Я ждал того, кто собрался умереть.

Свой старенький «БМВ X5» я припарковал напротив входа на станцию и теперь сидел, попивая тройной эспрессо и глядя, как спешат на работу жители пригородов.

Пил я быстро. Человек мог появиться в любую секунду.

Я разложил на приборной панели три фотографии. На одной были моя жена и дочка, на других – тот, кто собрался умереть: его фото на паспорт и кадр черно-белого видео с камеры скрытого наблюдения. Первое фото я спрятал в бумажник и сунул его в кожаную куртку, а два оставшихся прилепил к панели клейкой лентой.

Наблюдение продолжалось.

Припарковался я к станции спиной и потому хорошо видел главную улицу, омытую нежным осенним солнцем. В сотне метров от меня, у газетного киоска, стояла молодая женщина в спортивном костюме. Рядом с ней терпеливо сидела огромная немецкая овчарка, внимательно следя за хозяйкой умными глазами. В толпе собака нисколько не волновалась.

– Какой славный пес! – заметил я.

Женщина улыбнулась, почесала овчарку за ухом, а в наушнике у меня прозвучал мужской голос. Правда, говорил он не со мной.

– Для Дельты Один прием нормальный.

Отозвались другие. Началась проверка связи, и в этой перекличке я слышал нарочитое спокойствие, свойственное полицейским в самые напряженные минуты – спокойствие пилота, который обращается к пассажирам, когда двигатели горят. Все в полном порядке, ребята.

Я оглядел улицу, стараясь отыскать полицейские машины, замаскированные под обычные, или сотрудников в штатском, однако наши дело знали: на глаза мне попалась только женщина с прекрасной овчаркой.

– Дельта Один, – обратился ко мне офицер службы наблюдения, – видим и слышим вас, Макс. Ждем подтверждения личности, когда Браво Один окажется в зоне захвата. Оставайтесь в машине.

Браво Один – тот, кто собрался умереть.

– Вас понял.

– Детектив-констебль Вулф, это старший суперинтендант, – вклинился знакомый голос.

Элизабет Свайр. Моя начальница.

– Мэм.

– Удачи, Вулф. – Голос потеплел, и она добавила, играя на публику: – Ты слышал? Оставайся в машине, дай большим мальчикам поработать.

Я по-прежнему следил за улицей. Ждать осталось недолго.

– Слушаюсь, мэм. – Я был так же невозмутим и мил, как пес.

В зеркало заднего вида я мог бы полюбоваться прекрасным викторианским фасадом привокзальной гостиницы. Она напоминала сказочный замок – к пышным облакам, между которыми синело небо, поднимались башенки и шпили. В таких местах только глазом моргнешь, и столетие уже прошло. «Больших мальчиков» я не видел, но в здании вокзала их было столько, что хватило бы на локальную войну.

Где-то за тюлем и портьерами ждали ребята из отряда особого назначения. У каждого – штурмовая винтовка G36 Хеклера – Коха и девятимиллиметровый «глок SLP». Но сколько я ни всматривался, так никого и не заметил.

А еще где-то поблизости находилась бригада по обезвреживанию бомб, откомандированная Королевскими ВВС. Переговорщики. Специалисты по химическому и биологическому оружию. И кто-то, кто закажет пиццу. Кроме них, в округе было еще человек двадцать, но я видел только женщину с собакой.

Перекличка в эфире не смолкала.

– Всем подразделениям доложить обстановку. Эко Один?

– Чисто.

– Виктор Один?

– Ничего.

– Танго Один?

– Контакт, – ответил женский голос.

Кусочек пластика, вставленный в мое ухо, впервые замолчал.

– Вижу Браво Один, – продолжила женщина. – Контакт. Вижу объект.

Тяжелая пауза.

– Вероятный, – сказал тот же голос. – Повторяю, вероятный контакт.

В голосе офицера зазвенела сталь:

– Вероятный контакт. Проверка. Ждите.

В женский голос вкрались нотки сомнения:

– Вероятный контакт. Красный рюкзак. Проходит мимо Британской библиотеки. Направление – на восток, к станции. Приближается к зоне захвата.

– Дельта Один?

– Вас понял, – ответил я.

– У меня все, – сказала Танго Один, потеряв цель из виду.

Я бросил взгляд на фотографии. Честно говоря, они были не нужны: я прекрасно знал, как выглядит этот тип. И все-таки подстраховаться не мешало. Я опять всмотрелся в толпу и сказал:

– Я его не вижу.

В ухе послышался новый, более настойчивый, голос. Он принадлежал нашему офицеру с овчаркой. Собака не сводила глаз с хозяйки.

– Это Виски Один. Виски Один. Вероятный контакт. Браво Один на подходе. Двести метров. Противоположная сторона улицы, направление – на восток. Красный рюкзак. Вероятный контакт.

Перекличка в эфире, приказ молчать, тишина.

– Вероятный контакт. Проверка. Проверка. Готовность всем подразделениям приготовиться. Дельта Один, ваш ход.

Безмолвие, нарушаемое лишь треском помех. Ждут, что я скажу.

Я заметил его не сразу: выглядел он совсем не так, как на снимках. Черные волосы оказались русыми, жидкая бородка исчезла. Более того, изменилось само лицо, теперь – круглое, опухшее до неузнаваемости.

Прежним осталось только одно.

– Дельта Один?

– Контакт.

Камера засекла Браво, когда он покупал на аптечном складе перекись водорода – четыреста сорок литров, за которые отсчитал одиннадцать купюр по пятьдесят фунтов. И когда он разгружал фургон в гараже, где мы установили скрытое наблюдение. Сразу бросался в глаза рюкзак. С такими ходят покорять Эверест. Вместительный, яркий – этот цвет называют «сигнальным красным».

Лицо же было другим. Я растерялся. А Браво на это и рассчитывал. Он нарочно изменил внешность – решил отправиться на тот свет под видом другого человека.

Однако я разгадал его замысел. Сомнений не оставалось.

– Это он. Вижу объект. Не знаю, что он сделал с лицом, но это он. Точно. Контакт. Подтверждаю контакт.

– Снайпер Один. Объект в секторе обстрела, – сказал голос, и по другую сторону улицы я впервые увидел стрелков.

Над линией магазинчиков и закусочных по крышам пробежали три фигуры, на солнце блеснули стволы винтовок. Снайперы заняли позицию.

Если что-то у нас не получится, на них вся надежда. А дело к тому и шло.

– Снайпер Два. Цель в секторе обстрела. Не могу прицелиться, слишком много людей.

Браво подошел к светофору. Мимо с гулом проносились машины, между ними огоньком мелькал красный рюкзак. Я коснулся наушника, заметив, что все в эфире молчат.

– Подтверждаю контакт, – сказал я. – Прием.

Загорелся зеленый, и поток автомобилей нехотя остановился. Через дорогу двинулись пешеходы, а с ними – Браво. Я заговорил медленно, с расстановкой:

– Это Дельта Один, контакт. Объект входит в зону захвата. Как слышите? Прием.

В ответ – ни слова, только белый шум. И наконец:

– Вероятный контакт. Проверка. Ждите.

Я покачал головой, хотел заговорить снова, но меня перебила Свайр.

– Нет, Вулф, – спокойно сказала она. – Это не он. Повторяю, это не он. Отбой.

– Отбой, – повторил офицер наружки. – Отбой. Всем подразделениям, отмена готовности.

На светофоре зажегся красный. Человек с рюкзаком перешел дорогу и направился к станции.

– Думаете, он паранджу наденет? – спросил я. – Это Браво Один. Все сходится. Его лицо…

– Личность не установлена, – отозвался офицер. – Дельта Один, личность не установлена.

И опять Свайр:

– Это не он, Вулф. Довольно.

Стальные нотки.

– Ваша задача выполнена. Подразделениям сняться с позиций. Отбой. Всем спасибо.

Ближе к вокзалу Кингс-Кросс людской поток замедлялся, смешиваясь с толпой, выходящей со станции. Я понял, что у меня есть минута, прежде чем Браво скроется из виду. Оказавшись внутри – в поезде, или в метро, или в главном зале, – человек с рюкзаком просто соединит руки, и мир взорвется. Между батарейкой, которую он, возможно, уже зажал в кулаке, и простой клеммой проскочит электрический разряд. Ток побежит по проводам в тот самый красный рюкзак – в боку должен быть незаметный разрез. А там специально обработанная лампочка приведет в действие основной детонатор – перекись водорода, за которую заплатили пятьсот пятьдесят фунтов. Он купил еще и целую гору шестидюймовых гвоздей. Их Браво примотал к детонатору скотчем, и страданий, которые они причинят, хватит на несколько сотен жизней.

Если произойдет взрыв. Если у него хватило ума и он не напортачил со смесью.

– Вы ошиблись, – произнес я, сглотнув комок горячей и горькой тошноты. – Это он. Контакт.

Я был в его гараже. Видел сотни пустых бутылок. В день, когда он купил перекись, я смотрел запись камеры столько раз, что его лицо стояло перед глазами. К чему фотографии? Он впечатался мне в подкорку.

И от меня ему было не спрятаться.

– Отбой всем подразделениям, – неуверенно произнес в наушнике голос. – Как слышите, Дельта Один?

– Плохо, – ответил я. – Связь пропадает.

Тридцать секунд.

Среди толпы, под прицелом винтовок, я остался один на один с тем, кто решил умереть.

Как-то раз я был на лекции в академии Брамсхилла – Оксфорде и Кембридже для полицейских.

К нам привезли агента ФБР – поделиться опытом борьбы с терроризмом. Помню, меня впечатлила белизна его зубов. Отличные были зубы, очень американские. Но что поразило еще больше, так это его знание дела.

Сверкая улыбкой, агент рассказал нам, что ФБР выделяет двадцать пять зон террористической активности. Не от А до Я, конечно, но близко к тому – от аэропортов до тату-салонов. Теракт можно устроить практически везде.

Этот парень еще описывал, как выглядят террористы – как угодно.

Наши студенты – лучшие из лучших, будущие кадры Управления уголовных расследований, молодые, сильные, умные, – все они чуть штаны не обмочили со смеху. А мне в отличие от них разговор бесполезным не показался. Как раз наоборот. Потому что я запомнил номер один из списка внешних признаков.

Подозреваемый сильно меняет внешность. И хотя мои собратья усмехались и закатывали глаза, я подумал, что это дельное замечание. Никогда не пренебрегай очевидным. Не жди, что он окажется таким, как на фотографиях или видео. Будь готов к тому, что он преобразится.

Агент мог добавить и кое-что еще: человек, который сильно меняет внешность, возможно, не станет утруждать себя покупкой нового рюкзака.

– У него красный рюкзак, – сказал я, открывая дверь машины. – Тот же, что на записях скрытой камеры. С ним он покупал перекись и гвозди. Это Браво, я уверен.

– Эй, дружище, тут парковаться нельзя, – сказал кто-то за окном, и я вздрогнул, услышав голос из внешнего мира, а не из наушника.

Инспектор уже выписывал штраф, и я вышел из машины. Это был высокий чернокожий мужчина с ритуальными шрамами на щеках – такие наносят членам племен в Западной Африке. Он с опаской подался назад, но я смотрел мимо – на человека с красным рюкзаком.

Толпа у входа на станцию поредела. Браво вот-вот скроется внутри.

Пятнадцать секунд.

Снова голос, теперь в наушнике:

– Говорит Свайр. Черт возьми, Вулф! Немедленно в машину!

Ее напускное спокойствие как ветром сдуло.

Я помедлил. И сел за руль.

Инспектор засунул под дворник машины квитанцию. Я покачал головой, глядя в зеркало заднего вида. Браво был сзади и прямо напротив – чего-то ждал почти у самых дверей. Поток пассажиров иссяк, войти никто не мешал, но он все равно остановился.

Он говорил сам с собой. Нет. Читал молитву.

Десять секунд.

Браво шагнул вперед.

Пять секунд.

Я врубил заднюю передачу и сел вполоборота.

Четыре секунды.

Я вдавил педаль газа.

Машина рванула назад, а я в упор смотрел на человека с красным рюкзаком. Одной рукой я схватился за спинку пассажирского кресла, другой не переставая давил на гудок, распугивая людей.

Браво не двинулся с места, но пока старенький «Икс Пять» летел на него, он смотрел мне прямо в глаза, и губы его больше не шевелились.

Три секунды.

Удар машины пришелся как раз над коленями и переломил бедренные кости. Человека с рюкзаком швырнуло назад, на красную кирпичную стену, и голова его лопнула как яйцо, по которому врезали кувалдой.

Две секунды.

Я врубил первую и вернулся обратно, туда, где стоял инспектор – остолбеневший, с выпученными глазами и машинкой для распечатки квитанций в руке.

Я снова поставил заднюю передачу, чтобы наехать на Браво еще раз, но этого не потребовалось. Все было кончено.

Я медленно вышел из машины.

Все кричали – и пассажиры, и голоса в моем ухе. С лаем рвалась ко мне овчарка.

В эфире орали про вопиющее нарушение правил и преступление. Предумышленное убийство.

– Вулф! – рявкнула суперинтендант.

Я вытащил наушник и отшвырнул его.

Человек с красным рюкзаком сидел у кирпичной стены, глядя прямо на меня невидящими глазами. На разбитом лице застыла растерянность. Пальцы еще подергивались – так внезапно наступила смерть. Но его руки были пусты.

Такого я не ожидал.

Откуда-то возникли вооруженные люди в балаклавах. На мертвеца нацелились «глоки» и пистолеты-пулеметы Хеклера – Коха. Некоторые дула смотрели и на меня.

– Это наш объект, – сказал я.

Люди из отряда особого назначения были теперь повсюду. Гражданские метались в поисках укрытия. Многие из них голосили по одной простой причине: вооруженные ребята и близко не напоминали полицейских. Кевларовые бронежилеты, металлические карабины на плечах, чтобы раненого или убитого могли оттащить, черные маски с прорезями для глаз и рта… Парни выглядели как грабители банков.

Считается, что балаклава скрывает лицо, но я-то знаю – она для того, чтобы сеять панику.

Офицеры кричали в рации, прикрепленные на груди. Кричали мне, приказывая лечь и положить руки за голову.

– Лицом вниз! На землю! Быстро!

Я вытащил удостоверение, бросил им, поднял руки. Но лечь и не подумал. Я пошел к человеку, распростертому на земле.

Я должен был убедиться, что не ошибся.

– Последнее предупреждение! На землю!

Присев на корточки, я увидел, что удар не раскроил затылок, а снес его начисто. По тротуару растекалась кровавая лужа.

Вокруг бушевали ужас и ярость. Овчарка была уже близко – так близко, что я чувствовал ее дыхание.

Краем глаза я видел плосконосые «глоки», нацеленные на труп и на меня. Их уже сняли с предохранителя.

Но ведь это наш парень, наш?

Я склонился над мертвым человеком. И тут заметил, что у меня все руки в крови – в его крови. Но они не тряслись, когда я рывком открыл рюкзак и заглянул внутрь.

– Извините, – сказал я, чувствуя себя в костюме как в тисках: последний раз я надевал его на свадьбу.

В кабинете было не протолкнуться, собрался весь Отдел расследования убийств. Мимо протискивалась эксперт-криминалист – женщина, одетая в белое, если не считать синей маски, над которой посверкивали недовольные глаза. Я стоял в большой угловой комнате, на самой вершине стеклянной башни, однако на ум приходили школьные дворы из детства. Там точно так же чувствуешь себя невидимкой, а все потому, что ты – новичок.

В глазах женщины мелькнула догадка:

– А я вас знаю.

– Откуда? Я новенький.

– Вы прославились после того случая на вокзале. Когда вы занялись убийствами?

– Как раз сегодня.

Она улыбнулась под маской:

– Отлично. Как вас называли в суде?

– Офицер А.

– Прикончили кого-нибудь на этой неделе, офицер А?

– Нет пока. Но ведь сейчас только утро понедельника.

Она рассмеялась и пошла дальше, а я остался у письменного стола.

На нем почти ничего не было. Только свежая кровь и старая фотография в рамке: семеро мальчишек в военной форме улыбались, глядя в камеру и в свое блестящее будущее. Стекло наискосок перечеркнула красная струйка, но сквозь нее по-прежнему виднелись дерзкие лица. Странная фотография для рабочего стола. Ни жены с детьми, ни собаки. Только семеро молодых солдат, запятнанных яркой кровью. Свежей, прямо из артерии.

Приглядевшись, я заметил, что это снимок восьмидесятых годов. Он выцвел, у парней были модные в то время прически: коротко стриженные виски и длинные волосы на затылке. Прически другого десятилетия и форма другого века. Друзья выглядели, точно «Дюран-Дюран» под Ватерлоо.

Совсем еще молодые, до совершеннолетия оставался примерно год. Не настоящие солдаты, а просто студенты, нацепившие форму. Среди них – два близнеца. Все семеро были мальчишками лет семнадцати. Один из них лежал сейчас на другом конце стола. Повзрослев, стал банкиром. И жертвой убийцы.

Я отошел в сторону, а наш фотограф начал работу.

– И кому понадобилось убивать банкира? – спросил он.

Шутку оценили криминалисты, прятавшие смех под масками. Если всю жизнь собираешь микроскопические образцы крови, спермы и грязи, любой повод повеселиться будешь принимать с благодарностью. А вот старший детектив, стоявший с другой стороны стола, даже не улыбнулся: то ли не расслышал, то ли задумался, а может, не одобрял подобного легкомыслия в присутствии смерти.

Он терпеливо ждал, пока маленький человек с кейсом – хирург, прибывший, чтобы констатировать смерть, – изучит окровавленное тело.

Большая гладко выбритая голова детектива блестела. Несмотря на сломанный нос – а ломали его так часто, что он стал похож на извилистый горнолыжный склон, – этот мужчина следил за внешностью и аккуратно подстригал светлую бородку.

Когда его проницательные голубые глаза остановились на мне, я подумал, что он похож на викинга. Человека с таким суровым бледным лицом легко представить на морском берегу, куда он высадился, чтобы грабить и гонять монахов. Однако викинги не носили очков, а детектив носил – круглые, без оправы, почти как у Джона Леннона. Они смягчали свирепый вид, придавая лицу доброе и несколько смущенное выражение.

Вот каким был мой новый шеф.

– Детектив-констебль Вулф, – представился я.

– А, новенький…

Говорил он тихо и, судя по акценту, родился в Абердине или где-то севернее: это там шотландцы говорят так, будто каждое слово высечено из гранита.

– Я старший инспектор Мэллори.

Я уже знал, как его зовут. Мы никогда не встречались, но слышал я о нем достаточно. Старший инспектор Виктор Мэллори был одной из причин, по которым я хотел работать в Отделе по расследованию убийств и тяжких преступлений.

Мы оба надели тонкие голубые перчатки, а потому не стали пожимать руки. Просто улыбнулись, глядя друг на друга оценивающим взглядом.

Инспектор был в отличной физической форме, не только для мужчины, которому под пятьдесят, но и вообще для любого человека. Сильным телом он был обязан скорее природе, чем времени, проведенному в тренажерном зале.

– Вы как раз вовремя. Сейчас начнем. И добро пожаловать в Отдел.

Дружеское приветствие, никаких лишних разговоров.

Хирург встал.

– Мертвее не бывает, – констатировал он, захлопнув чемоданчик.

Мэллори поблагодарил его и кивнул мне:

– Идите сюда, Вулф. Попадалось вам когда-нибудь нечто подобное?

Я обошел стол и встал рядом с инспектором. Сначала я видел только кровь – красные реки артериальной крови, залившие человека в рубашке и галстуке.

– Хьюго Бак, – сказал Мэллори. – Тридцать пять лет. Инвестиционный банкир из «Чайна Корпс». Тело обнаружил уборщик в шесть двадцать пять утра. Бак приходил рано, работал с азиатскими рынками. Пил кофе, когда кто-то перерезал ему горло.

Инспектор внимательно посмотрел на меня:

– Что скажете?

Я не знал, что ответить. Убийца не просто перерезал горло. Переднюю часть шеи рассекла уверенная рука хирурга или опытного мясника. Хьюго Бак лежал на спине, но было видно, что голову с телом теперь соединяют лишь позвонки. Кровь хлестала фонтаном и покрыла грудь, словно чудовищный красный фартук. Я чувствовал ее медный запах.

На спинке кресла висел пиджак банкира. Каким-то чудом брызги на него не попали. Я бросил взгляд на Мэллори.

– Перерезанное горло я видел трижды, сэр.

Он кивнул, показывая, чтобы я продолжал.

– Впервые – когда я только поступил на службу. Муж прочел эсэмэс, которое прислал жене его лучший друг, и схватился за нож. Примерно год спустя грабили ювелирный, продавец нажал на кнопку сигнализации. Налетчик выстрелил, но пистолет дал осечку, и негодяй схватился за топор. Потом на одной свадьбе отцу невесты не понравилась речь шафера, и он метнул в беднягу бокал.

– Хоть одна рана была похожа на эту?

– Нет, сэр.

– Его почти обезглавили.

Я огляделся.

– Крик или шум должны были услышать.

– Тут с раннего утра полно народа, человеку почти что отсекли голову, однако никто ничего не слышал.

Мэллори значительно посмотрел на меня светло-голубыми глазами, но я по-прежнему не понимал.

– Ему перерезали трахею, – сказал инспектор. – Чтобы кричать, нужен воздух, а в легких его не осталось. Поэтому слышать было нечего.

Мы в молчании смотрели на тело. По огромному офису, точно в замедленной съемке, бродили криминалисты, похожие на ученых, исследующих последствия биологической катастрофы. В масках, перчатках и белой одежде все выглядели как близнецы. Они терпеливо искали отпечатки, складывали в мешочки микроскопические волокна, брали образцы крови со стола, ковра и стеклянных стен. А крови здесь было много. Фотограф снимал комнату на видео. На роскошном ковре желтели маленькие пластиковые маркеры с цифрами – так отмечали следы, чтобы следствие могло сравнить их с теми, что находятся в базе данных.

– Чаще всего бьют непрофессионалы, – заметил Мэллори, глядя на сотрудников. – Громилы, нанятые в пабе. Ублюдки, готовые убить ради нескольких купюр. И такие удары всегда наносят неумело. А здесь по-другому. Видите, как чисты края раны? Люди бьют с размаха, рубят, пилят. Получается неаккуратно. Вы ведь убедились по своим трем случаям, что может натворить разъяренный человек, когда вооружится чем-то острым. А тут – одно движение. Всего одно, и почти снесли голову. Кто мог это сделать?

– Тот, кто знает свое дело. – Я поразмыслил. – Мясник. Хирург. Солдат.

– Полагаете, у нас тут бегает Рембо?

– Возможно, он и не бегает, сэр. Спит где-нибудь на улице.

Мэллори кивнул на огромное, от пола до потолка, окно. С высоты тридцатого этажа был виден весь город в блестках осеннего солнца, разделенный надвое серой змеей реки.

– Сколько бывших солдат ночует на этих улицах?

– Слишком много, – ответил я, рассуждая вслух. – Он пришел сюда ночью. В поисках теплого местечка, где можно поспать, а заодно и чем-нибудь поживиться. Ему помешали. Но тогда он должен был пройти мимо охраны.

– Мясник, хирург, солдат, – повторил Мэллори. – Или тот, кто понятия не имел, что делает. Один из коллег-банкиров. Уборщик. Возможно, убийце просто повезло. А может, это была жена покойного. Она его не слишком-то любит. Три дня назад мистер и миссис Бак повздорили. Дошло до рукоприкладства, к ним домой приезжала полиция. Видели супружеское ложе?

У стеклянной стены стоял огромный матрас, упакованный в пленку с логотипами «Федэкса».

– Это их кровать? – удивился я. – Жена прислала ее в офис?

– Миссис Бак вернулась из деловой поездки раньше времени и застала мистера Бака с домработницей. – Мэллори осуждающе нахмурился. – И он отнюдь не помогал ей разгружать посудомоечную машину. Миссис Бак схватила нож для устриц.

– Для устриц?

– Ну да. У него короткое широкое лезвие. Людям с достатком нравятся устрицы. Словом, миссис Бак пригрозила отрезать мужу тестикулы и засунуть их ему в задний проход. Была драка, соседи вызвали полицию, и супругов успокоили. С тех пор мистер Бак дома не ночевал.

Мы посмотрели на матрас.

– Думаете, это сделала жена, сэр? – спросил я.

Мэллори пожал плечами:

– Других подозреваемых пока нет. Есть свидетели, что она угрожала отрезать мужу причиндалы. – Он посмотрел на изувеченную шею банкира. – Правда, никто еще так не промахивался.

– А может, миссис Бак сделала это не сама? – предположил я. – У нее хватит денег на профессионала.

– Я об этом думал, – согласился Мэллори. – Но он работал бы в перчатках, а мы не обнаружили никаких следов. Как вам известно, по ним тоже можно установить личность. Если материал достаточно тонкий, сквозь него проступают отпечатки пальцев. Рисунок может остаться и внутри перчаток. Чаще их выбрасывают недалеко от места преступления, поэтому их мы ищем.

– А если следы от перчаток мы не найдем?

– Придется собрать все отпечатки в комнате и действовать методом исключения.

В одном из мальчишек на старом снимке я наконец узнал убитого мужчину. Хьюго Бак был крайним справа, на него попала всего лишь капелька крови. Двадцать лет прошло, а на фотографии гладкое красивое лицо будущего банкира, покрытое щенячьим жирком, осталось совершенно нетронутым и сияло сквозь пролетевшие годы. Мальчишки вырастают, а живые умирают, подумал я.

– Обратили внимание на руки? – спросил Мэллори.

Хьюго Бак сжимал в кулаке пузырек таблеток. Я и не знал, что у мертвых бывает такая цепкая хватка.

– Трупный спазм, – с улыбкой объяснил инспектор – возможно, хотел показать мне, что я видел в этой жизни еще не все или что я вообще ничего не видел. – Мгновенное окоченение, вызванное внезапной смертью. Тело застывает в том положении, в каком находилось в момент гибели. Как в Помпеях. Взгляните, пожалуйста, на пузырек.

Стараясь не обращать внимания на запах крови, я наклонился и стал рассматривать наклейку.

– Зесторетик. По одной в день. Отпускается строго по рецепту. Выписано мистеру Хьюго Рэндольфу Баку. Зесторетик?

– От повышенного давления, – сказал Мэллори.

– Молод он был для таких лекарств, – заметил я, выпрямляясь. – Видимо, работа у банкиров нервная.

– И семейная жизнь тоже.

Мы с инспектором помолчали, глядя на тело.

– Почему его просто не застрелили? – вдруг спросил Мэллори.

Я поднял голову:

– Банкира?

– Того человека с бомбой. Вашего смертника. Суперинтендант в панике, офицер наружного наблюдения растерялся, никто не знает, тот ли это парень. Менезес[1] в послужном списке никому не нужен. Все на взводе. Сто́ит застрелить кого-нибудь, и тобой займется Комиссия по рассмотрению жалоб на полицию, а там подоспеют и прокурорская служба, и правозащитники… – Мэллори застенчиво улыбнулся, и его голубые глаза блеснули. – Но вы опознали смертника и взяли ответственность на себя. Все зависело от вас – вы видели этого человека, следили за ним, изучали его. На кону стояла ваша карьера, свобода. Почему же никто не выстрелил?

– По новым правилам стрелять разрешается только в голову, сэр. В другие части тела – слишком рискованно. В торс нельзя: там может оказаться жилет. В руки и ноги – тоже, потому что тогда останется шанс взорвать устройство. – Я пожал плечами. – Наверное, они не были уверены, что попадут точно в цель. А может, больше доверяли офицеру наружки и суперинтенданту. Могу только сказать, что у них действительно были сомнения, а когда сомневаешься, стрелять человеку в голову как-то не хочется.

Мэллори кивнул:

– Или мы уже боимся делать свою работу. Как считаете, это ограбление?

– Нет. «Ролекс» на запястье мистера Бака стоит тысяч пятнадцать.

– Грабителя могли потревожить.

Я посмотрел в раскрытую дверь, за которой лежал просторный офис.

– Уборки тут много…

– Посторонних здесь не бывает. Без пропуска в здание не пройти. Скоро приедет переводчик, и мы допросим уборщика, который обнаружил тело. Он из Вильнюса, приехал недавно.

– Мне казалось, английский сейчас знают все.

– Сегодня он говорит только по-литовски. После утреннего открытия у парня шок. Всех уборщиков собрали на подземной парковке. Отпускать их без допроса нельзя. С ними двое моих детективов: Уайтстоун и Гейн. Если поможете им…

– Да, сэр, – ответил я.

У дверей кабинета установили ограждение, и каждого, кто приходил на место преступления или покидал его, вносили в список. Занимались этим два констебля, долговязый парень и миниатюрная девушка, оба – рыжие. Несмотря на разницу в росте, выглядели они как брат и сестра. Судя по лицам, эта парочка и приехала на вызов первой.

Парню было примерно двадцать пять. Он показался мне мальчишкой, хоть я и родился всего на пару-тройку лет раньше. Выглядел констебль так, словно вот-вот грохнется в обморок. Когда я подошел, он как раз прислонился к стене и сглотнул, превозмогая тошноту. Девушка, даже в полицейской форме похожая на девчонку, положила маленькую руку на плечо товарища.

Я расписался в журнале.

– У него это первый труп, сэр, – сказала она почти виновато, глядя на меня снизу вверх, и добавила: – У меня тоже.

Девушка держалась получше, однако оба были растеряны, словно дети, которые обнаружили в клетке мертвого питомца или заметили, что Санта не настоящий.

– Дыши глубже, – посоветовал я констеблю и показал, как нужно это делать.

– Попробую, сэр.

В здании было шесть лифтов для сотрудников и один, самый большой и грязный, для обслуживающего персонала. Я решил пойти по лестнице – вдруг найду перчатки. Тридцать пролетов. На полпути я вспотел, но дышал все еще ровно. Где-то внизу послышался шорох. Я заглянул в колодец и успел заметить, как мелькнула тень, хлопнули дверью. Я крикнул, мне никто не ответил. Я стал спускаться помедленней – и вдруг остановился. На стене чернели буквы. Всего одно слово – темное, как высохшая кровь:

Не сводя глаз с грязной стены, я вытащил телефон, сфотографировал надпись и пошел дальше. Из подвального этажа доносились голоса, с каждой секундой они звучали все отчетливей.

На подземной парковке собрался обслуживающий персонал. Те, о ком не подозревали прохожие. Мужчины и женщины, молодежь и старики, говорящие на двух десятках языков. Невидимки, что каждый день приходили мыть полы, туалеты и окна сверкающей башни. Неисчислимое войско бедняков.

Я вернулся поздно и еще с порога почувствовал: дома что-то не так.

