновая площадка вроде громадного надувного матраса. А над матрасом — трехголовый дракон на растопыренных лапах — для развлекательности. Покупаешь билет (совсем не дорогой), снимаешь сандалии и целых пятнадцать минут можешь прыгать и кувыркаться от души. Вместе с десятком других счастливчиков. Вообще-то развлечение несерьезное, для дошколят, но почему иногда и не порезвиться?

И порезвились. И очень довольные вышли из сквера. И здесь Генчик услыхал:

— Эй ты, забинтованный! А ну, тормози!

Это были Буся и «одинаковые» Гоха и Миха (в своих нелепых, почти до колен, свитерах). Хорошо хоть, что без Шкурика!

Генчику и в голову не приходило, что «недруги» могут оказаться здесь в «несвоем» районе. Поэтому он был без маскировки, в прежней сине-горошистой рубашке. И даже коленка забинтована, как раньше. Не для какой-то хитрости, а чтобы все приметы были как в тот день, когда познакомился с девочкой у оврага.

Почему-то Генчик часто ее вспоминал. Ходить мимо ее дома стеснялся, но надеялся, что когда-нибудь встретит на улице. И сегодня подумал: «Вдруг она тоже придет поскакать?» И оделся так, чтобы узнала.

Но девочка не пришла, а узнали его Буся, Гоха и Миха…

Ну, а дальше — как всегда в таких случаях: прижали к забору, похихикали, подразнили, дали пару затрещин. Генчик хныкал и отбивался, но не очень. Потому что все равно без пользы, только еще сильнее их разозлишь.

Во время «разборки» Буся то и дело поправлял на носу темные очки. Очки были Генчика — те самые, что он потерял в толпе, когда смотрел выступление Шкурика. Но заявлять свои права было глупо.

Взрослые дяди-тети шли мимо и не вмешивались. Наверно, говорили себе для успокоения совести: «Мальчики просто играют». А громко кричать «помогите» Генчику было стыдно.

Помощь пришла с неожиданной стороны.

— М-ме-ерзавцы! — услышал Генчик. И трое врагов услышали. Оторопели. Видно, с говорящими козами они до сей поры не сталкивались. Козимода рыла копытом траву, глаза ее горели, как стоп-сигналы.

Гоха и Миха отвесили челюсти. Буся помигал и быстро сказал:

— Айда, парни, отсюда, ну их. Тут все какие-то психи, шуток не понимают.

И они пошли прочь — все скорее, скорее…

— В м-ме-елицию вас…

— Спасибо, Козимода, — грустно сказал Генчик. — Ты меня который раз выручаешь.

Он стер со щек слезинки, перемотал съехавший бинт, заправил вывернутые карманы. Погладил Козимоду по хребтистой спине и пошел домой.

На углу Кузнечной он услыхал:

— Бубенцов, подожди…

Из-за кустов желтой акации появился Карасик. Весь такой… будто побитый больше Генчика. Когда Генчика схватили, Карасик сразу рванул в сторону, с глаз пропал. Генчик думал, что он уже дома сидит.

— Я… понимаешь, я хотел кого-нибудь позвать. Больших… А никого нету… А я…

— Да ладно… — Генчику было неловко, словно это он, а не Карасик драпанул с поля битвы.

— Я… видишь ли… все равно я драться не умею… поэтому…

— Ну и правильно сделал, — поморщился Генчик. У него вдруг запоздало заболело плечо, по которому крепко стукнули. — Что тебе оставалось-то? Я бы тоже драпанул, если бы успел…

— Ты — другое дело. Тебя держали. А я хотел…

— Раскокали бы тебе очки, вот и все, — сумрачно сказал Генчик.

Карасик снял очки, стукнул себя ими по щеке. Он волочил ноги, и его просторные джинсы цеплялись за головки подорожника.

Совсем тихо Карасик проговорил:

— Ничего я не хотел… и не думал. Трус я, вот и все. Бросил тебя…

— Ну, хватит тебе… — опять поморщился Генчик. — Подумаешь. Всякое бывает с перепугу…

— Нет, не хватит, — уже решительно сообщил Карасик. — Я понимаю. Я хотел с тобой как следует подружиться, но зачем тебе такой друг…

— Карасик, да брось ты!

— Нет, не брошу… Ты только никому не говори про этот случай, ладно?

— Ладно, — пошептал Генчик. А что ему оставалось?

— Может быть, я когда-нибудь сделаюсь… храбрее. И тогда мы опять… А теперь прощай. — Карасик снова надел очки и смотрел сквозь них горько и твердо. Потом нагнул голову и быстро пошел от Генчика.

А тот стоял и окликнуть не решался.

Нет, Генчик не осуждал Карасика. Потому что сам — тоже не храбрец. Еще неизвестно, как бы он вел себя на месте несчастного Феди Акулова. Может быть, тоже стреканул бы в кусты. Да еще потом придумывал бы всякие героические оправдания. Карасик — тот хоть честно признался…

Жаль Карасика. И себя почему-то жаль… Ох и запутанная эта штука — жизнь!

А тут еще Елена действует на нервы.

— Может уж хватит выть? Москва слезам не верит…

— Замолчи, дубина! Тебя не спросили!..

— Я — дубина, ты — бревно. И притом давным-давно… С Петей, что ли, поругалась? — наконец осенило Генчика.

— Больно он мне нужен, твой дурацкий Петя!

Ну, все ясно! Генчик крутнулся на подоконнике, прыгнул в комнату. Взял со спинки стула любимую рубашку.

— Пойду выяснять обстоятельства…

— Не смей! Кому сказала!

— Ладно, ладно. Я к Зое Ипполитовне…

Про Зою Ипполитовну Елена, мама и папа уже знали. Однажды она подвезла Генчика до дома и встретилась с родителями. Отец и мать одобрили знакомство Генчика. Совсем даже не плохо, что сын помогает по хозяйству пожилой женщине. Это лучше, чем болтаться по улицам или плести бесконечное число пружинчиков.

Папа сказал:

— Она, видать, дама образованная. Глядишь, и научит чему-нибудь полезному.

Мама, правда, заметила, что лучше бы Генчик побольше помогал ей, а не какой-то родственнице непонятного капитана. Но это так, для порядка.

Только Елена отнеслась к Зое Ипполитовне без одобрения. После рассказа Генчика о коллекции капитана Сундуккера сестрица выразила мнение, что «бабка явно чокнутая». Под стать Генчику. Тот показал Елене язык. Лопатой…

Сейчас Елена не знала, что Зоя Ипполитовна в отъезде. И поверила:

— Ну и ступай к своей сумасшедшей капитанше…

— Сама такая!

— Замолчи, дубина!

— Я — дубина, ты — бревно. Я — глина, ты — …чисто золото!

— Я маме скажу. Она тебе даст «золото»!

— Скажи, скажи. Только больше не реви.

Старшего спасателя Петю Кубрикова Генчик нашел на рабочем месте — на причале водной станции номер два. Петя разложил на газете детали разобранного мотора и тупо смотрел на них, сидя на корточках.

Генчик обошелся без предисловий.

— Поругались, что ли? — спросил он у обтянутой тельняшкой спины.

Спина дрогнула, Петя повернул похудевшее лицо. Глаза у Пети были скорбные.

— Все ясно, — кивнул Генчик. — Наверняка это она виновата. Что за поганый характер!

— Нет, я виноват…

— Ты?! Да ты же в нее по уши… А она небось это… — Генчик артистически повертел задом. — Мисс Простоквашино… А теперь лежит и подушку пропитывает. Иди к нам, мириться будете!

Петя трагически мотнул головой.

— Она мне никогда не простит…

— Что не простит?

— То, что я ей все врал про себя… И тебе врал… Никакой я вовсе не курсант, меня в училище медицинская комиссия не пустила. Я окончил курсы мотористов и вот… тут…

Генчик присвистнул.

Потом сел рядом на корточки.

— Значит… и дуэли не было?

— Не было… — вздохнул Кубиков-Кубриков. — Ничего…

— А зачем ты про все это… сочинял?

Петя съежил плечи. Суетливо переложил на газете железки. Признался шепотом:

— Сдуру… Хочется ведь красивой жизни-то. Вот и придумывал… А вчера признался ей. В порыве искренности…

Генчику стало жаль Петю. Так же, как обиженного судьбой Карасика. Даже сильнее.

— Но так рассказывать… Это ведь тоже талант… — Генчик хотел его чем-то утешить. Подумал и бухнул: — С таким талантом ты, может быть, станешь писателем!

Петя позвенел железками. Пробурчал:

— Черта с два я им стану…

— Главное начать! Ты попробуй!

— Да я уже… пробовал…

— Правда?! — изумился Генчик.

— Ну… вот… — Петя, ежась и не глядя на Генчика, переложил шестеренки и пружинки с газеты на голые доски причала. А газету — рваную и промасленную — сунул Генчику.

Это были «Белорыбинские ведомости».

— Вот… — Петя стеснительно ткнул ногтем в верх страницы. Там было написано: «Творчество молодых. Петр Кубриков. Лепестки ромашки. Рассказ».

— Ух ты!.. — И Генчик уткнулся носом.

Рассказ был про любовь. Про то, как двадцатилетний шофер Вася встречает девушку, как по вечерам кладет на ее крыльцо ромашки. Ну и так далее… Вообще-то всякие сочинения про любовь Генчик терпеть не мог. Но Петин рассказ показался ему прекрасным. Тут не в содержании дело! Дело в том, что он именно Пети Кубрикова! Того самого, который сидит рядом на корточках!

До этой минуты Генчик и помечтать не мог, что у него будет друг-писатель. Такой, чья фамилия набрана в газете крупным шрифтом!

— Я же говорил! У тебя же талант!

— Да ну… — зарделся Петя. — А вот еще… Вот здесь.

В углу страницы опять была фамилия: П.Кубриков. А под ней стихи.

Генчик не обиделся. Обрадовался.

— Если я Чайник, ты Поварешка!

Она тоже не обиделась:

— Здравствуй!

— Привет!

— Я иду и вижу: кто-то знакомый шагает, синий с горошками.

— А я нарочно это рубашку не снимаю. Чтобы ты издалека разглядела!

Это была такая отчаянная правда, что, конечно же, звучало как шутка.

— Нога-то все еще не вылечилась? — Девочка посмотрела на бинт.

— Это не для лечения! Просто способ, чтобы тетки в трамвае с места не сгоняли!

— Какой ты находчивый! — Не поймешь, с подковыркой она это или с уважением. Наверно, с тем и с другим.

— Ага, я такой! — дерзко согласился Генчик. И вдруг опять засмущался. Завздыхал, глядя в сторону.

— А почему не заходишь? — совсем по-свойски спросила девочка. — Обещал ведь…

— Да все как-то… времени нету.

— Значит, уже не хочешь летать с берега?

— Но там же колючки!

— Да нет никаких колючек! Ты разве не слышал? На той неделе на откос летающая тарелка хлопнулась! А когда улетела — на склоне ни одной травинки. Чистая глина и песок!

— Вот это да!

— Конечно «да»! Я там уже сто раз прыгала… Хочешь?

— Я… хочу!

Девочка взяла Генчика за руку. И он сразу перестал стесняться. И они побежали сперва по Кузнечной, потом через дамбу и вниз по Кошачьему переулку. Желто-малиновое платьице девочки трепетало, как маленький костер.

Скорей, скорей… И — ура! Радость полета, счастливое замирание в груди!..

Да, пистолет оказался изумительный! Бил без промаха. видно, очень старался Фомушка Сундуков, когда мастерил это оружейное чудо.

Полторы сотни лет назад!

А что, если здесь волшебство? Может, Фомушка знал какое-то заклинание, специально для меткости? И старательно бормотал его, когда выстругивал изогнутую деревяшку и приматывал к ней проволокой железный ствол! В старину ведь было много всяких заклинаний, и, говорят, некоторые помогали…

Или дело не в самом пистолете, а в «пулях»? В тех шариках, что нашел Генчик в сыпучей овражной глине? Там, где садилась летающая тарелка… Может быть, в этих тяжелых и блестящих, как черное стекло, бусинках таится звездная сила?

Иногда Генчику даже думалось, что шарики угадывают его желание — в какую цель попадать! Вскидываешь ствол, смотришь в нужную точку, бах! — и точнехонько. Хоть в прилетевшее на карниз голубиное перышко, хоть в шляпку гвоздя на заборе… И так сильно эти шарики били! Обыкновенная горошина отскакивала от аптечного пузырька, будто от брони, а «инопланетный» шарик разносил склянку вдребезги!

И торчащий из забора гвоздь вгонял в доску по макушку!

Три дня подряд Генчик дома, на дворе и в огороде тренировался в стрельбе. Не только в меткости, но и в быстроте. Чтобы как ковбой…

Он отработал все движения, все приемы.

Теперь Генчик всегда надевал плотный кожаный ремешок. Не для того, чтобы штаны держались крепче (они-то с резинкой в поясе), а для заряжания пистолета. Справа на ремешке он сделал из проволоки крючок. Двинешь пистолетом вниз — головка ударника цепляется за крючок, и готово, на взводе! Не надо помогать левой рукой. А в левой ладони наготове пули-шарики. Одну тут же вкатываешь в ствол. Чтобы шарик не выскользнул до выстрела, ствол внутри, в хвостовой части, смазан вазелином (из Ленкиного набора косметики).

Ударник на взвод — раз! Шарик в дуло — два! Ствол в мишень три! А уж в том, что промаха не будет, Генчик был теперь уверен на все сто!

Чтобы пополнить боеприпасы, Генчик навестил Сашу. Они славно поиграли у нее во дворе (и мячиком, и на качелях) и опять полетали с откоса. И Генчик наполнил шариками карманы.

— Зачем они тебе? — удивилась Саша.

— Мало ли что. Пригодятся… Красивые такие.

Про настоящую причину Генчик сказать не решился. Было в душе опасение: вдруг пистолет потеряет волшебную силу, если станешь хвастаться…

Но от Зои Ипполитовны Генчик ничего скрывать не собирался. Уж она-то имела право знать о волшебном секрете Фомушкиной игрушки (игрушки ли?). И заодно — о чемпионской меткости Генчика Бубенцова…

Из той телефонной будки, рядом с которой недавно он ободрал колени и локти, Генчик ежедневно звонил Зое Ипполитовне. Телефон отозвался лишь на четвертый день.

— Бубенчик! Ну вот я и вернулась!.. Что?… Конечно, приходи! Без тебя скучно.

Генчик помчался на Вторую станцию, но Петю там не нашел. Пришлось пилить в Окуневку на трамвае. С обычной пересадкой в Зеленом квартале, у рыночной площадки.

И там судьба (а она — хитрая особа, любит всякие совпадения) снова послала навстречу Генчику пятерых недругов.

— Гы-ы! Глядите! Опять «забинтованный»! — загоготали Гоха и Миха. Это они по привычке, потому что Генчик нынче был без бинта. Но в своей полюбившейся «горошистой» рубашке. По ней и выследили.

Оружие придает человеку уверенность. Но враги-то ничего про пистолет не знали. И радостно приготовились к охоте.

На случай этой встречи план у Генчика был готов заранее. И страха Генчик не чувствовал. Было в душе кой-какое замирание, но скорее от азарта, а не от боязни.

— А ну, стой! — велел Круглый, вынув из слюнявого рта сигарету. Гоха и Миха поддернули рукава свитеров — для этого они взяли под мышки пластиковые бутылки с разноцветной газировкой. Бычок смотрел исподлобья и не двигался. У него тоже была газировка, он прижимал бутылку к груди.

Буся, как и раньше, был в пластмассовых очках Генчика. Он показывал зубы в тонкой мушкетерской улыбке. И покачивал клеткой со Шкуриком. Шкыдленок стоял в ней на задних лапах, а передними держался за прутья. Смотрел на Генчика красными глазками.

— Иди сюда, мальчик, — вежливо сказал Буся.

Генчик показал им всем фигу. И — бегом в безлюдный переулок. Враги за ним. Все бежали не очень быстро. Круглому мешала полнота, Бусе — клетка со Шкуриком, остальным — тяжелые бутылки. А Генчик нарочно не отрывался от погони. Пистолет у него был в холщовой сумке с рисунком всадника и надписью RODEO. На правом боку.

Посреди переулка Генчик резко тормознул и повернулся. Встал, прочно расставив коричневые ноги в засохших царапинах. Выдернул оружие. Выхватил из кармана шарики. Руки сами работали: раз! два! три!..

Пятеро тоже остановились. Не от страха, от неожиданности. Поморгали, потом все, кроме Бычка, загоготали. Круглый затянулся сигаретой, сказал, отдуваясь:

— Гоха-Миха, давайте его сюда. Я вставлю ему сигарету и научу курить задом наперед… — И, конечно, он сказал, куда именно вставит сигарету. А пока заложил окурок за мясистое ухо.