Мы жили в большой квартире-студии на последнем этаже, и сегодня каждый уголок в ней наполнила вонь. Я сразу понял, в чем дело: подсказки были повсюду. В коридоре валялся ботинок со следами зубов. Пол вытерли, чтобы скрыть следы преступления, в мусорной корзине лежали грязные бумажные полотенца. И всюду витал запах – мясной, удушливый запах животного.

Наш пес опять набедокурил.

В глубине комнаты отдыхала седая женщина с рыжим щенком на коленях. Она сидела на одном конце дивана, а на другом темнело свежее пятно, которое теперь останется там навсегда.

Миссис Мерфи смотрела телевизор с выключенным звуком, а это значило, что моя дочка, Скаут, уснула.

Пес по имени Стэн даже головы не поднял, только скосил на меня огромные черные глаза – такие выпуклые, будто в глазницах им было тесно, – и быстренько отвел взгляд.

– Доброй ночи, миссис Мерфи, – сказал я. – Вам сегодня снова пришлось потрудиться.

– Ничего страшного, – ответила она, почесывая Стэна за ухом. – Он еще маленький. Однако есть и хорошие новости: ваша девочка съела ужин. Правда, не весь. Она очень мало ест, как воробушек.

Я кивнул и пошел посмотреть на дочку.

Скаут было пять лет, но она до сих пор спала как малыши – закинув на подушку расслабленные кулачки, словно маленький штангист. В комнате горел ночник.

Со светом девочка засыпала с тех пор, как осталась без матери. На полу валялся свитер. Я поднял его, повесил на спинку стула, где лежала аккуратно сложенная школьная форма, которую подготовила на завтра миссис Мерфи. Не выключить ли свет? Рано или поздно Скаут придется привыкнуть. Я постоял, раздумывая, но так и не решился.

Миссис Мерфи уже надевала пальто.

– Все будет хорошо, – сказала она.

Я проснулся до рассвета. Вынырнул из самой легкой фазы, быстрого сна, и очутился на своей половине двуспальной кровати. Лежал на боку и никак не мог уснуть, преследуемый вчерашним кофе и призраками умерших. Отключив не прозвонивший будильник, я бесшумно выскользнул из кровати. Почистил зубы, вернулся в спальню и сделал двадцать пять отжиманий. Хлебнул воды из стакана, что стоял на прикроватной тумбочке, посмотрел в окно. Было шесть утра, и октябрьское небо над куполом собора Святого Павла даже не посветлело.

Я снова отжался двадцать пять раз – медленнее и тщательнее, следя за техникой. Минутный перерыв, еще двадцать пять отжиманий. Теперь я их чувствовал – в мышцах вырос уровень молочной кислоты, руки дрожали. Я полежал на полу, отдышался и сделал последние двадцать пять. Не то чтобы от избытка сил – просто себя заставил.

Затем на цыпочках прошел на кухню, стараясь не разбудить дочь и Стэна. Щенок сопел в темноте; пыхтящие, фыркающие звуки мало чем напоминали дыхание. Я постоял, с улыбкой слушая собачий храп. Вечером пес так вымотался, уничтожая нашу квартиру, что теперь спал без задних лап. Стэн шевельнулся. За роскошными длинными ушами, похожими на шелковые занавески, мигнули и заблестели выразительные глаза. Щенок поднял голову и уставился на меня сквозь прутья своего домика в надежде на раннее освобождение.

Я вытащил его и прижал к груди, он ткнулся мне в руку носом, похожим на раздавленный чернослив, и с интересом принюхался.

Хотя Стэн прожил с нами месяц, мне казалось – намного дольше. Я подарил его Скаут на ее пятый день рождения. Нашел в Интернете заводчика и забрал щенка как раз в тот день, когда ему исполнилось два месяца. К нам домой он прибыл, накрытый одеялом с головой, точно преступник, которого доставили в верховный суд.

Всякий раз, когда я начинал сомневаться, жалеть и думать, что собака – просто жалкая попытка дать Скаут нормальную семью, я вспоминал минуту, когда моя дочь впервые увидела Стэна. Ее улыбка сияла, как восходящее солнце. А значит, я все-таки не ошибся.

Я сидел на темной кухне и пил тройной эспрессо, Стэн устроился у меня на коленях. Единственным источником света был экран ноутбука – я просматривал медицинские сайты в поисках информации о том, как перерезать дыхательное горло.

Щенок уснул, а я выяснил, что по обеим сторонам от трахеи расположены сонные артерии, доставляющие кровь от сердца к мозгу, и что их повреждение – одна из самых опасных ран, известных человечеству.

Но сколько я ни читал медицинские сайты, сколько ни вбивал в поисковик сочетание «перерезать глотку», я так и не нашел оружия, которое могло бы нанести удар, хоть отдаленно похожий на тот, которым убили банкира.

В конце концов поисковик сдался и отправил меня на страницы, где продавалась пена, бальзамы и старомодные бритвы. Эти любопытные лезвия выглядели достаточно грозно, чтобы при виде их заулыбался Суинни Тодд, однако с их помощью вряд ли смогли бы убить Хьюго Бака.

В семь наконец начало светать. Я захлопнул ноутбук, потому что на кухню пришлепала сонная дочка в пижаме.

Стэн соскочил с моих коленей и бросился к ней. Квартира у нас большая, даже слишком большая для мужчины, ребенка и пса. Она будто выросла, когда семья уменьшилась, – пустое пространство с кирпичными стенами и оголенными балками под потолком.

Пес бросился к Скаут так, что его заносило на лакированном полу. Он прыгал вокруг и тыкался носом, и лизал руки, обезумев от любви.

– Стэн вел себя ужасно, – заметила дочка, рассеянно почесывая его маленькую голову.

– Знаю.

– На диване.

– Я видел.

– И на кухне, и у двери. – Скаут подумала. – Вообще везде.

– Миссис Мерфи все убрала.

– Я ей помогала.

– Умница.

Пауза.

– А мы не отдадим его назад?

Я присел на корточки. Каштановые волосы, карие глаза, круглое личико – все это девочка унаследовала от мамы. Даже имя принадлежало героине книги «Убить пересмешника», которую та любила. Моя жена ушла, но я видел ее лицо каждый раз, когда смотрел на дочь.

– Собака теперь наша, – сказал я и неожиданно повторил слова миссис Мерфи: – Все будет хорошо. Правда?

– Правда.

Мы стали завтракать. Дочка ела тосты, я – овсянку, а Стэн – собачий корм. Потом Скаут положила тарелку в раковину и пошла чистить зубы. Это моя жена учила ее чистить зубы не до, а после еды. Мы очень старались делать все, как говорила мама.

Мы жили напротив Смитфилдского мясного рынка – очень большого и старого. Рано утром там заканчивалась долгая ночная смена. Мясники и грузчики шли в кафе и пабы, что открываются еще до рассвета. Кое-кто из работников уже стоял у дверей, держа в красном кулаке пинту светлого. Белые фартуки в пятнах крови, большие усталые люди с помутневшими от бессонной ночи глазами. Когда мы со Скаут и Стэном проходили мимо, некоторые ласково окликали пса, и мы с дочкой гордо улыбались.

Наш пес притягивал взгляды. В неярком утреннем свете видна вся красота его окраса, насыщенный каштановый цвет – нечто среднее между ржаво-красным и старым золотом. Шерсть волнистая, по краям длинных ушей вьются колечки, будто щенок провел вчерашний вечер у модного парикмахера, а вовсе не портил нашу мебель. Скаут наматывала кожаный поводок на правую руку, и счастливый Стэн трусил рядом, бдительно поглядывая по сторонам. Его хвостик то замирал в предвкушении, то начинал мотаться, как «дворник» по лобовому стеклу во время ливня, – если поблизости появлялось что-нибудь любопытное.

А любопытным для Стэна было все. Он изумленно взирал на грузчика, что курил через дорогу. Мимо пробегал человек в спортивном костюме, и наш пес останавливался, склонив голову набок, точно видел инопланетянина. Мы с дочкой хохотали. Чаще всего мы с ней смеялись именно из-за Стэна. Увлекая за собой Скаут, он вдруг бросался то к шарику жевательной резинки, то к пластиковому стаканчику или осколку стекла и так познавал вселенную.

Солнце уже встало, и я немного щурился. Осенью свет бывает свежее и чище, чем летний, наполненный легкой дымкой. Надвигался тяжелый день. Я чувствовал, что сегодня каждый час добавит груза на плечи. Упущенного сна не восполнить, сколько чашек кофе ни выпей. И все-таки мне позарез нужна была еще одна чашечка.

Неподалеку от рынка стоял круглосуточный киоск, в основном для таксистов и грузчиков. Я занял очередь, а щенка, что вился у ног Скаут, окружили суровые мужчины с бритыми головами. Переполненный восторгом, Стэн прыгал, как лосось, и крепкие ребята из лондонской ночи от души хохотали. Я смотрел на него и радовался: наш пес еще не знал, что такое страх.

У школьных ворот Скаут догнала девочку. Ее мать говорила с мамой другой ученицы, а я стоял и утешал Стэна, который скулил, глядя вслед уходящей Скаут. Мы ждали на всякий случай – вдруг она обернется и махнет нам. Но Скаут, встретив подругу, совсем о нас позабыла.

Она была у дверей – вот-вот скроется в своем собственном мире, – и я неожиданно заметил, что школьная форма ей велика.

Миссис Мерфи права: Скаут очень худенькая. И в этом воробушке – вся моя жизнь.

Хьюго Бак жил в квартире с видом на Риджентс-парк.

Консьерж, наверное, отлучился выпить чаю. Двойные стеклянные двери были закрыты, и я ждал на улице, наблюдая за собаками в парке.

Там бегали, наслаждаясь свободой, большие красавцы – лабрадоры, ретриверы, эрдели – и мелюзга вроде биглей и вестов. Довольные собой, они обнюхивали кучи палой листвы и друг друга, однако, заслышав голос хозяина, сразу убегали. Я и представить не мог, чтобы Стэн вернулся, если я позову.

– Детектив?

Ко мне подошли молодые люди лет двадцати с лишним – парень и девушка. Я засек их, еще когда парковался, подумав, что это местная золотая молодежь. Обаятельные бездельники, одетые с нарочитой небрежностью, сидели на низкой каменной ограде, идущей вдоль подстриженных кустов, и курили одну сигарету на двоих. Только дети богачей могут позволить себе такую беззаботность в этом возрасте.

На подъездной дорожке стоял большой черный «Мерседес», втиснувшийся между двумя «Порше 911». За рулем отдыхал шофер. Поигрывая фуражкой, он с интересом рассматривал девушку. Теперь я увидел, что у ее спутника на шее висит фотоаппарат. Значит, журналисты.

Первой заговорила девушка:

– Вы пришли к миссис Бак? Она в числе подозреваемых? Скоро ее арестуют?

Я вдавил кнопку звонка.

– Это убийство на почве ненависти?

Я посмотрел ей в глаза:

– Все убийства совершаются на почве ненависти. На кого, вы сказали, работаете?

– Я пока ничего не говорила.

Девушка порылась в сумочке и подала мне визитку. И тут я заметил, что она держат цифровой диктофон, на котором светится красный огонек.

Скарлет Буш. «Дейли пост». Дальше – номер мобильника, электронная почта, четыре или пять аккаунтов в соцсетях. Пожалуй, многовато.

– Скарлет Буш, – усмехнулась девушка. – Похоже на имя порнозвезды, да?

Она кивнула парню. Тот, будто нехотя, навел на меня фотоаппарат, взвел затвор, и камера защелкала со скоростью пулемета.

– Эй! – Я поднял руку, защищаясь.

– Читали, что пишут по этому поводу в Интернете? – В лицо мне ткнули диктофон. – Мясника Боба считают героем.

Я уставился на девушку:

– Мясника Боба?

– Со вчерашнего дня все только о нем и говорят. – Скарлет Буш недоверчиво улыбнулась. – Вы и правда не знали?

Появился консьерж. Я прижал к стеклу удостоверение и представился. Теперь журналистка узнала и мое имя.

– А что думаете вы, детектив Вулф? – спросила она. – Как относитесь к тому, что убийцу называют героем, а жертву – подонком?

– Простите, – извинился консьерж, наконец впуская меня.

На пороге я обернулся:

– Убийцы – не герои.

Скарлет широко улыбнулась – мы оба знали, что это не совсем так.

Миссис Наташа Бак, вдова убитого, открыла мне дверь в махровом халате и темных очках.

Она только что вышла из душа. Высокая, лет тридцати с небольшим. Из-за странного сочетания халата и очков эта женщина выглядела так, будто собралась поплавать в бассейне, отдыхая где-нибудь на курорте. Влажные волосы Наташи были очень светлого, платинового цвета, как у звезд черно-белого кино. Натуральная блондинка. Ну, или почти натуральная.

Ее отличали та холеная стройность, которую видишь у многих богатых женщин, и такое же чувство избранности. Вытирая полотенцем волосы, Наташа взглянула на мое удостоверение так, словно это рекламка из пиццерии.

– Примите мои соболезнования, миссис Бак. Знаю, вам сейчас нелегко.

– Я уже рассказала полиции все, что знаю. Приходили черный мужчина и белая женщина постарше. – Наташа говорила с безупречным произношением иностранки, которая лет десять вращается в мире больших английских денег.

– Знаю, – ответил я. – Детектив-инспектор Гейн и детектив-инспектор Уайтстоун.

– Они даже взяли мазок у меня изо рта.

– По нему определят ДНК, чтобы исключить вас из списка подозреваемых. Нам нужно еще раз проверить кое-какие детали, если вас не затруднит.

– Вообще-то затруднит. – Она взглянула на часы, сверкавшие бриллиантами на ее тонком запястье. – Я скоро ухожу.

Выглядела миссис Бак потрясающе. С такого лица не сводишь глаз, пока не заметишь, что пялишься. И пожалуй, даже тогда продолжаешь смотреть. Впрочем, о том, что она красива, ей наверняка говорили многие.

– Но ведь мы с вами договорились о встрече. Если вам неудобно сейчас, давайте отложим разговор. – Я помолчал. – Встретимся в участке.

Она впервые внимательно взглянула на меня. Рассмеялась. Чем больше денег, подумалось мне, тем меньше боятся полицию.

– Надо вызвать адвоката?

– Мы просто поговорим, миссис Бак.

Волосы упали ей на лицо. Глядя на меня сквозь их влажную вуаль, Наташа лениво убрала пряди. Она заговорила спокойней, и этот голос понравился мне больше:

– Я подозреваемая?

– Пока что нет.

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Ладно. Кофе хотите? Придется сварить самой. Домработницу я уволила, когда застала ее с членом покойного мужа во рту. – Наташа со вздохом встала. – Хорошую помощницу сейчас не найдешь.

Квартира была отличная. Чистая, просторная, дорогая. Много денег, хороший вкус, отсутствие детей. Я вспомнил залитый кровью кабинет и попытался почувствовать здесь присутствие мужа. Но если его дух и витал где-нибудь поблизости, я ничего не заметил.

На стене висели две картины, явно принадлежавшие одному автору, – городские виды, наполненные каким-то особым настроением, вроде того, что бывает тихим воскресным утром. На одной художник изобразил железнодорожные пути, на другой – туннель. И ту, и другую омывал мягкий свет утра или вечерних сумерек; они напоминали туманные видения из сна. Людей на картинах не было, и это придавало им странное умиротворение. Казалось, я вот-вот вспомню, где видел эти места.

Я наклонился поближе к «железной дороге», стараясь рассмотреть имя художника, но в углу стояли только две маленькие буквы: js.

Пока миссис Бак варила кофе, в комнату вошла собачонка, помесь пекинеса и чихуа-хуа. Я дал ей обнюхать руку, поднял и поставил к себе на колено. Легонькая, точно насекомое, собачка вся тряслась. Я хотел ее погладить, но она убежала в дальний угол дивана и там, с вызовом на меня глядя, опорожнила мочевой пузырь.

Вошла миссис Бак с френч-прессом на серебряном подносе.

– Сьюзан, ах ты негодяйка, – сказала она. – Ты разве не знаешь, что это нужно делать на ковре?

Наташа бросила на пятно шелковую подушку, столкнула собаку на пол и села напротив меня, откинувшись на спинку дивана и скрестив длинные ноги. Халат распахнулся, она со вздохом поправила его, и тут на столике между нами завибрировал айфон. Собака затявкала, дрожа от ярости. Миссис Бак взяла телефон и стала читать сообщение. Она вела себя так, будто меня не существует.

Я кашлянул:

– Кто мог желать смерти вашему мужу?

Красотка хмурилась, глядя в айфон.

– Кроме вас, – добавил я.

Она подняла глаза.

– Прошу, миссис Бак. В ближайшие несколько минут сосредоточьтесь, пожалуйста, на мне.

Наташа бросила последний взгляд на телефон и выключила его, зло стиснув губы.

– Вы правда считаете, что я хотела убить мужа? Да вы просто тупица!

Я помолчал:

– За три дня до его гибели к вам приезжала полиция.

– Ах это? Просто семейная ссора.

– Вы угрожали мужу.

– А что мне было делать? Я застала его, когда домработница делала ему минет. В ярости чего только не говорят.

– Вы прислали ему на работу кровать.

– Я хотела опозорить его, унизить. Чтобы он понял, каково это.

– А потом кто-то перерезал ему горло.

Она выдохнула, разливая по чашкам кофе.

– Понимаю, подозрительно… Сахар? Молоко?

– Спасибо, молока не надо.

– Я не желала Хьюго смерти. Только хотела, чтобы он перестал. Перестал… как бы это сказать? Прыгать по койкам.

Кофе мне понравился.

– Много друзей было у вашего мужа?

– Вы же знаете англичан. Или, по крайней мере, англичан из высшего общества. Хьюго вырос в семье, где собак брали с собой в постель, а детей отправляли в конуру. В семь лет его отослали в закрытую школу. Там он и завел себе друзей на всю жизнь. Остальной мир его не слишком волновал. В том числе и жена.

Я вспомнил фотографию на столе.

– Где он учился?

– В Кембридже, в колледже Святой Троицы. Там же, где и принц Чарльз.

Она улыбнулась с печальной гордостью.

– До того, – уточнил я.

– В Поттерс-Филде. Эту же школу закончили его отец и дед. Хьюго называл ее Итоном для спортсменов, музыкантов и бандитов. Это у него считалось комплиментом.

– А к какой группе он относил себя?

– К спортсменам. Мой муж неплохо играл.

– Как ему жилось в Поттерс-Филде?

– Жестокие учителя, дрянная пища, ледяной душ. Одержимость спортом, травля, много однополого секса. Он всегда говорил, что там прошли лучшие дни его жизни.

– У вашего мужа были связи на стороне?

Она фыркнула.

– Не считая последней, – добавил я.

– Полно.

– С замужними?

– Иногда. Думаете, его убил обманутый муж? Возможно. Но Хьюго предпочитал домработниц. Надо отдать ему должное, от моих подруг он держался подальше. Правда, сомневаюсь, что он делал это из соображений морали. Просто любил поразвлечься в подвальном этаже.

– Я должен связаться с домработницей. Вы сказали моим коллегам, что не знаете, где ее искать.

Наташа разозлилась:

– Эта сучка улетела обратно в Киев! Я же объясняла. Неужели все надо повторять дважды?

– Мистер Бак не ссорился с кем-то из партнеров по бизнесу? Не получал угроз по телефону, электронной почте или в письмах?

Наташа покачала головой. Терпение у нее кончилось, и она вытащила телефон.

– Где вы были с пяти до семи утра в день, когда убили вашего мужа? Мне нужны данные вашей кредитной карты, счета за телефон, ваши компьютеры – ноутбуки, планшеты, обычные – все. И пароли к ним. Вы меня слушаете, миссис Бак?

Она встала.

– Вы и в самом деле хотите знать правду о моем муже?

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Да.

– Хорошо.

Миссис Бак сбросила халат.

Ее руки и ноги были в синяках. На длинных конечностях остались и темные, свежие отметины и более светлые, старые. Все указывало на то, что ее регулярно и методично били, тщательно избегая ударов по лицу.

– Это все муж.

– Миссис Бак…

– Это он преступник. Не я. Когда я схватила тот нож для устриц, Хьюго расхохотался мне в лицо. Он смеялся надо мной, детектив. Но я не желала ему смерти, что бы я тогда ни наговорила.

В глазах у нее наконец появились слезы. Кажется, искренние.

– Я хотела, чтобы он подобрел. Чтобы не изменял мне, перестал унижать меня с другими женщинами, которые слишком бедны и глупы, чтобы ему отказать. Я хотела, чтобы он остановился.

Я встал.

– Пожалуйста, миссис Бак.

– Зовите меня Наташа.

Я поднял халат и накинул ей на плечи. Она обвила руками мой пояс. Наверное, ей хотелось, чтобы кто-то обнял ее. Думаю, что ей просто было одиноко. Наши лица оказались рядом. Щеку согрело ее дыхание, и я почувствовал, как приливает непрошеная кровь.

Потому что я тоже был одинок.

Наконец я отстранился, ударившись голенью о кофейный столик и разбудив собаку.

Наташа грустно улыбнулась, надела халат и затянула пояс на тонкой талии.

– А вы у нас редкой породы, – заметила она, кивая на мою левую руку.

Я как раз взял чашку, и в мягком свете блеснуло обручальное кольцо.

– Женатый мужчина, который любит жену!

– Пейте свой кофе, – ответил я.

Когда я уходил, консьержа не было, журналистка и фотограф исчезли. Только шофер «Мерседеса» дремал за рулем, надвинув фуражку на глаза. Всех собак увели домой, смеркалось. День кончился слишком быстро.

Я как раз шел к машине, пиная сухие листья и думая о длинных ногах Наташи Бак, когда мне позвонил старший инспектор Мэллори.

– Я-то решил, что вам, как новичку, повезло, – сказал он. – Но у нас тут еще один труп.

Спящий Сохо освещали синие вспышки полицейских сирен. У входа в темный переулок ждал тонированный фургон морга.

Офицеры натягивали ленту, перекрывая Шафтсбери-авеню, и оттесняли толпу зевак.

Трещали и переговаривались рации. Криминалисты надевали белые комбинезоны, а инспекторы Гейн и Уайтстоун уже снимали защитную одежду. Они были в прекрасном расположении духа.

– Хороший труп, – сказал Гейн, темнокожий парень, который брил голову по последней моде и любил приодеться.

Я натянул резиновые перчатки.

– Хороший?

– Плохой труп находят посторонние, – пояснила Уайтстоун. – Например, пьяный, которому приспичило справить нужду. Или хозяин с собакой пройдется по крови, прежде чем она остынет. Не успеешь констатировать смерть, а улики уже пропали.

Уайтстоун была блондинкой лет тридцати пяти в очках с черной оправой. И не догадаешься, что она больше десяти лет занимается расследованием убийств.

– Лучше, если тело находят полицейские, – продолжила она. – С хорошим телом все просто. Никакой лишней работы.

– Сейчас как раз такой случай, – сказал Гейн. – А вы прославились, мистер Вулф. Как вас называли в суде?

– Офицер А.

– Работали в подразделении по борьбе с терроризмом?

Я кивнул:

– Да. В службе наружного наблюдения.

– Наружного наблюдения? – повторил он разочарованно.

Детектив из Отдела убийств считал наружное наблюдение работой второго плана, и я понимал, почему он так думает. Все верно. Ты постоянно где-то околачиваешься, за кем-то следишь, часами смотришь видео с камер, а в Отделе убийств и тяжких преступлений, где работает элита лондонской полиции, не занимаются ничем, кроме угроз убийством, предумышленных и непредумышленных убийств. Однако Гейн говорил таким тоном, будто я всю жизнь торговал жареной картошкой.

– Я слышал, взрывное устройство у того парня все равно не сработало бы. – Он осклабился. – Бедолага неправильно приготовил смесь.

– Да, – ответил я, сгибая пальцы внутри латексных перчаток. – На суде эксперт сказал, что преступник не растворил перекись до правильной концентрации. Кипятил вместо того, чтобы помешивать. Забыл взбить яйца. Может, так оно и было. А может, нас просто хотят подбодрить. Тот, кто готовит бомбу на маминой кухне, наверняка не слишком умен.

– И что вы получили?

– Королевскую медаль.

Гейн чуть не присвистнул.

– Надо же! За исключительную отвагу, мастерство и преданность долгу. – Он рассмеялся. – Повезло, что у него в рюкзаке была бомба. Иначе вам дали бы от двадцати до пожизненного.

– Я рада, что мы работаем вместе, Вулф, – сказала Уайтстоун. – Идите, шеф ждет.

Дальний конец переулка заливал ослепительный свет белых ламп. На земле, возле огромных мусорных корзин, темнели очертания мертвого тела. Рядом неподвижно стоял высокий, худой инспектор Мэллори, напоминавший актера, что ждет своего выхода на сцену. Грязный проулок был разительно не похож на сверкающую башню, где обнаружили Хьюго Бака.

– Я думал, тут новая жертва Рембо, – сказал я.

– Так и есть, – отозвался Мэллори.

У всех боксеров и определенных пород собак – немецких овчарок, например, – есть особенный взгляд. По нему сразу видно, что они знают, как суров этот мир. То же самое читалось в глазах инспектора.

– Новый адрес, тот же почерк, – сказал он. – Взгляните.

Мертвый человек носил тряпье, скорбную одежку бездомных. Шею вспороли, вырвали из нее глотку. Передней части совсем не осталось. И так же, как в прошлый раз, голову с телом соединяли только позвонки. Бездомный из вонючего переулка был неизмеримо далек от банкира, но их убил один и тот же человек. Мэллори был прав.

Даже яркие лампы не могли согреть переулка, и я чувствовал, как холодит ладони, вспотевшие под перчатками. Я включил фонарик, чтобы рассмотреть пространство за пределами освещенного круга. Тонкий луч заскользил по струям артериальной крови, забрызгавшим стены и мусорные баки. Я посмотрел на мертвого бродягу и выключил фонарь.

Металлический, при этом до тошноты живой запах крови смешивался с запахами бензина, еды и выпивки, которыми пропитан лондонский Вест-Энд.

Я старался заглянуть глубже, увидеть за кровью и ужасом то, что когда-то было мужчиной.

Длинные, свалявшиеся космы, почерневшие лохмотья вместо одежды – мучительная дань уличной жизни. Возраст не угадать. Потрепанный бродяга выглядел так, будто прожил лет сто.

– У него на руках наверняка есть следы уколов, – заметил я. – Возможно, и на ногах, и даже между пальцами.

– Но зачем убивать того, кто так старательно убивал себя сам? – отозвался Мэллори.

Рядом с бездомным валялись жалкие пожитки – набитый вещами пакет для мусора, перевязанный эластичной лентой, вязаная шапочка, полная монет. И музыкальный инструмент – тонкая трубка из черного дерева с хитросплетением серебристых кнопок и клапанов.

– Кларнет? – спросил я.

– Маловат для кларнета, – ответил старший инспектор. – Это гобой.

– Вот неблагодарная публика, – вставил один из криминалистов, но никто не засмеялся.

Мэллори внимательно оглядел окровавленную грудь человека, нетронутую мелочь, музыкальный инструмент и с неподдельной грустью покачал головой.

– Похоже, на улице он жил давно, – сказал я. – В Сохо много и наркоманов, и тех, кто уже завязал. Однако бездомные редко убивают друг друга.

– Верно, – произнес Мэллори. – Все проблемы от тех, у кого есть крыша над головой.

Я огляделся. Кругом белыми призраками бродили сотрудники отдела. Занятые привычной работой, они не спеша собирали окурки и нитки, отпечатки пальцев и образцы крови. Кто-то делал наброски, фотограф взялся за видеокамеру. На бугристом асфальте, как всегда, желтели маленькие маркеры с цифрами, и люди осторожно ступали между ними, словно ученые, что ходят на цыпочках среди последствий ядерного взрыва. Дальше, в праздничном сверкании синих мигалок, офицеры сдерживали толпу посторонних, а те, вооружившись мобильниками, записывали все на видео.

– Они думают, мы здесь «Отверженных» снимаем, – вздохнул Мэллори. – Странное место, вы не находите?

Я поднял голову. В самом деле. Это был не совсем переулок, скорее – щель между стенами двух великих старых театров, что стоят на Шафтсбери-авеню. На другом конце, над головами зевак, сверкало огнями самое сердце города: белый неон театральных подъездов, красные с золотом вывески Чайнатауна.

– И никто не слышал ни звука, – сказал Мэллори, будто прочел мои мысли.

– Перерезали трахею, а без дыхательного горла кричать невозможно.

Полиция оттеснила толпу на другую сторону улицы, и люди недовольно зашумели. Они вытягивали шеи, поднимали повыше телефоны.

– Избавь нас бог от глупцов с умной техникой, – пробормотал старший инспектор.

Криминалисты начали ставить тент, чтобы скрыть от публики место преступления и спасти тысячи мельчайших улик от непогоды. Мэллори посветил фонариком на шапку с мелочью, потом на гобой.

– Какой героиновый наркоман будет играть на гобое? – спросил он.

Я подумал:

– Тот, у кого были средства и привилегии. Раз в неделю к нему приходил учитель музыки, уроки продолжались годами. Тот, у кого всегда хватало денег.

Мэллори провел большой пятерней по лысине и поправил на сломанном носу круглые очки.

– А может, инструмент он просто стащил? – Секундная пауза. – Впрочем, вряд ли. Вы, наверное, правы. Когда-то, давным-давно, у него было все.

Вспышка фотокамеры осветила ту часть стены, которой не достигал свет ламп. Среди кровавых брызг я увидел спутанные линии граффити. Мне бросилось в глаза одно слово. Я шагнул ближе, приглядываясь, хотя уже знал, что там написано:

Вдалеке, за оцеплением и натянутой лентой, светились холодные звездочки мобильников. Зевак теснили назад, но их место занимали новые. Люди напирали на офицеров, возбуждение росло, и белые огоньки телефонов горели, точно волчьи глаза зимой.

К нам подошла женщина-криминалист с ноутбуком.

– Хороший труп, сэр, – сказала она Мэллори, сняв маску.

– Свидетелей нет, оружия нет, – ответил тот. – Ни видеозаписи, ни отпечатков. Личность жертвы не установлена. Видал я и получше.

Утром я позаботился о дочке и собаке, а затем поехал на Сэвил-Роу, 27, – в Центральное полицейское управление Вест-Энда.

Оно расположено в современном здании, перед которым стоит старый синий полицейский фонарь. Увидев такой, представляешь, как Шерлок Холмс охотится на Потрошителя в лондонском тумане.

Сэвил-Роу знаменита двумя вещами. Здесь работают лучшие портные мира, а на крыше дома номер три «Битлз» сыграли свой последний концерт. Кстати, привлекли внимание местной полиции. Правда, офицеры любили музыку, а потому разрешили битлам доиграть. В Управлении вам обязательно об этом расскажут.