Генчик твердо знал, что не промажет. И не промазал! Окурок, рассыпая искры, улетел в лопухи. Круглый схватился за ухо. Не оттого, что царапнуло, а просто с перепугу. Гоха и Миха одинаково открыли рты, бутылки в их руках повисли.

Щелк! Щелк! Из пробитого пластика ударили шипучие струи. Как из огнетушителей!

Бычок свою бутылку прижимал к полинялой клетчатой рубашке. И по-прежнему смотрел исподлобья. Генчик знал, что шарик насквозь бутылку не пробьет. А если и пробьет, в грудь Бычка ударит не сильно. Однако… они сошлись с Бычком взгляд во взгляд. В глазах у того не было ни страха, ни удивления. Была какая-то… непонятность.

Генчик опустил ствол. И дерганым, звонким от отчаянности голосом сообщил:

— Я вообще-то в людей не стреляю! Но, если полезете, врежу! Прямо между глаз! Потому что… это… необходимая оборона, вот! Лучше не приставайте! Никогда!..

— Чокнутый, — стараясь держаться с достоинством, заявил Буся. — Тебя кто трогал-то?… Бутылки продырявил, псих…

Гоха (или Миха) вдруг поднял бутылку и начал хватать ртом ослабевшую струю. Его одинаковый дружок — тоже. Круглый отпустил ухо и зачем-то потрогал другое. Буся растерянно ухмыльнулся и покачал клеткой со Шкуриком. Снял очки и почесал ими макушку. Щелк! — очки взлетели, как черная бабочка. Генчик не смог отказать себе в таком удовольствии. Затем он шумно (довольно пижонски) дунул в ствол, повернулся и пошел прочь. Не оглядывался. Но готов был мигом обернуться на шум погони.

Погони не было. Но Генчик чувствовал, как все смотрят ему в спину. И отдельно ощутил насупленный взгляд Бычка…

У Зои Ипполитовны Генчик провел несколько безмятежных дней. С утра до вечера. Помогал хозяйке наводить порядок в коллекции, вытирал пыль с глобусов, заморских раковин и фотографий на стенах. Чистил колокол (и время от времени ударял в него). Потом они привязали к рангоуту бригантины паруса.

А еще Генчик слушал новые истории о капитане Сундуккере.

Например, о том, как Фома Иванович разгадал тайну заброшенного маяка на маленьком норвежском острове, где якобы обитал дух злобного вождя викингов Олафа Беспощадного (на самом деле там любили собираться и выть бродячие коты). И о говорящем черно-желтом попугае, которого капитан купил на рынке в Маниле. Попугай произносил фразы на неизвестном языке. Но капитан такой язык знал. Это был один из диалектов племени пагуасов с острова Тагио-Пойо (еще одно доказательство, что остров существовал). Попугай рассказывал о посещении острова крылатыми людьми с медными шарами вместо голов. Вероятно, это были гости с Марса или Венеры. Капитан об этом открытии написал в британскую газету «Морские известия». Но редактор отказался печатать «галиматью, которая оскорбит вкус и доверие добропорядочных читателей».

Тогда капитан научил попугая говорить по-английски, и эта образованная птица во всех тавернах рассказывала, какой редактор дурак.

Редактор «Морских известий» подал на капитана в суд. Суд приговорил Томаса Джона Сундуккера к штрафу в один фунт стерлингов. К более суровому наказанию судья прибегать не стал, потому что капитан сказал: «Я больше не буду». И затем никогда не учил попугая нехорошим словам о редакторе. Зачем, если умная птица и так уже все запомнила накрепко…

Дни стояли жаркие, Генчик часто прыгал под душем, а потом раскачивался на качелях — так, что воздух делался будто шершавое полотенце!

— Посидел бы ты немножко спокойно, — говорила Зоя Ипполитовна. Потому что она продолжала рисовать портрет Генчика. Уже не карандашом, а медовой акварелью.

— Ладно, — соглашался Генчик. Но долго усидеть не мог, опять начинал мотаться туда-сюда. И при этом ухитрялся постреливать по разным мишеням, расставленным на поленнице и на поперечинах забора. По осколкам посуды, пробкам от графинов, крышкам от банок и всякой другой мелочи.

Про случай в переулке Генчик не рассказывал. Было у него подозрение, что такую стрельбу (даже в благородных целях самообороны) Зоя Ипполитовна не одобрит. Но стрельбу на дворе она вполне одобряла. Сказала однажды:

— Ты просто Вильгельм Телль.

— А это кто такой?

— Есть легенда про очень меткого стрелка, крестьянина из Швейцарии. Один местный владыка захотел, чтобы Вильгельм Телль доказал свою меткость и сбил стрелой из арбалета яблоко с головы собственного сына. Вильгельм яблоко сбил, но вскоре поднял восстание против тирана…

— И восстание победило?

— Насколько я помню, да. Впрочем, у легенды много вариантов. По одному из них написал трагедию знаменитый Фридрих Шиллер.

— Ага, знаю! Он еще про разбойников писал, я видел по телевизору…

— Да… Когда я была в твоем возрасте, то занималась в школьном драматическом кружке. И однажды мне пришлось играть роль этого маленького сына Вильгельма Телля…

— Но вы же были не мальчик!

— Ну, по характеру я не уступала мальчишкам. А кроме того, не было выхода, мальчишки заниматься в кружке не хотели. Даже Ревчика я не могла уговорить. Наша труппа оказалась совершенно «дамского» состава. Вильгельма и тирана играли две девятиклассницы. Кстати, очень рослые и довольно толстые…

— А та, которая Вильгельм, она по правде стреляла в яблоко на вашей голове?

— Н-ну… не совсем. Это был сценический эффект. Стрела летела повыше (к тому же была она с резиновым наконечником). А в это время — гроза, удар молнии, зрители моргают. Яблоко же режиссер дергает за нитку, идущую за кулисы… Я, конечно, не трусиха, но подставлять голову под стрелу этой… ее звали Маргарита Пузырина, она красила губы, и я считала ее дурой. Стрелять он, разумеется, не умела…

— А если бы я?

— Что — ты?

— Ну… хотите попробовать? — загорелся идеей Генчик. — Я буду Вильгельм Телль, а вы мой сын. Вы положите яблоко на голову, а я…

— Ты это серьезно?! — Зоя Ипполитовна направила на Генчика взгляд. Поверх очков.

— А чего… Я же не промахнусь!

— Я думаю: не сыграть ли нам иную сцену…

— Какую?

— Когда сын болтает непотребные глупости и отец велит ему принести из рощи свежий длинный прут. Папой буду я. уверяю тебя, я отлично справлюсь с ролью. Жаль только, что, кроме Варвары, нет зрителей, некому будет награждать нас аплодисментами…

— Мисс Кнопперинг никогда так не поступала, — опасливо напомнил Генчик.

— Но мы же играем в Вильгельма Телля… А Фомушка, кстати, никогда не уговаривал мисс Кнопперинг быть подставкой в глупом и опасном опыте. Разве можно делать такие предложения пожилым дамам? Фи!

Генчик с веселой старательностью изобразил раскаяние:

— Я больше не буду!

— То-то же… А если тебе так не терпится прострелить яблоко, возьми его на кухне и положи вон туда, на столбик у крана. Если попадешь, можешь взять его насовсем, как приз.

Генчик так и сделал. Выбрал в кухонном шкафу яблочко — небольшое, но аппетитное на вид. С длинным хвостиком. Положил на врытый в землю чурбак с привинченной водопроводной трубой. И пальнул издалека, с крыльца.

— Ага! Вот и промазал!

— Я?! Промазал?! Да я хвостик отстрелил! Чтобы яблоко не дырявить! — Генчик бегом принес яблоко на крыльцо. — Смотрите!

Хвостик был срезан по корешок.

— Бесподобно!.. Ты уверен, что это не случайность?

Генчик надулся. Почти всерьез.

— Ну, ладно, ладно! Вымой яблоко, съешь и утешься. А огрызок отдай Варваре. Она любит витамины… Кстати, капитан Сундуккер тоже был отличный стрелок…

— Вы уже рассказывали, — примирительно напомнил Генчик. — Он отстрелил пуговицы капитана Румба.

— Это что! Однажды в юности, во время войны в Америке, он стрелял с качающейся мачты. Вернее, с гафеля, который мотался туда-сюда, потому что шла сильная волна. И вот в таких условиях он ухитрился перебить из «кольта» флага-фал на вражеском судне, которое шло параллельным курсом, футах в ста от «Пумы», и готовилось к абордажу.

— Подумаешь! — Генчик натянул майку, чтобы не расцарапать пузо, и полез на яблоню. Толстая ветка, к которой был привязан шнур с беседкой, вполне могла сойти за качающийся гафель. А натянутая поперек двора бельевая веревка — за корабельный фал. Если шарик ее и не перебьет, все равно заставит задергаться.

Генчик лег животом на ветку, вскинул пистолет.

— Смотрите. Вон туда… А-а-а!

Нет, ветка не сломалась. Просто Генчик потерял равновесие. Земля вздрогнула.

— Господи Боже! — Зоя Ипполитовна с неожиданной силой подняла «летчика» из травы. — Ты живой?

— Да живой я, живой… Майка вот только… за сучок зацепилась. И на брюхе царапина.

— Царапину мажь йодом сам, терпеть не могу визжащих мальчишек. А мне принеси иглу и нитки, ты знаешь, где они…

Генчик принес. Вставил нитку в игольное ушко. И Зоя Ипполитовна, сидя на крыльце, принялась широко махать иглой. Очки ее сосредоточенно блестели. Генчик, с коричневой полосой на животе, опять болтался в веревочной беседке под яблоней. И развлекался с Варварой.

Варвара уже слопала витаминный огрызок и теперь носилась за искусственной мышью. Эту мышь смастерил для нее Генчик — из деревяшки, оплетенной мохнатым шпагатом. Чтобы мышь прыгала, Генчик постреливал по ней. После каждого попадания серый комок с длинным хвостом взлетал в воздух. Легкомысленная Варвара — за ним. Генчик опять — бах из пистолета. Мышка и кошка опять — прыг!

Зоя Ипполитовна поглядывала поверх стекол. Когда Генчик выбил мышку прямо из кошачьих когтей, нервы «пожилой дамы» не выдержали:

— Ты поранишь несчастному животному лапы!

— Я?! Никогда в жизни!

— Ты все-таки очень самоуверенная личность, Геннадий Бубенцов!

— А вы… неуверенная. Потому что никак мне не верите… Ладно! Можно, я возьму лист из вашего альбома?

— Пожалуйста…

— И иголку. На минуту…

Иглой Генчик приколол бумагу к забору.

— И нитки. Можно? И карандаш…

У крана он копнул кусочек влажной глины. Прилепил этой глиной катушку с нитками к листу. Торцом. Осторожно обвел катушку карандашом. Отошел на десять шагов.

Щелк! Бумага чуть вздрогнула, но катушка удержалась. Генчик подошел, дунул на нее. Катушка упала и запуталась белой ниткой в подорожниках.

А на листе точно в центре карандашного колечка чернела ровная дырка.

Зоя Ипполитовна и Генчик пили на кухне чай с ванильными сухариками. И рассуждали про меткую стрельбу.

Генчик честно сказал, что это не его заслуга.

— Ну, может, немножко и моя. Но главное дело в шариках. Наверно, они с каким-то инопланетным свойством. Улавливают человеческую мысль и летят куда надо.

— Ох и фантазер ты, Бубенчик! Совсем как я в юные годы…

— Почему фантазер? Вы же сами видели, какая точность!

— Видела, видела… Но возможно, что секрет не в шариках. Вернее, не только в них…

— А в чем?

Очки Зои Ипполитовны блеснули с загадочной странностью.

— Может быть… в пистолете живет дух капитана Сундуккера. А?… Или хотя бы капелька его духа…

Генчик перестал болтать ногами. Ведь и у него раньше были похожие мысли. Но сейчас он изобразил сомнение:

— Разве духи бывают по правде?

— Кто их знает. Порой я почти уверена, что да… Видишь ли, все больше ученых склоняется к мысли, что человеческая душа бессмертна…

— Одно дело душа, другое — дух, — возразил Генчик. И, сам не зная отчего, насупился. А по желобку вдоль спины — царапающий холодок.

— Ты прав… Но не исключено, что дух — это частичка души. Как бы ее представитель для контактов с живыми людьми, а?… Дух может поселяться в разных вещах, обитать в доме. Может и беседовать с тем, с кем захочет… Ну, чего ты вздрагиваешь! Разве это страшно? Дух доброго человека не может быть злым…

— Я не вздрагиваю! То есть… это от щекотки. Варвара ходит там, об ноги трется. Брысь…

Очки Зои Ипполитовны заискрились чуть насмешливо. Генчик все решил обернуть шуткой:

— А если он есть, этот дух, значит, вы его встречали? Вы же сами говорили, что он бродит по дому!

— Я не встречала, но… слышала. Как потрескивают половицы, как вздыхает и покашливает пожилой мужчина…

У Генчика — опять мурашки. От пяток до затылка. Он зябко потер свои ребристые бока. Хихикнул:

— А вы бы спросили: «Фома Иваныч, это вы?..»

— Видишь ли, дорогой мой… духи не отзываются на простые оклики. Чтобы вызвать их на разговор, нужно выполнить много условий. Есть про это специальная наука, называется «спиритизм».

— А, знаю! Ленка рассказывала! Они с подругой Анжелой и с другими девчонками однажды этим занимались! Хотели дух Юлия Цезаря вызвать, чтобы он помог им экзамен по истории сдать. Только явился не дух, а отец Анжелы и сказал: «Чтобы духа вашего здесь не было…»

— В таком деле никто не должен мешать. И надо относиться к этому со всей серьезностью. Люди, которые давно умерли, не любят легкомыслия…

— Зоя Ипполитовна! — Генчик поддался настроению. — А может, капитан Сундуккер не умер? Вдруг он уплыл в какое-нибудь не наше пространство? В параллельное! Или с инопланетянами улетел…

— Ты опять расфантазировался, голубчик… Впрочем, ничего не известно… Открыл ли он свой полюс? Где и когда окончил свои дни… Только есть сведения, что первая попытка умереть кончилась у капитана провалом.

— Как это?

— Было это после русско-японской войны. Где-то в Индокитае. Фома Иванович подхватил жестокую лихорадку и почуял, что ему приходит конец. Позвал в каюту всю команду и стал слабым голосом говорить прощальные слова. Но тут… появилась мисс Кнопперинг!

— Как?! Она все еще была жива?

— Это загадка. Была ли это она собственной персоной или только ее дух — не понять. Но так или иначе она появилась среди роняющих слезы моряков. И ударила зонтиком по каютному столу. Надо сказать, для духа довольно крепко ударила, стаканы подскочили.

«Эт-то что такое! Негодный мальчишка! Кто тебе разрешил умирать? Немедленно прекрати эти глупости!»

Капитан с перепугу сел в постели. Жар у него мигом исчез.

«Я больше не буду…» — прошептал он. А колокол над полубаком звякнул сам собой, подтверждая эти слова.

Мисс Кнопперинг сердито хмыкнула и удалилась. А капитан закричал посвежевшим голосом:

«Что здесь за собрание?! Быстро готовить судно к отходу!..»

Генчик засмеялся и опять болтнул ногами. Кошка Варвара обиженно ушла из-под стола. Зоя Ипполитовна тоже засмеялась.

— Возможно, это просто легенда. Как было на самом деле, мы никогда не узнаем.

— Зоя Ипполитовна!

— Что, голубчик?

— А вы… не пробовали вызвать капитанский дух? А?… Можно было бы про все расспросить!

— Признаться, я… думала об этом. Не раз. Но как-то не решалась. Неловко было… К тому же такими делами не занимаются в одиночку. А кто станет помогать выжившей из ума старухе…

— Опять вы про свое!

— Ну, посуди сам. Ты — всего лишь второй человек, который всерьез слушает истории про капитана. Первый был Тима Ревчик. Но где он сейчас…

— Но я-то… — тихо сказал Генчик. — Я-то вот он. Здесь…

— И ты думаешь… нам следует побеспокоить дух Фомы Ивановича?

— Пуркуа па? — дурашливо отозвался Генчик. А по коже — опять холодные колючки. Третий раз.

— Ну, что же… — Зоя Ипполитовна задумчиво тронула шарик на кончике носа. — Возможно, об этом стоит поразмыслить…

— А что размышлять-то?! — Генчик выбрался из-за стола. — Давайте прямо сейчас!

— Бубенчик! Какое ты нетерпеливое чадо… Я же объяснила: это весьма ответственное дело. Оно требует подготовки и соблюдения всяких правил.

— Каких?