С тройным эспрессо в руке я поднялся на верхний этаж, в Первый отдел, или Отдел серьезных инцидентов, – центр, откуда руководят расследованием убийств. Это помещение с множеством смежных комнат и компьютером на каждом столе. Сейчас в нем не было никого, кроме старшего инспектора Мэллори. Он стоял, держа картонный стаканчик с чаем, и отрешенно смотрел на чистую белую доску на стене.

– Вы сегодня рано. Утреннее совещание будет позже.

– Хотел приехать первым, сэр. Выделиться и все такое.

Мэллори рассмеялся:

– Люблю поразмыслить немного, прежде чем открою рот. Что общего у банкира и бездомного героинщика? – Он покачал головой. – Представить не могу, а понять это необходимо. Нужна хотя бы теория. – Он хлебнул чаю. – Слышали о принципе «золотого часа»?

– Чем раньше берешься за дело, тем лучше, – кивнул я. – Воспоминания очевидцев еще свежи, преступник не успел уйти далеко, записи с камер не стерли. Чем дольше тянешь, тем труднее потом приходится.

– Правильный подход, – сказал Мэллори. – Но я верю и старым следователям, а они говорили: тише едешь, дальше будешь. Сначала надо все взвесить, а потом действовать.

Он говорил так мягко, что до меня не сразу дошло: приехав рано, я не дал ему побыть одному и как следует все обдумать. Мэллори, наверное, заметил мою тревогу.

– Не спуститесь в цокольный этаж? – предложил он. – Может, найдете наше оружие.

Он протянул мне папку.

– Возьмите с собой.

– Да, сэр.

Я одним глотком допил кофе и отправился вниз. Лифт привез меня в комнату с низким потолком. В ней стояли длинные ряды столов, на которых было разложено холодное оружие.

Молодой офицер в форме снимал их на камеру и делал пометки на листе, прикрепленном к планшету. Выглядел он, словно турист на рынке экзотической страны.

– Могу я вам помочь, сэр? – спросил он.

– Я ищу нож.

– Какой именно?

– Тот, которым можно сделать вот это.

В папке лежали фотографии. Две – Хьюго Бака и еще две – бездомного мужчины. На всех были отчетливо видны смертельные раны. Я показал снимки констеблю, и тот побледнел.

– Пойдемте, сэр. У нас тут чего только нет.

Он сказал правду. В резком свете ламп сверкали сотни, а может, и тысячи ножей. Их отобрали, нашли или выбросили, положили в пластиковый пакет как улику или сдали во время амнистии.

Офицер нервно кашлянул.

– Я констебль Грин, сэр. Билли Грин. Утром в банке, помните? Вы еще показали, как правильно дышать, когда я расклеился.

Приглядевшись, я узнал его.

– Конечно, помню. Только не говорите мне «сэр», прошу. Пусть даже я сегодня в гражданском.

В тот день я надел свой черный костюм от Пола Смита. Портные Сэвил-Роу пока были немного не по карману.

– У нас одинаковое звание. Зовите меня просто Вулф или Макс. Или как вам захочется. Но когда вы обращаетесь ко мне «сэр», мы оба выглядим смешно. У детектива-констебля такие же полномочия, что у полицейского-констебля в форме. Вы ведь это знаете.

Он смутился.

– Да, сэр. То есть Макс… э-э, детектив-констебль Вулф. Я не успел сказать вам спасибо. В тот день надо мной смеялись, а вы помогли. Это определенно работает. Техника дыхания, я имел в виду.

– Вы больше не в патрульной службе?

Его бледное лицо вспыхнуло:

– На бумажную работу перевели. Я теперь ковбой без револьвера. – Он горько усмехнулся. – Решили, что я слишком впечатлительный.

Я поморщился:

– По-моему, они погорячились.

Грин обвел рукой оружие и сменил тему:

– Нашли что-нибудь подходящее?

– Нет еще.

Я пошел вдоль столов, рассматривая ножи. Метательные. Охотничьи. Ножи Боуи. Ножики, настолько маленькие и тонкие, что поместятся в чехол для кредиток. Самурайские мечи. Кривые ножи для ковров. Ножи Кукри. Резаки в пятнах ржавчины. И шедевры холодного оружия – полуавтоматические складные ножи с титановыми рукоятями и лезвиями из нержавеющей стали, которые выхватываешь, точно стрелок – свой «кольт» сорок пятого калибра.

– К нам попадает много таких, – заметил Грин. – В бандах их любят. Думаете, убийца пользовался чем-то подобным?

– Вряд ли. Коротковат. А должен быть дюймов двенадцать, причем большая часть – лезвие. Длинное, узкое и, полагаю, обоюдоострое. Нечто, созданное, чтобы резать глотки.

Билли шумно сглотнул.

– Это делает Мясник Боб, да?

– Кто такой Мясник Боб?

Он принес ноутбук, зашел в Интернет и открыл страницу газеты.

Я тихонько выругался:

– Я такого не говорил!

На маленькой фотографии рядом с текстом я узнал молодую журналистку. Единственный плюс: она не связала убийство Бака со смертью бродяги.

Я снова двинулся вдоль столов, почему-то не сомневаясь, что ножа, который мне нужен, здесь нет.

– Спасибо за помощь, Билли. Очень жаль, что вас сняли с патрулирования.

Он улыбнулся:

– На самом деле все не так уж плохо. Мне нравятся ночные дежурства. А еще тут есть дух истории. Вы не спешите? Хотел вам кое-что показать.

Грин открыл дверь в кладовую. Тесную, забитую вещами, точно старый чердак. Наверное, сюда не заглядывали с тех пор, как «Битлз» отыграли свой последний концерт.

– Тут полно штуковин, с которыми не знаешь, как поступить. Это не улики, поэтому их не помещают в пакеты. Это не мусор, поэтому их не выбрасывают. Для музея они тоже не подходят. По-моему, о них все просто забыли. Смотрите, детектив.

Мы шагнули в пыльную комнатушку, и я огляделся, не веря своим глазам.

Здесь был цилиндр, наполовину съеденный молью и плесенью. Картонные коробки, наполненные резиновыми дубинками. Развалившаяся стопка старых щитов. Бейсболки, сшитые для полиции Большого Лондона, но так и не вошедшие в моду. На вешалке висели тяжеленные бронежилеты – совсем не то, что наши современные, тонкие, как вафля, и неуязвимые для ножей.

Были здесь и другие предметы формы: шлемы без кокард, куртки, с которых срезали бронзовые пуговицы. То, что люди носили двадцать, пятьдесят, сто лет назад. Полицейский хлам, выбросить который не хватало духа и сил, да и начальство не давало распоряжения на его счет. А потому его хранили здесь.

– Вы слышали о Черном музее? – спросил Грин. – Это в Новом Скотленд-Ярде. Посторонних туда не пускают. Наша кладовка – в точности как Черный музей.

Я улыбнулся:

– Беспорядка здесь побольше, чем там. Да, в Черном музее много старых вещей. Огнестрельное оружие. Ножи. Трости-шпаги. Зонтики-пистолеты. У них даже есть «Убийца полицейских», трость со скрытым в ней кинжалом. Но Черный музей – не совсем музей. Скорее хранилище учебных пособий.

Грин широко раскрыл глаза:

– Вы там были?

Я кивнул:

– В студенчестве. У них есть стенд с фотографиями полицейских, погибших на службе. В Черный музей водят, чтобы с нами такого не случилось.

Грин глубоко вдохнул и, медленно выдыхая, повернулся к пыльной полке, висевшей в самом темном углу.

– Взгляните.

– Ничего не вижу.

Я шагнул ближе и наконец увидел, на что он показывает.

На полке, опутанной паутиной, одиноко стояла старая сумка из коричневой, потрескавшейся и вытертой кожи. Медные кольца и замки потемнели от ржавчины. Грин поднял сумку, спугнув паука, и тот бросился бежать, словно опаздывал на важную встречу.

– Похоже на докторский чемоданчик, – сказал я.

– Гладстонская сумка. И непростая. В ней – набор криминалиста. Думаю, это одна из первых. Слышали про такие?

Я покачал головой.

– С этих сумок началась современная криминалистика, – сказал Грин. – В тысяча девятьсот двадцать пятом году в Скотленд-Ярде было две такие. Полный набор инструментов. Резиновые перчатки, лупы, емкости для крови, пробирки с веществом для взятия отпечатков пальцев, все, что нужно. Эти наборы появились, когда знаменитый патологоанатом, сэр Бернард Спилсбери, увидел, как детективу приходится голыми руками работать с телом убитого. Эти чемоданчики положили начало тем методам, которые используете вы.

Билли робко взглянул на меня и бережно поставил сумку на место, словно какое-то сокровище.

– Это история, – заметил он. – А историю я очень люблю.

– Одного не понимаю, – сказал я, и Грин обернулся. – Ваша коллега сказала, что до банкира вы никогда не видели убитых.

– Констебль Рен. Ее зовут Эди. Да, это правда.

– Но такого не может быть. Сколько вы прослужили в полиции?

– Шесть лет.

– Тогда вы повидали больше мертвых, чем я. В среднем на вас пришлось бы по трупу в день. Водители, что вылетели сквозь лобовое стекло, потому что за рулем набирали эсэмэс. Велосипедисты, которых сбил автобус. Пешеходы, которых сбили велосипедисты или водители. – Я покачал головой. – Не верится, что Хьюго Бак – ваш первый случай.

Грин подумал:

– Вы правы. Я видел много. Но в то утро мы с Эди нашли кое-что другое. Это не последствие глупости или несчастного случая. И произошло не потому, что кто-то выпил, обкурился или набирал эсэмэс. Убийство банкира – самое что ни на есть преднамеренное. Оно – как нарушение всех мыслимых правил. Не просто еще одна смерть на дороге. Не знаю, как объяснить. Она другая. Вам не кажется?

Я кивнул:

– Вы правы. Это разные вещи.

Просыпаюсь я слишком быстро и в самое неудобное время, когда снова засыпать уже поздно, а вставать еще рано.

Встаю, подхожу к окну. На мясном рынке горит свет. Возвращаюсь и сажусь на кровать. Стараюсь не смотреть на будильник – для меня это как встретиться глазами с безумцем.

Наконец я смотрю на него. Без десяти четыре.

Я иду к встроенному шкафу, толкаю двери. Они распахиваются, и в сумраке тихонько позвякивает множество поясов и ожерелий, висящих с другой стороны.

Слева стоят туфли. Женские туфли всех видов. Сандалии с ремешками, лодочки на шпильках. Справа – ряды выдвижных ящиков. Кофты и свитера. Аккуратно сложенные джинсы, которые никто уже не наденет.

А прямо передо мной – вешалки с ее платьями, юбками, жакетами и топами. Много белого хлопка и вспышки ярких цветов. Их трудно разглядеть в темноте, но там есть оранжевый шелк, и синий батик, и тонкие ткани в блестках. Мягкие, как перышко, легкие, как вздох. Раскинув руки, я будто падаю в них, прижимаюсь лицом к ее одежде, к ее существу, к прежним дням. Я дышу ею.

И потом засыпаю.

На уроке дети рисовали семью. Всю стену класса заняли картинки с яркими человечками. В пять лет малыши начинают понимать свое место в мире.

У нарисованных мам были длинные волосы – волнистые линии, сделанные черным, коричневым или желтым карандашом. Некоторые обнимали похожий на сосиску сверток с кружком вместо головы – братишку или сестру. Папы держали коричневые квадраты и прямоугольники – кейсы. Рисунки переполняла жизнь, на них толпились фигурки всевозможных форм и размеров. На всех, кроме рисунка Скаут.

– Вот мой, – показала она.

Разве я мог его не заметить?

На картинке Скаут стоял серьезный человечек без кейса – я, маленькая девочка с огромными карими глазами, а рядом – пятнышко с четырьмя лапами, Стэн.

В то утро мы оставили его дома и ушли под вой отчаяния и гнева. Я не взял Стэна, потому что в первый понедельник месяца родителей пускают в класс посмотреть на работы детей. Наверное, нужно было радоваться. Но я стоял в толпе взрослых и детей, смотрел на рисунок дочки и не знал, что сказать.

Пап дети изобразили в костюмах и с галстуками, а мам – в деловой или спортивной одежде. Определенно, в рисунках был социальный реализм.

Мисс Дэвис – молодая учительница, блондинка из Новой Зеландии, ласково нам улыбалась.

– Тебе нравится? – спросила Скаут, встревоженная моим молчанием.

– Очень.

На самом деле у меня разрывалось сердце. Казалось, что фигурки на ее рисунке подавлены белым пустым пространством. Я в который раз ощутил полноту других семей и ущербность нашей, разбитой; это чувство будет преследовать меня всю жизнь. Я положил руку на плечо Скаут, и дочка подняла на меня глаза – точно такие же, как у матери.

– У тебя отлично получилось, – сказал я.

– Мисс Дэвис сказала, нужно только родных рисовать, – ответила она и пошла к своей парте готовиться к первому уроку.

Мне было пора. Мамы и папы целовали на прощанье детей, подходили к учительнице, чтобы обменяться парой дружеских слов. А я стоял, пока не прозвенел звонок, и смотрел на рисунок Скаут – нашу семью, окруженную белой пустотой.

Стэн не любил, когда его бросают одного.

Он перевернул миску с водой, разорвал коврик в клетке, а в качестве выступления на бис – взобрался на кофейный столик и столкнул мышку ноутбука. Теперь она болталась на проводе, точно повешенный.

Мы со щенком посмотрели друг на друга.

Выбирая собаку, я бы никогда не подумал о спаниеле. Ни в первую очередь, ни в пятую, ни в шестую. Я предпочел бы кого-то побольше. Лабрадора, золотого ретривера, немецкую овчарку. Пока я убирал, Стэн рассеянно грыз шнур телевизора, следя за мной выпуклыми глазами. Да, кого-то побольше и поумнее, думал я.

Однако Скаут провела собственное исследование и выяснила, что хочет. Стэн был ее собакой. И даже если бы он спалил квартиру, я не смог бы на него злиться. Только не сегодня. Ведь без Стэна белая пустота проглотила бы нас живьем.

После школы, по-прежнему ранним утром, я пошел гулять с собакой. Возвращаясь домой, мы со Стэном шли через площадь Чартерхаус-сквер. В это время в кабинете Первого отдела инспектор Мэллори пил чай, а мы еще немного могли побыть вдвоем, прежде чем я оставлю пса на попечение миссис Мерфи и поеду на работу.

Щенок присел помочиться, и тут я заметил незнакомцев, сидевших на скамейке. Они явно всю ночь не спали. У нас в округе часто ошиваются пьяницы, потому что рядом со Смитфилдским рынком есть круглосуточные пабы. Мужчин было трое: два парня с землистого цвета лицами, одетых в дешевые спортивные костюмы, и азиат постарше и покрепче – в футболке, несмотря на утренний холод. Он причмокнул, увидев моего пса.

Я улыбнулся. Все трое пристально смотрели на меня. Момент был не из приятных.

И вдруг Стэн потянул меня за собой. Он бросился к ним, обезумев от восторга, будто не смел поверить в чудесное совпадение: надо же, эти люди оказались тут одновременно с ним!

Я спустил собаку с поводка, но быстро пожалел об этом.

Качок поднял Стэна и поднял совсем неправильно – схватил руками за грудь, вместо того чтобы поддерживать под зад. Пес хотел лизнуть его в щеку, и громила брезгливо отшатнулся.

Его бледные дружки захохотали, и он бросил Стэна. Падая, тот извернулся, ударился о землю, взвизгнул. Все признаки собачьего ужаса были налицо: щенок скулил, поджав хвостик.

Стэн прибежал обратно. Я взял его на руки, обнял и почувствовал, как сильно колотится сердечко.

Он впервые в жизни испугался.

– Не собака, – сказал качок, – а крыса какая-то.

– Он просто расстроился, что ты не захотел целоваться! – заметил один из дружков.

– Собака, собака! – отозвался другой. – Просто для гомиков.

Все трое захохотали.

Я опустил Стэна, и тот распластался на земле. В его больших глазах был испуг. Я погладил щенка, чувствуя под шелковистой шерстью хрупкие ребрышки. Сердце у него до сих пор билось как сумасшедшее.

Трое на скамейке по-прежнему хохотали. Крутые ребята, подумал я, крутые ребята, которым просто весело.

Пока они смеялись и разговаривали друг с другом, я хотел уйти, но Стэн остановился обнюхать урну. Потом он присел, застенчиво глядя на меня, и опорожнил кишечник. Я собрал три маленьких шарика в пакет, завязал и бросил его в мусорку. Тут молодчики снова переключились на моего пса. Они показывали на него пальцами и скалились. Решили, что Стэн здесь для их развлечения.

И напрасно.

– Вперед, – сказал я.

Стэн поднял на меня грустные глаза, однако с места не сдвинулся. Парни схватились за бока от смеха.

– Вперед! – крикнул качок. – Что, не слышишь? Вперед, тебе сказано!.. Эй, дружище, он кусается? Или только отсасывает?

Я смотрел на Стэна. Щенок не сводил с меня глаз и, казалось, вжался в землю еще сильнее. Он положил голову между передними лапами, его хвостик дрожал, уши, точно длинные волосы, лежали на бетонной дорожке.

Случилось неизбежное. Рано или поздно он все равно узнал бы, что такое страх. Всем нам приходится пройти через это.

Но мне было ужасно стыдно, что все произошло именно сегодня, когда Скаут его нарисовала и когда я был так ему благодарен.

– Вперед, – сказал я.

Стэн лежал.

– Непослушный, да? – спросил качок.

Какие только города не смешались в его акценте: Лондон, Лос-Анджелес, Исламабад. И не просто города, а худшие их районы.

Нетуго привязав поводок к ножке пустой скамейки, я развернулся к парням.

– Я не к собаке обращался, – ответил я и направился к ним.

Качок встал, улыбка сползла с его лица. Он хотел мне что-то сказать, и тут я врезал кулаком ему в сердце.

Всего один раз. Правой. Со всего маху.

В кино так не делают. Однако сердце – самое уязвимое место, и в драке лучше его беречь.

Мой удар начался в стопе опорной левой ноги, поднялся по мышцам, набрал полную силу при повороте торса, а затем пролетел по правой руке в костяшки кулака. Проделав весь этот путь меньше чем за секунду, он с невероятной силой попал в грудину, плоскую кость прямо напротив сердца, где хрящами соединяются друг с другом верхние ребра. Я никогда не понимал, почему никто не бьет в сердце.

Ни пьяницам, дерущимся в баре, ни уличным бойцам, ни обычным негодяям, как эти трое, в голову не приходит так ударить противника. Но я-то знал, что сердце – самое главное.

Здоровяк отшатнулся, прижав к груди руки, и закачался, получив компрессионную травму.

Он рухнул на скамью между онемевшими дружками, потеряв всякое желание драться. Удар сместил грудину примерно на дюйм, не больше, но и этого было достаточно.

Я взглянул на двух других парней. Те сидели с застывшими лицами, не зная, что предпринять. Я и не ждал от них ничего. Качок все хватался за грудь и вставать явно не хотел. Причина тут была не только в самом ударе, а еще и в тахикардии, которую он вызвал, – внезапном и ужасающем повышении сердечного ритма.

Он чувствовал себя так, будто сердце вот-вот взорвется. Будто он умирает.

Я почесал собаке шейку.

– Его зовут Стэн, – сказал я. – Стэн – кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Самая миролюбивая порода в мире. Они знамениты своим кротким нравом и вежливостью. Королевские династии Тюдоров и Стюартов любили этих собак за мягкий характер – тот самый, который вы можете наблюдать у Стэна.

– Все в порядке, – сказал один из них.

Я пристально посмотрел на него:

– Ты видишь, что у Стэна мягкий характер?

– Да.

Мне нужно было немедленно выпить кофе. Тройной эспрессо, чтобы ложка стояла. Стэн взирал на меня с застенчивым обожанием. Обычно мы устраивались за столиком на улице, щенок сидел у меня на коленях, а я пил черный кофе и кормил его маленькими куриными галетами для собак.

Парни наконец поняли, что к чему, и я удовлетворенно кивнул:

– Кстати, Стэн не кусается.

– Давайте навестим мертвых, – сказал Мэллори на утреннем заседании.

От Сэвил-Роу до Хорсферри-роуд, где находится Центр судебно-медицинской экспертизы имени Иэна Веста, десять минут ходьбы быстрым шагом.

– Иэн Вест был Элвисом среди судмедэкспертов, – рассказывал Мэллори, пока мы с Гейном и Уайтстоун изо всех сил старались шагать с ним в ногу. – Гением, который все изменил. Он доказал, что констебля Ивонн Флетчер застрелили из ливийского посольства. По ранам на телах точно установил, где именно в брайтонском «Гранд-отеле» было установлено взрывное устройство. Он же занимался жертвами терактов, которые ИРА устроила в универмаге «Харродс» и Гайд-парке. Единолично помог усилить безопасность на железной дороге, изучив трупы тех, кто погиб во время пожара на вокзале Кингс-Кросс. Умер молодым, а перед смертью преподал нам всем бесценный урок.

– Какой, сэр?

– Мертвые не лгут.

Потом мы в синих медицинских комбинезонах и шапочках стояли в одной из комнат, что находятся в недрах Центра, и терпеливо ждали. Судмедэксперт Эльза Ольсен улыбалась нам с таким радушием, словно была хозяйкой званого вечера и собиралась представлять гостей.

Очаровательно, подумал я, когда она обратила такой же любезный взгляд на два обнаженных трупа, лежавших на столах из нержавеющей стали.

– Наш таинственный незнакомец, – сказала Эльза, кивая на истощенного наркотиками бродягу. – Зовут его Адам Джонс. Родился под Новый год в семьдесят третьем. Убит десятого октября две тысячи восьмого.

Она показала на холеное тело банкира.

– Хьюго Бака вы уже знаете. Родился седьмого января семьдесят третьего, убит девятого октября две тысячи восьмого.

Эльза замолчала. Мы с Мэллори смотрели на тела.

Родились с разницей в неделю, умерли с разницей в сутки. Но что еще связывало этих людей, кроме жутких ран, которые черными щелями зияли на горле? Ведь они словно прибыли с разных планет.

Даже после смерти Хьюго Бак выглядел как спортсмен-любитель, который только начал накапливать жирок. Это было тело человека, который регулярно занимался в тренажерке, где за пятьдесят фунтов в час на него покрикивал персональный тренер. Но годы шли, банкир обедал в дорогих ресторанах, часто выпивал с партнерами и друзьями.

Жену избивал, ублюдок, подумал я.

Джонс, наоборот, дошел до последней степени истощения – жалкий мешок с костями, измаранный уродливыми тату. На руках – рубцы поврежденной ткани, гнусные памятки от множества игл. Он выглядел дряхлым стариком, словно впрыскивал в вену не только разные вещества, но и годы.

Меня пробрала дрожь.

Тут было чуть выше ноля градусов. Глядя на трупы, я не чувствовал ничего, кроме нетерпения. Души отлетели, в холодной комнате остались лишь их пустые, искалеченные оболочки.

– Первые четыре вопроса смерти, – начала Эльза Ольсен. – Причина. Орудие. Характер. Время. – Она мило улыбнулась. – Последний, пятый вопрос, кто преступник, я оставлю вам, джентльмены. И леди. – Эльза кивнула инспектору Уайтстоун. – Причиной смерти обоих мужчин стало удушье.

– Не потеря крови? – спросил Мэллори.

Эльза покачала головой:

– Удар ножом вызвал сильнейшее кровотечение. Это быстрая и тихая смерть, после которой много хлопот с уборкой. Когда рассекли артерию, сначала брызнула струя, потом кровь хлынула рекой. Как вы заметили, убийца перерезал дыхательное горло, поэтому кричать было невозможно – попросту нечем. Но перерезали не только трахею. Сонную артерию и яремную вену – тоже. Оба мужчины умерли почти мгновенно, однако ни тот, ни другой не могли истечь кровью, потому что быстро задохнулись.

Как все скандинавы, живущие за границей, Эльза свободно говорила по-английски. Она была родом из Норвегии. Лет сорока, высокая, стройная, темноволосая и голубоглазая – одна из тех, кто опровергает стереотип о нордических блондинах и блондинках. Мэллори признавался мне, что Эльза – его любимый патологоанатом, потому что она говорит о мертвых не как о трупах, а как о людях, которые когда-то жили. По его словам, так делают не все.

– Оружия у нас нет, – сказал старший инспектор. – Мы даже не представляем, чем их убили. Какой нож сможет разрезать горло подобным образом?

– Длинный, узкий, острый, как бритва, – ответила Эльза, глядя на черную щель, из-за которой шея Хьюго Бака стала похожа на почтовый ящик.

Крови на теле не осталось, лишь от уха до уха тянулся черный надрез.

– Убийца стоял у жертвы за спиной, это видно по классическому длинному разрезу. Оружие – нечто вроде короткого, обоюдоострого меча или длинного скальпеля. Что-то с острым концом и хорошо заточенное, ведь края раны безупречны. Разорванная артерия сокращается и сдерживает кровотечение, но разрезанная – кровоточит без остановки… Характер смерти – убийство, – добавила она, помолчав.

– Время? – спросила Уайтстоун.

– Что касается Хьюго Бака, то после смерти температура тела была тридцать шесть целых и одиннадцать сотых по Цельсию. Чуть ниже нормальной. У Джонса – тридцать пять градусов. Но мистер Джонс умер на улице, а банкир – в кабинете.

– И на открытом воздухе тела остывают быстрее, – сказала Уайтстоун, глядя на Гейна.

– Адама Джонса нашли вечером, в начале восьмого, – сказала Эльза. – Думаю, его убили между пятью и семью. Хьюго Бака обнаружили в шесть. Он умер между четырьмя и шестью утра.

– Двухчасовой интервал? Решила себе соломки подстелить, да? – Мэллори улыбнулся. – А я думаю, обоих обнаружили почти сразу после убийства. Оба погибли незадолго до того, как мы прибыли на место.

Эльза подняла руки – безупречная хозяйка, которая старается не допустить неприятной сцены.

– Точное время назвать невозможно. Вы это знаете не хуже меня.

– Не будем слишком строгими, – сказал Мэллори, по-прежнему улыбаясь. – Время смерти может оправдать человека или приговорить его. Поэтому здесь наши коллеги, судмедэксперты, не склонны строить догадки.

– А детективы отчаянно желают точности, – ответила Эльза.

– Следов борьбы не осталось? – спросил ее Гейн. – Я их не вижу.

– Их нет. У жертв не было ни сил, ни возможности себя защитить. – Эльза поглядела на тело бродяги. – Правда, у мистера Джонса я заметила несколько старых порезов, синяков и ссадин, оставшихся после более ранних инцидентов.

– Улица берет свое, – сказал я. – Нет признаков передозировки? В момент смерти он ничего не употреблял?

Эльза покачала головой.

– Как ни странно, нет. – В ее голосе мелькнула нотка сожаления. – В крови мистера Джонса не содержалось наркотиков. Он хотел изменить свою жизнь, несмотря на то что мы видим.

А видели мы измученные вены – дорожки уколов, миниатюрные рельсы героиновой зависимости. Они уже поблекли.

– Мне кажется, он пытался завязать, – сказала Эльза. – И не раз. – Она виновато улыбнулась. – Если я начну делать вашу работу, вы меня остановите, ладно?

– Знак Зодиака? – спросил старший инспектор.

Эльза широко раскрыла глаза:

– Телец. Об этом свидетельствует гобой, о котором вы упоминали в заметках. Тельцы очень музыкальны. Да отстаньте же от меня, Мэллори!

Все рассмеялись.

Я наклонился и осмотрел шею Адама Джонса, потом – Хьюго Бака. По длине, глубине и цвету раны были совершенно одинаковыми.

– Один разрез, – сказал я. – Один разрез в правильно выбранном месте.

– Порой и одного хватает, – отозвался Мэллори. – Заговорщики нанесли Цезарю двадцать три раны. Но римский врач, который его осматривал, заключил, что Цезарь выжил бы, если бы один из ударов не попал в сердце.

Эльза показала на швы, оставшиеся на телах там, где она разрезала их, чтобы изучить содержимое желудков.

– Как видно по сжатым кулакам, в момент смерти у мистера Бака случился трупный спазм. То, что вы любите называть Помпейским моментом, инспектор. Однако с мистером Джонсом дело обстоит иначе. Окоченели у него только ноги. Как вы знаете, обычно тела застывают в течение двух часов. Если только какая-нибудь часть тела не тратит энергию. В этом случае происходит химическая реакция – потеря аденозинтрифосфата, или АТФ, – вследствие которой мышцы затвердевают и сокращаются. Поэтому окоченение ног означает одно – перед смертью их мышцы очень активно работали.

Мы посмотрели на тело Адама Джонса.

– Выходит, он бежал, – сказал Мэллори. – Нет…

– Убегал, – закончил я.

Ольсен улыбнулась мне, как учительница – лучшему ученику, и протянула что-то, будто вручая награду.

– Это принадлежало банкиру. – Она уронила мне в ладонь какую-то штуковину.

Я разжал пальцы. На меня, точно из могилы, таращился твердый голубой шарик.

– У Хьюго Бака был стеклянный глаз, – сказала Эльза.

Вечерело. Я припарковался неподалеку от Риджентс-парк. В буйстве красного и золотого цветов деревья были прекрасны, до листопада еще оставалось время. Правда, совсем немного, подумал я, направляясь к стеклянным дверям многоквартирного дома и жалея, что не надел пальто. Холодало прямо на глазах.

Консьерж безропотно меня впустил. Миссис Бак снова была в халате. Я все не мог решить, рановато сейчас для него или слишком поздно. Однако на этот раз волосы Наташи были сухими. И она оказалась не одна.

Через гостиную прошел мужчина с бокалом шампанского в одной руке и сигаретой в другой. Я узнал шофера из черного «мерса». Даже несмотря на то, что он был в трусах.

– Вы поздно, – сказала миссис Бак.

– Я всего на минуту.

Шофер подошел к двери, потягивая шампанское. Он стал на ступеньку выше в этом мире.

– Какие-то проблемы?

– Пока нет, – ответил я. – Но если захочешь, будут.

– Я подожду в другой комнате.

Шофер с бокалом ушел. Умница.

– Расскажите мне про искусственный глаз вашего мужа, – попросил я.

– Что именно вы хотите знать?

– Как он его потерял?

– В школе. Получил ногой в лицо во время матча по регби. Хьюго был прирожденным спортсменом, – с гордостью сказала она. – Все английские игры – регби, крикет, теннис, футбол – давались ему легко.

– Значит, он потерял глаз в детстве?

Наташа кивнула:

– Он отлично играл.

На следующее утро, после короткого совещания, я покинул Центральное управление, а часом позже припарковал свой «икс пять» на длинной, усыпанной гравием дорожке перед большим особняком.

Похоже, Адам Джонс серьезно упал, подумалось мне, когда домработница-филиппинка впустила меня в большой холл и оставила одного. Я смотрел сквозь стеклянные двери на сад, что находился с другой стороны дома, и ждал, когда выйдет мать покойного.

Сад разросся и одичал, скрывая давно не чищенный бассейн. На краю бассейна безмятежно спала лиса, будто знала, что сюда никто не придет. Сейчас дом казался необитаемым, но когда-то у его хозяев водились деньги. А может, водятся до сих пор. Возможно, причина запустения – не бедность.

На стене висела картина: улица большого города, но все люди разошлись по домам, луч заходящего солнца падает на стену небоскреба. Написал ее тот же самый художник, чью работу я видел в квартире Бака. И в уголке стояли те же инициалы, маленькие буквы js.

– Большое спасибо, что приехали, – сказала миссис Джонс, спускаясь по лестнице и протягивая мне руки, будто я заглянул к ней с дружеским визитом.

Я старался не подавать вида, но сразу понял, зачем она повязала на голову яркий шарф. Я узнал одутловатую бледность лица, что появляется после месяцев химиотерапии.

И все же красота этой умирающей женщины не увяла. Сквозь рак и химию на меня смотрело молодое, лишенное морщин лицо. Она сохранилась, будто зачарованное существо из сказки.

– Детектив Вулф, – представился я. – Мы с вами говорили по телефону.

Я показал удостоверение, и она вежливо улыбнулась.

– Миссис Джонс, мне очень жаль, что вы потеряли сына.

Ее губы скривились от боли, женщина кивнула и взяла себя в руки. Она была горда и ни за что не показала бы горя постороннему.

– Прошу, – сказала миссис Джонс, указывая в сторону гостиной.

Я пошел следом. Женщина двигалась осторожно и медленно, как человек, который больше не доверяет своему телу. Я подождал, пока она опустится в кресло, и сел напротив, на диван. В комнату бесшумно вошел старый черный лабрадор. Я протянул к нему руку, пес обнюхал ее и устроился у ног хозяйки. Появилась филиппинка.

– Розалита, подай нам, пожалуйста, чаю, – попросила миссис Джонс.

Она взглянула на меня сквозь очки сияющими голубыми глазами, полными мудрости и скорби.

– Я искренне благодарна, что вы приехали. Как идет расследование? Арестовали кого-нибудь?

– Нет, мэм. Но вы окажете нам неоценимую помощь, если ответите на некоторые вопросы.

Она кивнула, рассеянно поглаживая загривок лабрадора. Собака довольно ворчала.

– Ваш сын, – начал я, – Адам. Нам бы хотелось узнать о нем побольше. – Я поколебался и добавил: – На момент смерти у него не было постоянного жилья.

Миссис Джонс улыбнулась, вспоминая прошлое.

– Адам был очень одаренным ребенком. Невероятно талантливым, чутким. И прекрасным музыкантом. Прекрасным!

Она кивнула в сторону, и я заметил, что эта комната – святилище умершего сына. На стеллажах стояли кубки, награды, гипсовые бюсты мужчин с буйными шевелюрами. Между стеллажами на стенах висели грамоты, а на маленьком пианино выстроились фотографии в серебряных рамках.

– Мой сын учился в Королевской академии музыки.

– Один семестр, – заметил я. – Потом его попросили забрать документы.

Розалита принесла чай. Миссис Джонс подняла руку, показывая, что мы нальем его сами. Я подождал, пока домработница уйдет.

– Почему это произошло?

Миссис Джонс почесала пса за ухом. Ее губы плотно сжались, и я понял, что она борется с болью, которая мучает ее, не переставая.

– Потому что в нем была тьма. – Женщина улыбнулась с привычной грустью. – Не знаю, как еще объяснить. В моем сыне поселилась тьма. Она привела его к наркотикам, а наркотики отняли все.

– Кажется, он пытался завязать, – сказал я. – Вскрытие показало, что в крови Адама не содержалось наркотических веществ.

– Да, он хотел остановиться. Очень хотел. – Она посмотрела на меня. – Спасибо.

Благодарить меня было не за что, и я молчал, не зная, как ответить. Миссис Джонс налила чай. Я взглянул в окно: лиса из сада уже ушла.

– Когда вы видели сына в последний раз?

– Месяц назад, пришел занять денег. – Она рассмеялась. – Занять. Вот хороший мальчик! Его отец умер два года назад, и Адаму стало легче брать деньги. Взаймы. С отцом это было непросто. Ссоры, отказы, повышенные тона, слезные обещания измениться. Можете себе представить. У нас пропадали вещи. Часы, оставленные на прикроватном столике. Деньги из бумажника. Из-за этого у сына с отцом совсем испортились отношения. Но у меня Адам никогда не крал, а ведь некоторые поступают и так, я знаю. Случается, что героиновые наркоманы воруют у близких.

Я пил чай. Мало-помалу Адам Джонс становился не просто бродягой, чье тело нашли в переулке, не обнаженным трупом на холодном столе, а чьим-то сыном.

– Я видела его прошлой ночью, – сказала миссис Джонс. – Не то в мечтах, не то во сне. Но чувство было такое, что наяву. Адам был очень грустный. Вы слышали, чтобы кто-то переживал подобное?

Она усмехнулась. Лабрадор сел, потом снова улегся.

– Может, я начала выживать из ума?

– Думаю, это нормально, – сказал я. – Те, кого мы любим, приходят к нам. Особенно поначалу. Особенно когда вы только что их потеряли. Наверное, мертвые находят покой не сразу.

Миссис Джонс взглянула на меня.

– Я так устаю. – Она с досадой махнула рукой, указывая на шарф. – Все эти проблемы.

Я кивнул.

– Возможно, вы стали плохо есть, мэм. – Я помолчал. – Из-за химиотерапии вкус пищи становится отвратительным.

– Вы правы. Тебя предупреждают о выпадении волос и тошноте. Об этом известно каждому. Но никто не говорит, что произойдет со вкусом. – Она посмотрела мне в глаза. – Кажется, вы знаете об этом не понаслышке.

– Моя бабушка пережила то же самое, что и вы, но это случилось очень давно.

– Вы ее любили?

– Она меня вырастила. Взяла к себе, когда умерли родители. Заменила мне мать.

– Понимаю. Мне кажется, она была прекрасной женщиной.

– Я не встречал никого добрее.

– И она умерла.

– Да. Прошу, расскажите еще об Адаме. У него были враги?

Миссис Джонс подняла брови:

– Кто-то его убил. Убил! Но Адам никогда ни с кем не ссорился. Все друзья и знакомые любили его. Насколько мне известно.

– Мэм, в большинстве случаев жертва знает убийцу. Подумайте, кто мог хотеть причинить ему вред? Он упоминал о проблемах с деньгами? Больших долгах?

– Проблемы с деньгами у моего сына были все время. Но он никогда не держал ни на кого зла. Такие, как он, делают мир лучше. А потом он сбился с пути и не нашел дорогу назад. Ничто не помогло – ни наша любовь и боль, ни наша забота, ни его собственное желание. Все напрасно. Но в глубине души он был хорошим мальчиком. А когда-то – и счастливым. Грусть и тьма поселились в нем не сразу.

Миссис Джонс вдруг показалась мне очень усталой. Она кивнула в сторону пианино.

– Взгляните сами. Посмотрите на моего сына, прошу.

Это звучало не просто как приглашение.

– Взгляните, – повторила она.

Я подошел к пианино. Там стояли десятки фотографий, однако на них были только малыш и подросток, будто Адам Джонс так и не повзрослел. Ребенок лежал в кроватке или сидел на руках у матери – молодой, красивой, здоровой женщины, любящей жизнь и своего новорожденного сына, счастливой, потому что у нее появилось это маленькое чудо. Пухленький малыш держал за руку отца; оба улыбались, стоя на солнечном английском берегу. Длинноволосый Адам лет шести-семи с детской скрипкой смеялся, открывая щель между передними зубами. Мальчишка рос у меня на глазах, но так и не превратился в мужчину.

Я взглянул на миссис Джонс. Ее глаза слипались. Лабрадор воспользовался случаем, запрыгнул на диван и свернулся калачиком рядом с хозяйкой. Та клевала носом.

– Я страшно устаю. – Женщина вдруг посмотрела на меня. – У вашей бабушки было такое?

– Да, мэм.

Я взял фотографию десятилетнего Адама, державшего маленький гобой. Одетый в смокинг, мальчик стоял на сцене, а зрители – взрослые и дети – аплодировали ему.

– Это все химиотерапия, – сказал я и поставил фотографию на место.

Миссис Джонс спала. Я снова стал рассматривать снимки: не подскажут ли они что-нибудь? Ни братьев, ни сестер. Адам в пижаме, похожей на костюм Супермена. Адам с юношеским оркестром и снова с тем же оркестром год или два спустя. Адам с мамой на карусели, оба смеются и машут, когда лошадь проезжает мимо фотографа: до свидания, папочка!

Я машинально взял в руки еще один снимок и только потом осознал, что он – тот самый. На серебряной рамке появились первые следы времени. Я даже не слышал, как Розалита вошла и остановилась в дверях. Филиппинка начала убирать со стола.

Я снова посмотрел на фотографию.

Точно такая же, только забрызганная кровью, стояла на столе в сверкающей башне. Все те же семь парней, те же дерзкие улыбки. И снова я обратил внимание, что ребята всего лишь подражают военным. Несмотря на старомодную форму, они еще дети. Школьники, изображающие солдат.

Среди них был молодой Адам Джонс, а с краю стоял подросток Хьюго. Я познакомился с ними двадцать лет спустя, как с жертвами убийства, и видел только их мертвые тела на столах из нержавейки. Однако не узнать их было невозможно.

– Я, похоже, задремала, – вдруг произнесла рядом миссис Джонс, так неожиданно, что я чуть не вскрикнул.

Она взяла у меня фотографию, посмотрела на нее долгим взглядом и поставила на прежнее место – в пыльную бороздку на черном лакированном дереве.

Эта вежливая, добрая, смертельно больная женщина хотела, чтобы я увидел и понял, каков ее сын. Однако теперь я заметил, что ей не нравится, когда трогают его фотографии.

– Вы когда-нибудь встречались с мистером Баком, мэм?

– С Хьюго? Я не видела его лет двадцать. Он работает в Сити. Как я понимаю, преуспевает.

– Ваш сын его знал. Они дружили?

Миссис Джонс кивнула:

– Да. Они вместе учились в Поттерс-Филде.

Я вернулся в Центральное управление. Остаток этого дня и весь следующий мы провели в отделе.

Вторая фотография изменила все. Она помогла составить список поисковых запросов, и расследование двойного убийства сосредоточилось на семерых школьниках, что двадцать лет назад улыбались, глядя в камеру.

– Не забывайте об основном принципе, – говорил Мэллори, расхаживая между компьютерами.

Наши телефоны не смолкали, а на мониторах мелькали страницы информационной системы ХОЛМС 2[2].

– Ничего не предполагайте. Ничего не принимайте на веру. Проверяйте все.

Когда небо над крышами района Мейфэр побелело, старший инспектор собрал нас на дневное совещание. Он провел рукой по лысине и без удовольствия отхлебнул остывший чай.

– Итак, что мы видим?

Мы видели большой плазменный экран, а на нем – фотографию, что стояла на пианино у миссис Джонс и на столе в кабинете Бака.

Детектив Уайтстоун, заместитель Мэллори, кашлянула и заговорила:

– Снимок сделали в школе Поттерс-Филда весной тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Поттерс-Филд – пансион для мальчиков от тринадцати до восемнадцати лет, расположенный на границе графств Беркшир и Бакингемпшир. Мальчики надели форму Объединенных кадетских сил. Крайний слева – Адам Джонс. Крайний справа – Хьюго Бак.

На большой белой доске, которую мы назвали «стеной Мэллори», висела настоящая фотография подростков – совсем крошечная, размером восемь на десять дюймов, а рядом с ней – снимки Джонса и Бака, сделанные на месте преступления и в Центре судебной экспертизы.

– Объединенные кадетские силы – своего рода корпус для подготовки офицеров, – продолжала Уайтстоун. – В старых частных школах до сих пор этим занимаются.

– А Поттерс-Филд – одна из старейших школ, – сказал Мэллори. – По-моему, ей лет пятьсот. Ровесница Хэрроу и школы Святого Павла. Откуда фотография?

– Это копия той, что осталась у матери Джонса, сэр, – ответил я.

– И мы совершенно уверены, что она не отличается от фотографии на столе Хьюго Бака?

Инспектор Гейн оторвал взгляд от ноутбука.

– На той, что была у банкира, есть поверхностные повреждения, сэр. Под стекло просочилась кровь. Но это точно такая же фотография.

– Джонс и Бак поддерживали связь после окончания школы? – спросил Мэллори.

– Похоже, их пути разошлись, – заметил я. – Мать Джонса не видела Хьюго Бака двадцать лет и не знает о его смерти.

– Она не читает газет? – спросил Гейн.

– У нее рак в последней стадии, – ответил я. – Ей хватает забот.

– Мать ничего не знает, но это еще не значит, что они не общались, – сказал он.

– Наташа Бак, вдова банкира, не встречалась с Адамом Джонсом, – продолжал я. – Она бы вспомнила, если бы у них дома или на свадьбе появился бездомный наркоман.

– Джонс приходил к банкиру на работу, – сказала Уайтстоун. – Я разговаривала с секретаршей Хьюго Бака, и она вспомнила, что с ним хотел встретиться один человек, который назвался старым другом. Два или три года назад. Посетитель выглядел как бродяга. Похоже на Джонса. Но Бак не пожелал его видеть, охране пришлось выставить мужчину вон. Очевидно, был небольшой скандал.

– Наркоман хотел выпросить у богатого друга денег и получил пинка, – вставил Гейн.

– Вероятно, – отозвался Мэллори.

– Значит, мы определенно рассматриваем это как двойное убийство, сэр? – спросил Гейн. – Преступник – один и тот же человек? Даже при том, что жертвы не общались после окончания школы. Как ее там? Поттерс-Филд?

– Да, – ответил Мэллори. – У него характерный почерк. Жертвы – бывшие одноклассники. Этого более чем достаточно. Как дела с отпечатками пальцев?

– Мы сличили все отпечатки из офиса Бака. Подозревать там некого, – сказал Гейн. – Переулок, где нашли Джонса, – кошмар криминалиста. Полно отпечатков. И кто их оставил, нам никогда не узнать.

– А следы перчаток? – спросил Мэллори.

– Нет, шеф. Уж простите.

Старший инспектор покачал головой.

– Там должны остаться следы перчаток. – Он посмотрел на фото. – Остальные пятеро мальчишек… Кто они?

– Выясняем, сэр, – сказала Уайтстоун. – Имена должны быть сегодня к вечеру. Детектив Вулф еще раз поговорит с матерью Джонса, а я связалась со школой. Директор мне перезвонит.

– И узнайте, пожалуйста, кто фотограф, – попросил Мэллори. – Займитесь этим, Уайтстоун, ладно? А вы, детектив Гейн, увеличьте снимок.

Гейн стукнул по клавиатуре, и фотография увеличилась. Сквозь время отчетливо проступили семь лиц.

Мы в молчании смотрели на них.

Сначала все казались мне одинаковыми. Семь веселых богатеньких сынков, задиристые и самодовольные юнцы со старомодными стрижками, уверенные, что будущее принадлежит им. Однако теперь я начал их различать.

Слева Джонс – худой мальчишка с открытым, простодушным лицом. Он выглядел намного моложе товарищей и единственный из всех напоминал ребенка.

Справа Хьюго Бак – темноволосый, взрослый не по годам парень, которому, видимо, уже приходилось каждый день бриться. Уверенный в своей неотразимости и силе, понимающий, какое место занимает под солнцем.

Только сейчас, рассмотрев ребят как следует, я заметил, какие все они разные. Даже улыбались не все.

В центре стоял серьезный худощавый подросток в темных очках. Зачесанные назад волосы открывали его высокий лоб.

По бокам от него – близнецы. Высокие, красивые, хладнокровные, у одного щека исполосована шрамами.

Слева от близнеца со шрамами ухмылялся, высунув кончик языка, коренастый толстяк. А рядом с Хьюго Баком скалил зубы смуглокожий парень, самый высокий из всех. Возможно, индиец.

Одинаковой была только военная форма.

– Что за Объединенные силы? – спросил Гейн. – Богатенькие детки, играющие в солдат?

– Они относятся к этому серьезно, – ответил старший инспектор. – В этих школах многие получают офицерские звания. Большинство выпускников школы поступает на службу в британские вооруженные силы. Говорят, что из Итона уходят в армию, политику и на сцену, а из Поттерс-Филда – в армию, финансы и тюрьму.

Интересно, откуда Мэллори столько об этом знает, подумалось мне.

– Но что от них толку? – недоумевал Гейн. – Офицерский корпус, кадеты. Зачем паренькам из частной школы переодеваться в солдат?

Уайтстоун заглянула в свои записи:

– У них большая история. Объединенные кадетские силы основаны в тысяча восемьсот пятом году. Тогда они назывались «Винтовки Поттерс-Филда».

Мэллори ласково улыбался Гейну, посверкивая в свете ламп круглыми очками.

– Год ни о чем не напоминает, инспектор? Нет? Страна готовилась к вторжению Наполеона. На берегу стояло двести тысяч французов. А эти старые школы готовили ополченцев. Юношеское движение против завоевателей.

– И как, испугался Наполеон, сэр? – спросил Гейн. – Простите мое невежество.

– Да, очень испугался. – Мэллори взглянул на экран. – Не важно, как это называлось, но все частные школы сохранили свои «Винтовки».

– Вступают туда в шестнадцать, – сказала Уайтстоун. – Примерно столько и ребятам на фотографии. Преподавание ведут действующие армейские офицеры: дают навыки командования, обучают сигналам, стрельбе. На выходных курсанты выезжают на полигон, где используют настоящие боеприпасы.

– Что у нас еще? – спросил Мэллори.

– Мясник Боб, сэр, – сказал Гейн и повернулся ко мне: – Не давайте комментариев журналистам, ладно? Для этого есть специальные люди, офицеры пресс-службы. Вот пусть они и работают. Потому что стоит нам открыть рот, как маменькины сынки и всякие социопаты выползают в соцсети похвастаться, как они опасны для общества. Кто-то объявит себя Мясником, а нам придется устанавливать слежку, вычислять его по IP-адресу, ехать к нему домой и объяснять, что он очень плохо себя ведет. Прессе – ни слова. Хорошо?

– Ладно.

Он понял, что спорить я не собираюсь, и смягчился:

– Особенно этой Скарлет Буш. Она язва. Говорят, у нее мозг как таблоид, а рот – как широкополосная газета. Или наоборот?

Я помедлил и спросил:

– Так вы принимаете Мясника Боба всерьез?

– А что еще остается? Если кто-то утверждает, что совершил преступление, мы обязаны его арестовать. Такая у нас работа.

– Есть IP-адрес этого Мясника? – спросил Мэллори.

– Пока нет, сэр, – ответил Гейн. – Он отправляет сообщения через какой-то анонимайзер или прокси-сервер. Возможно, использует программы-посредники, Tor или 12P. Они выполняют роль стены между пользователем и цифровым миром. Большинство детской порнографии так и публикуется. Между прочим, Боб опять выходил на связь.

Инспектор нажал пару клавиш, и семеро подростков исчезли. Вместо них на большом экране появилась страница социальной сети.

Черно-белая фотография размером с почтовую марку. На ней – узколицый мужчина в костюме, при галстуке и в шляпе. В уголке рта нахально торчит сигарета. Историческая фигура.

Мэллори вслух прочел сообщение:

– Я – Смерть, разрушитель миров. Узрите черного ангела людского, праведного мстителя за обездоленных. Грядет Боб Мясник. Убей всех банкиров. Убей всех свиней.

– Кто-то переиграл в компьютерные игры, – хохотнул Гейн.

Старший инспектор даже не улыбнулся.

– Первая часть – слова Роберта Оппенгеймера, отца атомной бомбы, – объяснил он. – Я – Смерть, разрушитель миров. На фотографии – сам Оппенгеймер. Это цитата из древнего индийского текста, Бхагавад-гиты. Он произнес ее после испытаний ядерного оружия. После того, как мир навсегда стал другим.

– Потом почитаю.

Гейн ударил по клавише, и на экран вернулась фотография семерых подростков.

– Наш ключ – это школа, – сказал Мэллори.

– Поттерс-Филд, – начала детектив Уайтстоун, – основана Генрихом Восьмым в тысяча пятьсот девятом году, в первый год его правления. Название взято из Библии. Поттерс-Филд, земля горшечника – клочок, не годный ни на что, кроме захоронений. Эту землю выкупили на деньги, брошенные Иудой. От Матфея, глава двадцать седьмая. «Первосвященники, взяв сребреники, сказали: непозволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови. Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников; посему и называется земля та «землею крови» до сего дня».

Уайтстоун скромно улыбнулась.

– Воскресная школа? – спросил Гейн.

– Гугл, – ответила она.

– Компания более разношерстная, чем кажется на первый взгляд, – заметил я. – Хьюго Бак – из старого банкирского рода. Адам Джонс поступил в Поттерс-Филд как стипендиат музыкальной школы. Они не только умерли, но и жили в разных мирах.

Мэллори кивнул:

– Старые деньги. Новые деньги. И никаких денег. Но кто ненавидит этих ребят?

Мы смотрели на фотографию кадетов Поттерс-Филда, выпуск тысяча девятьсот восемьдесят пятого. В кабинете было тихо, лишь пятью этажами ниже шумели проезжавшие по Сэвил-Роу машины. Я заметил, как Мэллори использует эту тишину, чтобы в ней нам открылась истина.

– Может, они сами ненавидели друг друга? – предположил я.

Я вернулся поздно. Ужасно поздно.

После школы у Скаут были дополнительные занятия. Что-то на тему иллюстрации в мире моды. Для детей, которые любят порисовать и чьи родители застряли на работе. Но даже при этом раскладе я слишком запоздал.

Скаут в компании мисс Дэвис ждала у школьных ворот. Остальные ребята давно разошлись по домам.

Девочка и учительница оживленно болтали. Точнее, говорила моя дочь, а новозеландка с улыбкой кивала, не успевая вставить ни слова. Скаут очень любила свою учительницу.

Я припарковался поближе и подбежал к ним.

– Простите. На дорогах не протолкнуться.

Мисс Дэвис была невозмутима, точно птица киви. Она все-все понимала.

По пути домой я поглядывал на дочку в зеркало заднего вида.

– Скаут.

Она встретила в зеркале мой взгляд.

– Что?

– Прости, пожалуйста.

– Сегодня была твоя очередь меня забирать. Не миссис Мерфи, а твоя.

– Я что-нибудь придумаю. Наверное, миссис Мерфи будет приходить почаще. Но я никогда больше не буду опаздывать.

Она отвела глаза.

– Скаут.

– Что?

– Ты меня простила?

– Я всегда тебя прощаю, – сказала она, глядя на улицы за окном.

И я всю дорогу думал об этом.

Скаут каталась по полу со Стэном.

– Ночью он иногда повизгивает. Я слышала.

Я кивнул:

– Я тоже.

– Наверное, хочет вернуться в старый дом.

– Нет. Он хочет услышать, как бьется сердце мамы. Но я знаю, как сделать, чтобы щенки не тосковали. Сейчас покажу.

Я нашел старый будильник и положил его в собачью корзинку, под одеяло.

– Стэн будет думать, что его мама здесь. Он примет тиканье за биение сердца.

Скаут посмотрела на меня с таким недоверием, что затея вдруг показалась мне просто смехотворной. Однако способ и правда сработал.

Я заснул только перед рассветом. Все переворачивал подушку, пока не смолк шум мясного рынка и в комнату не просочился молочно-серый свет. Будильник под одеялом в корзинке постукивал, точно сердце, и за всю ночь Стэн ни разу не заскулил.

Черный музей Скотленд-Ярда – и не музей вовсе. Посетителей туда не пускают, экспонаты хранятся за надежно запертыми дверями.

Даже название это – не официальное. Когда из районов с сообществами национальных меньшинств начали поступать жалобы, его переименовали в Криминальный музей полиции Центрального Лондона, и навязанное сверху изменение стало гарантией того, что мы везде и всюду называли его Черным.

Как я сказал констеблю Грину, в Музее хранятся учебные пособия. Он был основан в Викторианскую эпоху и существует до сих пор именно для того, чтобы полицейские могли ознакомиться там с орудиями преступников.

Мы со старшим инспектором Мэллори пришли сюда за тем же. Я целый день работал с информационной системой, медленно продвигаясь по списку запросов: сличал почерк подозреваемых нами убийц, которые перерезали жертвам горло, до сих пор были живы и не сидели в тюрьме. День был долгий и бесплодный: слишком много тупиковых линий и кофеина.

А вечером мы отправились искать орудие убийства.

В Новом Скотленд-Ярде мы остановились у двери под номером 101. Мэллори широко улыбнулся:

– Сто первый кабинет. Вот совпадение, правда?

Он, должно быть, заметил мою растерянность и добавил с легким разочарованием:

– «1984» Джорджа Оруэлла. В сто первом кабинете находилась камера пыток в Министерстве Любви.

Я порылся в памяти. Читал это в детстве – кто-то меня заставил.

– Там были крысы, – вспомнил я. – Крысы в клетке. И ее прикрепили к лицу Уинстона.

– В этой комнате люди встречали свой самый страшный кошмар, – кивнул Мэллори. – Там хранилось то, что хуже всего на свете. Как сказал О’Брайен Уинстону: все знают, что ждет внутри.

Мэллори постучал, и за дверью послышался голос, пригласивший нас войти.

Даже старшему инспектору Скотленд-Ярда требовалось разрешение, чтобы посетить Черный музей. Однако хранитель – сержант Джон Кейн с тридцатью годами службы на лице и без грамма жира на теле – приветствовал Мэллори как старого друга.

– Чем могу помочь, сэр? – спросил Кейн, когда они пожимали руки.

– Мы ищем кинжал, – ответил Мэллори. – Или, по крайней мере, нечто с обоюдоострым лезвием. – Он открыл кейс. – По моим прикидкам, оружие должно быть короче меча, но длиннее обычного ножа.

Мэллори вынул из папки и разложил на столе фотографии:

– Что-то такое, чем могли сделать вот это.

Пока сержант Кейн спокойно изучал шесть снимков – копии тех, что Мэллори прикрепил на стену в Отделе серьезных инцидентов, – я огляделся. На стенах висели полки с книгами и полицейские значки со всего мира. Возможно, их дарили в благодарность за разрешение взглянуть на экспонаты музея. Я взял со стола старую книгу в твердом переплете. Суперобложки не было. «Сорок лет в Скотленд-Ярде, – гласило название на титульном листе. – История службы в Отделе расследования уголовных преступлений». Автор – Фредерик Портер Уэнсли.

– Положите, – сказал Кейн, даже не удостоив меня взглядом.

Я вернул книгу на место, и он обратился к Мэллори:

– Тут поработал Мясник.

– Этого мы пока не знаем, – ответил старший инспектор.

– Мы сейчас говорим о двойном убийстве?

Мэллори кивнул:

– Да, их убил один человек. Манера одинаковая. Но я не уверен, что это Боб.

Сержант Кейн смотрел на меня без намека на теплоту и гостеприимство. Мэллори предупреждал, что он относится к незнакомцам подозрительно. Однако слово «подозрительный» не совсем подходило для этого буравящего враждебного взгляда.

– Детектив Вулф. С недавних пор работает в нашей следственной группе.

Я протянул руку, но Кейн будто и не заметил ее: улучил момент напомнить, что он выше меня по рангу.

– Ладно, – сказал он. – Правила таковы. Никаких фотографий. Ничего не трогать без моего разрешения. И не записывать ни одного слова. Ясно?

– Да, сержант, – ответил я.

– Хорошо. Тогда вперед.

Кейн отпер дверь, и мы вошли в гостиную из прошлого. Я увидел камин, эркерное окно, газовые лампы и лишь секунду спустя заметил, что все это имитация. Зато в комнате повсюду лежало вполне настоящее оружие. В витрине – огнестрельное, а на столе – холодное. Клинков было столько, словно тут заключили перемирие два войска. С потолка свисала петля. Мне подумалось, что это уже перебор.

– А как звали детектива, который основал музей? – спросил Мэллори.

– Инспектор Ним, сэр, – ответил Кейн. – В тысяча восемьсот семьдесят четвертом. Осмотритесь, экспонатов у нас много.

Мэллори склонился над саблей, похожей на пиратскую.

– Вы с детективом Вулфом идите, а я задержусь.

Вслед за хранителем я прошел в следующий зал.

– Говорят, Музей могут открыть для публики, – сказал я, чтобы заполнить тишину.

Кейн остановился и пристально посмотрел на меня:

– Открыть?

– Ну да. Чтобы получать прибыль.

– Для публики, – повторил он с неприязнью, будто публика была в ответе за все человеческое горе, выставленное в витринах сто первого кабинета. – И кто собирается это сделать?

– Совет, – сказал я, ругая себя за болтливость.

– Только через их трупы.

– Вы же не хотите…

– Я знаю, чьей смерти хочу.

Он вдруг повеселел, хлопнул в ладоши и наградил меня зловещей улыбкой:

– А вы, случайно, не впечатлительный? Дайте мне знать, если соберетесь распрощаться с завтраком.

– Я бывал тут, когда учился в Академии.

– О! Да у меня в гостях эксперт! Сейчас посмотрим, как много ты знаешь, парень.

Он взял трость.

– Что это, как думаешь?

– Замаскированный клинок, – предположил я.

Сержант улыбнулся:

– Умница.

Он раздвинул трость, открыв двенадцать дюймов блестящей шеффилдской стали, и снова сдвинул части.

– А если я нападу, ты… – Он хотел ударить меня в лицо, но я поймал и выхватил трость.

– Отберу ее.

Моя скромная улыбка быстро погасла: сержант по-прежнему держал рукоятку, а в ней был пистолет.

– И тем самым оставишь меня при оружии. – Кейн прицелился мне в голову. – Бах, бах. Ты убит.

– Пистолет действует?

Я вернул ему трость.

– Тут все действует. – Он аккуратно прикрепил рукоять к палке. – В том-то и дело.

В комнату вошел Мэллори.

– Нашли что-нибудь подходящее, сэр? – поинтересовался Кейн.

Инспектор покачал головой.

– Может, здесь повезет, – утешил его смотритель.

Коллекция и в самом деле внушала надежду. В Черном музее хранятся все мыслимые и немыслимые орудия убийства. Здесь больше века собирали яды, огнестрельное оружие, взрывчатку. И каждый экспонат побывал в деле.

На тумбе передо мной лежал нож братьев Крэй. В следующей комнате был гранатомет Ирландской республиканской армии. Увидев кастрюлю, я поначалу решил, что Кейн поставил тут небольшую кухню. Оказалось, в этой посудине серийный убийца Дэннис Нильсен варил мясо жертв, чтобы отделить его от костей и смыть в канализацию. А еще здесь хранилось больше ножей, чем я видел в подвале Центрального управления.