— Прежде всего это три «пол»…

— Натереть пол? Ладно, я сейчас!

— Ох, да подожди ты! Я говорю про три условия, которые начинаются с этих трех букв — ПОЛ… «Полнолуние», «полночь», «полусвет»… То есть приступать надо, когда пробьет двенадцать и когда в небе самая круглая луна. И делать все не при электричестве (духи его не выносят), а при свече или керосиновой лампе…

— Ух ты… — тихонько обмер Генчик. От ожидания тайны.

— Да… Ну, мы, пожалуй, зажжем корабельный фонарь, капитану это понравится… А когда у нас полнолуние? — Зоя Ипполитовна чуть не клюнула носом отрывной календарь над столом. — Ого, скоро. Через двое суток. А что касается полуночи… Тебе разрешат переночевать у меня? Под каким-нибудь предлогом…

— Я скажу, что у вас повысилось давление и вы боитесь быть одна!

— Тьфу-тьфу-тьфу… Обманывать, конечно, плохо, но что делать? Если сказать настоящую причину, сумасшедшими сочтут нас обоих. Надеюсь, ты никому не проболтаешься о наших планах?

Конечно, Генчика отпустили. Мама даже дала для Зои Ипполитовны таблетки «папазол» — чтобы снижать давление.

Петя Кубриков (счастливый после примирения с Еленой) охотно отвез Генчика на Окуневский берег. И по дороге признался, что пишет новый рассказ. Фантастический.

— Про визит летающих тарелок в городской парк.

— А чего тут фантастического? Они все время над городом болтаются. И плюхаются куда ни попадя…

— Да! Но я там придумал такое… Вот прочитаешь — убедишься.

— Ладно, — не стал спорить Генчик. И подумал, что сегодня в полночь его ждет фантастика почище всяких инопланетян.

До полуночи время шло очень-очень неторопливо. Но Генчик не испытывал досады. Во всем ощущалась какая-то особая значительность. Словно дух капитана Сундуккера уже незримо присутствовал в доме — ждал момента, когда можно будет объявиться.

Зоя Ипполитовна и Генчик разговаривали вполголоса.

Прогремел по мосту через овраг последний трамвай. Солнце ушло за кусты. Круглая луна выкатилась над забором. Она была розовая и такая раздутая, что вот-вот лопнет. Но скоро ее закрыли плотные облака. Стало темно и душно.

— Как же без луны-то? — прошептал Генчик.

— Это ничего. Главное, что по календарю полнолуние… А то, что гроза, — даже лучше.

— Но ведь в атмосфере электричество. Духи его не любят.

— Не любят в лампочках. А в погоде — наоборот…

Гроза обкладывала «Бермудский треугольник». С трех сторон. Вдали погромыхивало. Лиловые вспышки старались раздвинуть тучи. Поезда на близкой насыпи тоже проносились с грозовым гулом. А в листьях — ни единого движения.

В шерсти у кошки Варвары потрескивали искры, когда она щекочуще терлась о ноги Генчика.

Надо сказать, что полубродячая Варвара испытывала к Генчику симпатию. Давала себя гладить, садилась к нему на колени и сделалась более домашней.

— Ты влияешь на нее благотворно, — говорила Зоя Ипполитовна.

Сейчас Варвара жалась к Генчику, словно тоже чуяла чье-то таинственное присутствие.

За полчаса до полуночи Зоя Ипполитовна зажгла пузатый керосиновый фонарь и выключила во всем доме лампочки. При желтом полусвете фонаря все сделалось другим. Зарницы за окнами — ярче, отдаленные раскаты — суровее, скрип половиц — отчетливей. А в груди и животе у Генчика нарастало замирание.

Встречу с духом готовили, конечно, в той комнате, где коллекция. Слабо искрилась медь подзорных труб, кольца на глобусах и бронзовая рама. На портрет Генчик старался не смотреть. А когда все же не выдерживал и бросал взгляд, казалось, что капитан Сундуккер следит за ним совершенно живыми глазами.

Может, дух уже сидел в этом портрете наготове?

Конечно, бояться было нечего! Дух доброго капитана не может быть злым, ничего плохого он не сделает. Генчик мысленно повторял это все время. Но одно дело — разумные мысли, а другое — чувства. И чем ближе к полуночи, тем сильнее обмирал Генчик. Не только от страха. Еще и от ожидания тайны.

И ни за что на свете не согласился бы он отказаться от встречи с духом капитана.

— Зоя Ипполитовна… Он покажется в натуральном виде? Или только голосом откликнется?

— Думаю, что ни то, ни другое. Мы будем общаться письменно.

Очки Зои Ипполитовны блестели таинственным азартом. Она стала… немного не такой. Непривычной. Может, в ней, как в пистолете, ожила капелька таинственного духа капитана?

Услыхав, что в полном облике капитан не появится, Генчик слегка расстроился. Но и приободрился.

Зоя Ипполитовна расстелила на столе белое полотенце.

— Строго с юга на север, — сообщила она. — Вдоль магнитного меридиана. Это тоже одно из условий.

— А не повредит, что уже не три, а четыре «пол»? — шепотом обеспокоился Генчик.

— Что ты имеешь ввиду?

— «Полотенце» ведь тоже «пол»…

— А! Ну, я думаю, это не помешает…

На полотенце она поставила совершенно белую тарелку. По ее краю были наклеены вырезанные из газеты крупные буквы. Весь алфавит.

Генчик хлопал глазами.

— Это для чего?

— Скоро поймешь… — Посреди тарелки Зоя Ипполитовна водрузила половину картофелины с воткнутой в нее вязальной спицей. Спица поблескивала и торчала вертикально. Словно антенна.

Потом Зоя Ипполитовна взяла листик бумаги — небольшой, как из записной книжки. Сложила его крест-накрест, расправила снова. Бумага слегка горбилась на сгибах, словно крыша игрушечного домика.

Зоя Ипполитовна фломастером нанесла на край листа синюю черту. Потом серединой, где перекрестье сгибов, аккуратно положила листок на острие спицы. Бумажная «крыша» покачалась и замерла.

Генчик не забыл…

Он проснулся рано, однако Зоя Ипполитовна поднялась еще раньше. На кухне фыркал чайник, позвякивали ложки и блюдца.

Генчик прыгнул к двери.

— Зоя Ипполитовна! Знаете, что мне ночью придумалось?!

— Во-первых, доброе утро. Во-вторых, ты мог бы в начале дня предстать перед дамой в более достойном обличии, умытым и одетым…

— Ладно, щас предстану. Только сперва скажу, а то не терпится… Зоя Ипполитовна, почему мы не поставили бригантину под портретом? Она ведь уже готова!

— Да, ты прав. Пора. Но… — Зоя Ипполитовна вдруг пригорюнилась. — Честно говоря, мне это не очень хочется. Даже страшновато как-то…

— Почему?!

— Видишь ли… Я строила бригантину несколько лет. Это было мое главное дело. А теперь все закончено. Что дальше-то? Наверно, ложиться да помирать!

— Ну что вы такое придумываете!! — Генчик возмущенным чертиком запрыгал на пороге. — Как вам не стыдно! Я для этого, что ли, помогал вам?!

— Успокойся, успокойся… Я же это так, в переносном смысле. Просто мне печально, что весь интерес позади.

— Да ничуточки он не позади! Я про это и хочу сказать! Наоборот, сейчас самое начало!

— Это как же понимать?

— Так и понимать! Корабль для чего строят-то? Чтобы он плавал! Значит, нужно испытание!

— Постой, постой… Но это же настольная модель. Она не рассчитана…

— Как же не рассчитана? Она ведь в точности как настоящая, только маленькая!.. Или боитесь, что в корпусе будет течь?

— Ну нет! Корпус у нее вполне добротный. Просто мне не приходило в голову… Согласись, я уже не в том возрасте, когда пускают кораблики…

— Но я-то в том! Я буду пускать, а вы смотреть!.. И получится, что капитан Сундуккер продолжает свои плавания.

— Гм… Все это соблазнительно, однако…

— Что?

— Чтобы судно было устойчиво на воде, нужен балласт…

— Загрузим! Люки-то есть!

— Обычно в модель насыпают свинцовую дробь. А где ее взять?

— Не обязательно свинцовую! Я наберу в овраге шариков, они тоже тяжелые!

Некоторое время Зоя Ипполитовна еще сомневалась. А вдруг с моделью что-нибудь случится? Вдруг на берегу соберутся любопытные и скажут: окончательно выжила из ума старуха!.. А если хулиганы разбомбят бригантину камнями?… А если ее унесет ветром?

Генчик лихо разбивал это опасения.

Модель построена на славу, выдержит все испытания!

Испытывать можно рано утром, когда берега пусты. Или попросить Петю Кубрикова отвезти их на середину озера. Там — ни любопытных, ни хулиганов. Он же, Петя, на своей моторке догонит модель, если та попробует уплыть…

Наконец Зоя Ипполитовна сдалась. Конечно же, ей самой тоже хотелось увидеть бригантину в плавании. Но впутывать в это дело старшего спасателя Кубрикова она отказалась.

— Хватит нас двоих. Я знаю одно безлюдное местечко за старым кирпичным заводом. Когда еще у меня не было стиральной машины, я полоскала там белье. В давние молодые годы…

Испытание назначили на следующее утро. Генчик опять остался ночевать. Вечером он и Зоя Ипполитовна через грузовой люк насыпали в трюм балласт — несколько пригоршней тяжелых «инопланетных» шариков. Генчик набрал их в овраге днем — вместе с девочкой Сашей.

— Куда тебе столько? — удивлялась Саша.

— Город украшать. И пружинчиков награждать…

Генчик не мог рассказать про модель — не его тайна. Может быть, потом он уговорит Зою Ипполитовну показать Саше бригантину. А первое испытание — без посторонних…

Зоя Ипполитовна зарядила старый аппарат «Смена». Показала Генчику, как устанавливать расстояние для съемки, где нажимать.

— Потом мы напечатаем большие снимки. И один повесим в рамке рядом с портретом. Те, кто не знает, будут думать, что это фотография настоящей бригантины. А то обидно: ни одного изображения судна капитана Сундуккера не сохранилось.

— Это ведь, наверно, не очень честно, — нерешительно возразил Генчик. — На самом-то деле это лишь модель…

— Ну, во-первых, никого, кроме нас, здесь не бывает. А во-вторых… почему же нечестно? Здесь не обман, а творческое воображение.

Генчик вспомнил Петю Кубрикова и согласился.

Шарики в трюме они сверху залили стеарином, чтобы балласт во время качки не смещался в сторону. Именно из-за таких смещений не раз гибли в море настоящие корабли.

Спал Генчик неважно, слишком чутко. Мешали часы. Прошлой ночью он их не слышал, а нынче просыпался каждый раз, когда звучал скрипучий бой.

Но досады у Генчика не было. И удары часов, и свет луны за окном, и всякие скрипы и шорохи волновали Генчика, словно подкравшаяся вплотную сказка.

А еще волновали мысли о завтрашнем испытании. Казалось бы — что особенного? Ну спустят модель на воду. Ну посмотрят, как скользит она под ветерком недалеко от берега. Ну пощелкает Генчик аппаратом… Но нет! Было у него предчувствие, что плавание бригантины — это какой-то особый момент в жизни. Будто что-то изменится после него. А в какую сторону изменится? В хорошую? Или наоборот?

«А с чего наоборот-то? — успокаивал себя Генчик. — Ведь до сих пор все было хорошо! И будет еще лучше…»

Но тревога все же царапала его. Впрочем, непонятно, чего в ней было больше: беспокойства или радостного ожидания.

Ночь стояла безоблачная, луна светила изо всех сил. И ярче, чем вчера были высвечены паруса бригантины. Иногда чудилось, что они шевелятся…

А тут еще Варвара! Сперва долго шастала по углам, потом улеглась в ногах, но продолжала возиться: чесалась и мыла себя за ухом растопыренной лапой. Но даже когда она успокоилась, Генчику слышались в доме осторожные шаги. Может, и правда дух капитана Сундуккера бродил по комнатам?

Наконец Генчик уснул. И увидел девочку Сашу. Будто он собирается в плавание на бригантине (большой, настоящей), а Саша говорит ему в ухо теплым шепотом:

— Пожалуйста, ну пожалуйста, будь осторожнее…

Генчик ей обещает. Ему неловко, что Саша при всех так заботится о нем. На пристани много народа: и Зоя Ипполитовна, и Петя Кубриков, и капитан Сундуккер. И мальчик в матроске — то ли Федя Карасик, то ли Тима Ревчик. И много незнакомых людей… И здесь же Козимода. Просит:

— Возьми м-ме-еня! Я ум-ме-ею плавать…

Генчик понимает, что нельзя брать Козимоду, но и отказать неловко…

Чем там все кончилось, неизвестно. Сон скомкался и оборвался.

Проснулся Генчик в половине шестого. Зоя Ипполитовна была уже на ногах.

— Пора, мой друг, пора… Трубят попутные ветра. — Она держалась бодро.

Генчик — тоже для бодрости — умылся на дворе под тугой струей из крана. Бр-р… Но сразу исчезло желание поваляться еще под одеялом.

Наскоро позавтракали бутербродами и кофе. Настроение у Генчика делалось все лучше. Он даже начал напевать:

— Ты имеешь в виду себя и меня? — осведомилась Зоя Ипполитовна.

— Ага! — с дурашливой дерзостью согласился Генчик. И подскочил от новой удачной мысли: — Зоя Ипполитовна! Надо взять на берег патефон и пластинку! Это же здорово будет — спустим бригантину на воду под любимую песню капитана!

— Гм… Идея неплоха. Однако…

— Ну, какое «однако»? Вы все время чего-то боитесь!

— Я боюсь, что бас солиста императорской оперы Семенова привлечет ненужных зрителей.

— В такую-то рань? Да все еще дрыхнут без задних ног!

— Геннадий Бубенцов! Когда вы, сударь, научитесь прилично разговаривать с дамами?

— Скоро… Значит, я отнесу патефон и пластинку в машину!

— Только осторожно. Пластинка — большая редкость. И очень хрупкая…

Бригантину «Я больше не буду» тоже отнесли в «Запорожец». Даже с балластом она была совсем не тяжелая. Генчик представил, как заскользит она, отражаясь в гладкой воде.

Сплетенный из синего проводка пружинчик стоял на капитанском мостике, держась за тонкий медный поручень. Он прижился на бригантине и, видимо, ощущал себя командиром судна.

Модель с подставкой осторожно поместили на заднем сиденье. Генчик устроился рядом — чтобы придерживать. И «Запорожец», фыркая и дрожа, через туннель под насыпью выкатил с «Бермудского треугольника».

Путь был недалекий. На средней скорости ехали минут десять. По травянистой колее машина обогнула красное здание с пустыми окнами — заброшенный кирпичный завод. И остановилась на песке в нескольких метрах от воды.

Генчик стряхнул сандалии, босиком выбрался из машины.

Песок был плотный и прохладный. Желтый. От завода на него падала синяя тень. Она немного не достигала воды. Из глубины тени понизу тянул к озеру ветерок, шевелил торчащие из песка одинокие травинки. Щекотал ноги — пушисто, как кошка Варвара.

— Утренний бриз, — с удовольствием сказала Зоя Ипполитовна. Она тоже выбралась из кабины, сняла очки и щурилась на воду. Вода у берега была серебристая, с солнечной рябью, а вдали — вполне голубая. Словно в нее не спускали отходы электростанция и фабрика «Валентина».

Впрочем, озеро и вправду было не очень грязным. Купаться не запрещали, и рыба водилась. Несколько рыбачьих лодок неподвижно чернели на середине воды…

— Ну, что, Генчик-Бубенчик? Приступим?

— Ага! — И Генчик вдруг осип от волнения. Закашлялся. Потом вспомнил: — Ой, а пластинка-то…

— Доставай… Но давай заведем патефон в кабине, чтобы не очень громко. Капитан Сундуккер услышит и так. А посторонним слышать ни к чему…

— Ладно! Хотя тут совсем пусто… А если кто и придет, что такого? Подумают: мальчик сделал модель и пускает ее. А бабушка… то есть взрослая родственница следит, чтобы не пристали хулиганы.

На самом деле, думая о недругах, Генчик уповал не на «бабушку», а на оружие. Пистолет лежал в открытой сумке, а та — в машине, у дверцы…

Патефон поставили на переднее сиденье. Генчик бережно развернул пластинку (квадратный конверт был упакован в теплый платок).

Завели пружину. С должным вниманием послушали, как «о скалы грозные дробятся с ревом волны». На самом деле никаких волн не было, но суровая музыка и голос из прошлого сделали свое дело — внесли в происходящее долю торжественности. И когда ария кончилась, Генчик и Зоя Ипполитовна разговаривали шепотом, словно капитан Сундуккер незримо присутствовал на берегу.

— Зачем ты раздеваешься? Достаточно зайти в воду по колено.

— Чтобы отпустить — достаточно. А ловить как? Ветер-то с берега.

— Мы привяжем нитку…

— Ну, что вы! Бригантина на привязи! Это даже… как-то неприлично.

— Ты прав…

— И снимать ее надо из воды, от самого уровня. Чтобы паруса были на фоне облаков. Тогда получится как настоящая…

— Ты прав, ты прав, Бубенчик… Но вода-то, наверно, еще холодная.

— Я закаленный!

Конечно, он был закаленный. Но все же вздрогнул, когда вошел в воду выше колен. Она ой как остыла за ночь! Генчик завизжал, заплясал среди брызг и плюхнулся пузом — чтобы уж сразу! Потом выскочил — блестящий, дрожащий и веселый.

Зоя Ипполитовна с бригантиной на руках укоризненно вскрикивала из-за парусов:

— Я же говорила! Говорила! Вылезай сию же минуту!

— Нет! Я сейчас притерплюсь! — Генчик опять бухнулся с головой, побарахтался с полминуты. И в самом деле прогнал из тела холод. Только слегка покусывало кожу.

Генчик выскочил на берег, схватил фотоаппарат и опять в воду! По грудь.

— Зоя Ипполитовна! Спускайте бригантину! Она пойдет прямо на меня. Крутой бакштаг! — Он уже разбирался в курсах и галсах парусных судов.

Зоя Ипполитовна храбро засучила на жилистых икрах широкие брючины. Стряхнула домашние шлепанцы. Опять взяла модель и вошла в воду.

— Спускайте! Я ее сниму, а потом поймаю. И приведу обратно.

— Дай-то Бог… — Зоя Ипполитовна с моделью нагнулась над водой.

Чуть не обмакнула киль. Задержалась.

— Бубенчик! Такой торжественный момент… Обычно в эту минуту о нос корабля разбивают бутылку шампанского…

— Ну, давайте и мы разобьем! Как будто!.. Трах-бум! Поехали!

И бригантина «Я больше не буду» коснулась днищем воды.

Она отразилась в озере, как настоящий корабль. Гордая, стройная, одетая парусами. Несколько секунд она стояла неподвижно. Потом чуть накренилась влево — ее качнул тот самый «утренний бриз».

Ветер мягко наполнил батистовые паруса: фок, нижний и верхний марсели, брамсель и бом-брамсель, грота-трисель и топсель. Выгнул треугольники стакселей и кливеров. И метровое суденышко, будто живой морской парусник, заскользило от берега.

— Ура!! — Генчик запрыгал в воде. Потом присел по горло, прицелился «Сменой». Щелк, щелк!..

К озеру вел извилистый спуск — между глухих заборов и кирпичных стен заброшенного завода. Генчик разогнался. На последнем повороте скрутил он лихой вираж и вышел на «финишную прямую».

От воды шли ему навстречу те самые. Все пятеро!

И Шкурик был с ними. В клетке, которую нес Буся.

На скользкой траве разве затормозишь сразу! И Генчик с распахнутыми от страха глазами летел прямо в лапы врагов.

И эти лапы — крепкие, потные, безжалостные — ухватили Генчика за локти, за плечи. Даже за волосы.

— Гы-ы!..

— Га-а!..

— Ха-ха!..

— Мальчик в горошинах!

А он сейчас вовсе не был в горошинах. В желтой майке был с Микки-Маусом на груди. Но им-то все равно…

— Хы-ы… Какой хороший мальчик. Сам к нам в гости пришел! — Это Круглый. И в руках у него была пластинка! Нашли, подобрали, гады!

— Отдайте! Это моя!

— Ха-ха! Докажи! — Это Гоха. Или Миха, черт их разберет в этих одинаковых свитерах, от которых почему-то воняет гнилой рыбой.

— Это моя! Мы тут были… недавно. И забыли…

— Были-забыли… Шкурик, посмотри, как мальчик нервничает… — Буся поднес клетку к лицу Генчика. Шкурик сунулся носом сквозь решетку. Генчик шарахнулся.

— Мальчик боится Шкурика, — с удовольствием заметил Буся. — Мальчик не хочет, чтобы Шкурик забрался к нему под маечку. А Шкурик хочет…

Генчику сразу стало не до пластинки.

— Не надо… — обморочно выдохнул он.

— А если «не надо», веди себя хорошо.

— Что я вам сделал? — со слезинкой в голосе сказал Генчик.

— Гы! Он еще спрашивает! Гоха, погляди на него!

— Ага… — возмущенно пропыхтел тот. И Генчик мельком отметил, что теперь уж не спутает Гоху с Михой. У Гохи одно ухо толще другого и с бородавкой.

— Где твоя пушка-то? Из которой ты нас дырявил… — сумрачно спросил Круглый.

— Да-да! — весело подхватил Буся. — Где твое секретное оружие, которым ты нанес нам такой материальный и моральный ущерб?! Чуть нас не искалечил!

— Я никого не калечил! Я никогда не стреляю по людям!

— А кто с меня очки сбил?

— Но я же тебя не задел! А очки были мои! Я их на трамвайной остановке потерял!

— Тебя как послушаешь, дак все на свете твое, — грозно проговорил Круглый. — Очки твои, пластинка твоя…

— Она правда моя! То есть одной моей знакомой…

— Меняем на твой пистолет, — улыбаясь, предложил Буся.

— У меня же его нету…

— Видим, что нету, — хмыкнул Круглый. — Сходишь, принесешь…

— Это будет материальная ком-пен-сация, — объяснил Буся. — За причиненные убытки. Ты продырявил две наши бутылки. И лишил Круглого недокуренной сигареты. А курево нынче дорого…

— Вы чё, совсем психи? — жалобно возмутился Миха. — Когда он с этой стрелялкой, к нему не подойдешь!

— А мы и не будем! Если он начнет выступать, мы пластиночку — о кирпичи!

— Да не его она! — усомнился Гоха.

— Его, его! Или той старухи… Он сегодня под эту музыку с сумасшедшей бабкой корабль пускал. Агентура доложила. Они оба чокнутые…

«Все знают!» — ахнул про себя Генчик. Но это была не главная мысль. Главная — чтобы не вздумали в самом деле Шкурика под майку…

Услышав про сумасшедшую бабку, все гоготнули. Кроме Бычка. Он стоял в стороне и, как раньше, поглядывал исподлобья коричневыми глазами. И то ли улыбался чуть-чуть, то ли просто шевелил губами…

— Ну, пустите вы меня, — сказал Генчик жалобно и устало. — Ну, что вам от меня надо? Какая радость впятером издеваться над одним?

Буся снова засветился тонкой своей улыбочкой.

— Мальчик! Впятером на одного — это самый кайф. Чтобы пойманный пищал и дрыгался. И боялся. А ты как хотел? Одни на один, как в рыцарские времена? Сейчас не та эпоха…

Генчик не выдержал, выдал им с плаксивой яростью:

— Гады! Бандюги!

— Ругается! — обрадовался Круглый.

Буся покачал головой:

— Нехороший мальчик. Такие слова… Извиняйся сейчас же.

— Фиг… — Генчик мертво стиснул зубы.

— Не «фиг», а говори: «Простите меня, пожалуйста, я больше не буду»…

Генчик зажмурился. И в наступившей темноте словно увидел бригантину. Как она, освещенная солнцем, скользит на фоне облака.

— Не «фиг», а «не буду». Ну? — повторил Буся.

— Не…

— Ну-ну! Давай! Тогда отпустим.

— Не… скажу.

Лупить его или даже пытать Шкуриком так сразу было им не интересно. Да и не решались, наверно. Хотя и безлюдное место, но кто знает, вдруг появятся случайные прохожие?

Генчика отвели в развалины заводского корпуса.

Пока вели, Генчик слабо сопротивлялся. Без надежды на избавление, а так, из остатков гордости. Звать на помощь было бесполезно. Да и стыдно, несмотря на отчаянность положения…

Внутри было похоже на развалины крепости, многоэтажные стены с дырами оконных проемов подымались со всех сторон. И теперь — никто не услышит, хоть надорвись от крика.

Юго-восточная стена была ниже остальных — обрушенная до половины.

Солнце стояло уже высоко и высвечивало дальний угол развалин. Там была изгородь из тонких деревянных брусьев. Наверно, кто-то в прежние годы устраивал там огород. Или держал скотину. Генчик подумал об этом уже после, когда вспоминал все по порядку. А сейчас было не до того…

Его привязали к изгороди. Крепко-накрепко. Растянули руки по одному из брусьев (он как раз тянулся на уровне плеч), обмотали кусками бельевого шнура. Шнур нашелся в торбе, которую носил на плече молчаливый Бычок. Может, заранее готовились к охоте на Генчика? Ноги притянули к изгороди за щиколотки и выше колен. Крученая тонкая веревка впилась в кожу.

— Дураки. Больно же… — сквозь зубы сказал Генчик.

Буся покивал:

— Конечно. Пленникам всегда бывает больно. И страшно. Такая их доля… Давайте еще за живот примотаем, чтобы не дергался.

И примотали. Так, что дыхнуть стало трудно. И не шевельнешься!..

— Побудешь тут, подумаешь о своем поведении, — ласково объяснил Буся. — Через часик придем, и ты попросишь прощения. А потом принесешь свою стрелялку.

Генчик закрыл глаза.

— А кто караулить-то будет? — насупленно сказал Круглый.

— Шкурик покараулит. Он же у нас дрессированный, — сладким голосом объяснил Буся. — Иди ко мне, мой хороший…

Шкурика вынули из клетки. На нем была кожаная шлейка — вроде тех, что надевают на крошечных собачонок, когда выводят на прогулку.

В трех шагах от сандалий Генчика вколотили колышек. И посадили Шкурика на привязь из остатка шнура. А остаток этот был метров пять! И Шкурик при желании запросто мог добраться до Генчика.

Вот она, самая главная пытка! Самый небывалый ужас!

«Не надо! Ну, пожалуйста!!» — закричало все внутри Генчика. Но именно внутри. А кричать вслух — какой прок? Только сильнее обрадуются, когда поймут, как он боится.

Генчик лишь облизал сухие губы. А жмуриться уже не мог. От страха глаза раскрылись до отказа.

Буся понимающе посмотрел на Генчика.

— Веди себя хорошо. Шкурик не любит шума. Будешь орать и звать на помощь — он до тебя враз доберется. И — под маечку или в штанишки. Пикнуть не успеешь, как что-нибудь отгрызет. Хи-хи…

Захихикали и остальные. И ушли, оглядываясь (только Бычок не оглянулся).

И остался Генчик наедине со страхом.

Шкурик пока вел себя спокойно. Посидел рядом с колышком. Почесал себя за ухом — в точности как кошка. Обнюхал колышек острой мордочкой с черным носом. Отошел, волоча за собой шнур. Стал что-то выцарапывать из травы.

«Только не смотри на меня! Не обращай на меня внимания!..»

Шкурик тут же обратил внимание. Сел столбиком, передние лапы-ручки прижал к груди. Поднял мордочку. И красные глазки — прямо на Генчика.

«Не надо! Не подходи! Меня нет! Я… не живой…»

Кажется, Шкурик поверил. Опять начал что-то вынюхивать в траве.

«Правильно… И не вспоминай про меня!..»

Веревка резала руки, ноги и живот. Очень хотелось пить, пересохло в горле. И солнце жарило безжалостно. Однако все это было не главное. Главным был страх перед Шкуриком. Ужас и отвращение.

Сколько же это будет тянуться? Уж скорей бы они возвращались! Пускай что угодно делают, лишь бы не эта беззащитность перед гадостным зверенышем…

Они сказали — через час. Генчик глянул на тень от колышка. Представил, что она — стрелка солнечных часов (такие часы есть в городском парке). Сколько она должна проползти, чтобы миновал час? Наверно, от стебля подорожника до старой коробки из-под сигарет.

…Если здесь валяется такая коробка, значит, иногда сюда забредают люди! Может, и сейчас кто-нибудь появится? А может, Зоя Ипполитовна забеспокоится и пойдет на поиски? И догадается заглянуть сюда? Ведь наверняка она волнуется: Генчик должен был вернуться самое большее через полчаса…

От жары и боли гудело в голове. А тень колышка вовсе не двигалась. А Шкурик… он опять сидел, поджав передние лапки, и смотрел на Генчика.

«Не надо. Не смотри!..»

Ох, зачем он надел майку с Микки-Маусом! Шкурик, чего доброго, усмотрит в мышонке родственника и захочет познакомиться…

Нет, не усмотрел. Чем-то опять заинтересовался в подорожниках. «Правильно! Ищи там червяков и личинок! А про меня не вспоминай…»

Генчик слизывал с губ сухую корочку. Тень колышка сдвинулась, но еле-еле…

Все равно это когда-нибудь кончится. Не замучают же его до смерти. Все равно он вырвется. И вернется домой. И отыщет Петю Кубрикова. А вдвоем они вновь повстречаются с этими… с инквизиторами… Петя одной рукой возьмет за шиворот Бусю, другой Круглого, ногой отшвырнет клетку с гаденышем… А Гоха, Миха и Бычок будут жаться к забору и подвывать от страха…

Но когда это будет? И будет ли? Скорее всего, он помрет здесь от страха и от горячих лучей. Растворится в солнечном жаре (но, наверно, и тогда будет чувствовать боль от веревок и сухость во рту…).

Единственной влагой были слезинки, которые бежали по щекам. Генчик старался поймать их кончиком языка. Все-таки жидкость, хотя и соленая…

Потом он сквозь ровный звон в ушах услышал шум. То ли шорох за кирпичной стеной, то ли шаги.

Он позвал:

— Помогите! Сюда!.. — Хотел крикнуть громко, а получилось хрипло и еле слышно. Никто не пришел, не помог. Зато услышал его Шкурик.

Он опять сел столбиком. Несколько секунд смотрел на Генчика, наклонив треугольную головку. И… сквозь траву засеменил к нему.

— Уходи! Пошел отсюда!.. Не надо! — И Генчик закашлялся от сухости в гортани.

Шкурик обнюхал его сандалию. Сел на нее. Генчик ощутил тяжесть крысиного тельца. От омерзения тряхнула Генчика такая судорога, что дрогнула изгородь.

Больше Генчик не кричал, не мог. Шкурик встал на задние лапки, а передними уперся ему в ногу. Генчик ощутил крошечные коготки. Вновь его тряхнуло, словно током. Но Шкурик этого пока не почувствовал. Задними лапками он забрался на виток веревки и усиками щекотнул Генчику колено, ткнулся в него маленьким носом. Генчик часто переглатывал и мотал головой. Это все, что он мог.

Шкурик вытянулся, взялся своими черными ручками за веревку над коленом. Потом потянулся дальше, уцепился за отворот на коротенькой штанине. Задние лапки его сорвались. Шкурик заболтал ими, зацарапал по ноге, повис. Как пацаненок, который хочет залезть на забор, но не рассчитал сил.

— Пошел! — захрипел Генчик. Затряс головой изо всех сил. И сквозь летящие с ресниц брызги увидел… Бычка.

Бычок деловито сгреб Шкурика, сдернул с него шлейку. Сунул звереныша в торбу, словно безобидного котенка. Из той же торбы он вынул пластиковую бутылку. В ней до половины — апельсиновая жидкость.

Бычок скрутил пробку, поднес горлышко к губам Генчика. В нос и губы ударила шипучая влага. Надо было гордо мотнуть головой, плюнуть: «Уходи, гад!» Но не было сил, была только жажда. Генчик глотнул, закашлялся, глотнул еще. Всхлипнул. В этот миг ослабли на ногах веревки. Оказывается, Бычок, нагнувшись, полоснул по ним складным ножом. Потом он перерезал шнур на руках, на животе. Размотал, отбросил.

Руки у Генчик упали вдоль тела. Он всхлипнул опять.

Бычок смотрел насупленно. И не на Генчика, а в сторону. Сел на корточки, снял у него с ног остатки веревки. Угрюмо посоветовал:

— Уходи вон в ту дыру. Пока они не пришли…

Вот он, значит, кто! Освободитель…

Генчик не ощутил благодарности. Но и злости на Бычка не было. Только проступило сквозь боль и усталость сумрачное любопытство:

— Ты зачем меня отпустил?

Бычок тихо огрызнулся:

— А что, не надо было?

Генчик пожал плечами. Нагнулся, ладошками растер на ногах красные отпечатки шнура. Глянул исподлобья.

— Они же тебя за это… живьем съедят.

— Я скажу, что тебя отвязали какие-то случайные люди… А про Шкурика скажу, что поймал его в траве, тоже отвязанного… Уходи скорее…

Генчик выдернул подол майки, вытер им лицо. И сквозь бурьян пошел к пролому в стене.