Черный музей занимал несколько просторных и чистых комнат. Всюду были витрины с экспонатами. Полки с посмертными масками убийц. Обыкновенных, ничем не примечательных людей, что стреляли, травили, резали, расчленяли, варили и ели ближних. Ничтожных червяков, по чьей вине обрывались бесчисленные жизни. Одичавших подонков, что воздвигли гору из человеческих страданий.

Да, я уже это видел, но сейчас чувствовал себя по-другому. Теперь я пришел сюда не с однокашниками. Не мог отойти за спины других, посмеяться, чтобы снять напряжение. Сегодняшний визит отличался от школьной экскурсии. Черный музей явил мне весь свой ужас, полное собрание людской жестокости, и я не выдержал.

А может, причина крылась в другом. В тот раз я был самоуверенным холостяком, не понимавшим, что такое потеря. А теперь я это узнал.

Так или иначе, я вспотел и вдруг согнулся пополам над корзиной для бумаг. Меня вырвало, как раз когда в комнату вошли Мэллори и Кейн, но если они и заметили мое состояние, то не подали виду.

– Нож могли сделать и на заказ, – заметил сержант. – Специально, чтобы резать глотки.

Биг-Бен за окном пробил шесть раз. Миссис Мерфи, наверное, уже забрала из школы Скаут и теперь готовит ужин, а моя дочка и пес носятся друг за другом по просторной квартире.

Я разогнулся, смущенно глядя на противную желтоватую массу в корзине. Мэллори легонько похлопал меня по плечу.

Стыдно было даже взглянуть на него.

– Хотите чаю? – спросил старший инспектор.

Мэллори повез меня к себе домой.

Жил он в районе Пимлико, на тихой улочке, вдоль которой тянулся сплошной ряд домов. Когда инспектор остановил машину, на порог вышла миссис Мэллори, высокая седая женщина с веселыми искорками в глазах. На ногах у нее были тапочки. Вместе с хозяйкой выбежал маленький белый пес, вестхайленд-терьер. Пока супруги общались в лаконичной манере людей, которые долго прожили вместе, он стоял между ними.

У мужа и жены был одинаковый акцент, они вполне могли родиться на одной улице.

– На сегодня, значит, все? – спросила она, сложив на груди руки.

– Не совсем, курочка, – ответил он, чмокнув ее в щеку.

– Еще поедешь.

– Сначала перышки почищу.

– Есть будете?

– Неплохо бы чаю.

– Кто это с тобой?

– Новенький. Детектив Вулф.

– Привет, цыпленок. – Она широко улыбнулась. – Входите.

Миссис Мэллори принесла чай. В желудок попали сахар и кофеин, и я почувствовал себя намного лучше. Мэллори быстро допил свою чашку, сунул в рот имбирное печенье и вышел.

– Пять минут, – сказал он.

Терьер последовал за хозяином, довольно пыхтя.

Мэллори жили в чистой двухэтажной квартирке. На камине и книжных полках стояли рамки с поблекшими фотографиями – свидетельство прошедших дней, проведенных под солнцем какой-то тропической страны. Все это было пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет тому назад. Вот молодые люди поднимают бокалы, сидя за столиком, и застенчиво улыбаются. Вот смеется тридцатилетний Мэллори – облысел он уже тогда – в черной фуражке, шортах и рубашке с коротким рукавом, а слева и справа от него стоят два веселых азиата, одетые в такую же форму. Снова муж и жена, и снова улыбки, а далеко внизу – гавань и прибрежный город.

– Это Гонконг, – сказала миссис Мэллори. – Мой муж пятнадцать лет работал там в Королевской полиции. Наверное, он вам рассказывал.

– Нет, мэм.

Она засмеялась:

– Зовите меня Маргарет.

– Инспектор Мэллори ничего не говорил, мэм. Маргарет.

– Мы вернулись в девяносто седьмом. После того как Гонконг перешел к Китаю и полицию перестали называть Королевской. Британцы отправились домой. И мы тоже. Непростое было время. Хочется назад, хотя, конечно, того Гонконга больше нет.

На фотографиях запечатлелись две жизни, но я не видел детей.

– У вас есть семья? – спросила миссис Мэллори.

– Дочка. Родители давно умерли, сестер и братьев нет. – Пауза. – Жену я потерял.

Она ждала, что я продолжу, но я молчал.

– Понимаю, – сказала женщина.

– Мою дочь зовут Скаут, ей пять лет. – Я помешал чай. – Так и живем одни.

Миссис Мэллори кивнула.

– Значит, семья у вас есть, – сказала она и завоевала меня навеки.

Мы пересекли реку, когда солнце уже начало садиться. Туристы, стоявшие на Вестминстерском мосту, фотографировали великолепные виды – дворец, Биг-Бен и аббатство в закатных лучах, – а лондонцы спешили по домам, даже не замечая всей этой красоты.

– Вот вы и познакомились с моей женой, – сказал старший инспектор. – Сверните на Ламбет-роуд.

– Хорошо, сэр.

Мы ехали на юг, пока в сумерках не прогремели выстрелы двух огромных пушек, стоявших перед зданием с британским флагом на куполе.

– Мы в Имперский военный музей? – спросил я.

– А вы слышали, что там когда-то располагалась Вифлеемская королевская больница? Бедлам. Приют для умалишенных. Можете припарковаться с другой стороны, на Сент-Джордж-роуд. Парадный вход нам не нужен.

Когда мы шли через сад, в дверях появился охранник. Он подозрительно смотрел на нас до тех пор, пока его не окликнул женский голос:

– Все в порядке, Чарли. Это ко мне.

Охранник отступил, и я увидел молодую женщину в инвалидном кресле. Та широко улыбнулась инспектору и отдала честь.

– Добрый вечер, сэр.

– Здравствуйте, Кэрол. – Мэллори наклонился и поцеловал ее в обе щеки.

Он представил меня и подождал, пока женщина не развернет кресло в узком коридоре. Я хотел помочь, но она лишь коротко бросила:

– Уже все.

Кэрол привела нас в главный зал. Свет погасили, в сумраке под потолком висели истребители времен Второй мировой – «спитфайры», «мессершмитты», «харрикейны» – и баллистические ракеты «Фау-2», застывшие в воздухе и времени.

– Чем я могу помочь вам, сэр? – спросила Кэрол.

Мэллори открыл кейс и вручил ей папку:

– Мы ищем орудие убийства.

Женщина не спеша пролистала фотографии.

– Мы думаем, оружие сделали специально, чтобы резать глотки, – сказал старший инспектор.

– И правильно думаете, сэр. – Она снова улыбнулась. – У нас в хранилище есть именно такая штука. Идите за мной.

Кинжал был почти двенадцать дюймов в длину, и большую часть его составляло лезвие – длинное, узкое, обоюдоострое. Такой войдет в плоть, как в масло. Я с удивлением обнаружил, что он почти ничего не весит.

Круглая рукоять хорошо ложилась в руку. Оружие таило в себе ужасающую силу.

– Кинжал Ферберна – Сайкса, – сказала Кэрол. – Разработан Уильямом Эвартом Ферберном и Эриком Энтони Сайксом накануне войны, когда они служили в шанхайской полиции.

– Кинжал коммандос, – произнес Мэллори. – Ну конечно!

Я все не мог привыкнуть, что он такой легкий. Отлично заточен, удобно держать. Клинок поблескивал в приглушенном свете.

– Его создали два полицейских? – переспросил я.

Женщина кивнула:

– Ферберн был специалистом по ближнему бою. Кинжал создали для рукопашной схватки, это обычное оружие времен Второй мировой, которым пользовались бойцы диверсионно-десантных отрядов. Если ты попадался немцам с таким кинжалом, в тебя тут же стреляли, как в шпиона. Большинство ножей не создавались специально для убийства, однако «Ферберн-Сайкс» – другое дело. Кажется, что пользоваться им просто, но это не так. Нужно знать, какие артерии проходят ближе к поверхности и не защищены одеждой.

И молодая женщина в инвалидном кресле показала нам, как пользоваться кинжалом. Растопырив пальцы левой руки, она изобразила, что берет человека за голову и наклоняет ее в сторону, а потом вонзила лезвие и быстро повела его вперед.

– Ударить и потянуть. Лезвие входит в шею сбоку, а извлекаете вы его спереди. Для такой раны мало пары стежков и таблетки обезболивающего. Большинство тех, кто хочет перерезать горло, начинают снаружи. Они рубят и пилят.

Кэрол показала – как.

– Если вы хотите кого-то расстроить, – сказала она, – или испортить ему день, таких действий вполне достаточно. Однако их мало, если человека нужно убить.

– Удар и толчок, – повторил Мэллори. – Лезвие перережет трахею, а потом, с большой вероятностью, сонные артерии.

– Не с вероятностью, а наверняка, – поправила Кэрол. – Цель такого удара как раз в том, чтобы их перерезать. Жертва погибает если не сразу, то очень быстро, потому что от сердца к мозгу не поступает кровь.

– Как быстро наступает смерть?

– Мозг умирает мгновенно. Пять секунд жертва без сознания, а через двенадцать – все, летальный исход.

– Когда перестали выпускать эти кинжалы? – спросил я.

– Их выпускают до сих пор. Производство развивается почти сотню лет. Есть современная версия для британских сил особого назначения. Это лучший боевой нож в мире.

Женщина взглянула на Мэллори, и мне стало интересно, откуда они друг друга знают.

– А теперь такой кинжал есть у Мясника Боба, – сказала она.

Старший инспектор улыбнулся.

– Мы не уверены в том, что это Боб. Знаем только, что это опытный человек, у которого есть доступ к особым видам оружия.

Он посмотрел на меня.

– Как считаете, можно купить этот кинжал через Интернет?

– В Интернете продается все, – ответил я.

– Все, кроме долгих лет учебы, – сказала Кэрол. – И знаний, что накапливают годами. Кроме опыта, без которого невозможно нанести такой удар. Попробуйте купить это в Интернете. Но есть и кое-что еще.

Она взвесила кинжал в руке.

– Чтобы прикончить кого-нибудь подобным образом, – Кэрол взглянула на Мэллори снизу вверх, – вы должны сильно ненавидеть этого человека.

Я едва стоял на ногах.

Третий раунд шел всего минуту, но я уже обессилел, плохо соображал и хватал ртом воздух. Я лежал спиной на канатах, прижав локти к груди, и устало поднимал руки, защищая голову. Черная кожа перчаток блестела от пота.

А удары все сыпались. Наступал на меня невысокий мужчина в боксерском шлеме, из-под которого торчали длинные седые волосы. Он смеялся над моей слабостью, показывая вредный характер и синюю капу на зубах. Наконец, ничем не рискуя, он двинулся в завершающую атаку.

Я зарылся лицом в перчатки, и на мои бока обрушился град невероятно быстрых ударов. Коротышка был жилистый и бил очень сильно. Левые ребра, правые ребра. Левые, правые. Я сильнее прижал к ним локти, но по-прежнему чувствовал обжигающую боль.

Мы оказались лицом к лицу. Противника моего звали Фред. Во мне шесть футов, и я выше его, однако первое, что я выучил на боксерском ринге, это что скорость побеждает силу. Чем больше ты, тем больше места для удара.

Хук слева пробил мою вялую защиту, и я задохнулся, получив по нижней части ребер. Я изо всех сил прижал к бокам локти, стараясь избежать следующего удара, но стоило опустить перчатки на несколько дюймов, как Фред врезал мне в голову.

Не одно, так другое, подумал я, проклиная свою главную ошибку – оставлять незащищенной одну часть тела, когда атакуют другую. Я отлетел на канаты, стараясь поскорее встать, однако по шлему из толстой кожи грохнул сначала левый хук, затем правый, и в ушах у меня зазвенело.

Должно быть, я инстинктивно приподнял руки, потому что Фред ударил слева в нижнюю часть правых ребер.

Фред тоже устал – чтобы колотить кого-то без остановки, нужно много сил. Теперь он двигался медленнее, но у меня все равно подгибались колени – после ударов по телу прийти в себя труднее всего. Я думал, что скоро упаду, однако не падал. Я стоял, хотя поддерживали меня лишь канаты и сила воли.

Фред оскалился, снова показав старую синюю капу. Он поднял локоть, готовясь нанести хук левой, однако прелесть бокса – в равенстве: когда противник бьет вас, вы тоже можете атаковать.

Мне выпал шанс, и я его не упустил.

Прежде чем Фред успел врезать по моему измученному телу, я быстро ударил левым апперкотом ему в подбородок. Голова моего партнера запрокинулась, и в этот момент прозвенел звонок. Третий и последний раунд закончился.

Совершенно изможденные, мы рассмеялись и обнялись, а потом я согнулся пополам, переводя дух. Я слышал, как дрожат канаты, как по телевизору, что висел возле беговых дорожек, диктор читает деловые новости, как тренер по йоге нараспев комментирует упражнение. Когда я распрямился, Фред как раз снял потертый шлем, седые и длинные волосы, похожие на космы старого пирата, упали ему на плечи.

Он вытащил капу.

– Тебе повезло, что тренируешься.

Фред поднял руку, и я легонько ударил по его перчатке своей.

– Неплохо, – продолжил он. – Главное, старайся не поднимать локти и не стой как статуя. Ударил и отходи, не зевай. Даже если вымотался. Особенно – если вымотался.

Дыхание понемногу восстанавливалось.

– Это непросто, – пропыхтел я.

Фред рассмеялся:

– А как же иначе? Было бы просто, все бы так умели.

– Теперь полчаса на велотренажере и не забудь растяжку.

Он похлопал меня по спине и перелез через канаты. Подошел к музыкальному центру, включил альбом группы «Джем». Фред был владельцем этого любительского клуба и музыку выбирал сам. Громко заиграла «Ухожу в андеграунд».

Теперь я чувствовал себя гораздо лучше. В ушах больше не звенело. Завтра удары по ребрам наверняка дадут о себе знать, зато другие части тела серьезно не пострадали. На ринге изматывает не столько боль, сколько шок от того, что тебя бьют.

Я вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит.

Человек стоял рядом со штангами, на руках у него были перчатки без пальцев, и, судя по мясистым плечам, этих самых штанг он перетягал достаточно. Азиаты с таким мощным телом сейчас попадаются все чаще.

Мужчина задержал на мне взгляд и направился к шкафчикам, где Фред хранил боксерские наборы. Взяв черный шлем и пару ярко-желтых перчаток, он подошел к рингу и перелез через канаты. Наконец я его узнал. В вырезе футболки темнел краешек синяка. Этот след оставил я, ударив громилу в сердце, когда тот потешался над моим псом.

– Давай биться, – сказал азиат, натягивая перчатки.

– Это называется провести спарринг, – поправил я.

– Но бой же контактный? Ты стараешься вырубить противника, так?

Я пожал плечами:

– Конечно.

Бесполезно было объяснять, что в основе боксерских поединков лежит неписаный кодекс чести и глубокое доверие. Этого парня такие вещи вряд ли заинтересовали бы.

Мы с Фредом устраивали поединки уже пять лет, и за это время ни один из нас не ударил партнера ниже пояса и не покинул ринга обозленным. Нашу дружбу выковала грубая близость боя. Тем не менее качок был прав: сил мы не жалели.

– Ты меня ударил, козел, – процедил он с яростью.

– А ты оскорбил мою собаку.

– Тогда ты застал меня врасплох, но теперь я готов.

– У меня только что было три раунда.

– Посмотрим, насколько ты крут. Если у тебя смелости хватит.

Я посмотрел на желтые перчатки фирмы «Клето Рейес». Каждая весила десять унций, делали их вручную в Мексике. Это лучшие перчатки в мире, но слишком легкие для спарринга. Правда, беспокоило меня другое. Я снял свои перчатки.

– Нет.

Я хотел уйти, но качок преградил мне путь:

– Почему?

– Ты не вставил в рот капу.

– Мне она не нужна.

– Нужна. Это обязательно для всех, потому что я могу задеть тебя локтем. Или ударить лбом. Или даже – с минимальной вероятностью – дать тебе в зубы.

К нам подошел хозяин, взял качка под руку и без всякого труда развернул его к себе лицом. Когда-то Фред работал вышибалой.

– Видишь, что там написано?

На стенах клуба «Смитфилд Эй-би-си» висели фотографии спортсменов. Особенных спортсменов – прирожденных бойцов, непобедимых, прославленных, тех, кого Фред безмерно уважал. Зубров бокса: Джека Демпси, Джейка Ламотты, Джо Фрейзера, Марвина Хаглера. А рядом были снимки худеньких кубинских мальчишек, что выходили на ринг по десятку одновременно, без футболок, в перчатках, которые выглядели так, будто их из-под земли выкопали. Над фотографиями висела табличка: «Проводить спарринги без разрешения запрещается».

– Разрешения ты не получишь, – сказал Фред.

Из всех нас он был самым низеньким. В зале собирались непростые ребята: полицейские поддерживали здесь форму, крутые мальчики из криминальных кварталов познавали милую науку ставить синяки, молодые женщины учились приемам самообороны, а белые воротнички испытывали себя на прочность. Однако никто из них не спорил с Фредом.

Азиат ушел с ринга.

– Когда глотаешь стероиды пачками, получаешь много неприятных последствий, – заметил Фред, который был не только боксером, но еще философом. – Яички съеживаются, лезут прыщи, выпадают волосы. Но хуже всего, что стероиды разрушают часть мозга, которая отвечает за сдерживание агрессии. Под конец у таких людей появляется желание кого-нибудь убить.

У выхода висела тяжеленная груша. Покидая зал, качок врезал по ней со всего маху.

Фред презрительно рассмеялся.

– Совсем не важно, как ты ударишь, – сказал он.

Стэн чувствовал: что-то затевается.

Из нас троих завтрак съел он один. Скаут стояла у окна, прижав ладони к стеклу, и вздрагивала каждый раз, когда у дома останавливалась машина. Я поглядывал то на часы, то на мобильник.

Пора бы уже приехать.

Стэн лежал посреди комнаты, как сфинкс. Он скромненько скрестил передние лапы и настороженно смотрел на нас огромными круглыми глазами, будто спрашивал: а вы ничего не хотите мне сказать?

– Вот она, вот! – воскликнула Скаут.

Я подошел к окну и увидел белый пикап, полный собак.

На пассажирском месте сидел ирландский волкодав. Он с интересом следил за рыночным грузчиком в халате и с окровавленными по локоть руками. К заднему стеклу прижались плоскими носами два французских бульдога, а в кузове торчал целый лес хвостов, которые повиливали, когда маленькие собаки обнюхивали больших, а большие – маленьких. Из водительской двери вышла девушка в грязных камуфляжных штанах. За ней выскочил лабрадудль: помесь лабрадора-ретривера и пуделя. Девушка загнала его обратно и закрыла дверь.

– Ну что, Стэн? – сказал я. – Это за тобой.

Ханне, беззаботной молодой чешке, пес обрадовался, точно старому другу. Ничего личного. Он всех приветствовал, как друзей.

Скаут начала прощаться, но Ханна без лишних церемоний взяла щенка на поводок и направилась к двери.

Мы с дочерью стали смотреть в окно. Болонка, бишон фризе, каким-то образом просочилась в приоткрытое окошко пикапа и теперь обнюхивала тротуар. Ирландский волкодав наблюдал за ней с высокомерным презрением. Ханна и Стэн вышли на улицу. Девушка взяла бишон фризе под мышку, другой рукой подняла Стэна, посадила обоих в пикап и уехала. Мы со Скаут провожали его взглядом, пока габаритные огни и хвосты не скрылись из виду.

– Только бы Стэну было хорошо, – сказала дочка.

– Смеешься? – ответил я. – С такими друзьями он отлично проведет время.

Мы позавтракали в ресторане «Смитс оф Смитфилд». Официант как раз принес счет, когда я вдруг увидел, как мимо окна по улице прошел Стэн, волоча за собой поводок. Скаут выбежала, а я набрал номер Ханны. В трубке послышались яростный лай, крики ужаса, протестующие возгласы людей и вой собак.

– Как там Стэн? – спросил я.

– Сэм? Ах да! – ответила Ханна. – У Сэма все хорошо.

Скаут внесла щенка в ресторан. Он испуганно озирался, высунув язык от жажды и усталости. Сердобольный официант поставил на пол серебряную миску с водой, дочка опустила пса на пол, и он принялся шумно лакать.

– У Стэна точно все хорошо? – спросил я девушку.

Услышав свое имя, щенок взглянул на меня огромными разгневанными глазами и снова принялся пить. Встревоженная Скаут гладила его.

– Да, – ответила Ханна. – Да, у малыша все в полном порядке. Сэм… он с друзьями. Тут очень красивый парк, им нравится. Вот он! Ха-ха-ха! Побежал к деревьям. Хороший мальчик!

Скаут и Стэн так и сияли от радости, что снова оказались вместе. Я посмотрел на них и решил – собаку мы будем выгуливать сами.

Утром мы собрались на совещание в Первом отделе. Инспектор Уайтстоун со списком имен в руке стояла у стены Мэллори, на которой висел увеличенный снимок мальчишек в форме.

– Осталось четверо, – сказала женщина. – Не пятеро, а четверо.

Инспектор повернулась к стене и аккуратно перечеркнула красным лицо крайнего слева парня.

– Адам Джонс убит.

Она перечеркнула крайнего мальчика справа.

– Хьюго Бак убит.

А потом красный крестик появился на лице того, кто стоял в самом центре – неулыбчивого подростка в темных очках.

– Достопочтенный Джеймс Сатклиф, – сказала Уайтстоун. – Младший сын графа Браутонского. Точнее, был достопочтенный Джеймс Сатклиф. Спустя два года после того, как сделали эту фотографию, он покончил жизнь самоубийством. Утопился в море на побережье Амальфи, где родители снимали виллу.

Мы все молчали.

– В то лето ему исполнилось восемнадцать, – добавила она.

– А ведь у графа есть еще и дочь, – заметил Мэллори.

Уайтстоун кивнула.

– Достопочтенная Крессида. В восьмидесятые слыла бунтаркой. Во время антикапиталистических беспорядков помочилась у памятника жертвам Первой мировой.

– Ну и ну, – сказал Мэллори.

– Сбежала со старым немецким художником. Тот был на тридцать лет ее старше. Сейчас помирилась с родителями, и те все простили.

– Самоубийца оставил предсмертную записку? – спросил старший инспектор.

– Нет, сэр. Даже тела не нашли. На берегу лежала сложенная одежда и незаконченный набросок. Джеймс был художником. Из семерых друзей он явно самый талантливый.

– Если записку не нашли, – продолжил старший инспектор, – почему решили, что это самоубийство?

– Сатклиф страдал от депрессии. Ему прописали целый коктейль из таблеток. – Уайтстоун заглянула в свои записи. – Прозак. Лювокс. Люстрал. Ципралекс. Сатклиф не раз пытался себе навредить.

– И о чем было грустить золотому мальчику? – спросил Гейн.

– Может, стоит расспросить его друзей, – отозвался Мэллори.

Их осталось четверо.

Близнецы – совершенно одинаковые, если не считать шрамов на щеке одного. Высокий, худой индиец. И ехидный толстячок, высунувший язык.

Три красных креста добавили старой фотографии что-то неуловимое.

Уайтстоун взяла несколько снимков размера восемь на десять с портретами тех, кто остался в живых, и выбрала близнеца без шрамов.

– Бен Кинг, – сказала она. – Знаменитость.

Инспектор прикрепила фото на стену Мэллори. Нам улыбался серьезный ухоженный мужчина в костюме и при галстуке – он явно позировал для какого-то издания. Двадцать прожитых лет не слишком изменили Кинга. Я смутно припоминал его лицо – оно мелькало в новостных телешоу, на которые натыкаешься поздним вечером, переключая каналы.

– А я его знаю, – сказал Мэллори. – Он, кажется, политик?

– Да, – кивнула Уайтстоун. – Его покойный отец, Квентин Кинг, был юристом, специализировался на делах о клевете. Бен Кинг – член парламента от округа Северный Хиллингдон. Учился в Поттерс-Филде и Оксфорде. Факультет философии, политологии и экономики с отличием. Делает стремительную карьеру в своей партии.

– В какой? – спросил Гейн.

– Угадайте.

Гейн не угадал. Я бы тоже не смог.

– Его прочат в премьеры, – сказала Уайтстоун.

– Независимый капитал, частная школа, связи на ТВ, – стал рассуждать Мэллори. – Рабочих мест не создавал, своего бизнеса не было, никогда по-настоящему не работал. – Он помолчал. – И в самом деле, отличный кандидат. А что там с братом?

– Нэд Кинг, – начала Уайтстоун. – Действующий офицер Британской армии. Капитан полка Королевских гуркхских стрелков[3]. Дважды побывал в афганской провинции Гильменд. Награды за отвагу. Пятнадцать лет назад был судим за угрозу физическим насилием.

Она прикрепила к стене фотографию военного с грудью в медалях и шрамами на щеке, что выглядели так, будто он получил их в бою.

Рядом Уайтстоун повесила фото худого лысеющего мужчины в смокинге и при бабочке. Он висела на его тощей шее, будто какое-то мертвое существо. Я с трудом узнал в этом человеке толстячка-подростка – так сильно он изменился.

– Гай Филипс по прозвищу Свин, – прокомментировала Уайтстоун. – Знает братьев Кинг со времен подготовительной школы. Его отец сколотил состояние на рынке недвижимости. Гай отлично играл в теннис, вышел в полуфинал Уимблдона среди юниоров. Потом повредил колено. Сейчас работает тренером по разным видам спорта в своей альма-матер – Поттерс-Филде.

– И что за виды? – спросил Гейн.

– Теннис, фехтование, крикет, лыжи. Словом, все для золотых мальчиков. И еще бег на длинные дистанции.

– Вот почему он сбросил вес, – сказал Мэллори.

Уайтстоун приколола к стене портрет смуглого черноглазого мужчины с напряженным взглядом. Он позировал для групповой фотографии.

– Салман Хан. Из богатой англо-индийской семьи. Как ни странно, у них был строительный бизнес – вопреки всем расовым стереотипам. Отец разбогател на строительстве жилья в семидесятых и восьмидесятых. С Кингами и Филипсом Хан познакомился в начальной школе. Работает в лондонском отделении фирмы «Баттерфилд, Хант и Вест» адвокатом по защите прав человека. Считается восходящей звездой юриспруденции. Выиграл иск против Министерства обороны от имени одного военного, инвалида.

– Вы упомянули, что Нэда Кинга судили за угрозу насилием, – сказал Мэллори. – А как с этим дела у остальных?

– Адама Джонса не раз признавали виновным в бродяжничестве и преступлениях, связанных с наркотиками. Через полгода после того, как сделали эту фотографию, его исключили. Он продавал на территории школы запрещенные вещества. В больших количествах.

– В высших слоях общества намешано больше, чем принято думать, – сказал Мэллори. – Он торговал, зарабатывая себе на дозу?

– Похоже, сэр. Адам рано пошел по кривой дорожке. Пока другие стремились в Оксфорд, военную академию Сэндхерст и банк «Голдман Сакс», он стремился к запрещенным веществам.

– Детектив Вулф, – Мэллори повернулся ко мне, – из Академии музыки Джонса исключили за торговлю наркотиками?

– Нет, сэр. Он задремал во время концерта, когда оркестр играл адажио Альбинони.

– Вот невезение, – вставил Гейн.

– Итак, убитые вели опасную жизнь, – продолжал Мэллори. – Один долго злоупотреблял веществами, другой бегал за каждой юбкой и баловался рукоприкладством. Все это долголетию не способствует.

Он не договорил, но мысль висела в воздухе – образ жизни погибших никак не объяснял, почему им перерезали глотки одинаковым способом.

Передо мной лежала открытая красная книжечка. Называлась она «Как победить в рукопашной. Техника обучения британских коммандос и вооруженных сил США». Автором был У. Э. Ферберн, один из создателей кинжала. На странице описывался удар, которым перерезают сонные артерии.

Я взглянул на рисунок, где схватились два солдата. Выглядел он как старый комикс, но являлся руководством по убийству. В этом месте я сделал закладку из желтого листка для заметок.

«Артерия номер три. Кинжал в правой руке, лезвие параллельно земле. Стоя сзади, обхватить противника за шею левой рукой и наклонить его голову влево. Глубоко вонзить нож, затем двинуть рукоять вперед. См. рис. С.».

– В восьмидесятые Филипса трижды судили за преднамеренную порчу имущества, – продолжила Уайтстоун. – Насколько мне известно, эти юнцы любили устроить погром в каком-нибудь ресторане. Похоже, откупиться удавалось не всегда.

– Мальчишки есть мальчишки, – сказал Гейн. – Особенно когда у папочки тугой кошелек. – Он презрительно фыркнул. – При таком раскладе даже мой пес учился бы в Поттерс-Филде на «отлично».

– По-моему, Филипсу нравилось попадать на скамью подсудимых, – сказала Уайтстоун. – Если верить местной газетенке, однажды его чуть не посадили за неуважение к суду. Как они пишут: нарушал порядок, вел себя вызывающе и оскорбительно по отношению к мировому судье.

Мы смотрели то на мальчиков, которые когда-то были друзья, то на мужчин, которыми они стали.

– Значит, у них была банда? – сказал Гейн.

– И не просто банда, – ответил я. – Они дружили с детских лет. Судя по описанию, Филипс охотно взял бы вину других на себя. Похоже, они были почти как братья.

– Закончилась дружба после школы, или они остались близки? Вот каков следующий вопрос, – подытожил Мэллори. – И поиски ответа мы начнем, когда отправимся на похороны.

Он шагнул к стене.

– Что написано на куртках? Там что-то по-латыни. Я не могу разобрать.

Уайтстоун закрыла блокнот.

– Aut vincere aut more, – сказала она. – Девиз школы.

– Побеждай или умри, – перевел Мэллори. – Хороший девиз.

Я невольно взглянул на мальчишку в центре – Джеймса Сатклифа. Он один не улыбался и прятал за очками глаза. Юноша со шрамами на руках, который аккуратно сложил одежду на берегу и вошел в море.

Только его взрослой фотографии не было на стене. Покончил с собой в восемнадцать лет. Даже снимки двух убитых мужчин не так омрачали старое фото, как присутствие Джеймса Сатклифа, – при взгляде на него еще сильнее чувствовалось, что за подростками стоит смерть.

Эти мальчишки не растут, подумал я. Они спешат к могиле.

Небо над кладбищем Хайгейт уже начинало гаснуть. Часовня была переполнена. Со скамьи, стоявшей в первом ряду, поднялся военный в безупречном черном мундире офицера Королевских гуркхских стрелков.

Высокий плечистый капитан Нэд Кинг медленно двинулся к возвышению. Бросив взгляд на гроб и большую черно-белую фотографию покойного Хьюго Бака, военный встал за кафедру, заглянул в листок с речью. В этот момент сквозь витражные стекла высоких окон проник последний луч солнца. Сверкнул на медалях, пробежал по белым шрамам на левой щеке капитана.