Там он оглянулся. Вспомнил:

— А пластинка?

— Она у них… Они с ней играют, крутят на карандаше… Может, я потом унесу.

Генчик не ощутил благодарности и на этот раз. Он сердито спросил:

— А где они сейчас?

— У Круглого на дворе…

— Это где?

Бычок смотрел с хмурым пониманием.

— В Хорошиловском переулке. Номер два…

Сперва ноги двигались плохо, но скоро размялись, и Генчик пустился бегом.

На двор Зои Ипполитовны он проник украдкой. Хозяйки не было видно.

Небось переживает: куда девался Бубенчик? Но сейчас показываться нельзя. Как без пластинки-то? Да еще в таком растерзанном состоянии… Другое дело — вернуться победителем.

«Запорожец» стоял посреди двора. Генчик подобрался к нему с ухватками индейского разведчика. Стекло в дверце было опущено, Генчик потянул с сиденья сумку с пистолетом… Все тихо.

Он опять скользнул к приоткрытой калитке. За калиткой он осмотрел пистолет, зарядил его. Подпоясался ремнем, на котором был крючок (до этого ремень лежал в сумке). Проверил, есть ли в левом кармане шарики. И бегом — в Хорошиловский переулок.

Это было не близко. От старого кирпичного завода еще кварталов пять. И в конце пути Генчик уже не бежал. Шел не торопясь. У стрелка должно быть спокойное дыхание…

Ворота с цифрой «2» на столбе он увидел сразу.

Калитка была открыта. Генчик вошел бесшумно (чиркнули по сандалиям одуванчики).

Враги сидели в глубине двора, у длинного сарая, на штабеле досок, приготовленных, наверно, для ремонта забора. Четверо их было, Бычок отсутствовал. Может, они обо всем догадались и прогнали. А может, сам ушел. Шкурика он, по крайней мере, доставил хозяину. Шкыдленок возился в своей клетке, стоявшей на досках.

А Буся, Круглый, Гоха и Миха развлекались с пластинкой капитана Сундуккера!

Они сделали звуковое приспособление: то ли к игле, то ли к тонкому гвоздю прикрепили жестяную банку, и получилась мембрана. Насадили пластинку на карандаш. Миха (или Гоха? Генчик опять забыл, кто из них с толстым ухом) крутил карандаш, а Круглый держал иглу с банкой над пластинкой. Острый конец скреб по бороздкам, и банка отзывалась подобием человеческого голоса. Голос был искаженный, со скрипом. Четверо гоготали…

Гоготали, пока банка от меткого выстрела не вылетела из пальцев Круглого.

Круглый разинул рот. Гоха и Миха тоже разинули рты. Лишь Буся не растерялся. Или почти не растерялся. Подхватил у Круглого пластинку. Выдернул и отбросил карандаш. Заулыбался издевательски и глянул на Генчика через отверстие пластинки. Потом опустил ее. И лицо было по-прежнему насмешливым.

Генчик машинально перезарядил оружие. Очень тонким, но бесстрашным голосом приказал:

— Положи пластинку! И всем — десять шагов в сторону! Быстро!

Буся не испугался. С прежней улыбочкой спросил:

— А если не быстро? Будешь стрелять?

— Буду!

— Но ты же не стреляешь в людей! Сам говорил!

— А вы не люди, вы гады!.. Но я не буду в вас! Я… твоего гаденыша! Навылет! — Генчик вскинул ствол.

Шкыдленок Шкурик — гадкий болотный детеныш — встал на задние лапки, передними схватился за прутья клетки и высунул между ними нос.

Генчик содрогнулся — от вернувшегося страха и омерзения. Как эта тварь скребла по ноге, как старалась забраться под майку! Как тыкалась мерзким мокрым носом!

Буся вмиг почуял, что Генчик и правда выстрелит. Качнулся вперед. Если бы Буся закрыл Шкурика собой, тогда что делать? Но он — дурак! — заслонил крысеныша пластинкой! Серединой!

Сам виноват!..

Генчик знал, что шарик точнехонько пройдет в дырку на пластинке. Буся с перепугу выпустит пластинку, она ребром воткнется в мягкие опилки. Генчик в два прыжка — туда, хвать ее, и обратно! А Шкурик… так ему и надо!

На миг показалось Генчику, что пластинка сделалась прозрачной. Он словно увидел Шкурика сквозь нее — тот, как человечек, держался ручками за проволоку. Потом пластинка стала как мишень: черный диск, ярко-розовое «яблочко» этикетки, а в нем темная точка отверстия.

Щелк!..

Пластинка разлетелась на куски.

Крупный осколок взлетел, как черная бабочка, описал дугу и упал к сандалиям Генчика.

Упала на него тяжкая неудача. Поражение. Несчастье.

Он молча нагнулся, взял осколок. Зачем-то сунул его в карман. Повернулся и пошел со двора. Уши забила тугая тишина.

Он даже не перезарядил пистолет на случай погони.

Но никто Генчика не преследовал. Молча смотрели в спину.

Зое Ипполитовне Генчик рассказал все. Подробно и без утайки.

Он сидел на кухонном табурете, поставив пятки на сиденье и обхватив колени. Говорил и смотрел, как на ветках за окном скачут воробьи. На подоконнике сидела Варвара и тоже смотрела на воробьев. Ей не было дела до несчастий Генчика.

Зато Зое Ипполитовне — дело было.

— Вот и все… — сумрачно закончил Генчик. Подумал и сказал: — Простите меня за пластинку.

— Да разве в пластинке дело…

— А в чем?

— Как ты думаешь: почему ты промахнулся?

Генчик пожал плечами.

— А ты подумай… — Зоя Ипполитовна сидела напротив и пристально смотрела поверх очков. Генчику неуютно было от этого взгляда. Он дернул лопатками.

— Откуда я знаю…

— По-моему, ты просто боишься признаться себе.

— Да ничего я не боюсь! — Генчик сердито спустил пятки с табурета, вцепился в край сиденья, качнулся вперед. — Ничего не боюсь! Я там боялся, привязанный, когда он лез по мне! А сейчас-то чего?..

— Ты думаешь, он лез, чтобы сделать тебе больно? Скорее всего, он просто соскучился. Он ручной, привык, что хозяин с ним нянчится, вот и захотел к тебе на руки или за пазуху…

Генчика передернуло опять.

— Зря ты вздрагиваешь. Он же не виноват, что ты его так боишься. Он не понимает… Это просто безобидный звериный детеныш. И ты промахнулся, потому что в последний миг это понял. Рука сама качнулась в сторону.

— Ничего… ничего я такого не понял! И не хочу! — Генчик со страхом уловил в своем голосе слезинки. И сцепил зубы. И… вспомнил, как Шкурик черными ручками держится за проволоку, смотрит сквозь решетку… — Вы… сами все это напридумывали!

— Ну а дерзить-то, милый мой, зачем? — Зоя Ипполитовна укоризненно потрогала шарик на кончике носа. — Когда сам виноват, недостойное это дело срывать досаду на других…

Сейчас бы шмыгнуть носом, дурашливо улыбнуться и бормотнуть: «Я больше не буду…» Или хотя бы: «Динь-дон…»

Но твердые иглы обиды перли из Генчика, словно из дикобраза. Сквозь кожу. Протыкали ее горячей болью. Легко рассуждать тому, кто ничего не испытал! А если ты привязанный, беспомощный, пересохший от жажды, а по тебе лезет чудовище… Генчик прокашлялся и сипло сказал:

— Я знаю, вам пластинку жалко… Ну, я заплачу! Накоплю денег и…

— Как тебе не стыдно! Разве я про пластинку думала, когда ждала тебя? Я чуть с ума не сошла от беспокойства! Хотела уже идти на берег, а тут, как назло, разболелась нога…

«А у меня, что ли, не болело?» — подумал Генчик. И опять потер на ногах следы от веревок. И сказал, глядя исподлобья:

— Теперь-то что делать?

— Не знаю… Дело в том, что я и сейчас беспокоюсь за тебя.

— Почему? Я же — вот он…

— Меня тревожит твоя ожесточенность.

— Что?

— Твое увлечение стрельбой. Ты все крепче веришь, что с помощью пистолета можно решить многие проблемы. Тебе ужасно нравится твое умение сбить с противника спесь метким выстрелом. Это случается со многими. Сперва — игрушечный пистолет, потом…

— Они же сами нападали! Я первый — никогда…

— Но радость от метких попаданий ты испытывал, верно? И от их испуга… Этакое удовольствие от своей неуязвимости и сил. И от стрелкового искусства… И попасть сквозь дырку пластинки в Шкурика — это ведь тоже искусство… Сначала в крысенка, потом еще в кого-нибудь…

Генчик встал. Машинально надел на плечо ремень сумки с пистолетом.

— За кого вы меня принимаете? — Это получилось чересчур гордо. Будто в кинофильме. Но с настоящей горечью.

— За того, кто ты есть, мой милый. За мальчика. Мальчики любят играть оружием. А потом не всегда чувствуют границу, где кончается игра…

— Но вы же сами рассказывали про капитана Сундуккера! Какой он был стрелок!

— Увы, рассказывала. И, кажется, зря. Видишь ли, одно дело легенда, другое — жизнь. Одно дело отстреливать пуговицы на сюртуке противника и перебивать фалы, другое — лишать кого-то жизни…

— А как же солдаты? — Генчик смотрел ощетиненно. — Почему про многих говорят, что герои? Потому что бывает справедливая стрельба! Или нет?

— Это трудный вопрос… Ох какой трудный. Лучше бы его никогда не было на Земле…

— Но ведь он есть… — Генчик глядел упрямо. И даже слегка насмешливо.

— По крайней мере, настоящий солдат никогда не будет стрелять в беззащитного! — Зоя Ипполитовна, кажется, рассердилась. — А ты хотел убить беспомощного зверька! Не виноватого ни в чем.

Генчик обиженно сопел. И нечего было ответить. Но иглы обиды от этого стали только острее.

— Значит, вот я какой гад… Да?

— Ну что ты говоришь! Разве я…

— Что «разве я»? Вы же сами сказали!

— Я не сказала, что…

— Нет уж, вы не отпирайтесь!

— А ты, пожалуйста, не кричи на меня! Я старше тебя в шесть с лишним раз…

— Ну и что? Я же не виноват, что родился не в том году, когда вы!.. А ваш Ревчик что, никогда не пулял из рогатки по воробьям?

— Никогда в жизни.

— Ну, и… значит, я вам вместо него не гожусь.

— При чем тут «вместо»? — Она помолчала и сказала вдруг тихо, отчужденно: — Вы совершенно разные. И не надо об этом…

Все теперь катилось под гору. И Генчик сказал язвительно:

— Если я такой, чего же вы со мной дружбу завели? И портрет рисовали…

Акварельный портрет был не окончен — у Зои Ипполитовны в последние дни разболелись пальцы. Но все же он был готов настолько, что сразу видно: замечательная вещь! И Генчик на нем — как живой. Весь, как он есть. Веселый, смеющийся…

Зоя Ипполитовна, глядя мимо Генчика ответила вполголоса:

— Выходит, я рисовала… другого мальчика. Не того, кем ты стал…

— А кем я стал?!

— К сожалению… обманщиком. Обещал не стрелять по живому, а сам…

— Выходит, вам какая-то крыса дороже, чем я!

— Глупости…

— Нет, не глупости!.. А вы… вы тоже обманщица! — Он ужаснулся про себя, но мокрых глаз не отвел.

Зоя Ипполитовна вроде бы не удивилась. Спросила утомленно:

— Да? В чем же именно я обманщица?

— В этом… самом. В капитане… Никакого капитана Сундуккера не было! Вы все сочинили!

Вот так и рушится все на свете. Дружба, тайны, сказки, хорошая жизнь.

Зоя Ипполитовна сгорбилась на стуле. Сняла очки и стала протирать полой кофты. Спросила, не поднимая лица:

— И давно ты догадался?

— Да! Давно!.. Только что…

Потом они долго молчали. И Генчик знал, что надо уходить. Наконец он пошел к двери. Но там оглянулся, словно все еще на что-то надеялся.

— Потому что… я понял: не мог он сделать такой пистолет. Вы сами его сделали. Или где-то нашли. А тогда, сто пятьдесят лет назад, и резины-то никакой не было…

Она покивала, продолжая тереть очки.

— Да. Об этом я не подумала… Хотя Фомушка мог приспособить не резинку, а пружину… Впрочем, какое сейчас это имеет значение…

Ничто сейчас не имело значения.

И Генчик ушел из этого дома. Из «Бермудского треугольника». Из этой жизни, которую успел полюбить…

По дороге к трамвайной остановке он подумал, что надо было вернуть Зое Ипполитовне пистолет. Положить на стол: «Вот, возьмите, пожалуйста». Но пистолет по-прежнему лежал в сумке. Теперь что? Не возвращаться же.

Генчик не стал бы отстреливаться, если бы повстречались враги. Пусть поймают, излупят, замучают до смерти. Пусть натравят целую стаю шкыдлят!

Никто не встретился…

Генчик не поехал домой. Он добрался до водной станции номер два и отыскал там старшего спасателя Кубрикова. Вдвоем они отправились на моторке в патрульный рейд: смотреть, чтобы купальщики не заплывали за буйки у пляжей, чтобы всякие балбесы не ныряли посреди озера с лодок и чтобы лодки эти не были загружены сверх нормы. Такие полагалось буксировать к ближайшей суше и там высаживать лишних пассажиров. Так и делали.

Впрочем, нарушений было немного. В основном патрулирование свелось к скоростным рейсам от берега к берегу. Зигзагами. И, конечно, Петя дал Генчику посидеть за рулем.

Генчик вел себя так, будто ничего не случилось. Пете про сегодняшние приключения не рассказывал. И про ссору с Зоей Ипполитовной — ни словечка. Он крутил на моторке виражи, смеялся, слушал Петины признания о новых литературных замыслах. Делал вид, что радуется жизни. А в душе сидела заноза. Даже не заноза, а целая щепка с заусеницами. Чуть шевельнешься — такая боль…

Домой он вернулся под вечер. Спать лег рано. Когда спишь — забывается горе.

Но сон приходить не хотел. И грызла, грызла тоска. И запоздалые мысли, что все надо было сделать не так. Сказать не так. Вести себя не так…

Ох уж эти угрызения, эти бесполезные рассуждения, как бы он повел себя, если бы вернуть злополучный момент!..

Ну какой дьявол дергал его за язык? Зачем он ляпнул, что капитана Сундуккера не было?!

Зоя Ипполитовна этого не простит.

«Ну и пусть! Его же в самом деле не было!»

«Идиот! Для нее-то он был! Она же в него верила! Что плохого, если в жизни есть сказка?»

«Вранье — всегда плохо…» — неуверенно возразил себе Генчик. И тут же беспощадно разгромил себя:

«Это не вранье, а фантазия! Капитана Гранта тоже не было! И капитана Врунгеля, и капитана Блада, и многих других капитанов! А теперь все рано их все знают! Значит, они были!..»

«Я же не хотел говорить ничего плохого! Просто вырвалось!..»

«Вот теперь и корчишься. Так тебе и надо…»

Генчик в досаде грохнул себя кулаком по темени и, видимо, от этого наконец заснул.

Приснилась ему, разумеется, Зоя Ипполитовна. Будто она пришла к Генчику домой.

— Хватит уж дуться-то. Нам совершенно незачем ссориться. Ведь мы из одного экипажа, с бригантины капитана Сундуккера.

Генчик не дулся. Но от радостного смущения смотрел в пол и шевелил пальцами босых ног. Зоя Ипполитовна ладонью приподняла его подбородок.

— А чтобы ты больше не говорил глупостей, смотри, кого я привела…

И в дверях возник сам капитан Сундуккер. Фома Иванович. Совершенно такой, как на портрете. Он шутливо насупил бурые клочкастые брови и пробасил:

— Значит, этот самый салажонок утверждает, что меня никогда не было? Ну и ну! Столько дней палил из моего пистолета, а под конец нате вам!

— Я больше не буду, — счастливо выдохнул Генчик, глядя на большущие старомодные ботинки капитана. И зацарапал пяткой половицу… И проснулся…

С ощущением потерянной радости.

Так хорошо было во сне и так погано наяву.

В то утро Генчик никуда не пошел со двора. Возился за сараем в своем игрушечном городе. Налаживал из ниток и спичечных коробков канатную дорогу — от Кирпичных скал до городского парка. Наладил. Покатал пружинчиков. Но все это без радости, почти машинально. Крепкая заноза по-прежнему сидела в Генчике. Заноза-тоска, заноза-больная совесть, заноза-обида… А обида-то на кого? На себя, дурака? На жизнь? На Зою Ипполитовну?