В толпе кашлянули.

– Смерть – ничто, – сказал Кинг с четким произношением человека, привыкшего к публичным выступлениям. – Я просто ускользнул в соседнюю комнату. Я – это я, а вы – это вы. Кем были мы друг для друга, тем мы и останемся[4].

Я взглянул на первую скамью. Там сидели Бен Кинг, Салман Хан, Гай Филипс – ближайшие друзья покойного. Им выделили почетное место рядом с родителями Бака и его вдовой, Наташей, которая прятала лицо за длинной черной вуалью. Отцу и матери банкира было под семьдесят, но эти загорелые красивые люди прекрасно выглядели, словно жили, не зная бед.

Наташа посмотрела в мою сторону. Будто и не узнала меня – лицо под вуалью осталось непроницаемым. Когда мы с Мэллори приехали на кладбище, я видел на улице ее любовника. Тот стоял с другими водителями и тайком покуривал сигарету. Даже теперь этот парень больше смахивал на шофера Наташи, чем на ее мужчину. Дался он мне, с раздражением подумал я.

– Кем были мы друг для друга, тем мы и останемся, – повторил капитан, и его голос взлетел под высокие своды часовни. – Зовите меня старым привычным именем. Говорите со мной так же просто, как говорили всегда. Не меняйте интонаций. Не принуждайте себя носить маску скорби.

Мэллори наклонился ко мне и беззвучно шепнул:

– Смотрите.

Салман Хан плакал. Я не видел его лица, но плечи индийца вздрагивали. Он закрыл лицо руками. Бен Кинг медленно повернулся к нему, сочувственно сказал что-то на ухо и продолжил слушать своего брата. Гай Филипс наблюдал за этой сценой с холодным безразличием.

Хан смахнул слезы и, кажется, перестал рыдать.

– Жизнь все та же, какой была всегда, – сказал капитан Кинг, и я заметил, как по его красивому израненному лицу скользнула улыбка. – Она осталась прежней, ее течение не прервалось. Почему я должен исчезнуть из ваших мыслей, когда исчезаю с глаз?

Он сделал паузу.

– Я жду вас где-то поблизости, я рядом.

Кинг сложил листок.

– И все хорошо, – закончил он.

Я оглядел собравшихся в часовне мужчин и женщин. Почти все они были молодыми, лет тридцати. Некоторые взяли с собой детей. Лица у всех были бледные, потрясенные безвременной и жестокой смертью ровесника.

Капитан Кинг вернулся на место. Говорил теперь викарий:

– Приидите, благословенные отца моего, наследуйте царство, уготованное вам от создания мира.

У Хьюго Бака было много друзей, но в конце службы у гроба встали четверо мужчин из первого ряда. И тогда я впервые смог рассмотреть их как следует.

Салман Хан, подтянутый процветающий предприниматель, уже взял себя в руки, но горечь утраты его словно придавила.

Гай Филипс оказался румяным здоровяком. Верхняя пуговица на рубашке расстегнута, взгляд сонный и, пожалуй, немного скучающий, на лице – сеточки кровеносных сосудов, что появляются у пьяниц с двадцатилетним стажем. Он напоминал тренера, какими их изображают в голливудских фильмах, – в нем чувствовалась точно такая же благодушная жестокость.

Серьезный и сдержанный Бен Кинг производил сильное впечатление. Лицо у него было гладким, без шрамов, и оттого брат-близнец, Нэд, казался его отражением в кривом зеркале.

По команде Бена Кинга четверо мужчин встали у гроба: близнецы впереди, Хан и Филипс сзади. Снова команда; они присели, сцепили руки и встали как один, подняв гроб на плечи. Группа медленно двинулась по проходу, следом шли родители и вдова Бака.

Играла музыка. Люди всхлипывали, в том числе и Салман Хан. Видимо, горе переполнило его, когда на плечо легла тяжкая ноша, и на этот раз ни один из друзей не стал ему мешать. Прослезились в часовне многие, оплакивая покойника или собственную жизнь. Наташа смотрела прямо перед собой. Она прошла мимо, даже не взглянув на меня, и ее зеленые глаза под вуалью остались сухими.

У выхода из часовни стояла моложавая блондинка, судя по виду – бывалая наездница. Она раздавала красные розы. Мы с Мэллори держались в стороне, пропуская толпу, и вышли позже всех, когда ни женщины, ни роз уже не было, а все собравшиеся направлялись к могиле.

По особой просьбе родственников для захоронения выделили место в западной части кладбища. Это место было похоже на видение из сна. Мы поднимались по крутой тропинке, что вилась между рядами огромных гранитных крестов, статуй, на чьих лицах оставили след столетия, массивных склепов. У дверей одного из них навеки уснула гигантская каменная собака. Ангел уносил на небеса спящего ребенка. И все это завоевала природа. Свет заходящего солнца скрывали кроны старых деревьев, надгробия опутал плющ, будто заявляя свое право на них, повсюду цвели дикие цветы.

Сквозь заросли долетел голос, читающий погребальную молитву. Я поежился. Чувствовалось приближение зимы.

– Говорю вам тайну, – произнес викарий.

– Послание к Коринфянам, – одобрительно кивнул Мэллори. – Воскресение из мертвых. Попробуем подойти поближе.

– Не все мы умрем, но все изменимся. Вдруг, во мгновение ока, при последней трубе.

Мы обошли толпу. На открытом воздухе, над могилой люди рыдали громче. Дети тоже расплакались, увидев горе взрослых.

– Ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, и мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетленное, и смертному сему надлежит облечься в бессмертие.

В море черного цвета брызгами рассыпались красные розы. Мы встали за викарием прямо напротив траурного собрания. Сквозь толпу я видел ближайших родственников и друзей покойного. Его родители были убиты горем. Рядом, обнимая их, стоял Бен Кинг. Политик старался утешить каждого. Только Наташа Бак осталась бесстрастной, точно оцепенела.

– Поглощена смерть победою. Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?

Зажужжал электронный механизм, и гроб начал опускаться.

Нэд Кинг бросил в могилу розу, его примеру последовали другие. Казалось, у родителей Бака что-то сломалось внутри. Уронив цветы на гроб сына, они неуверенно пошли прочь. Следующим к могиле шагнул Гай Филипс. Потом Салман Хан, который больше не плакал. Бен Кинг улыбнулся Наташе и жестом пригласил ее пройти первой.

– Он стоит перед лицом Господа Иисуса, что сказал умирающему на кресте: ныне же будешь со Мною в раю, – говорил викарий.

Наташа Бак шагнула вперед. Подняла вуаль, помедлила, вспоминая что-то, и осторожно плюнула на гроб мужа.

Она чуть не забыла бросить розу.

У могилы вдруг возникла какая-то суета. Я видел, как Наташа развернулась к багровому от гнева Филипсу, ее лицо исказили боль и злоба. Гай что-то сделал с ее рукой и повел прочь.

Наташа не сопротивлялась. Прямо держа спину, она прошла сквозь толпу, а Филипс поддерживал ее, разыгрывая заботливость, точно вдова сейчас упадет или бросится обратно к могиле.

– Рука, – сказала Наташа. – Черт побери, мне больно, Свин.

Я хотел шагнуть к ним, но Мэллори положил руку мне на плечо. Я обернулся, и старший инспектор покачал головой. Мне было стыдно за свое бездействие, однако мы пришли сюда наблюдать. И только. Я кивнул, показывая, что все понял. Мы двинулись за Наташей и Филипсом по тропинке, ведущей к воротам кладбища.

Водители на улице начали рассаживаться по машинам. Филипс открыл для Наташи заднюю дверь автомобиля. Я считал эту женщину сильной, а возможно, и жесткой, и меня очень удивило, как послушно она села в автомобиль. Филипс наклонился к водителю, что-то сказал, и на лице у того смешались тревога и злость. Тем не менее шофер кивнул, и машина уехала. Филипс проводил ее взглядом. Мы с Мэллори вернулись к могиле.

Большинство собравшихся, похоже, ничего не заметили. Друг покойного увел сломленную горем вдову, люди мельком взглянули на них и продолжили смотреть, как падают на гроб цветы. За некрасивой сценой следил только необычайно высокий мужчина лет шестидесяти, похожий на хищную птицу. Сейчас он смотрел в могилу, держа красный цветок. Гай Филипс вернулся как ни в чем не бывало. Я знал, что Мэллори тоже заметил, как эффективно Свин решил проблему с Наташей.

Люди выстроились в очередь. Одни – чтобы бросить розы, другие – чтобы выразить соболезнования родителям.

Бен Кинг, политик до кончиков ногтей, все еще стоял рядом с ними, расточая рукопожатия и утешительные слова.

– Не беспокойтесь о Наташе, – говорил он. – Сегодня она сама не своя. Да, благодарю вас от всего сердца.

Встретив мой взгляд, Кинг улыбнулся.

Все кончилось. Священник прочел молитвы, гроб опустили и забросали цветами. Живые утерли слезы и вернулись к своим машинам и заботам. Ушли даже мать с отцом, похоронившие сына.

Но, когда мы с Мэллори покидали кладбище, я мельком увидел за деревьями четверых друзей. Они стояли над открытой могилой, вытирая с рук землю, связанные чем-то таким, чего не могла разрушить даже смерть.

Поздно ночью Скаут вдруг вскрикнула.

Я не заметил, как заснул, и очень удивился, открыв глаза. Сна, который я видел, было уже не вспомнить.

Десять минут четвертого. Я встал и пошел в комнату дочки.

Скаут сидела в кровати, вытирая мокрые от слез щеки рукавом. Я обнял ее, посидел так немного, потом попробовал лоб. Немного горячий.

– Чудища, – пожаловалась девочка.

– Ангелочек, – сказал я. – Нет никаких чудищ.

Стэн тоже проснулся и поскуливал в темноте. Выпустив его из клетки, я вернулся в спальню дочери. Щенок прибежал за мной, бесшумно запрыгнул на кровать, и девочка машинально протянула руку, чтобы почесать его за ушком. Стэн успокоил ее, как я бы не смог. Правда, слезы еще катились у нее по щекам.

– Что случилось? – спросил я.

– Я не знаю. Не знаю.

На самом деле мы оба понимали, в чем дело, только не находили слов, чтобы высказать. В жизни Скаут кое-кого не хватало. Неважно, как сильно я любил свою дочь, заполнить пустое место я не мог, сколько бы ни старался. От этой мысли сердце разрывалось. Мне тоже захотелось плакать.

– Не уходи, – попросила Скаут.

Я улыбнулся ей в темноте:

– Я и не собирался.

Стэн тоже никуда не спешил. Он свернулся калачиком под боком у Скаут, поближе к теплу, и я не стал его прогонять. Девочка обняла щенка, точно грелку, и вскоре они уснули. Я посмотрел на часы: вставать слишком рано, ложиться слишком поздно.

Я знал, что не усну, и сидел на кровати, глядя на свою дочку и ее собаку, а ночь медленно текла – такая же, как множество других ночей. Однако сегодня, когда я смотрел на спящего ребенка, эти ранние темные часы стали иными. Сегодня я не чувствовал, что они потрачены впустую.

Мяснику Бобу исполнилось тридцать, и его фотография в соцсети сменилась другой, постарше. Юношеская дерзость и щегольская шляпа исчезли, во рту вместо сигареты была черная трубка. Теперь Оппенгеймер смотрел в упор, волосы его поредели, в огромных глазах светилось ужасное знание, которого не было раньше.

Разрушитель миров.

Большой экран показывал страницу Боба. Мы смотрели на мониторы ноутбуков, а Гейн вслух читал последнее сообщение:

– «Богатые познали грех. И этого знания они потерять не могут. – Он откинулся на спинку стула. – Убей всех свиней. Тег – убей свиней».

Я уже нашел точную цитату.

– На самом деле Оппенгеймер выразился иначе: физики познали грех.

Гейн кивнул и выругался:

– Я думал, все будет просто. Мы отправили ордер в эту социальную сеть и в течение суток получили данные проверки IP-адресов. Как я и ожидал, у Боба анонимайзер. Не воспользоваться им мог бы только полный идиот. Возможно, у Мясника их даже несколько. Чаще всего после проверки IP я могу обойти эти заслоны. – Детектив покачал головой. – Чаще всего. Но Боб использует улучшенную архитектуру защиты. Так называемую луковую маршрутизацию, какую-то сеть с мощной поддержкой анонимности. Я с такой еще не сталкивался. Она пересылает данные через множество узлов, каждый раз шифруя и дешифруя их. Сеть создана, чтобы обеспечить безопасную работу в Интернете. Например, для активистов, которые пишут о случаях коррупции в государственных органах. Или для людей, живущих в странах с режимом диктатуры. Не для серийных убийц.

– И что это значит? – спросил Мэллори.

– Что Боб хорошо все продумал. В Интернете он оставил точно такие же следы, что и в реальности. То есть никаких.

– Закрой страницу, – сказала Уайтстоун. – Меня уже тошнит от идиотов, которые им восхищаются.

Едва Мясник опубликовал новое сообщение, сеть взорвалась комментариями. На большом экране разворачивался бесконечный свиток фанатских комментариев: тут были и предложения пожениться, и подобострастные комплименты. Гейн ударил по клавише, и все они пропали, а на их месте появилась фотография семерых подростков из Поттерс-Филда.

– Не понимаю, как люди могут его прославлять, – сказала Уайтстоун. – Ведь этот человек – убийца.

Мэллори почти улыбнулся:

– Никто не знает, что его жертвы – бывшие ученики одной школы. Все думают, что он убивает богачей.

После утреннего совещания мы с Мэллори отправились на Гановер-сквер, где возле редакции «Вог» курят худенькие девушки, одетые по последней моде.

Нас ждали в юридической конторе «Баттерфилд, Хант и Вест», что находилась на северной стороне большого зеленого парка. Личный секретарь Салмана Хана пригласила нас в его кабинет и предложила кофе, чай или минеральную воду. От такого богатства выбора мы растерялись. Не успели мы ответить, как хозяин поднялся из-за стола и стал рассказывать, как нам следует выполнять свою работу.

– И это все, что вы могли сделать? – воскликнул он на безупречном английском, в котором лишь чуточку прослеживался индийский акцент. – Плохо! Очень плохо! Двое убитых и никто не арестован? Неслыханно! Я позвоню суперинтенданту Свайр. Мой отец хорошо ее знает. Вы понимаете, чем это грозит?

Мэллори посмотрел на секретаршу, которая все еще ждала в дверях, и вежливо сказал:

– Принесите мне, пожалуйста, чаю, мисс. Немного молока и две ложечки сахара.

Он взглянул на меня.

– А мне кофе, – сказал я. – Маленькую чашку, молока не надо.

Женщина бесшумно закрыла дверь, и мы повернулись к Салману Хану. Тот гневно взирал на нас. Такого рода агрессия иногда встречается у собак, подумалось мне. Они лают не потому, что злы, а потому, что напуганы.

Хан повозмущался еще минуту. Мы дали ему выпустить пар. По работе часто приходится говорить с людьми, которые чего-то боятся – что попадут в неприятности, что кто-то ранит их чувства. Однако я никогда не видел такого ужаса. Хан вел себя, как тот, кто боится, что ему перережут горло.

Когда он умолк, Мэллори со своей обычной мягкостью представился, и мы показали удостоверения. Хозяин кабинета рухнул в огромное кожаное кресло, а мы уселись напротив. Пока старший инспектор заверял, что мы уже разрабатываем несколько версий, Хан вертел в пальцах незажженную сигарету. Я наблюдал за ним. В конторе было запрещено курить, однако на столе лежал серебряный портсигар. Юрист теребил сигарету так, будто перебирал четки.

– Мистер Хан, мы понимаем, для вас это тяжелое время, – сказал Мэллори.

– Чем приходить ко мне, – ответил тот, уложив сигарету в ее серебряный гробик, – лучше бы искали убийцу.

– Как вы думаете, почему кто-то решил убить Хьюго Бака и Адама Джонса?

– Потому что оба страдали зависимостью. Один был помешан на сексе, другой пристрастился к наркотикам. Мы с Хьюго крепко дружили. Адам… Адама я не видел лет двадцать. Но они помешались, каждый по-своему. Это их и убило.

Вполне разумное объяснение. Любитель секса и наркоман. Жертвы случая, бессмысленного, иррационального насилия, каковым и является большинство убийств. Очень печально и все такое, но они вели опасную жизнь, за что и поплатились.

Однако теория не объясняла животный ужас Хана.

– Вы знали убитых много лет. Со школы… – подсказал Мэллори.

– Я помню, как мы познакомились с Адамом. – Хан покачал головой. – Нам было по тринадцать лет. Мы вшестером возвращались с поля. Бен, Нэд, Свин Филипс, Джимми Сатклиф, Хьюго и я. Играли в регби. Тогда проводились квалификационные соревнования среди школьных команд. Мы были все грязные, израненные. Видим, стоит Адам в новенькой форме и со своим треклятым гобоем в футляре. Он ждал учителя музыки. И кто-то из нас – по-моему, Свин – сказал: а ну, сыграй нам, не стесняйся. Мы шутили, конечно. Однако Адам вытащил инструмент, одарил нас милейшей улыбкой и сыграл Баха, «Пусть овцы спокойно пасутся». В жизни не слышал такого прекрасного исполнения.

На стенах кабинета висели фотографии. Я встал, чтобы рассмотреть их поближе: всегда полезно узнать, как проявляется человеческое тщеславие.

Хан, одетый в смокинг, с улыбкой принимал награду из рук какого-то мужчины. Хан произносил речь за кафедрой с девизом Поттерс-Филда: «Побеждай или умри». Салман-подросток с братьями Кинг стояли на зеленом поле, а за ними широко улыбался Гай Филипс. Все были в чистеньких белых костюмах для игры в крикет, Свин закинул на плечо клюшку, точно пещерный человек – дубину.

Не было только фотографии семерых мальчишек в военной форме.

– Могу я вам чем-то помочь? – резко спросил Хан.

– Вы часто навещаете бывшую школу? – спросил я с улыбкой.

Мои чары его не тронули.

– Я беседую с мальчиками, бываю на разных мероприятиях. У меня там остались друзья. Среди преподавателей. Моя фирма занимается благотворительностью, поддерживает военных, и школа нам помогает. А почему вы спрашиваете?

– Золотое было время. Правда, сэр?

– Что верно, то верно.

Среди фотографий висела одинокая картина. Тихий уголок, каньон из офисных зданий, подернутых солнечной дымкой, – таким видишь город во сне или когда вспоминаешь его вдали от дома. На улице ни души. Я уже знал, какой будет подпись. Работы этого художника я видел у Хьюго Бака и родителей Джонса. Тот самый js.

– Джеймс Сатклиф, – сказал я.

– Джеймс был гением, – ответил Хан. – Он мог подняться выше, чем кто-либо из нас.

– Почему он покончил с собой?

– Из-за проблем с психикой. Родители думали, что, если доктора с Харли-стрит напичкают его антидепрессантами, все будет в порядке. Но таблетки довели его до самоубийства.

– В Поттерс-Филде у вас появились близкие друзья, – произнес Мэллори.

Хан сунул в рот сигарету, потом вытащил. Его трясло от нескрываемого презрения.

– Для того эта школа и предназначена, – сказал он.

Мне показалось, он сейчас спросит, к чему мы ведем – Хан знал, что мы в тупике. И тут он взорвался:

– Их убила ненависть! Ревность к чужому успеху! Эта страна ею провоняла. – Юрист сунул в рот сигарету. – Разве не ясно, черт побери? Их убила зависть!

Офицерская столовая базы Королевских ВВС, Брайз-Нортон, выходит окнами на аэродром. На взлетной полосе стоял пузатый самолет, его четыре двигателя пока не работали, вокруг ходили механики в желтых безрукавках, проверяя, все ли в порядке.

Широкую рампу под хвостом «Локхида C-130» уже опустили, однако солдаты в камуфляжной форме терпеливо стояли на асфальте, будто раньше специально тренировались, развивая умение ждать. Сегодня вечером гуркхские стрелки вылетали на задание.

Низкорослые желтолицые воины почему-то выглядели безобидными и свирепыми одновременно. Вдали посверкивали огоньки Оксфорда. Мы выехали после вечернего совещания и добрались до Брайз-Нортон всего за девятнадцать минут, но мне казалось, что Лондон остался где-то далеко.

Я обернулся, услышав хриплый смех.

Капитан Кинг и Мэллори сидели напротив друг друга на красных кожаных диванчиках. Инспектор с непроницаемым лицом подался вперед и молчал, ожидая, что скажет собеседник. Как и солдаты у самолета, Нэд Кинг был одет в камуфляжную форму.

– Простите, – сказал он, широко улыбаясь. – Никакой тайны здесь нет. Адам, которого я не видел много лет, пристрастился к наркотикам. Хьюго жить не мог без секса. Опасные увлечения, детектив.

– Но кто мог их убить?

– Сказать вот так, с потолка? Товарищи Адама, наркоманы. Жена Хьюго или ее русские дружки.

Мэллори покивал, словно обдумывая это предположение.

– Вы и правда считаете, что жена мистера Бака способна убить? – спросил я.

Кинг обратил ко мне испуганное лицо. Теперь он не улыбался:

– Я считаю, что это мог сделать кто угодно.

– С вашими друзьями расправились одинаковым способом. Все указывает, что убийца – один и тот же человек. По-вашему, это совпадение?

Капитан пожал плечами:

– Смерть непредсказуема.

На другом конце столовой постукивали бильярдные шары. Два офицера смеялись.

– Только жители Гильменда могут есть обед и одновременно опорожнять кишки, – сказал один.

– Да уж, они от нас в четырех часах лета, но отстали лет на тысячу.

Двигатели самолета загудели, и Кингу пришлось повысить голос:

– Я бы очень хотел, чтобы все эти ребята вернулись. Чтобы их не покалечили, не убили. Не привезли на родину в гробах, то есть не репатриировали, как сейчас модно выражаться. – Покрытое шрамами лицо скривилось, будто капитана тошнило от этого слова. – Мне противно, что отважных ребят будут жалеть всякие Даррены и Шерон, стоящие у торговых центров. – Он пресно улыбнулся. – «О вы, ликующие вслед ребятам, что идут на смерть…»

– «Молитесь, чтоб не знать тот ад, где молодость и смех сгорят»[5], – продолжил Мэллори.

– Неплохо, детектив, – с усмешкой заметил Кинг. – Что вы посещали?

– Что посещал?

– Какую школу?

Мэллори улыбнулся:

– Я учился в простой государственной школе. В городке Банф, на север от Абердина. Мы любили поэтов Первой мировой.

– Да, Зигфрид Сассун, – кивнул Кинг. – Дожил до преклонных лет, умер в шестьдесят седьмом. А вот его друг, Уилфрид Оуэн, погиб всего за неделю до перемирия. Судьбы двух великих поэтов прекрасно иллюстрируют, что смерть слепа. Я хочу, чтобы мои ребята вернулись домой, однако выйдет иначе. Мы прилетаем ночью, сразу нас убить афганцы не смогут, но рано или поздно они этим займутся. Самые невезучие станут инвалидами. Одна, две, три ампутации, а то и полный набор – ампутация всех конечностей. Кто-то останется без яичек, а кто – без лица. Говорят, что реконструкцию пениса в наши дни делают все чаще. И никакой ликующей толпы эти парни не увидят. Только мины у обочин, случайные пули от американцев или наших афганских союзников. Потом какой-нибудь местный полицейский решит, что Бог велел ему взорвать как можно больше моих солдат. Они будут подрываться на самодельных минах или на тех, которые оставили за собой русские и талибы. Кто-то вернется домой в инвалидной коляске, а кто-то – в гробу. Смерть – это цена, которую мы платим за жизнь, джентльмены. Иногда счет выписывают слишком рано. Смерть не знает ни справедливости, ни логики. Вы оба полицейские и понимаете это. Смерть не шутит.

Он поднялся. На аэродроме солдаты готовились к погрузке.

– Самые опасные дни – выходные. Как раз в это время мы и прилетаем. В пятницу афганцы молятся, в субботу разрабатывают план, а на следующий день атакуют. Дерьмовые воскресенья, вот как мы это называем. Но вы знаете, люди там вежливые и ведут себя прилично. На базе Кэмп Бастион никто не мусорит. Мне пора, джентльмены.

– Спасибо, что уделили нам время.

Мы с капитаном направились к дверям.

Кинг вышел в холодную октябрьскую ночь, и солдаты повернулись к нему. Некоторые застенчиво улыбались. Меня поразило, как тяжело они нагружены, как молоды и как любят своего командира.

– Почему Джеймс Сатклиф покончил с собой? – спросил старший инспектор.

Капитан болезненно поморщился:

– Как вам сказать… Это произошло много лет назад.

– Но у вас ведь были предположения.

– По той же причине, что все остальные самоубийцы. Из-за слабости.

– Я думал, вы дружили.

– Джеймс был для меня больше, чем просто другом. Намного больше. Я вспоминаю о нем каждый день. И все-таки он был слабым человеком.

Мэллори задумчиво кивнул:

– Простите, что задержал вас, капитан Кинг.

Он пожал нам руки:

– Жаль, что я не сумел вам помочь.

– Позвольте еще один вопрос, – сказал Мэллори.

Кинг ждал.

– Откуда у вас шрамы?

– Это мой братец Бен, – рассмеялся капитан. – Однажды в детстве, когда мы завтракали, он швырнул в меня стакан. Кажется, я сказал ему что-то обидное… Никто не спрашивает, – весело добавил он, ободренный тем, что скоро присоединится к своим солдатам. – Все думают, что шрамы я получил на службе.

Мэллори покачал головой:

– Они слишком старые. Уж я-то в шрамах разбираюсь.

За завтраком Скаут не проронила ни слова.

Я знал: когда-нибудь – и, возможно, очень скоро – моя дочь научится скрывать свои чувства. Но сейчас ей было пять лет, и делать этого она не умела. Я сел напротив, отодвинул коробку хлопьев и заглянул девочке в глаза:

– Что с тобой, ангелочек? Что-то случилось?

Она посмотрела в тарелку с коричневым от шоколада молоком и разбухшими колечками, подняла голову.

– Ты должен сшить мне костюм.

Я в недоумении откинулся на спинку стула.

– Зачем?

– Для пьесы.

– Рождественской?

Скаут покивала:

– Мамы должны сшить всем одежду. – Неуверенное молчание. – И… папы тоже. Так сказала мисс Дэвис.

Если уж мисс Дэвис что-то говорила, это становилось истиной, выжженной огнем на каменных скрижалях, и Моисей нес их с горы в дрожащих руках.

– А как называется пьеса?

– «Сердитая овечка». Это про овцу, которая не хочет посмотреть на маленького Иисуса в яслях. Все идут к нему: и волхвы, и ангелы, и другие овечки. А эта, сердитая, не идет. Ты знаешь такую историю?

– Нет.

– Овечка сначала ворчит. Потом ей грустно, а потом, в конце, стыдно. Очень-очень стыдно. Она понимает, как плохо поступила.

Костюм, думал я. Как делают костюмы? Что для этого нужно?

– А кого ты играешь, Скаут?

– Овечку.

– Вот это да! Тебе дали главную роль?

Она с гордостью кивнула:

– Да, мисс Дэвис выбрала меня.

– Ты просто молодчина.

Однако на лесть Скаут не купилась:

– Мне нужен костюм. И ты должен его сшить.

– Обязательно, – пообещал я, хоть и не представлял, с чего начать.

В то утро я не пошел на совещание и отправился за пределы нашего алфавитного списка. Мой одинокий «икс пять» летел на север, а навстречу, в город, медленно текла река машин.

Казалось, я еду в такое место, куда, кроме меня, не хочет попасть никто. Такое же чувство возникло в зале крематория.

Я сел на скамью в последнем ряду, ожидая, что скоро помещение заполнит толпа, однако ничего подобного не случилось.

Наконец в комнату забрело несколько потерянных душ. Татуированные лица, щербатые рты, нездоровая бледность. Людей было так мало, что каждый сел на отдельную скамью. И все выбрали места подальше от гроба, что ждал встречи с пламенем.

Гай Филипс, красный не то после матча, не то после ночи возлияний, выглядел здесь точно фермер на банкете анорексиков.

Он сел в заднем ряду, через проход от меня. Я подошел и сел рядом.

– Доброе утро, Свин.

Он резко отодвинулся.

– Эй! А я тебя помню. Ты был на похоронах еще с одним легавым. Вас же за милю видно. Ботинки огромные, члены маленькие.

– Вы пьяны, сэр?

– Вовсе нет.

– Я тоже вас видел. Вы грубовато обошлись с дамой, Свин. Кажется, вы сделали ей больно.

Он ухмыльнулся:

– Ты про Наташу? Она устала и перенервничала, вот и все. А я приструнил ее, для ее же блага. – Он всмотрелся в мое лицо. – А ведь это ты был в конторе у Пака.

– Пака?

– Пакистанца Хана.

– Разве мистер Хан пакистанец? Насколько я понял, он англо-индийского происхождения.

– Мне лень вдаваться в тонкости, констебль, но пакистанцы там где-то рядом, согласны? Не то чтобы я был расистом. Просто старое школьное прозвище. Ласковое. Обожаю индийцев. – Он оглядел собравшихся и вздохнул: – Господи, какой-то съезд бомжей… – Филипс покачал большой головой. – Адам, Адам. До чего же ты докатился.

– Ваша старая банда не в сборе. Почему не пришли остальные?

– Нэд в Гильменде. Бен – публичный человек; если на фотографии в «Дэйли мейл» он будет среди анонимных наркоманов, это ударит по его имиджу. Пак, наверное, в суде. Защищает права какого-нибудь цыгана.

– О, тогда приношу свои извинения.

– Ужасно, правда? Как вы видите по новым товарищам Адама, он был не таким, как мы.

– Потому что подсел на наркотики? Вы из-за этого от него отвернулись, так ведь?

Филипс усмехнулся:

– Думаете, для нас это важно? Даже в семьях из высшего общества бывают такого рода проблемы. Проблемы… Ужасное слово. Нет, Адам был аутсайдером. Всегда отличался от нас. Еще больше, чем Пак, а ведь он – не забывайте – пакистанец. Старина Пак чертовски хорошо играл в крикет. Чертовски. Три года подряд открывал матчи, а за такое уважают. Адам – совсем другое дело. Не из-за наркотиков. Просто он был стипендиатом. За наше обучение платили родители, а бедняжке Адаму приходилось из кожи лезть: бренчать на банджо, дуть в гобой. Вижу, я вас задел. Считаете меня снобом.

– Скажите, Свин, а когда вы видели его в последний раз?

– Перестаньте меня так называть. Раз-другой прозвучало забавно, но ведь это зовется беспочвенным панибратством, констебль.

– Детектив.

– Ах да. Извините, констебль.

– Свин – всего лишь старое школьное прозвище. Ласковое.

– Не помню, чтобы мы встречались в школе. Вы, случайно, не туалеты мыли?

– Бросьте, Свин. Так когда вы последний раз видели Адама?

– Много лет назад. Он выпрашивал у меня деньги. Хнык-хнык. Бедненький я, несчастный. Посмотри на мои вены. Не знаю, где взять следующую дозу. И все такое. Я дал ему, сколько у меня было, и он ушел.

– И вас не обеспокоило, что эти деньги он потратит на наркотики?

– Ничуть. Я и не ждал, что он купит на них обезжиренный йогурт.

– Но кто мог его убить и почему? Хьюго Бак – другое дело. Он бил жену.

Филипс хитро взглянул на меня:

– Неравнодушны к Наташе? Не вашего полета птица. Дороговата для вас.

Я положил руку ему на плечо:

– Спрашиваю еще раз. Очень вежливо. Зачем кто-то решил убить бездомного наркомана, Свин?

Он метнул в меня взгляд, полный ярости:

– Послушайте, вы не заслужили права называть меня глупым детским прозвищем. А теперь представьтесь и покажите удостоверение. Зачем вы сюда пришли?

– Чтобы понять. У вас наверняка есть какие-то догадки. Только не рассказывайте, что Бак трахал домработницу, а Джонс играл с огнем. Ваш друг, Нэд Кинг, говорит, что эти две смерти никак не связаны. Мистер Хан считает так же. Но я подозреваю, что они оба кривят душой. И вы тоже, Свин.

Он уже меня не слушал.

В зал вошли миссис Джонс и Розалита. Они сели в первом ряду, прямо напротив гроба. Филипса явно потрясло то, как выглядит мать Адама. В отличие от него я встречался с ней совсем недавно, но даже меня ее вид шокировал. Лицо женщины распухло после химиотерапии, а вдобавок исказилось от горя. Ей самой впору было ложиться в гроб. Однако Гай Филипс смотрел не на миссис Джонс, а на Розалиту.

– Черт, – пробормотал он. – Да это же та самая, только постарела немного.

– Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями… – говорил священник.

Гроб скрылся в печи, шторы торжественно сомкнулись. Я встал.

– Уходите? – спросил Филипс. – Приятно было побеседовать, констебль.

– Мы еще не договорили, Свин.

Я прошел между рядами вперед, и несколько человек, что двигались к выходу, освободили мне дорогу. Они отпрянули невольно, по привычке, которая появляется у тех, кому часто приходится сторониться.

Миссис Джонс отрешенно смотрела перед собой.

– Не стоило так рано начинать службу, – сказала она. – Может, пришел бы кто-то еще.

– Время, мэм, – напомнила Розалита. – Нам дали всего сорок пять минут. Нужно было уложиться.

Миссис Джонс слабо улыбнулась, увидев меня.

– Вы пришли. Как это чутко с вашей стороны. – Она пожала мне руки. – В прошлый раз мне было очень приятно с вами побеседовать.

– Я хотел бы поговорить еще. О прошлом. О детстве Адама.

Женщина вдруг расстроилась.

– Все это было так давно. Я забыла, – сказала она и повернулась к филиппинке. – Объясни ему, пожалуйста.

Розалита взяла ее под руку и сурово посмотрела на меня:

– Вы ее расстроили.

– Я просто не помню, – повторила миссис Джонс.

– Конечно, мэм, – сказала филиппинка. – Вы и не можете упомнить все. Ничего удивительного.

Они прошли в боковую комнату, чтобы забрать маленькую урну с прахом Адама Джонса. Я обернулся, но Филипс уже ушел. Все ушли. Я опустился на скамью в первом ряду и долго сидел, чувствуя, как жар печи греет мне щеки.

Когда я уезжал, на стоянке у крематория почти не осталось машин, однако в конце тихой зеленой улочки, на автобусной остановке, я увидел Розалиту.

Притормозив, я опустил стекло.

– Я кое-что помню, – сказала она.

В одном из маленьких кафе района Голдерс-Грин я заказал филиппинке чаю.

– Мне нужно отправить эсэмэс, – сказала она. – Сыну. Он меня заберет.

Я попивал эспрессо, наблюдая за женщиной. Та написала сообщение и уткнулась в свою чашку. Казалось, она жалеет, что заговорила со мной.

– Что вы помните? – спросил я.

Розалита с облегчением кивнула:

– Друзей Адама. Братьев. Индийца. Их всех. И того, которого убили. И того, который пришел сегодня. Я видела его с вами на последнем ряду.

– Продолжайте.

Она снова кивнула:

– Они приезжали летом. Все мальчики. Когда мистера и миссис Джонс не было.

– Когда родители Адама уезжали в отпуск, у него гостили друзья?

– Да.

– А дальше?

Молчание.

– Они плохо себя вели, – наконец сказала Розалита, качая головой.

Сколько ей сейчас? – подумал я. Наверное, за сорок. В то время была молодой, лет двадцати с небольшим.

– Адам вел себя хорошо. Такой милый мальчик. Только с ними он становился плохим.

– Что они сделали? Там ведь что-то произошло?

Она уставилась в чашку, избегая смотреть на меня.

– Они, – предположил я, – сделали что-то с вами?

Филиппинка подняла голову. В кафе вошел молодой человек в синем комбинезоне автомеханика и заговорил с матерью на тагальском.

– Нам не нужны проблемы, – сказал он, повернувшись ко мне, и взял женщину за локоть.

Розалита встала.

– Погодите, – попытался остановить их я. – Куда вы? Что случилось?

– Мы не будем говорить с полицией, – ответил парень. – Мы не хотим неприятностей.

– Что тут такого? Вам не о чем беспокоиться.

Они меня уже не слушали – спорили о чем-то на родном языке. Сын все еще держал Розалиту под руку.

– Вы боитесь за свою визу? – спросил я. – Не стоит. Мне на это наплевать. Я даже помочь могу.

Они направились к выходу.

– Розалита! – окликнул я. – Что произошло в той школе?

В дверях она обернулась:

– Все отправилось к черту.

Констебль Билли Грин поднял к лицу перчатки и двинулся вперед по совершенно прямой траектории. Фред ждал. Сердце у меня ушло в пятки.

На ринге шла «атака легкой бригады», прямо как в стихотворении Теннисона.

Рука Фреда выстрелила вперед, и Билли, который за долгие дни бумажной работы прибавил в весе, блокировал ее. Удар был не такой уж и сильный, однако перчатки Грина отскочили прямо ему в лицо.

Его глаза в прорези толстого кожаного шлема удивленно моргнули, а на переносице появилась красная ссадина. Пружиня на носках, Фред легко двинулся в сторону, словно танцевал. Его руки свободно болтались вдоль тела. Грин поплелся следом.

Фред осы́пал его шквалом быстрых ударов. Они взорвались, налетев на перчатки Грина, и не причинили тому никакого вреда. Приободрившись, Билли неуверенно ударил сам. Фред уклонился, будто его голову дернули за веревочку, и перчатка прошла над плечом.

Теперь Фред стоял в углу. Он поманил к себе Грина и рассмеялся, показывая синюю капу. Сбитый с толку, Билли приблизился. Ударил еще раз, но защита Фреда была надежна, как атомное убежище: руки высоко подняты и прижаты друг к другу, локти – у грудной клетки, подбородок опущен. Он откинулся на туго натянутые канаты, приглашая Грина перейти в наступление. И тот послушался. Прямой в корпус. Хук. Снова прямой. Фред не отвечал.

Уверенность Билли росла на глазах.

Он ударил хуком справа – так же медленно, как толстяк уходит от стола с закусками. Фред ускользнул и – скорее инстинктивно, чем с умыслом, – врезал ему в грудь хуком слева. Билли шумно выдохнул и упал на одно колено, прижав к боку локоть, будто старался нащупать источник ужасной боли.

Фред опустился рядом, приобнял его за плечи.

– Я знаю, надо бить посильнее, – сказал Грин, страдальчески морщась. – Извините.

– Совсем не важно, как сильно ты ударишь, – ответил Фред. – Важно, как держишь удар, как двигаешься вперед.

В этот час в зале почти никого не осталось, но они решили продолжить и взяли боксерские «лапы». Грин бил по ним, а Фред комментировал его технику:

– Быстрее. Не дай удару погаснуть. Сильнее, решительнее. Руки не опускай. Тебе повезло, что тренируешься.

И за всем этим стояло тайное знание, которое дает бокс. Тебе все по плечу.

На улице было холодно, и я поежился в кожаной куртке. Мясники Смитфилдского рынка уже приступили к ночной работе, и, когда они смеялись, перекрикиваясь друг с другом, изо рта у них вылетали облачка пара. Зима не приближалась, она пришла. Над собором Святого Павла низко висела полная октябрьская луна. Такую видишь раз в год, после осеннего равноденствия. Ее называют Луной охотника.

Я поднял воротник, защищаясь от морозного воздуха, и заторопился домой сменить миссис Мерфи.

На следующий день я покинул Сэвил-Роу, чтобы в два часа пополудни встретиться с достопочтенным Беном Кингом, членом парламента.

Времени была уйма. Здание находилось всего лишь по другую сторону Пиккадилли, на Сент-Джеймс-стрит, и, чтобы добраться до него, хватило бы несколько минут. Однако я ходил по улице, держа листок с адресом, вглядывался в фасады домов и чувствовал себя полным дураком.

Все потому, что клуб Бена Кинга скрывался за неприметной дверью, и если вы о ней не знали, то никогда бы не нашли.

В одном окне я заметил седые макушки мужчин, читавших газеты. Решил попытать счастья и не ошибся. Швейцар взял у меня пальто и повесил его на вешалку, которая напоминала ряд старых школьных крючков.

Я ждал.

– Что-нибудь еще, сэр? – спросил он.

– Номерок? – спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.

– Сэр?

– А разве номерок не нужен?

За стойкой стоял еще один швейцар. Я заметил, как он улыбнулся. Тот, кто повесил мое пальто, оскалился с отвратительной любезностью:

– Мы не выдаем номерков, сэр. Ваше пальто здесь в полной безопасности.

С пылающим лицом я прошел в столовую, которая больше походила на комнату в доме, чем на зал ресторана. Одинокие посетители, скрытые за развернутыми газетами, что-то бормотали себе под нос. Какой-то мужчина в полосатом костюме-тройке не спеша попивал красное вино. Другой мирно дремал, а перед ним на столике остывала чашка ревеня со сладким кремом.

Навстречу мне с улыбкой поднялся самый молодой из собравшихся, член парламента от Северного Хиллингдона, Бен Кинг.

За столом он сидел один, однако официант убирал посуду еще с двух мест. А я-то рассчитывал поесть: время было обеденное. Ошибся. На одной тарелке лежали рыбьи кости, на другой – кусочек стейка с кровью.

– Детектив Вулф, – сказал Кинг, – простите, никак не мог выкроить вам минутку. У меня плотное расписание. Прошу, садитесь.

Мы заказали черный кофе. Попросить свой любимый тройной эспрессо я не рискнул, предчувствуя новые удивленные взгляды и сдавленные смешки. Бен Кинг пригвоздил меня к месту открытым и дружелюбным взглядом, подался вперед. Он весь был внимание.

– Мои сотрудники с удовольствием окажут вам любое содействие. Как, разумеется, и я сам.

У Кинга было чистое, гладкое лицо, точно такое же, как у брата, только не иссеченное шрамами. От этого человека веяло уверенностью, и я понимал, почему за него голосуют.

– Знаю, вы понесли тяжелую утрату, – начал я. – Практически одновременно потеряли двух друзей.

Он грустно улыбнулся:

– Адама мы потеряли давно. – Он сделал паузу, когда официант поставил перед нами чашки с кофе. – Я много лет со страхом ждал, что мне позвонят, чтобы сообщить о его смерти. Но Хьюго… Да, это стало ударом.

– Значит, вы не поддерживали связь с Адамом Джонсом.

– Года два назад он приходил ко мне попросить денег. Точнее, приходил в мой офис. Мы так и не встретились.

– И вы никогда не помогали ему деньгами?

– На реабилитацию, на лечение от зависимости я дал бы. Но не на наркотики. Думаю, он обращался не только ко мне. Гай его видел.

– Он мне говорил, – ответил я.

И вдруг подумал: но ведь ты знал, что у него зависимость.

– Печально, что мистеру Джонсу никто не помог. Такая потеря.

Когда я сказал это, Кинг бросил на меня взгляд, и я заметил, что у него особая манера смотреть на людей. Он склонял голову набок, словно хотел присмотреться повнимательней. Словно вы сказали нечто уникальное, невероятно важное или правильное. Внезапно приобрели в его глазах вес, высказали мысль, которая никому не приходила в голову. Словно вы – единственный в мире человек.

Возможно, так смотрят все политики.

– Уже трое ваших друзей умерли раньше времени.

Кинг подумал немного:

– Вы о Джеймсе? Да, это была трагедия. Я повзрослел, а он вспоминается мне все чаще. – В его голосе впервые прозвучало искреннее сожаление. Самоубийство, что случилось двадцать лет назад, он почему-то переживал сильнее, чем два недавних убийства. – Смерти Хьюго и Адама связаны?

– Полагаю, да, – ответил я, подражая Мэллори. – В свое время мы посетим и Поттерс-Филд.

Бен Кинг пригубил кофе.

– Зачем вам ехать в старую школу? – спросил он спокойно и тихо.

– Для проверки одной из версий. Насколько мы знаем, мистера Бака и мистера Джонса связывает только прошлое. Не случилось ли во время учебы чего-то такого…

– После чего у них появился враг?

Отрепетированная улыбка сгладила сарказм. Кинг старался не рассмеяться мне в лицо:

– Вы говорите так, детектив, будто убийствам есть оправдание.

– Я не имел этого в виду.

– Конечно-конечно, – сказал он примирительно и скосил глаза, как бы припоминая что-то. – Нет. Мы были обычными мальчишками. – Кинг снова посмотрел на меня. – Но если я что-нибудь вспомню, обязательно с вами свяжусь. У нас общая цель. Могу я попросить вашу визитку?

Я дал ему карточку и понял, что меня очень вежливо выпроваживают. А к нашему столу уже вели грузного растрепанного мужчину. Он восхищенно моргал, глядя на политика сквозь мутноватые стекла очков. Наверняка пришел взять интервью.

Я пожал Кингу руку и поблагодарил его за помощь и кофе. Швейцары, ухмыляясь, отдали мне пальто. Я вышел на Сент-Джеймс-стрит, и тут меня осенило, что политик назначил по встрече на каждую часть своего обеда. Я был на десерт.

– Вся эта стая, – сказал я, вернувшись в отдел, – сплотилась вокруг братьев Кинг. Они были альфа-самцами. А верховодил, похоже, Бен.

– Почему вы так решили? – спросил Мэллори.

– Вспомните, что он сделал с лицом брата. Гай Филипс был у них питбулем. Салман Хан – пуделем. Адам Джонс… Думаю, он просто к ним привязался. Позволял резвиться у себя дома, когда родители уезжали. Адам был их талисманом. Комнатной собачкой.

– А тот, кто покончил с собой? Джеймс Сатклиф?

– Похоже, они все искренне его любили. Он умер молодым. Красивый жест и все такое. Сомневаюсь, что при жизни было иначе. К тому же среди них он был единственным настоящим аристократом. Достопочтенный Джеймс Сатклиф, младший сын графа Браутонского. Они все происходят из богатых семей, даже Адам Джонс. Но только Сатклиф принадлежал к настоящим сливкам общества, к роду, у которого деньги водились много поколений. Он был их кумиром.

С группового фото на нас смотрел серьезный юноша. Темные очки, волосы зачесаны с высокого лба назад. Я представил, как он складывает одежду на берегу и уходит в море.

– Если у них нет ненависти друг к другу, – произнес я, – кто тогда их враг?

– Да все вокруг, – отозвался Мэллори.

– Не понимаю, сэр.

– Типично британская неприязнь, в основе которой – классовая ненависть. Мы жалеем мальчиков, которых отсылают в пансионы, где они писаются в кровать и плачут от тоски по матери, а потом хотим оказаться на их месте, ведь у них есть то, чего никогда не будет у нас. – Он посмотрел на большой экран и смеющихся парней в форме. – На их лицах больше чем уверенность. Больше чем понимание своих привилегий. Это ясное сознание того, что завтрашний день принадлежит им. – Старший инспектор улыбнулся мне. – Кто не мечтал о таком?

На следующий день мы поехали в Поттерс-Филд.

– А теперь на землю, – сказал Гай Филипс.

Пятьдесят дрожащих мальчишек в шортах и футболках уставились на своего тренера, а потом глупо заулыбались друг другу, все еще надеясь, что он шутит. Кнутом хлестнул ветер. Было только три часа дня, а уже смеркалось.

– На землю! – крикнул Филипс.

Ученики поняли, что это не шутка, и медленно опустились на четвереньки. Шипастые бутсы взбили поле для гольфа в черную грязь, и она зачавкала, когда ребята уперлись в нее коленями и руками. Филипс в чистеньком белом костюме прохаживался между ними, и на его большом красном лице играла широкая улыбка. Он был счастлив.

– Да не на четвереньки, жабы! На живот, на спину. Катайтесь! Вот так. А теперь перевернись, Ноулз! Поерзай как следует, Дженкинс. Давай, Пейтел, что ты как девчонка? Усерднее!

Вскоре их белые шорты и футболки с пурпурно-зеленой отделкой – цветами Поттерс-Филда – пропитались жидкой грязью. Однако подняться Филипс так и не разрешил.

Он подошел к нам.

– Еще пять миль бегом через посадку, и я в вашем распоряжении, – сказал он Мэллори. – Этим улиткам нужно часа полтора. Вас устроит?

Старший инспектор кивнул, и Филипс вернулся к мальчикам. Сегодня у него было прекрасное настроение.

– Встать, встать! – прогавкал он, будто мальчишки сами решили кататься по земле. – Ну, уже не боитесь испачкать колени, а?

– Нет, сэр! – хором ответили ребята.

– А теперь пулей через поля, в лес, до старой мельницы и обратно. Успеть к вечерней молитве!

Они пустились бежать, и белый костюм Филипса замелькал среди перемазанных грязью фигурок. Самые быстрые поравнялись с тренером, а толстяки, очкарики и недовольные тащились позади. Вскоре все скрылись из виду. Когда зимнее солнце опустилось за линию деревьев, мы зашагали к школе.

Поттерс-Филд представляла собой множество викторианских зданий из красного кирпича, но были здесь и современные жилые дома, и дряхлые почерневшие постройки периода Средневековья. Глазом моргнешь, и проходят века.

Мимо нас шли стайки мальчишек в соломенных шляпах. У старших учеников они совсем обтрепались. Дети были одеты в зеленые пиджаки с пурпурной отделкой и светло-серые брюки. Все тащили книги, спортивный инвентарь или то и другое.

– С тех пор когда тут учились Бак и Джонс, ничего не изменилось, – заметил Мэллори. – Тысяча мальчиков. Все живут и питаются здесь. В каждом пансионе – директор, наставник и экономка.

Перед главным зданием мы остановились, чтобы взглянуть на статую основателя школы. Это был Генрих Восьмой, но не толстый бородач, каким его обычно изображают, а молодой человек – длинноволосый, стройный атлет с книгой в руке. У его ног сидели два каменных спаниеля.

– Да и со времени основания изменилось немного, – закончил Мэллори. – А знаете, что Генрих похоронил здесь свою самую большую любовь?

– Какую-то из жен, сэр?

– Нет. – Мэллори показал на спаниелей. – В Поттерс-Филде похоронены его любимые собаки. Обязательно надо взглянуть на их могилу.

Пять сотен лет. Уму непостижимо, как что-то может продолжаться столько времени. Я всегда считал за счастье дотянуть до выходных.

За часовней лежало небольшое кладбище. Надгробия разрушались, многие надписи стерлись от непогоды и времени. Однако могилу собак мы отыскали сразу – это была большая квадратная плита в самом центре кладбища. На ней высекли короткую эпитафию:

«Братья и сестры, нужно сказать:

Собака способна вам сердце порвать»[6].

Когда мы возвращались к главным зданиям, автобус привез юных регбистов из местной государственной школы. Школьники посмеивались, глазея на учеников Поттерс-Филда. Мальчики в шляпах и зеленых пиджаках держались так, будто ничего не замечают, и от этого в лицах гостей сквозило уязвленное самолюбие.

Среди мальчиков с благодушной улыбкой прохаживался невероятно высокий мужчина в мантии. Он заложил руки за спину и кивал, будто член королевской семьи на военном смотре. Я вспомнил, что уже видел его на похоронах банкира.

– Это директор, – сказал Мэллори. – Он ждет нас.

Перегрин Во, директор школы Поттерс-Филд, стоял у окна своего кабинета и смотрел на спортивные поля.

– Три премьер-министра, двенадцать Крестов королевы Виктории[7], четыре Нобелевские премии, – говорил он. – Две по физиологии и две по физике. Пятнадцать олимпийских медалистов, сорок четыре члена парламента и шесть членов Британской академии кино. Да, наше театральное отделение всегда хорошо работало. Мальчики играли на сцене задолго до того, как первого выпускника Итона приняли в Академию драматического искусства.

– И два убийства, – вставил я.

Он взглянул на меня поверх очков без оправы:

– Что?

– Хьюго Бак и Адам Джонс, – ответил Мэллори. – Они ведь тоже ваши выпускники.

– Да, верно. Ужасная трагедия. Вы уже арестовали кого-нибудь?

– Нет еще, – сказал старший инспектор.

Директор не то просто выдохнул, не то вздохнул и вернулся к столу:

– Хотя, конечно, Джонс покинул школу при стечении весьма неприятных обстоятельств. Как ни печально, они не первые. В семидесятых убили одного иранца. Он был сказочно богат, нефтяник. На Бишопс-авеню любовница ударила его бутылкой из-под шампанского.

Он слабо улыбнулся:

– Высокое положение не гарантирует ни счастья, ни долгих лет. А мы в Поттерс-Филде осознаем свое высокое положение, джентльмены. Но мы даем кое-что взамен. Это часть наших традиций, часть нашего духа. С давних пор. На День Памяти мы проводим службу, на Рождество для горожан поет хор. Мы оплачиваем уборку улиц. Теннисный клуб играет на наших кортах, а школам и благотворительным организациям мы разрешаем пользоваться спортивными полями и бассейном.

Директор встал и снова подошел к окну.

– На самом деле, я думаю… А вот и они! – Перегрин Во с улыбкой повернулся к нам: – Взгляните.

Мы подошли. На зеленом поле для регби виднелись три фигуры. Один из мужчин сидел в инвалидном кресле, другой опирался на трость, а третий – физиотерапевт – показывал упражнения на растяжку. Его лицо почему-то выглядело неестественным, будто он носил маску.

Темнокожий человек в кресле потерял ноги – ниже пояса была только пустота и две белые штуковины, похожие на миски. Одна его рука заметно отличалась цветом от остального тела, и по слабому отблеску солнца на металлической дужке я понял, что это протез.

Мужчина с тростью тоже оказался безногим. Из штанин его длинных синих шортов торчали две тонкие палки, на колене правой ноги белела повязка. Хотя он, похоже, не мог стоять без опоры, верхняя часть его тела была невероятно мускулистой.

Инвалиды смотрели на терапевта, который все еще показывал упражнение. Все трое смеялись.

– Многие выпускники Поттерс-Филда идут в вооруженные силы, – сказал директор. – Что бы там ни думала общественность, не все наши ребята – банкиры и актеры. Мы не забываем о долге перед страной.

Мы понаблюдали, как трое мужчин делают простенькие упражнения. Инвалиды выполняли все, что говорил тренер.

– Прекрасно. – Перегрин Во решил, что мы видели достаточно, и отвернулся.

– Вы знали Хьюго Бака и Адама Джонса, – сказал Мэллори. – Двадцать лет назад вы уже работали здесь. Возглавляли Дом, в котором они учились.

– Да. Разве я не упоминал?

Мэллори молчал, ожидая, когда он продолжит.

– Бак и Джонс были из Аббатства, самого маленького и старого из наших Домов. Кто мог бы подумать, что они подружатся? Спортсмен и музыкант… Однако принадлежность к одному Дому объединяет.

– Вы не поясните, что входит в обязанности главы Дома? – попросил я.

Он фыркнул:

– На самом деле пансион – это просто школа с гостиницей. Директор отвечает за номера, в которых живут мальчики. В своем роде заменяет им отца: подбадривает, поддерживает, следит, чтобы они активно участвовали в жизни школы. Если необходимо, прибегает к наказаниям. – Едва заметная улыбка. – Конечно, сейчас такое редкость. Мальчиков не секут, да и учатся они не так уж много.

Вдалеке послышались звуки, похожие на птичий гвалт.

– Ага, – сказал директор. – Кажется, это мистер Филипс с ребятами.

Солдаты увидели их первыми.

Мы с Мэллори стояли на краю регбийного поля, наблюдая, как хозяева одолевают гостей из государственной школы. На перепачканных грязью мальчиков, что выскочили из лесополосы, мы обратили внимание не сразу.

Инвалиды перестали делать упражнения – они смотрели на опушку. Наконец мы тоже заметили неладное.

Мальчишки, рыдая, пронеслись мимо. Кто-то визжал, точно перепуганный зверек.

Я поймал одного за руку:

– Что случилось?

– Помогите, сэр, – всхлипнул тот. – Там мистер Филипс. Помогите! Его убивают!

И тут из-за деревьев показался Гай Филипс. Он зажимал руками шею, а белый костюм заливала кровь. Кто-то перерезал тренеру горло.

Филипс, шатаясь, побрел к нам. В его глазах читался смертельный ужас. Мы бросились навстречу. Он рухнул в объятия Мэллори, уронил руки, и кровь хлынула фонтаном.

На шее зияла черная рана. Мэллори сорвал свой галстук, перевязал горло умирающего и опустился рядом с ним на колени, прямо в грязь. Достал телефон, но тот выскользнул из окровавленной руки.

Я бросился в рощу, услышав, как инспектор что-то крикнул мне вслед.

Сначала мне пришлось прорываться сквозь толпу бегущих мальчишек, однако вскоре я остался один и бежал, пока не добрался до какого-то поля, пустынного, точно поверхность Луны.

Я остановился, тяжело дыша и не зная, что делать дальше. На другом конце поля виднелась ферма. И тут я заметил на стволе дерева кровавый отпечаток ладони.

Среди построек вдруг мелькнула тень. Неизвестно, что это было: мое воображение, человек или игра вечернего света, но я трусцой припустился к ферме.

Добежав до полуразрушенного кирпичного загона, я увидел, что окна дома разбиты. В нем давно никто не жил. Я прислонился к стене и вздрогнул, услышав звук, похожий на детский плач. В загоне была свинья. Кто-то спутал ей задние ноги, будто собирался прирезать, и она ползла по грязной земле. Перешагнув через обломки кирпичей, я присел на корточки и развязал веревку. Свинья завизжала и в панике рванулась прочь.

Я уже хотел встать, и тут мой затылок взорвался болью. Меня обхватили сзади за шею, в поясницу ударил чей-то кулак.

Сильные руки неизвестного сдавили меня как тиски. Человек стоял прямо за спиной и пытался наклонить мою голову набок. Я мог бы пнуть его в голень, но у меня не хватало сил. Мог бы вцепиться в его мошонку, но замер, парализованный шоком и болью.

Я был в его власти. Пальцами левой руки он давил мне на правую щеку так, что с внутренней стороны в плоть врезались зубы. Скосив глаза влево, я увидел нож.

Кинжал Ферберна – Сайкса. Единственное в мире оружие, созданное, чтобы перерезать сонные артерии.

Кончик длинного тонкого лезвия ткнулся мне в шею, чуть сдвинулся вперед, уколол в кадык. Скользнул обратно к напряженной мышце и там надавил сильнее.

Кинжал проткнул кожу, вспыхнула боль. Пульсирующим затылком я чувствовал ровное дыхание убийцы. По шее скользнула теплая струйка.

В ужасе я попытался сместить центр тяжести и начал лягаться. Я боролся с врагом и слабостью, бил, чертыхался, не желая сдаваться. Но он сдавил меня сильнее, и я обессилел от боли. Острие вошло глубже, и лезвие оказалось внутри.

Я обмяк и взмолился:

– Пожалуйста, не делайте этого. У меня есть дочь.

Он замер.

В правый висок ударил конец металлической рукояти. Еще раз. Должно быть, я на секунду отключился, потому что пришел в себя, когда стоял на коленях. Голова кружилась, меня тошнило.

– Пожалуйста, – прошептал я, подняв глаза, и вдруг увидел чемоданчик.

Старый кожаный чемоданчик криминалиста. Он стоял на клочке сухой земли.

Меня пнули изо всех сил. Носок ботинка, укрепленный стальной накладкой, врезался в поясницу. В глазах потемнело, я увидел желтую вспышку и россыпь искр, спину пронзила невыносимая боль. Я осознал, что кричу.

Я слышал шум, видел огоньки, но понимал, что все это – в голове. Я не мог встать и полз на четвереньках. Мышцы одеревенели, только страх заставлял меня двигаться вперед. Время будто исчезло, но я знал, что оно идет, потому что грязь вспаханного поля сменилась ковром палых листьев. Наконец я добрался до травы и услышал настоящие голоса.

Я почувствовал чье-то горячее дыхание, в ужасе отшатнулся.

– Пожалуйста, нет! – крикнул я и увидел перед собой испуганную морду свиньи.

Я лежал в темноте на своей кровати, а в большой комнате Скаут играла со щенком.

Шум их возни убаюкивал, и это были целительные звуки. Смех дочери звенел колокольчиком. Она таскала какую-нибудь старую погрызенную игрушку, Стэн гонялся за ней, и его коготки мягко стучали по полу. А потом спину снова пронзала боль, я вздрагивал и просыпался.

Меня нашли на краю спортивных полей и отвезли в ближайшую больницу. Врач хотел, чтобы я провел там ночь, но я отказался. Нужно было во что бы то ни стало вернуться домой, к дочери.

Доктор посветил мне в глаза, проверил, нет ли переломов, и после стандартного осмотра нехотя препоручил заботам полицейского офицера. С ним я и приехал домой. Миссис Мерфи только взглянула на меня и сразу отправила в постель, пообещав, что предупредит своих родственников и будет спать у нас на диване. В кровати я провалялся сутки, но отдохнуть не получилось – боль не стихала.

Дрожь начиналась в пояснице, потом шла вверх, к основанию черепа. Казалось, что судороги сводят каждый мускул. Сначала боль гнездилась точно в том месте, где неизвестный меня пнул, затем постепенно сместилась выше, к плечу, а затем по ребрам – к шее и позвоночнику, точно искала место поудобнее. Куда она пойдет дальше, предугадать я не мог.

Однако хуже всего были мышечные спазмы. Я выгибался, когда по телу прокатывалась очередная мучительная волна, и стискивал зубы, чтобы не закричать.