«Да, и на нее! Зачем она мне… такие слова… что я обманщик…»

Но эта последняя обида была не настоящая. Генчик нарочно расцарапывал ее в душе. Так с досадой и горьким удовольствием расцарапывают зудящую ссадину. И раз за разом Генчик мысленно повторял:

«Все равно обратной дороги нет…»

Он, конечно, себе врал. Обратная дорога была. Можно поехать в «Бермудский треугольник» и постараться, чтобы все наладилось. Чтобы сделалось, как раньше…

«Не будет как раньше…»

«А ты попробуй. Надуй губы, посопи и скажи — будто и в шутку, и всерьез: я больше не буду…»

Генчик мычал и мотал головой. Ох, до чего же стыдно… Мотал и мычал. И во время очередного мычания нашел Генчика здесь, за сараем, Бычок.

Да, представьте себе!

Бычок стоял, расставив ноги в мятых спортивных штанах. И дергал подол пыльной зеленой майки. И, конечно, смотрел насупленно. Лобастый, со щетинистой стрижкой. С коричневыми, будто кофе, глазами без единой искорки.

Генчик почему-то не удивился. Тоже насупился.

— Здоро во, — сипловато сказал Бычок.

— Привет… — не то хмыкнул, не то выдохнул Генчик. — Ты… — Он хотел спросить: «Зачем пришел?» Не решился. Проговорил неловко: — Как меня нашел-то?

— На водной станции спросил. У того моториста, с которым ты часто ездишь.

— А-а… — И опять не решился узнать: «А чего надо?»

Бычок сказал сам:

— Я твою пластинку собрал. Осколки. Склеить хочу. Тебе ведь, наверно, за нее попало…

— Еще бы! — вырвалось у Генчика. Потому что терять сказку, терять дружбу в тыщу раз хуже самой крепкой нахлобучки, даже если нахлобучка с ремнем.

— Ну вот… А я склею, чтобы она опять… чтобы тебе больше не попадало…

— Не выйдет, — сказал Генчик горько и уверенно. — При склейке нужна сверхточность… И клей особенный. Чтобы даже щелочки не осталось.

— Я умею. — Бычок смотрел теперь уверенно.

— Ну… склеивай, если хочешь… — Генчик, глядя в сторону, пожал плечами. А что ему оставалось сказать?

— Мне нужен последний осколок… — Бычок сделался слегка виноватым. — Он тогда к твоим ногам отлетел, ты его сунул в карман. Помнишь?

Генчик вспомнил.

— Но у меня его нет! Он у той баб… старой женщины, чья пластинка. Я ей отдал, когда рассказывал… Пришел и говорю: «Вот все, что осталось…»

Так оно и было. И Генчик опять пережил сейчас тот момент. Дернул лопатками как от озноба.

Бычок спросил настойчиво:

— Это та, что живет в доме за насыпью?

— Ну да…

— А она этот осколок не выбросила?

— Откуда я знаю? — У Генчика это уже чуть не со слезами. — Я же у нее больше не был.

Бычок, видимо, все понял. А если не все, то многое. Переступил, опять подергал майку.

— Ну ладно, я схожу, узнаю… А может, ты со мной?

— Нет. Я туда больше не пойду… Она … на меня злится.

— Из-за пластинки?

— Да. Нет… Вообще…

Пластинку, может быть, и удастся склеить. А все, что было раньше, сказку о капитане Сундуккере разве теперь склеишь?

Бычок понятливо кивнул. Глянул опять:

— А можно я… к тебе еще приду?

— Ну… конечно. Склеишь и приходи.

— А если я… если не получится… Можно я все равно приду?

Они встретились глазами. У Генчика сорвалось — чуть удивленно и неловко:

— Зачем?..

— Ну… — Бычок сильнее задергал майку. — Может, мы подружимся… когда-нибудь…

Генчик сказал ненатурально, деревянно как-то (видимо, от нового удивления):

— Ладно. Приходи.

Бычок подумал секунду, повернулся и пошел.

Генчик догнал его у калитки.

— Нет, ты правда приходи! Без пластинки! Когда хочешь!

Бычок глянул через плечо. И… улыбнулся наконец. Кивнул и ушел.

А у Генчика заноза-щепка внутри стала меньше. И уже не такая острая. И появилась какая-то надежда. Какая — он сам не мог понять. Прислушался к себе. Постоял у калитки. Потом снова пошел за сарай и постоял там. И решил, что жизнь, может быть, не совсем еще кончена.

Генчик посмотрел на небо. Там были грустные облака. Но не дождевые, а просвеченные солнцем. Под облаками носились туда-сюда несколько круглых темных пятен. Те самые НЛО, которые всем уже надоели и про которые дикторы телевидения каждый вечер говорили, что их нет.

Генчик плюнул, но без досады и даже весело. Потом стал искать в кармане: надо было достать несколько тяжелых шариков, чтобы положить в вагончики игрушечной канатной дороги. Для балласта. А то они слишком болтались от любого ветерка.

Шарики, конечно, нашлись. Но вместе с ними попал в пальцы твердый кусочек. Треугольный и колючий. Генчик достал. Это… это был еще один осколок пластинки. Маленький, с ноготь!

Наверно, он откололся в кармане от того, большого.

Как же Бычок теперь склеит пластинку? Соединит все куски, а в черном диске — треугольная пробоина…

В этих размышлениях, в новых сомнениях и тревогах провел Генчик время до обеда.

В своих терзаниях Генчик не мог догадаться о многом. О главном. Что Зое Ипполитовне тоже не сладко.

Когда он ушел от нее, сразу стало так тошно, что хоть реви как девчонка…

Зоя Ипполитовна, конечно, не ревела. Она, сжав губы, ходила по комнатам, машинально поправляла на стенах фотографии в рамках, перекладывала на столах и подоконниках всякие вещи.

Приготовила ужин, покормила Варвару, которая сделалась совсем домашней (и, несмотря на это, не чуяла человеческих переживаний, терлась о ноги и мурлыкала, глупая).

Потом Зоя Ипполитовна легла. Свет был выключен, и белесая летняя ночь сочилась в окна. Варвара повозилась в ногах и затихла.

Зоя Ипполитовна думала. Совершенно беспощадно. О том, какая она дура.

— Да-да, именно старая дура, хотя это совершенно некультурный термин!..

Если разобраться, что он такого сделал, этот веселый и бесхитростный Бубенчик? Ну не сдержал слово, пальнул в крысенка. Но не со зла, а от обиды, страха и отвращения. Ведь столько натерпелся в плену у этой шпаны!..

Она-то хотела иметь в друзьях этакого юного рыцаря без страха и упрека. А он обыкновенный мальчишка. Тем и хорош… Ее ненаглядный Ревчик тоже не был героем. Тоже боялся хулиганов, прятал дневник с двойками, чтобы не влетело от отца… И тоже не всегда верил ее сказкам.

Генчик разве виноват, что догадался? И что сгоряча выпалил ей это? Сама виновата, довела ребенка, старая карга… И теперь-то что?

Раньше был в жизни лучик — ожидание, что придет новый день и опять появится неугомонный Бубенчик… Больше уже не появится…

Нет, так нельзя! Утром она позвонит знакомому автослесарю Сене. Сеня починит «Запорожец». И она поедет на улицу Кузнечную. Найдет Генчика и скажет: «Мы оба вели себя крайне глупо. Давай больше никогда не ссориться. А был или не был на свете капитан Сундуккер — это разве так важно? Для нас-то он есть…»

С этой мыслью Зоя Ипполитовна уснула. С ней же и проснулась.

Генчик не верил, что Бычок склеит пластинку. Разве такое возможно? Подогнать одну к одной тончайшие бороздки! И сделать так, чтобы все держалось прочно…

И, конечно, не было смысла искать Бычка, чтобы отдать ему последний кусочек пластинки.

Но осколок обжигал Генчику ладонь. В буквальном смысле. Словно втыкал в кожу иголки крепкого электрического тока.

Только это был не ток, а совесть.

Потому что дело не в пластинке. Дело в Бычке, который сложит все куски черного диска и увидит, что в нем пробоина.

Было в этом что-то обидное и горькое, похожее на измену.

— Да оставьте вы меня в покое! — отчетливо сказал Генчик. Себе сказал, и этой дуре-совести, и Бычку, и всему белому свету. И совсем уже размахнулся, чтобы закинуть осколок в сорняки. Там не найдешь! И всем вопросам конец!

Но вместо этого Генчик ушел в дом и завернул черный кусочек в обрывок газеты. И спрятал в карман.

А дальше что?

Генчик понятия не имел, где искать Бычка. Ждать, когда тот придет сам? А если не придет? Увидит, что пластинку починить нельзя, и не захочет показываться Генчику на глаза…

— Как же быть-то? — спросил себя Генчик.

В самом деле, не тащиться же сейчас в Хорошиловский переулок, не искать же компанию Круглого и не спрашивать же: где живет Бычок?

Генчик даже запыхтел от злости в ответ на такую идиотскую мысль.

Но… других мыслей не появлялось. А эта — не отвязывалась, как Генчик ни мотал головой.

Может быть, не так уж это и глупо? Если он придет без страха, без оружия, глянет на них в упор и скажет прямо: «Мне до зарезу нужен Бычок! Можете вы это понять? Ну, вы же люди все-таки! Хоть немножко…»

Возможно, опять утащат в развалины и привяжут. Или придумают что-нибудь новое. Но, может быть, и не тронут? Ведь не погнались же в тот раз, не стали хватать, когда он грохнул пластинку…

Было у Генчика предчувствие, что больше мучить его не станут. А если и схватят, то пусть! После всего, что случилось, не осталось у Генчика страха. Только грустная гордость…

И он поехал в Окуневку. На трамвае.

Погода между тем портилась. Стало пасмурно, в тополях гудел ветер. Он приносил охапки мелкого дождя. В трамвае-то было не холодно, а когда Генчик выскочил на Зеленой остановке для пересадки, по рукам и ногам — сразу колючие мурашки. Ох, надо было одеться потеплее. Да теперь не возвращаться же. Ветер трепал воротник и полы «горошистой» рубашки. Генчик поскорее прыгнул в вагон «семерки»…

В тесных улицах Окуневки было не так зябко. Ветер запутывался в заборах и частом кустарнике. А если и вырывался на свободу, то дул Генчику в спину. Помогал ему бежать. Иногда так шуршал в траве и листьях, что Генчику казалось: кто-то бежит следом. Но Генчик не оглядывался. Оглянешься — задумаешься, задумаешься — начнешь бояться. А сейчас Генчик не боялся. Почти. И с размаха влетел в знакомую калитку с номером два.

Двор был пуст. За высоким штабелем досок укрывалась от ветра и мороси круглолицая девчушка лет шести. Заворачивала в разноцветную косынку плюшевого мишку. Наверно, сестренка Круглого. Очень похожа лицом, только симпатичнее.

— Где ребята? — с разгона спросил Генчик. — Где твой брат? Дома?

— Не-а… — Девочка не удивилась. Наверно, решила, что Генчик — их приятель. — Они на берегу. У лодки. Хотели меня покатать, а потом прогнали, потому что ветер…

— Где это на берегу? Берег большой…

— Вон тама… — Она махнула мишкой непонятно куда.

— Где «тама»?!

— Ну, как пойдешь по нашему переулку, то в конце его. За двухэтажным домом.

Переулок был извилистый, но не длинный. И скоро Генчик увидел старый двухэтажный дом из бурого кирпича. А рядом с ним — забор, а в заборе — дыру. Он с разбега сунулся в эту дыру, а в спину его опять подтолкнул сырой ветер. И Генчику открылось неласковое серое озеро с пенными гребешками.

Между забором и берегом был пустырь, на дальнем краю его Генчик увидел тех, кого искал.

Круглый, Буся, Гоха и Миха о чем-то спорили. Выражаясь по-современному, «базарили». Буся разок замахнулся кулаком, Гоха и Миха наскакивали друг на друга по-петушиному. Потом замолчали. Увидели Генчика. Уставились, пооткрывали рты.

Генчик остановился в трех шагах. Ветер опять сильно трепал его рубашку.

— Глянь-ка, парни, кто возник… — проговорил наконец Круглый.

— Его нам только не хватало, — отозвался Буся. Без особого удивления. И, кажется, без злости. Он кутался в прозрачную накидку с капюшоном.

Гоха (или Миха) сумрачно спросил:

— Чё приперся? — но тоже без большой сердитости.

Может, они решили, что он пришел проситься в их компанию?

Генчик громко и отчетливо сказал:

— Мне надо Бычка! — И обнял себя за плечи, чтобы не дрожать.

— Ну а мы-то при чем? — отозвался Круглый. И надулся. — Он еще позавчерась отвалил куда-то…

— А где он живет?

— Мы тебе кто? Адресное бюро? — сказал Буся.

— Иди отсюда… — посоветовали вместе Гоха и Миха. Почему-то с унылостью. А Круглый объяснил:

— Черт его знает, где живет. Он недавно тут начал ошиваться. Где-то на Урюпинском спуске обитает. С папой-алкоголиком… И сам такой же недоделанный…

— Да он в тыщу раз доделанней тебя! — взвился Буся. — Уж он-то Шкурика не оставил бы!

— А я-то чё! Клетка была под дерюгой, я думал, он там! А Гоха-Миха куда глядели, паразиты!

Генчик только сейчас обратил внимание: пустая клетка Шкурика валяется тут на боку. И словно дернули его за язык:

— Где вы его оставили?

— А чё? Опять боишься? — хмыкнул Круглый. Но Буся вдарил по нему злым взглядом, а Генчику сказал:

— Вон там, на Горбунце…

Горбунец был крошечный островок, едва видимый за гребешками волн. Он был плоский, несмотря на «горбатое» название.

Буся — он то ли ощутил что-то вроде симпатии к Генчику, то ли решил еще раз досадить виновнику злым своим рассказом:

— Мы там раков ловили, пока не задуло. Начали сматываться. Я этому круглому придурку говорю: «Возьми Шкурика в лодку», а он, зараза, пустую клетку… А Шкурик за камнями остался привязанный… Как дождь разойдется, уровень подымется, потому что плотина закрыта аж до августа. Горбунец — весь под воду, и капут шкыдленку… Ладно хоть клетка осталась…

— А почему не сплаваете за ним? Вон же лодка!

Круглый опять хмыкнул и поежился. Он теперь вовсе не выглядел главным. А Буся зло плюнул:

— Ни фига себе, «сплаваете»! В такой-то свистодуй!

— По ветру же! Он же быстро донесет!

Широкая плоскодонка болталась на отмели — была привязана к торчащему из песка столбу. Она была не просто лодка, а парусник: с шестом вместо мачты, с привязанной к поперечине широкой мешковиной. Сейчас мешковина была собрана в гармошку, но Генчик видел: дерни за шнур, и парус тут же распутается.

— Туда-то по ветру! — плаксиво сказал Гоха (или Миха). — А обратно как? Один раз и то еле выгребли. Она к тому же течет, подлюга…

— А зачем обратно? — Генчик сам не понимал, с какой целью спорит. Хотя нет, понимал: представил, как жмется в траве под дождем вымокший крысенок… Ну и пусть жмется! Так ему и надо, гаденышу… И все же Генчик сказал угрюмо: — С Горбунца можно на тот берег, он же там рядом.

— Ага! — взъелся Буся. Чересчур зло. — А потом вокруг озера пилить обратно, под дождем, да?.. Черт с ним, проще нового поймать да выучить. Они легко дрессируются…

— Ты, что ли, совсем сволочь? — тихо удивился Генчик. И перестал дрожать.

Конечно, они могли сейчас кинуться и раскатать его в блин. Не кинулись. Только захлопали глазами. А Буся заулыбался издевательски. Сверхиздевательски:

— Ты чего вдруг так полюбил этого шкыдленыша?

— Я не полюбил. Но он же… живой.

— А ты про это помнил, когда стрелял?

— Но я же… не в своего. Я его ненавидел! А ты… Он же твой! Ручной.

Буся зевнул.

— Вот именно, что мой. Что хочу, то и делаю, не твоя забота, птенчик… Если ты такой любитель животных, плыви и выручай…

Это он, конечно, так просто брякнул. Точно знал, что никуда этот хлюпик в «горошистой» рубашке не сунется. В такую-то ветрягу и волну! Даже и к лодке-то не подойдет.

А Генчику на миг стало жарко. И ветер в ушах загудел ровно и зовуще. Словно это был океанский ветер.

Может быть, именно так гудели зюйд-весты и норд-весты в снастях бригантины капитана Сундуккера…

Недруги смотрели на Генчика не двигаясь… У него защипало в глазах от горячего злорадства: ага, не можете, гады! Это вам не вчетвером мучить одного!..

Да нет, не в том дело. Просто если где-то жмется от холода близкой гибели живой комок, кто-то же должен…

«Он же прирученный. Он думает — придут и спасут…»

Генчик дернул с Буси прозрачную накидку, набросил на себя. Буся стоял, опустив руки, и ничего не спросил. Генчик двумя рывками освободил на столбе швартовый конец. Не снимая сандалий, вошел в воду. У лодки воды было выше колен. Генчик неловко, но быстро перебрался через дощатый борт. Накидка мешала, ветер нещадно трепал ее, брызги громко били по жесткому полиэтилену.

Когда мешковина перестала дергаться и упруго надулась, Генчик схватил весло. Обивая колени о шпангоуты, пробрался на корму: руля-то нет, надо править веслом.

Весло было увесистое. Но лодка послушалась, повернула нос точно к Горбунцу.

С берега что-то кричали. Кажется, «потонешь, псих» и «давай обратно, дурак». Но обратно было не повернуть, если даже захочешь. И Генчик не смотрел на берег. Глянешь — и страшно.

А пока большого страха не было. Так, небольшая дрожь. Может, от азарта, а может, от сырости и ветра. Ветер прижимал к спине и плечам полиэтилен, дергал на голове хрустящий капюшон.

Скоро Генчик освоился, разобрался в обстановке. Плоскодонная посудина — широкая, надежная. Едва ли она может перевернуться. Волны, правда, сделались крупнее, но не перехлестывали через корму. Они плавно подкатывали под нее (слегка захватывало дух), проходили под днищем, поднимали нос и убегали вперед, шипя пенистыми желтыми гребешками.

Вся вода была почему-то желтоватой, словно Генчик смотрел через очки-фильтры. Может, через тучи пробилось незаметное солнце и растворилось в воде?

Генчику стало даже нравиться это приключение. Второй раз в жизни он плыл под парусом. Но первый раз — это с Петей, там не было ни риска, ни нужды проявлять отвагу. А теперь он был капитан! Он спешил на помощь…

Он умело спешил: Горбунец делался все ближе. Не такой уж дальний путь до него, на Верх-Утятинском озере здесь самое узкое место. Генчик замурлыкал:

«Ой» — потому что из-под заплаты в днище, недалеко от кормы, вдруг плеснула вода. Прозрачным языком шириной в ладонь. Заплата была жестяная, прибитая гвоздиками. Генчик, удерживая весло, ногой дотянулся с кормовой скамьи до заплаты, ударил пяткой по жести.

Зря ударил! Жесть прогнулась, из-под нее выскочила гнилая щепка. И вода захлестала!

Черпать было нечем. Да и весло-то не бросишь!

Теперь все изменилось, теперь была беда. Крушение! И оставалось полагаться на судьбу: может быть, лодку принесет к Горбунцу раньше, чем придет ей время идти ко дну.

А может, она и не пойдет ко дну! Деревянная же! Ну наполнится, перевернется, но уцепившегося Генчика все равно удержит. И, в конце концов, прибьется к земле.

Вода рвалась в лодку уже изо всех сил. Жесть отогнулась, струя была толщиной в руку. Ноги залило по косточку. Потом еще выше. Корма осела, сзади хлестнул гребень. Генчик перепуганно бросил весло, перебрался к мачте, вцепился в нее, стоя на коленях. Накидку с него сорвало и унесло. Наплевать! Лишь бы не перевернуться.

Горбунец был уже — вот он. Однако потерявшую управление плоскодонку ветер гнал теперь мимо.

Генчик понял, что пронесет его метрах в десяти от острова.

Может, и хорошо? Пронесет — и ладно. Еще несколько минут — и твердый надежный берег. Он всего-то в полусотне метров от Горбунца. А там — улица Дорожная, теплый автобус, десять минут — и дома.

А Шкурик… Но Генчик разве виноват? Он сделал все, что мог…

Все?

Здесь, у плоского островка, волны были меньше, днище чиркнуло по отмели. И Генчик… он отцепился от шеста и сиганул через борт.

Всего-то до колен! Генчик бросился к носу, чтобы ухватить швартовый конец. Но лишенная тяжести лодка приподнялась, волна толкнула ее, ветер надавил… Чертова посудина пошла, пошла — легко и ровно! Генчик хотел догнать, ухватить ее за борт, а нога зацепилась за подводную корягу. Генчик плашмя плюхнулся в воду. Небольшая волна насмешливо прокатилась над ним.

Генчик вскочил. Теперь он был мокрый с ног до головы, на ветру. Лодка быстро откатывалась, качалась среди гребней. Генчик метнулся за ней, но попал на глубину и в страхе выбрался обратно. И заплакал — от досады, холода и безнадежности.

Всхлипывая, он выбрался на островок. Подрожал, повсхлипывал еще и глянул на недалекий берег. Может, кто увидит мальчишку на острове и выручит?

Берег с его кривыми заборами, пустырями и огородами был пуст. Но… от Горбунца к «большой земле» тянулась цепь камней, бетонных блоков и балок, заливаемых волнами.

Генчик мигом вспомнил, что когда-то Горбунец соединялся с берегом дамбой. Потому что на острове стояла будка с насосом для авторемонтных мастерских.

По остаткам дамбы, наверно, можно добраться до берега!

По крайней мере, это была надежда. А надежда всегда придает силы.

На островке сохранился фундамент насосной станции. Высотой в полметра. Генчик, прячась за фундаментом от ветра, выжал рубашку и майку. Крепко-накрепко. Подержал их на ветру, чтобы стали посуше. Конечно, полностью одежда не высохла, но все же теперь не липла к телу. И вообще Генчику было уже не так холодно — видимо, притерпелся.

Он стал искать Шкурика.

Долго искать не пришлось. Шкурик был неподалеку, сидел среди кирпичных обломков, вцепившись передними лапками в колышек, к которому его привязали. Совсем как Генчик, недавно цеплявшийся за мачту. И мелко-мелко дрожал.

Без малейшего отвращения и страха Генчик взял звереныша в ладони. Горячо задышал на него, чтобы согреть. Шкурик благодарно пискнул, ткнулся носом в ладонь, ухватился за палец, съежился.

— Подожди… — Генчик сел, положил Шкурика на колени, сдернул рубашку. Завернул крысенка. Подышал еще сквозь влажную ткань. Встал. С обоих колен текли жидкие кровяные струйки. Генчик и не заметил, когда ободрал. «Козимоду бы сюда, вмиг бы вылечила», — подумал Генчик с грустной усмешкой.

И с притихшим тряпичным свертком в ладонях (синим в белый горошек) вошел он в воду. По пояс. И шагов через десять добрался до первого камня. Вернее, до кирпичной глыбы. Отсюда тянулись остатки каменной стены — у самой поверхности. Генчик снял сандалии и сунул под резинку на шортах — босиком по скользким камням пробираться легче. И пошел.

Он одной рукой прижимал к груди запеленатого Шкурика, другой махал, будто канатоходец.

Здесь, в проливе между Горбунцом и берегом, ветер «заходил», дул теперь не в спину, а сбоку. Волны перекатывались через камни слева направо, гребешки били Генчика по ногам, хотели столкнуть. Но он все же пробирался к спасительной земле — где по щиколотку, где по колено, а где и по пояс.

Он опять начал гордиться собой, потому что все делал как надо. И сквозь дрожь — снова:

И судьба отомстила Генчику за эту гордость. На середине пути камни кончились. Он попытался нащупать их ногами, ухнул по горло и отчаянно выбрался назад, на скрытый под водою бетонный блок.

Над поверхностью торчала из блока ржавая балка. Шириной с Генчика. Этакий могучий рельс — кривой, с выступами по краям.

Генчик укрылся за этой балкой от ветра, прижался с бугристому железу спиной. Глубины было то по колено, то по пояс — зависело от наката волн. Порой волна ударяла так, что гребень взлетал по балке, как по желобу, и брызги сыпались Генчику на голову.

Над головой летели серые и глинисто-желтые клочья облаков. Генчик, содрогаясь от озноба, смотрел то на облака, то влево — на берег. Там к песку прибилась сбежавшая от него лодка. Шкоты порвались, парус опять полоскался — как развешенная для просушки скатерть.

Совсем недалеко. Если бы не такие волны, Генчик бы доплыл. Ему даже захотелось в воду — в ней теплее, чем на ветру. Может, попробовать? Но плыть он мог, лишь махая двумя руками. А куда денешь Шкурика?

«Посажу на голову! Вцепится в волосы, удержится… А если нет? Но я же не виноват! Здесь мы оба пропадем…»

Они не пропали. Когда Генчик, дрожа, начал разворачивать рубашку, в пролив между берегом и Горбунцом влетела знакомая моторка.

И никаких лишних слов и вопросов! Только по делу!

— Я не подойду, расшибет о камни! Поймаешь веревку?

— Давай!

Бил озноб, но Генчик сумел прижать локтем брошенный конец, потом привычно, одной рукой, опоясал себя беседочной петлей. Пригодилась наука…

— Тащи! — И Шкурика покрепче прижал к груди.

Потом — желтая вода над головой, плеск в ушах, гулкий металлический борт, крепкие руки спасателя Кубрикова. Пыльный брезент, окутавший тело — такой спасительно сухой. Что-то горячее из термоса. Тепло по жилам.

— Кха… Ой… Петь! Ты как меня нашел? Случайно?

— Не случайно. Пацан прибежал, закричал, что тебя на остров сдуру понесло…

— Не сдуру. За Шкуриком… Петь, дай что-нибудь сухое, Шкурика завернуть.

Петя сунул ему кусок ветоши.

— Петь, а кто прибежал? Бычок?

— Не знаю, бычок или корова. В очках…

— Кто же это?

Но тут сладко навалилась дрема. Двигатель стучал так ровно, качало так уютно…

Оказалось, что спаситель Генчика — не Бычок. И не кто-то из компании Буси и Круглого (на фиг им Генчик нужен!). Когда Петя внес завернутого Генчика в дежурку, тот увидел… Федю Акулова!

Генчик задрыгал ногами.

— Карасик! Ты тут… чего?

Тот смотрел прямо (за очками глаза большие и честные):

— Я шел за тобой следом. Думал, они на тебя набросятся, а я заступлюсь. И тогда мы с тобой помиримся…

— Мы же… вовсе и не ссорились. — Генчику вдруг опять захотелось плакать. От непонятной жалости: то ли к Карасику, то ли к себе, то ли к притихшему у груди Шкурику.

— Ну… все равно. Я шел за тобой и… Ну, в общем, следил. Спрятался у забора и все слышал. Хотел за тобой в лодку, но… не успел. И побежал сюда…

Они помолчали.

Генчик тихо попросил:

— Ты все равно приходи…

— Не знаю. Может, потом… — И Карасик боком выскользнул из дежурки. Странный такой Карасик. Спас Генчика, а все равно будто виноватый…

Петя возился с жарким электрическим обогревателем. Шкурика распеленали. Он теперь сидел у рефлектора и умывался черными лапками. Ожил…

Петя принес просторную клетку.

— Раньше тут жили два попугая. Этому зверю в самый раз…

Потом он велел Генчику раздеться, уложил вниз пузом на лавку и начал тереть рукавицей из шинельного сукна. Генчик терпел, терпел и заверещал.

— Орешь, значит, будешь жить, — с удовольствием сказал Петя.

— Ой, хватит! Всю кожу содрал!

— Так тебе и надо! Чтобы дурью не маялся! Понесло его через озеро в дырявой лодке! Спасатель нашелся!

— Ну и спасатель! Да! Я… живое существо спас!.. Ай!.. Ты старший спасатель, а я младший!.. Ну, хватит меня обдирать!

— Спасатели — и старшие, и младшие — должны головой думать, а… не вот этим местом! Чтобы их самих спасать не пришлось! Мореплаватель в разбитом корыте…

— Ай!.. Я больше не буду!.. Хватит! А то Ленке скажу, чтобы не выходила за тебя!

— Я вот тебе скажу… — Петя поставил Генчика на ноги, закутал в мохнатую фуфайку и опять дал глотнуть горячего с сахаром. Просто кипяток!

— Ты меня уморишь, — отдышавшись, сказал Генчик. — Хватит меня мучить, я домой хочу…

— Сиди, пока шмотки не высохли… И расскажи про все подробно.

Генчик рассказал. И признался даже, как раньше боялся Шкурика и как его чуть не прострелил.

Петя слушал задумчиво. Потом пообещал:

— Я про этот случай рассказ напишу. Будет называться «Младший спасатель Бубенцов».

— Правда? Значит, я попаду в книжные герои! Ура…

— Ну, до книжки мне далеко. А в газете, может, напечатают.

— Хорошо иметь родственника-писателя…

— Ты мне подразнись! Опять варежку возьму.

— Я больше не буду!

Когда одежда высохла, Петя отвез Генчика на моторке к Тележному спуску. И проводил до дома.

Они внесли клетку со Шкуриком в сарай. Шкурик подозрительно принюхивался. Генчик принес ему горсть пшена и молоко в блюдце. Чем кормить детенышей болотных крыс-мутантов, он не знал. Шкурик попробовал и пшена, и молока. И стал умываться. Ну совсем как человечек.

Генчик и Петя постояли над клеткой.

— Вроде бы очухался, — сделал заключение Петя. — Значит, не помрет.

Зоя Ипполитовна поднялась поздно. Вялая, как после гриппа. В окна било солнце — словно и не было вчерашнего ненастья.

Но хорошая погода не прибавила бодрости.

Зоя Ипполитовна сварила себе кофе, а Варваре дала вчерашнего супа. Варвара брезгливо фыркнула.

— Тогда лови мышей, — сказала ей Зоя Ипполитовна. Варвара дернула хвостом: где, мол, они у вас, мыши-то? И ушла на двор.

Зоя Ипполитовна поставила на электрическую плиту оцинкованный бачок с водой. Для стиральной машины. Конечно, и душа болит, и скорченные пальцы ноют, то, пока жива, забрасывать хозяйство нельзя…

Вода грелась долго. А когда в бачке наконец забулькало, в наружную дверь застучали. Зоя Ипполитовна отодвинула щеколду, которой запиралась в доме на ночь. Неужели Генчик?

Это был вчерашний мальчишка. С пластинкой в бумажном конверте. А сам — перемазанный, в пыли и черных крошках. Запыхавшийся, сердитый. Не поздоровался. Просто протянул конверт:

— Вот. Готово.

Зоя Ипполитовна недоверчиво потянула из конверта тяжелый диск. Пластинка оказалась цела.

Ни малейшей трещинки, никакого следа склеек.

— Это… чудо какое-то! Как ты сделал? Будто она и не разбивалась.

Мальчик вскинул ресницы — словно припорошенные сажей.

— Я не смог склеить, не хватило куска. Это другая.

— Как другая?… Откуда?

Он сказал с легкой неохотой, но без задержки:

— Из дедушкиной коллекции.

— Вот как…

Странно это все было. Непонятный ребенок.

— Послушай, мальчик, но зачем? И дедушка… Он разрешил тебе?

— Он умер. Год назад… Он всю жизнь собирал старые пластинки, да теперь мало осталось. Почти все снесли в «комок»…

— Куда?

— В комиссионку.

— Господи… Кто снес?

Он теперь глядел мимо нее. Сказал угрюмо и откровенно:

— Кто-кто… Мать с отцом. С новым… Когда не было денег, чтобы керосинить. Я не успел помешать…

«Как это керосинить?» — чуть не спросила она. Прикусила язык. Нельзя же быть наивнее мальчишки.

— Ну-ка заходи… Как тебя зовут?

— Руслан… — Он не стал упрямиться, прошел за хозяйкой на кухню.

Робко посмотрел на свои перемазанные кеды.

Зоя Ипполитовна положила пластинку на кухонный стол. Подумала: принимать ли подарок? Но сказала о другом:

— Руслан… Прямо богатырское имя. А есть какое-нибудь… помладше?

Он ответил уже без хмурости, но тихо:

— Раньше было. Дед звал Руськой…

— Что ж, славно, — вздохнула она. Почуяла мальчишечью печаль. — Но скажи… Руська… Почему ты все-таки решил отдать мне эту пластинку?

Он глянул как вчера — прямо и с вызовом:

— Я уже говорил! Я хочу подружиться с вашим Генчиком!

Это «с вашим» грустно согрело ее на миг. Но ответила она без пощады к себе:

— Тогда и надо было нести пластинку к нему. Боюсь, что сюда он больше не придет.

— Я и хотел к нему! А по дороге встретились эти… ну, с которыми я раньше был. И за мной… За себя-то я не боялся, а пластинка… Третью такую же нигде не добыть. Ну и начал драпать…

Он впервые сказал такую длинную фразу. И, кажется, запыхался. Задышал часто.

— Похоже, что «драпал» ты через угольные кучи…

— Ну да! Там за складами котельная и рядом уголь — прямо курганы. Я думал, те через них не полезут. А Круглый кричит: «Вперед, не отступать!..» Наверно, догнали бы, но тут откуда-то коза… говорящая… Они ее боятся. Она как заблеет: «М-ме-елочь пузатая! Пошли прочь, а то приму м-ме-еры!» Не верите?

— Верю. Генчик про нее рассказывал…

— Ну вот… А я подумал: до вас ближе, чем до него. Лучше не рисковать…

— Возможно, ты правильно подумал. Но сюда Генчик едва ли придет…

Руслан (Руська!..) смерил ее грустным взглядом. Сказал со вздохом умудренного взрослого:

— Да куда он денется? Он без вас не сможет. И без вашего корабля…

И вдруг оживился. В глазах — блестящие точки. И озорное нетерпение:

— А можно мне посмотреть на ваш корабль? Я его только издалека видел, один раз…

— Разумеется, можно. Однако…

— Я понимаю! Руками не буду, только глазами…

— Не в том дело. Подожди… — Зоя Ипполитовна вышла и вернулась с потертым мохнатым халатом, в который заворачивалась после купания. — Вот… На дворе душ, смой с себя хотя бы верхний каменноугольный слой. Надень это и принеси одежду. У меня как раз вода согрелась для стирки… Кстати, и голову тебе вымою, потому что холодная вода твой ежик не возьмет… И не воз-ражать!

Думала, заупрямится. Но он вдруг блеснул белыми зубами. Сдвинул пятки. И дурашливо, так похоже на Генчика:

— Есть, господин адмирал!

И она засмеялась:

— Шагом марш на водные процедуры… мичман Руська.

В этот миг в комнате затрезвонил телефон.

Звонил Генчик. Она поняла сразу, когда еще слов не услышала, а только сопение этого негодника.

— Здрасте… это я…

— Да уж чувствую… — Ох, откуда у нее снова тон строгой тетушки?

— Зоя Ипполитовна, а можно я… появлюсь?

— Что ж, появляйся. Куда тебя денешь…

— А… можно я спрошу?

— Что?

— Мы с вами тогда… поссорились?

Ей бы, старой ведьме, воскликнуть: «Да хватит об этом, Бубенчик! Я тебя жду!» А она:

— Ты сам-то как думаешь?

Опять сопение и вздохи.

— Я думаю, что все-таки, наверно, да…

— Вот видишь! А кто виноват?

— Ну… наверно, все-таки я…

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Ага… Но ведь можно же помириться.

— А что говорят провинившиеся мальчишки, когда хотят, чтобы их простили?… А?

Он шумно дышал там далеко, в будке телефона-автомата. Может быть, обиделся? Не надо…

Генчик неуверенно хихикнул:

— Динь-дон…

— Что-что? Ох и безобразник же ты!

— Они говорят: «Динь-дон» — уже без робости, от души завопил Генчик в трубку.

— Сию минуту марш на трамвай и — ко мне!

— Я уже там, где пересадка!

— То-то же… Кстати, у меня есть для тебя сюрприз.

— У меня, кстати, тоже… — Голос у него прозвучал как-то странно.

— Надеюсь, это не связано со стрельбой?

— Вообще-то… связано. Только не бойтесь, он хороший — этот сюрприз!

— Имей в виду: если опять что-то натворил, будет тебе на орехи!

— Не-а! Вы обрадуетесь! — И гудки.

Прибежал из-под душа Руська. Продрогший.

— Ничего! Сейчас согреешься!

И на радостях Зоя Ипполитовна так взялась за него, что бедняга завопил:

— Горячо же! И глаза щиплет!

— Зато будешь самый чистый Руська на свете…

— Не хочу самый… ай!

Он вертелся, как вьюн, пока она мыла и вытирала ему голову и плечи. Пришлось даже шлепнуть между лопаток. Он не обиделся. Намотал на голову полотенце, выпятил под халатом живот:

— Я похож на турка! Да?

— Самый настоящий турчонок… Ну, пойдем, покажу корабль.

За плечи подвела она Руську к «капитанской» комнате и толкнула дверь. А сама вернулась на кухню. Пусть мальчик смотрит на корабельные чудеса без стесненья.

Зоя Ипполитовна выстирала Руськины штаны и майку, развесила на дворе. Вернулась. Заглянула в комнату с кораблем.

Руська стоял неподвижно и смотрел. Но смотрел не на бригантину, не на глобусы и корабельные приборы. Вскинув голову, он замер перед фотографией Ревчика.

Услышал шаги, оглянулся. В глазах — тревожный, жалобный какой-то вопрос.

— Она у вас откуда?

— Что?

— Карточка. У нас… у меня есть такая же, только поменьше. Это дедушка, когда был мальчик.

Генчик появился через полчаса. К тому времени Зоя Ипполитовна уже знала историю Руськиной жизни. Прямо скажем, невеселую.

Руськин дед, Тимофей Константинович Ревва, после долгой службы в авиации работал в конструкторском бюро, в Москве. Потом ушел на пенсию. Была у него дочь — Руськина мать. Был у нее муж — Руськин отец. Работал инженером на химическом заводе. Там рванула однажды емкость с ядовитым газом, и отца не стало. Руське было тогда семь лет.

Мать погоревала и вышла замуж снова. Новый папаша оказался ничего, но…

— Любил вот это… — И Руська звонко щелкнул себя по тонкому горлу.

Мало того, что сам любил. Начал и жену потихоньку приохочивать к тому же. Сядут вечером на кухне и рюмочку за рюмочкой… Тимофей Константинович наконец разобрался, что к чему. Был он человек решительный и попросту выгнал Руськиного отчима из дома. А дочери велел забыть о нем. Та, как ни странно, послушалась.

После этого дед решил расстаться со столицей, вернуться в город, где родился и учился в школе. Под старость ему стало казаться, что на родине жизнь пойдет лучше. Руськина мать не спорила. Может, и ей хотелось перемен, чтобы позабыть прошлые беды.

Дед умер прошлой весной, не успел уехать в Белорыбинск.

Но Руськина мать не оставила этих планов. Московскую квартиру продали, деньги выручили немалые. Хватило и на переезд, и на покупку однокомнатной квартиры здесь, на окраине Окуневки. Больше им вдвоем и не надо было.

Но вдвоем они жили недолго. Мать стала работать в художественных мастерских при ткацкой фабрике и там познакомилась с неким Аркадием Артемычем.

Сперва Артемыч показался Руське «нормальным дядькой». Тихий такой, добрый. Но скоро стало ясно — такой он, пока трезвый. И началась прежняя жизнь — такая же, как при московском отчиме. Только деда не было, а Руська попереть Артемыча из дома, конечно, не мог.

Он стал уходить из дома сам. И наконец притерся к компании Круглого и Буси. Но, видать, притерся не очень крепко, раз все закончилось таким образом… Наверно, крепко все же сидела в Руське память о деде, который всегда стремился жить ясно и без всякого зла.

— Послушай, Руська… А про свои давние годы дедушка рассказывал? — спросила Зоя Ипполитовна. И смутилась, как девочка.

— Да… — Руська кивнул тюрбаном, тот развалился и упал на пол. Руська не стал наматывать его снова. — Он рассказывал. Про всякое. И как дружил с девчонкой. Ее звали Зойка-Пароход… — Руська глянул хитровато, заелозил на табурете, стал тереться отмытым ухом о плечо. Халат съехал с плеч, сполз до пояса, и Руська сидел теперь коричневый, костлявый и какой-то очень беззащитный.

Зоя Ипполитовна провела по его щетинистой макушке ладонью. В это время и возник на пороге запыхавшийся Генчик.

Он увидел Руську, замигал.

— Знаешь, кто это? — значительно произнесла Зоя Ипполитовна.

— Знаю, конечно. Б… Бычок… Привет.

— Не бычок, а Руслан. Но не в этом дело. Он — внук Тимы Ревчика. Того самого! Можешь себе представить?

Генчик, разумеется, удивленно замигал опять. Но его изумление было меньше, чем ожидала Зоя Ипполитовна. Генчик склонил голову к плечу, осмотрел Руську как бы заново. Поскреб в затылке.

— Вот это да… Какое совпадение.

— Это не просто совпадение. Это судьба, — произнесла Зоя Ипполитовна. Словно поставила крупную точку в конце страницы. И присела у стола.

— Пластинка-то не склеилась, да? — неловко сказал Генчик. — Там не хватает кусочка.

— Он принес другую, такую же. Из коллекции деда, — объяснила Зоя Ипполитовна. Однако уже без прежней бодрости. Устало.

— А чего вы… так? — тут же встревожился Генчик.

— Как «так»?

— Ну… вдруг в печали увязли.

— Ничуть не бывало…

— Только не отпирайтесь! Я же ваш характер знаю!

Руська — тот характера Зои Ипполитовны еще не знал. Но и он почуял неладное. Встревоженно завертел головой на тонкой шее. Даже Варвара перестала мыть себя за ухом и притихла в углу у плиты.

— Что случилось? Говорите, — строго потребовал Генчик.

— Ничего не случилось, уверяю тебя. Просто… перепад настроения, так это, кажется, называется.

— А почему он не в ту сторону, этот перепад? Радоваться надо, что внук нашелся…

— Я радуюсь. Разумеется… А грустно оттого, что жизнь такая короткая. И Руськиного дедушки уже нет…

— Но зато Руська — вот он, — не очень уверенно возразил Генчик.

— Конечно, конечно… Поставь-ка, Бубенчик, чайник. Я распечатаю банку с вишневым вареньем.

Но Генчик видел, что печаль не оставляет Зою Ипполитовну. И чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, с нарочитым интересом спохватился:

— А где пластинка? Можно посмотреть?

— Вот там, на столе…

Генчик достал пластинку из конверта. Она была в точности как та, разбившаяся. Генчик дохнул на нее — туманное облачко на миг легло на тонкие бороздки.

Генчик опять подивился тому, что этот асфальтовый блин может хранить в себе живой голос.

Если может сохраняться голос, значит, и дух человека может…

— Зоя Ипполитовна! Я зря тогда наболтал… про это…

— Про что?

— Ну… что капитана Сундуккера не было на свете…

— Но, Бубенчик… ты ведь был прав.

— Нет, не прав! Если его не было, откуда взялся дух? Тогда, ночью…

Зоя Ипполитовна дребезжаще засмеялась.

— Ох, голубчик… Это старая игра. Вертушка в таких случаях чаще всего останавливается на буквах, которых ждут… возможно, я жульничала, сама того не желая. Ты уж прости старуху.

— Нет, не прощу! Это вы не тогда, а сейчас… жульничаете! Сами того не желая…

Она не рассердилась. Помолчала и спросила серьезно:

— Ты как думаешь?

— Да. И вы тоже…

Руська, конечно, ничего не понимал. По-прежнему вертел головой. Тревожно смотрел то на Генчика, то на Зою Ипполитовну.

Она поправила очки, встряхнулась и деловито предложила:

— Оставим капитанскую тему. Все равно теперь это не имеет значения.

— Почему? — Генчик слегка ощетинился.

— Посуди сам. Кому все это надо? Я старая, протяну недолго. Скоро мне… вслед за Ревчиком.

Руська сердито вскинулся:

— Дедушка умер не от старости! Он простудился на подледной рыбалке!

— Ну, все равно. Время — оно ведь безжалостно. И чем больше человеку лет, тем оно быстрее… Помру, и дом этот сроют. Кому нужна развалюха? Ни дочерям, ни городскому хозяйству… Ну, имущество я, конечно, поделю между вами. Одному — портрет, другому — модель. И всякие другие вещи… Но все это будет уже не то. Дома, где обитал дух капитана Сундуккера, не станет… Кстати, я надеюсь, что вы не рассоритесь при дележе наследства. А?

Генчик и Руська переглянулись. Стало им обоим ужасно неловко. И Генчик рассердился. На Зою Ипполитовну.

— Как вам не стыдно!

— Голубчик! Умирать — это разве стыдно?

— Ну… во-первых, вы еще не умерли!

— И не вздумайте, — шепотом предупредил Руська.

— А во-вторых… — Генчик решительно уперся кулаками в бока. — Пусть все навсегда останется как есть! На самые долгие годы!

— Милый мой! Да кому все это нужно!

— Нужно!.. Можно повесить доску! Ме-мо-ри-аль-ную! Что здесь бывал знаменитый капитан Сундуккер и хранятся его многие вещи!

— И люди станут смеяться: чем же он знаменит? Тем, что его не было на свете?

— Мало ли кого не было! Шерлока Холмса тоже не было, а в Лондоне есть его музей!

— Голубчик мой! Холмса знают миллионы людей! Это всемирно известный литературный персонаж!

— А вы сделайте, чтобы капитан тоже стал известный! Всемирно! Напишите про него книгу!.. Вы же все про него знаете, надо только записать!

Зоя Ипполитовна пригорюнилась пуще прежнего:

— Думаешь, я об этом не мечтала? Столько бумаги извела, пыталась что-то изложить по-писательски. Но одно дело сочинять в юности глупые стихи, а другое — настоящую книгу. Здесь нужен профессионал. Крепкий литературный талант.

— Ну, тогда… тогда будет вам талант! Он есть! Я приведу! Это знаете кто? Петя Кубриков! Он не только спасатель, у него всегда это… литературное вдохновение!

Генчик сам разгорелся вдохновением от столь счастливой мысли.

— У него уже несколько рассказов в газетах напечатано! А сейчас он большую повесть пишет, про любовь. «Красавица номер шесть» называется… А когда узнает, что нужен роман про капитана, все бросит, сразу же возьмется за него!

— Н-ну… не знаю даже… Вообще-то, конечно, это мысль… — Зоя Ипполитовна неуверенно двигала по носу очки. — Но… согласится ли этот Петя?

— Да он обалдеет от счастья! Он же сам в душе капитан! Он напишет!

— Это было бы чудо… Хотя в последнее время чудеса не редкость… — И Зоя Ипполитовна посмотрела на Руську.

Он заелозил опять, потом спрыгнул с табурета. Халат упал к ногам. Тощий, в обвисших трусиках Руська неловко запереступал, обхватил колючие плечи.

— Я на двор схожу, посмотрю: может, уже высохли шмотки-то…

— Не спеши, они еще сырые.

— Там в кармане ключи от квартиры были, вы их, наверно, вместе со штанами выстирали. Заржавеют…

— Не было там ключей! — всполошилась Зоя Ипполитовна. — Я точно помню! Я обратила бы внимание!

— Значит, посеял… — Руська вздохнул, но без большого огорчения. — Когда через угольные кучи лез… Теперь долго домой не попаду, там никого нет.

— Но к вечеру-то мама вернется? Или… еще кто-нибудь?

— Они с Артемычем в гости уехали. До завтра. А может, и до послезавтра…

Зоя Ипполитовна, подошла, взяла его за плечо. Осторожно, будто на плече сидела бабочка. Или сам он был бабочкой…

— Не беда. Оставайся здесь. Хоть до послезавтра, хоть… вообще. Если дома тебе не очень…

Руська посапывал и смотрел вниз. Не сказал «нет».

Зоя Ипполитовна виновато глянула на Генчика:

— Ты ведь не будешь возражать, если мы возьмем Руську в свою компанию?

Кажется, она боялась, что Генчик возревнует. Но он хлопнул себя по лбу.

— Ой! Совсем забыл!.. Зоя Ипполитовна, а можно я приведу к вам еще одного жильца? Не насовсем, а недели на две. Ему некуда деваться, пока чинится его… машина!

— Господи, какой жилец? Какая машина? Он шофер?

— Не-е! Он… в общем-то обыкновенный пацан. Только не здешний. Слегка похож на осьминога. Он удрал из дома на учебной летающей тарелке и плюхнулся у нас на огороде, раздавил у меня полгорода. И опять полетел! А я сгоряча из пистолета… Да не бойтесь, не шариком, а горошиной… И я же не знал, что там кто-то живой! Горошина в него и не попала, но разбила там какой-то… преобразователь энергии. Эта штука сама восстановится, вырастет заново, но не сразу, а через полмесяца. А пока… надо же ему где-то укрыться! От всяких любопытных…

Большое спасибо (исп).

Охотников искать этот остров автор предупреждает: координаты даны условно, с большим смещением.

Вниз от ® в зеркале.

Привет, мальчик (исп.)

Специфическое морское слово. Означает положение судна, когда ветер дует навстречу.

Следует отметить, что жизнеописание капитана излагается здесь не точно, как в тетрадке, а по тексту, который потом отредактировал папаша Юферс. Кроме того, убраны старинные обороты и сделаны некоторые сокращения.

Когда тетушку Тонгу потом просили объяснить значение такого боевого клича она стеснялась и говорила, что «это непереводимое выражение, оставшееся в нуканукском языке со старых непросвещенных времен»