– Папочка?

В дверях стояла Скаут. Я подумал, что испугал ее, но она просто принесла телефон.

– Там какая-то женщина.

Я подождал, пока дочка выйдет, и услышал, как миссис Мерфи говорит ей, что нужно причесаться.

– Вулф слушает, – сказал я в трубку.

– Это Скарлет Буш, – ответила взволнованная журналистка. – Вы его встретили! Встретили Мясника Боба!

– Понятия не имею, кого я встретил.

– Конечно же, это был он.

– Откуда у вас мой номер?

– Мы хотим помочь вам в поисках Боба. Мой редактор говорил с владельцем издания и заручился его поддержкой. Мясник должен ответить перед законом.

– Вы меня оболгали. В своей статейке вы написали то, чего я никогда не говорил.

Она даже не смутилась:

– Как сказал писатель Э. Л. Доктороу, художественного вымысла не существует. Есть только повествование.

– Иными словами, вы все сочиняете?

– Не совсем так. Я имею в виду, есть факты, а есть правда. – Она помолчала. – Что за девочка взяла трубку? Это Скаут?

Я с трудом сдержал ярость:

– Не смейте звонить мне домой!

– Вы видели Боба в лицо?

– Не смейте говорить с моей дочерью.

– Он с вами общался?

– Держитесь от нее подальше.

– А вы ему что-нибудь сказали?

Спину опять свело. Я закусил губу, прерывисто дыша через нос, и репортерша подумала, что напала на верный след.

– Так вы все-таки с ним общались?

Пожалуйста, у меня есть дочь.

Я умолял. Умолял подарить мне жизнь. Обезумел от ужаса. Потерял человеческий облик.

Пожалуйста.

– Что вы ему сказали, детектив? Уговаривали? Угрожали? Как вы себя чувствовали? Ходят разговоры об орудии убийства. Это какой-то нож для отрядов особого назначения. Старая школа. – Я услышал, как она барабанит по клавишам. – Кинжал Ферберна – Сайкса. Вы его видели?

Я беззвучно выругался. Откуда только они прознали?

– Последний вопрос. Технический. Третье убийство – это поворотный момент, – сказала она, заметно повеселев. – После трех смертей преступлению присваивают другой статус. Теперь у нас орудует серийный убийца. Так?

Я повесил трубку.

В комнату забежал Стэн и, склонив головку набок, с любопытством наблюдал, как я тщетно пытаюсь надеть носки.

– Тебе сюда нельзя, – сказал я. – Давай-ка на выход.

Он лег и продолжал смотреть на меня. Сидя на кровати, я натянул рубашку. Стэн положил голову на лапы. Я застегнул пуговицы и снова принялся за носки. Все без толку – спина окаменела.

Стэну явно наскучило это зрелище. Он встал, зевнул и потянулся – поднял хвостик и почти коснулся грудью пола, потом качнулся вперед, вытянув задние ноги. Посмотрел на меня: теперь попробуй сам.

Но я-то понимал, что, если лягу на пол, поднимать меня придется пожарной бригаде. Поэтому я встал, опираясь локтями на кровать, подался назад, чувствуя, как тянется поясница, потом вперед. В икрах появилось то сладкое чувство, которое испытываешь, когда пробуждаются мышцы.

Я продолжал качаться туда-сюда, неуклюже подражая собаке. Под конец я вспотел, запыхался, зато смог сесть и надеть носки.

Пес наблюдал за мной. Да, читалось в его глазах, ты правильно сделал.

Скарлет Буш не ошиблась – теперь мы охотились на серийного убийцу.

Однако третья жертва еще не умерла. Филипс лежал на больничной койке, подключенный к аппарату искусственного дыхания. У него было перерезано дыхательное горло, и пока он упрямо цеплялся за жизнь, у дверей палаты круглосуточно дежурили полицейские.

У нас есть своя столовая, но совсем рядом, всего лишь на другой стороне Риджент-стрит, к твоим услугам все кухни мира. Так что, работая за пределами Управления, обедать ходишь на тихие улочки Сохо.

С Эльзой Ольсен мы встретились в корейском ресторане. Она как раз доедала рис, приготовленный на пару́, и бульгоги – кусочки маринованного мяса.

– Выглядите, будто вас смерть пригрела, Макс.

Я сел напротив:

– Из уст судмедэксперта, Эльза, это комплимент.

Она махнула палочками:

– Закажете что-нибудь?

Я покачал головой.

– Тогда, наверное, хотите спросить о мужчине, которому перерезали горло?

Я улыбнулся:

– Вы меня насквозь видите.

– Хотите узнать, выживет ли он.

– Такой вопрос приходил мне в голову.

– Это зависит исключительно от глубины раны.

– Рана колотая, Эльза. Нож вонзили в шею, но глотку не перерезали. Это если вкратце.

– Понимаю. Но и вы поймите, колотые раны – одна другой рознь. Повреждение может быть несущественным, а может произойти и полный разрыв. Если человек продержался… сколько там? Двое суток?

– Да.

– Тогда, полагаю, у него есть шанс выжить, однако дать гарантию не смогут даже врачи. Поэтому, если не хотите перекусить, вам лучше поехать к ним.

– Есть еще вопрос, Эльза.

Она положила палочки на край чашки с рисом. Я наклонился поближе, и спина протестующе заныла.

– Он мог упасть в обморок? – спросил я. – В горло вонзили нож, но убийцу что-то спугнуло. Жертве удалось на время остановить кровотечение, встать и уйти. Он все время был в сознании? Меня дважды ударили по виску, и то я на несколько секунд отключился.

Она задумалась.

– Не знаю.

– Пожалуйста, Эльза. Хотя бы предположите.

– Сомневаюсь. Потеряв сознание, он истек бы кровью. Но, как и в случае с вами, у него могли быть кратковременные провалы.

– И сколько они продолжались?

– Наверняка не скажу. Только приблизительно.

– Мы знаем, что Хьюго Бак и Адам Джонс умерли почти мгновенно.

– Да. Когда перерезают сонную артерию, потеря сознания наступает в течение пяти секунд, но даже это – примерное время. А в этот раз перерезать артерию убийца не смог.

– Ему помешали. Или он запаниковал. Там было пятьдесят детей. А может, он отвлекся на птицу. Или увидел полицейского. Так или иначе, дело он не закончил. Так что же? Мог Филипс потерять сознание?

– Это в конце концов происходит, если перерезать любую артерию. У самоубийц, которые, говоря простым языком, вскрывают себе вены, есть приблизительно тридцать секунд. Потом наступает обморок, а еще минуты через две – смерть. Все зависит от серьезности травмы. Точнее – от того, сколько потеряно плазмы крови.

– А если проткнули дыхательное горло? Я лично думаю, что жертва все время была в сознании. Даже с перерезанной шеей.

– Я понимаю, в чем вопрос, Макс, но ответа не дам. Потому что не знаю! Ничего не могу сказать с уверенностью.

Официант поставил перед ней чашку с квашеными овощами, ким-чи, однако Эльза не обратила на него внимания. Она задумчиво смотрела на улицу за окном, хотя Глассхаус-стрит не так уж и отличается от прославленной Сэвил-Роу.

Потом покачала головой и вздохнула. Я поступил, так же как Мэллори, – стал молча ждать, что она скажет.

И Эльза наконец заговорила:

– Гиповолемический шок наступает, когда тело потеряло примерно пятую часть объема крови. Сердце перестает биться, вены расширяются, давление падает и вот…

– Вы отключаетесь.

– Именно. Если мы примем такой медицинский термин, то да, вы отключаетесь.

– Со Свином этого не случилось, потому что крови он потерял меньше. Очень много, но недостаточно, чтобы рухнуть без чувств.

– Разумное предположение.

– Итак, убийца вонзает ему в шею нож, прорезает трахею, отвлекается на что-то и выпускает жертву из рук. Филипс в сознании? Я уточняю на всякий случай.

Эльза неохотно кивнула.

И наконец она дала мне то, за чем я пришел:

– Я понимаю, к чему вы клоните, и мой ответ: да.

Она взяла палочки и выудила из чашки кусочек ким-чи. Соус чили, пропитавший листок пекинской капусты, был ярким, точно свежая кровь.

– Гай Филипс мог видеть нападавшего в лицо.

У главного входа в больницу стоял сержант полиции. Он притопывал, чтобы согреться, лицо раскраснелось от холода.

– Филипс еще жив, – уверенно сказал я.

Сержант улыбнулся и показал на пустынную улицу.

– Если он отбросит коньки, вы сразу поймете. Сбегутся все.

Я кивнул. В таком случае вокруг больницы собралось бы море камер и микрофонов.

У лифтов стоял еще один офицер. Я его не знал и на подходе вытащил удостоверение.

– Все тихо?

– Медсестры постоянно пристают, сэр. Им нравятся мужчины в форме.

– Проявите выдержку, – сказал я и шагнул в лифт, подумав, что в Хэндонском колледже зря не учат легкому флирту.

У дверей в интенсивную терапию возвышалась долговязая фигура Билли Грина. Он клевал носом, однако, увидев меня, тут же выпрямился.

– Снова в дозоре? – спросил я.

Билли заулыбался:

– Да, детектив Вулф.

– Гости были?

– Приходит один и тот же мужчина. Его друг, политик. Посетителей не допускают, но мистер Кинг, похоже, уладил этот вопрос.

Из отделения вышел врач.

– Добрый день, – сказал я. – Когда мне можно будет поговорить с вашим пациентом?

– У мистера Филипса сильно повреждена трахея, детектив, – ответил он. – Как вам известно, кто-то проткнул ее ножом. Тридцать процентов людей с такими ранами умирают. Большинство – в течение часа.

– Я понимаю, дело серьезное.

– Не уверен, что понимаете. Мистер Филипс находится под действием седативных препаратов, на искусственной вентиляции легких. Если он выживет, ему потребуется сложная операция по восстановлению трахеи. И даже если она пройдет успешно, у него до конца жизни будут трудности из-за сужения дыхательных путей.

Врач оторвал взгляд от своего блокнота и посмотрел на меня:

– Вы серьезно спрашиваете, когда с ним можно побеседовать?

– Мы думаем, что он мог видеть лицо преступника, – объяснил я. – Не нужно говорить. Он мог бы все написать.

Врач посмотрел на меня с откровенной враждебностью:

– Сейчас к нему нельзя. Я дам вам знать, когда с ним можно будет увидеться.

Он ушел.

Я отдал Грину свою визитку.

– Если Филипс очнется, позвоните мне. Если его состояние изменится, позвоните мне. Если возникнут любые проблемы, что вы сделаете?

– Позвоню вам.

– Правильно.

Я вошел в отделение, констебль Грин – следом. Пока я мыл руки в большой глубокой раковине, какие бывают только в палатах интенсивной терапии, Билли с тревогой за мной наблюдал.

– Не беспокойтесь. Я не собираюсь его оперировать и быстро уйду.

Я вошел в комнату.

В сумраке на койке с приподнятым изголовьем лежал человек. Сейчас Гай Филипс был совсем не похож на того мужчину с окровавленной шеей, который вышел к нам из лесополосы. Он выглядел как единственный выживший после катастрофы.

С края щупальцами свисали три трубки – тонкая и две толстые, рифленые. Они были подключены еще к одной, а та, в свою очередь, соединялась с горлом и носом пациента. Врач сказал, что из-за поврежденной трахеи больной не может самостоятельно дышать. Я и представить не мог, что это значит, пока не увидел и не услышал Филипса. С аппаратом искусственной вентиляции каждый вдох и выдох Свина звучал, точно шум небольшого боя.

Шею обмотали бинтами, и он стал похож не то на египетскую мумию, не то на человека, которого пытались обезглавить.

– Здравствуйте, детектив, – сказал кто-то. – В глубине комнаты, сгорбившись в одиноком кресле, сидел Бен Кинг. – Спасибо, что спасли жизнь Гая.

Он говорил очень тихо, и хотя мы никак не могли разбудить больного, я тоже понизил голос.

– Спас его старший инспектор Мэллори. Это он остановил кровотечение.

– Конечно. Я поблагодарю его лично. У вас уже есть какие-то зацепки?

– Нет. – Я помедлил. – Но мы предполагаем, что мистер Филипс видел убийцу и сможет его опознать. Когда очнется.

– Когда очнется, – повторил Бен Кинг. – Будем надеяться, что скоро.

Он встал. Я думал, что политик собрался уходить, однако он просто пожал мне руку. В его глазах стояли слезы.

– Этим убийствам, этим чудовищным злодеяниям нужно положить конец.

В полумраке больничной палаты он пристально взглянул на меня, и в этот момент я почувствовал силу его личности, понял, почему он так быстро достиг вершины.

На следующее утро я вошел в Отдел серьезных инцидентов и сразу узнал ее.

Она приехала раньше Мэллори и сидела в кабинете одна, глядя в ноутбук. На мониторе был открыт файл с руководством по расследованию убийств.

Девушка повернулась, спокойно и внимательно посмотрела на меня. Я помнил этот взгляд еще с того дня, когда встретил ее в банке, у выхода из кабинета, где на ковре лежал Хьюго Бак. Однако на самом деле выдали ее непокорные рыжие волосы. Все остальное было другим: сегодня она не надела форму.

– Здравствуйте, детектив Вулф. Наверное, вы меня забыли. Мы встречались в «Чайна Корпс». Я стажер Эди Рен.

– Конечно, я вас помню. Готовитесь стать детективом? И как так вышло?

– Как обычно. Сдала Национальный экзамен, сейчас работаю над портфолио для второго уровня Профессиональной программы расследований. Ну, вы знаете. Нужно показать свои способности и все такое.

– А что делаете здесь?

– Я младший сотрудник, привлечена к делу о двойном убийстве.

– Младший сотрудник? Обычно эту работу выполняет детектив-сержант или детектив-констебль.

– Идут сокращения, – ответила она.

Младший сотрудник подчиняется непосредственно руководителю группы, но выполняет поручения всех, кому нужна помощь. Я помнил, как спокойно вела себя Рен в тот день, когда они с Грином нашли банкира, и не сомневался, что она подходит для этой работы.

– Так вот где все происходит, – сказала Эди.

– Не все, а только часть, – поправил я. – Надо много ходить. Расследование убийств – тяжелый труд. Когда ловили Йоркширского потрошителя, полицейским пришлось проверить пять миллионов автомобильных номеров.

– Да, и все равно ничего не вышло. Видели, что написал Мясник Боб?

Она постучала по клавишам, на мониторе открылась страница социальной сети. Там ничего не изменилось. Все та же фотография Роберта Оппенгеймера. Все то же пафосное хвастовство: «Я – Смерть, разрушитель миров. Убей тех, кто защищает богатых. Убей свиней».

– Ничего нового, – сказал я.

– А как же видео? Там вы.

Эди щелкнула по ссылке, и я увидел себя. Я стоял на четвереньках, из ран на виске и шее тонкими струйками сочилась кровь. Рот открыт, глаза смотрят в пустоту.

Я полз.

Ролик длился всего несколько секунд, но его зациклили, и оттого казалось, что я все время возвращаюсь, словно в каком-то забавном танце. Из угла ко мне приближалась морда свиньи с выпученными от ужаса глазами. Ее рыло почти касалось моего лица, а затем мы отскакивали друг от друга, и сумасшедшая пляска начиналась по новой.

Была и музыка. Точнее, и не музыка вовсе – безумный визгливый смех под ритмичные звуки духовых инструментов. Хохот из темноты, из могилы.

– Кто же вас снимал? – спросила Рен.

– Не знаю.

– Неужели он сам? Убийца?

– Сомневаюсь. Это не его почерк.

– А мне кажется, вполне в его духе. Я нашла песню. Какой-то старинный номер из мюзик-холла. Называется «Веселый полисмен», исполняет Чарльз Джолли.

Точно по сигналу, Джолли перестал хохотать и запел:

– Видео пошло гулять по сети, – сказала Эди. – Заметили, сколько просмотров?

Мой телефон зазвонил. Суперинтендант Свайр.

Я представил, как она сидит в одном из кабинетов на последнем этаже Нового Скотленд-Ярда, откуда открывается вид на реку или парк. По ледяной ярости в голосе я понял, что смотрит женщина не в окно, а на монитор с коротеньким видео. Я больше не был лучшим товаром месяца. Я стал товаром, который сняли с производства.

– Думаю, мы переоценили ваши способности и опыт, Вулф. В тот день на вокзале вы оказались правы, а я ошиблась. Вы получили награду, вам повысили зарплату, перевели к Мэллори. Но знаете, что я думаю… Даже если бы в рюкзаке у парня были пирожки, вы все равно его сбили бы. Такая у вас натура. Я вижу это по вашему личному делу. Не удивляйтесь, у нас в папке есть все. Вы совершенно неуправляемы. Вам известно, почему мы не носим огнестрельное оружие, детектив?

Ответ я знал наизусть:

– Потому что оно нам не нужно, мэм. У нас профессиональные стрелки. Общественность против вооруженных полицейских. Если у каждого офицера будет пистолет, это приведет к снижению социальных норм, которые в данное время находятся на высоком уровне.

– Нет, – сказала она. – На самом деле мы не носим пистолетов из-за таких вот безрассудных негодяев, как вы. Нет, вы даже не обезьяна с гранатой. Вы цифровая бомба!

Она повесила трубку, и я увидел, что в дверях кабинета стоит Мэллори с бумажным стаканчиком чая в руке.

Мне было стыдно взглянуть инспектору в глаза. Не потому, что надо мной потешался целый мир. А потому, что все видели, как я ползу на четвереньках.

В тренажерку идти не хотелось, но я знал: чтобы поспать хоть несколько часов, нужно выжать из себя последние силы. А еще – занять чем-то голову, забыть о моей унизительной славе.

В клубе Фреда, на стене, между черно-белыми фотографиями Сонни Листона и кубинских мальчишек, висела табличка. К закрытию зал опустел, и я подошел взглянуть на нее поближе.

«Если больно – просто слабость выходит из тела», – прочел я.

Хорошее изречение. Временами я в него верил, и оно помогало. Только не сегодня. Тугой жгучий узел в пояснице вряд ли можно было назвать уходящей из тела слабостью. Сегодня боль оставалась просто болью.

Вошел Фред, понажимал кнопки на музыкальном центре и нашел ранние песни группы «Клэш». Зал наполнили сокрушительные гитарные аккорды Мика Джонса и отрывистый голос Джо Страммера, который строчил, точно из пулемета. Фред поднял с пола чье-то полотенце и отнес его в корзину. Когда он вернулся, я стоял, привалившись к канатам, и смотрел на квадрат, который мы называем рингом. Спина онемела. Я думал о том, как вышло, что вещи, причинившие мне такое страдание, могут развлекать остальных.

Фред тоже прислонился к канатам. Пахло сладковатым душком боксерского клуба, гремела музыка. В нашем молчании не было неловкости.

– Совсем не важно, как ты ударишь, – наконец сказал Фред, – важно, как ты держишь удар, как двигаешься вперед, чтобы дать сдачи.

– Отпускай! – крикнул я.

Скаут, стоявшая на другом конце сверкающей инеем лужайки, выпустила поводок из рук, и Стэн бросился ко мне.

Хэмпстедский парк, раннее воскресное утро. Мы гуляли на самой вершине холма. Похоже, у моей дочери и щенка голова закружилась от солнечного света, свежего воздуха и свободы. Деревья вокруг еще не полностью сбросили красную и золотую листву. Внизу простирался Лондон. Он был как на ладони – от небоскребов делового квартала Кэнэри-Уорф до телевизионной башни. Казалось, весь город принадлежит нам.

Нам бы гулять почаще, подумал я, все время проводить вот так.

На первый взгляд лужайка выглядела совершенно плоской, но, когда щенок переключался на самую высокую передачу, ты вдруг замечал все ямки, все кочки и кроличьи норы. Если на пути встречалось углубление, Стэн отталкивался задними лапами, вытягивал передние и эффектно перескакивал через него. Он будто летел.

– Суперпес! – в восторге крикнула Скаут.

Стэн несся ко мне во весь опор: большие уши развеваются за спиной, глаза сияют, пасть открыта. Его впервые спустили с поводка, и он чуть не обезумел от радости. Мы с дочкой – тоже.

Я присел и широко расставил руки. Спина тут же заныла.

В следующий миг Стэн запрыгал вокруг, пыхтя и обнюхивая кулак, в котором я зажал угощение. Я подставил руку с куриными сухариками, и он стал тыкаться мокрым носом в мою ладонь.

Я придерживал поводок, пока Скаут не подала знак, и Стэн понесся обратно.

Лесопарк Хэмпстед-Хит – настоящий рай для собак. Мимо проходили псы всех пород, некоторые подбегали к Стэну, чтобы обнюхать его, другие с головой ушли в мир запахов и не обращали внимания на рыжего малыша, которого в первый раз отпустили побегать.

Там, где начинались деревья, тоже ходили собаки – уткнувшись носами в землю, они вынюхивали след лисы или кролика. Но мы со Скаут оставались на лужайке, и Стэн летал между нами, пока он не совсем запыхался, а у меня не кончились сухарики.

Мы с дочкой облегченно улыбались: пес никуда не сбежал. Я вытащил поводок. Настало время идти домой.

И тут Стэн увидел птиц.

На опушке леса клевали что-то две толстые вороны. Обе взлетели, когда пес метнулся к ним. Мы со Скаут бросились следом, звали его, но птицы пробудили какой-то древний инстинкт, и Стэн позабыл и про нас, и про сухарики.

В этой части леса росли огромные старые вязы. Их ветви так переплелись, что птицы не могли подняться в небо. Они летели низко, в панике хлопая крыльями, и Стэн продолжал погоню.

Мы потеряли его из виду за считаные секунды. Бродили между деревьев, звали и вскоре сами окончательно заблудились. Хотя лес был густой и дикий, мы слышали вдалеке гул машин и невольно представляли нашу собаку под колесами. Скаут расплакалась. Тихо, в полном отчаянии. Я обнял ее и снова позвал щенка, не особенно веря, что это поможет. Шум дороги стал ближе. В груди у меня клубком свернулись горе и страх.

И тут за деревьями показалась женщина с маленьким рыжим псом на руках. Рядом с ней бежала еще одна собачка, помесь пекинеса и чихуа-хуа. Собаку я узнал быстрее, чем хозяйку. Наташа Бак оделась, как городская девушка, собравшаяся в деревню, – на ней были кепка, зеленые сапоги, черный плащ.

Мы взволнованно поблагодарили женщину за спасение Стэна.

– Это не я, а Сьюзан, – ответила она, кивая на свою собачку. – Ей скажите спасибо.

Мы поблагодарили и Сьюзан.

Я пристегнул к ошейнику Стэна поводок, и мы вернулись на лужайку. Наташа рассказала, как нашла дрожащего щенка, который одиноко сидел под вязами, а потом спросила, не хотим ли мы выпить какао.

Мы со Скаут переглянулись:

– Да, очень хотим.

Когда мы направлялись к машинам, я подумал, что наша компания похожа на одну из семей, которые приходят сюда по выходным погулять с собаками. Одну из счастливых семей. Несовершенных, зато целых.

Сначала мне показалось, что Наташа переезжает.

В коридоре стояли коробки, доверху наполненные одеждой и спортивным инвентарем, картонки от обуви с горами старых фотографий. Оказалось, женщина просто решила вывезти из квартиры вещи покойного мужа.

Наташа принесла нам какао.

– В первый раз спустили Стэна с поводка? – спросила она.

– Да, – кивнула Скаут. – Мне не нравится. Без поводка страшно. Я боюсь, что он может убежать.

Наташа рассмеялась, и я впервые услышал, как звучит ее искренний смех, за которым не скрывается других чувств.

– Тем не менее отпустить его нужно. Подари ему свободу. Он ведь собака.

– Знаю, – ответила Скаут. – Но мне так не нравится.

Стэн бродил по квартире, обнюхивая плинтусы. Следом ходила Сьюзан, обнюхивая его зад. Наташа и Скаут следовали за этой парочкой и смеялись.

Иногда люди, у которых нет детей, слишком стараются. Наташа вела себя иначе. Она держалась просто, по-дружески, и я не узнавал своенравную девушку, что хотела создать семью, но выбрала не того человека. Они со Скаут остановились у окна, глядя на Риджентс-парк. Наташа обняла мою дочь за плечи, та подняла голову и что-то сказала.

Я не спеша пил какао и смотрел на коробки. У банкира было много вещей. Картины с пустынными видами сняли со стены и положили в ящик из-под шампанского.

Я подошел взглянуть на них поближе. Теперь я хорошо узнавал художника. Потаенные уголки, преображенные сумерками, я видел и в доме родителей Джонса, и в кабинете Хана. Обезлюдевший Лондон – мне казалось, что это именно он – город одиночества, теней, грусти, наполненный тишиной воскресного утра. Вот каким Джеймс Сатклиф видел мир.

Я взял картину с железной дорогой и взглянул в нижний угол. Инициалов «js» там не было. Вместо них стояло незнакомое имя: Эдвард Дункан.

Я взял другую картину. Все верно, Джей Эс – Джеймс Сатклиф. Откуда же взялся Дункан? Я поставил картины рядом и только тогда заметил: стили у них разные, но до того похожие, что перепутать их проще простого.

И все же картина Эдварда была другой. Она отличалась и от своей бывшей соседки, и от картин в доме Джонсов и кабинете Хана. Художники по-разному использовали свет.

Наташа сказала что-то. Собаки крутились у моих ног, Скаут тянула за рукав, а я все не мог оторвать взгляда от железной дороги.

Мир Эдварда Дункана был мрачнее. Свет над его опустевшим городом не гас – он умирал.

В понедельник утром мы снова встретились со стажером Эди Рен. Она сидела в кабинете одна и читала новое сообщение Боба:

«Если сияние тысячи солнц вспыхнуло бы в небе, это было бы подобно блеску Всемогущего. #убейсвиней»

– Непримечательный тихий парень, – сказала она. – А посмотрите, сколько людей подписалось на его страницу.

Рен подключила свой ноутбук к рабочей станции, и на большом мониторе я увидел, что она вошла в систему ХОЛМС, главный полицейский компьютер.

В нем хранилось все, что имело отношение к операции «Толстяк», как мы окрестили ее после покушения на Гая Филипса: информация об уликах, показания свидетелей и заключения судмедэкспертов, фотографии с места преступления, отчеты о вскрытии. Каждый из этих элементов имел собственный номер, уровень доступа и степень приоритета.

Эди открыла страницу с Планом действий, где содержалось расписание нашей работы на день. Однако смотрела девушка в свой ноутбук.

– Сейчас напишу Бобу, как я его люблю, – сказала она. – Вряд ли он ответит, но если да, то я найду его IP-адрес за минуту.

Она отправила Мяснику признание.

– Вы хорошо разбираетесь во всех этих цифровых штуках, – заметил я.

Она пожала плечами с притворной скромностью:

– Не так чтобы хорошо, но достаточно.

– Как думаете, мы можем еще что-то предпринять, чтобы найти его?

– Боба или убийцу?

– Боба.

– Тут все говорят, что это одно и то же лицо. А вы так не считаете?

Я пожал плечами:

– Если бы Джек Потрошитель жил в наши дни, вел бы он Твиттер? А Бостонский маньяк? Стал бы он обновлять статусы в Фейсбуке? Мне так не кажется.

Эди рассмеялась:

– Ошибаетесь. Именно это они и стали бы делать. Да они просто обожали бы социальные сети! И Джек, и Йоркширский Потрошитель. Вся старая банда. Они бы взорвали цифровое сообщество. Дразнили бы полицию и гордо надували свою хилую грудь, наслаждаясь истерикой и ужасом. Интернет – самое место для социопатов. До тех пор, пока им удается избегать наказания.

– Значит, мы еще не исчерпали возможностей?

Она смахнула с лица прядку рыжих волос.

– Конечно, нет. Потому что мы его пока не поймали. Однако необязательно винить в этом детектива Гейна. И я говорю так не из вежливости. Боб прячется за множеством файерволлов и систем защиты от вторжений, которые в компьютерах работают как сигнализация против грабителей. Он использует луковую маршрутизацию, каждое сообщение шифруется и дешифруется много раз, проходя через бесчисленные серверы. Поэтому, чтобы вывести его на чистую воду, потребуется что-то похитрее любовного письма.

Рен встала и взяла книжку, похожую на толстый сборник упражнений, – журнал наших действий со списком задач и фамилиями тех, кому они поручены. Это была осязаемая версия Плана, который хранился в системе ХОЛМС. Мэллори до сих пор нравилось иметь под рукой бумажные версии всех документов.

– Вы завтра едете в Поттерс-Филд, – заметила Эди. – Покажете экспертам место, где на вас напали. Нужно взять показания у мальчиков, которые бежали с Гаем Филипсом. Кое с кем из них поговорить пока не удалось – они еще не пришли в себя после такого потрясения.

Кроме проверки заданий, Рен отвечала за все отчеты, вносила их в ХОЛМС, поддерживала целостность в цепочке улик и свидетельских показаний. Бумажный след тянулся от сцен преступления в Отдел серьезных инцидентов, а оттуда – в суд.

Работы с документами было невпроворот, и я видел, что Эди Рен она до смерти наскучила.

Я показал на монитор ноутбука:

– Говорят, каждый оставляет в Интернете след. Это правда?

– По-моему, сильно сказано. Однако у каждого там есть тень. Все мы ведем двойную жизнь – настоящую и виртуальную. Все. Лучшие умы моего поколения сейчас работают над тем, как продать вам то, что вы уже купили. Вот зачем существуют пометка страниц и трекинговые коды. Вот почему вам кажется, что реклама следует за вами повсюду и, словно по волшебству, знает, что вы – это вы. Эди рассмеялась. – В глубине своей пустой души Интернет не хочет, чтобы вы оставались анонимом, ведь иначе вам не смогут продать товар.

– Значит, у всех есть тень?

– Да.

– Хорошо. Тогда я хотел бы, чтобы вы мне кое-кого нашли.

– Мясника Боба? Потому что он вас избил, высмеял перед целым светом и мог убить, если бы захотел?

– Нет, не Боба. Вряд ли он связан с этими преступлениями. Но тот, кого я ищу, – возможно. Ему сейчас лет тридцать пять. Его зовут Эдвард Дункан.

Она отыскала ручку.

– Эдвард Дункан. Год рождения?

– Я мог бы предположить, но не хочу, чтобы вы сочли это непреложной истиной.

– Хорошо. Чем он занимается, ваш Дункан?

– Работает кистью.

– Красит стены?

– Нет. Пишет города.

– Внести задачу в План?

Я улыбнулся: скуку с Эди как ветром сдуло.

– Пусть будет внеплановой.

К вечеру похолодало. Я стоял на краю вспаханного поля и смотрел, как двенадцать офицеров Специального поискового отряда ползают на четвереньках, дюйм за дюймом осматривая землю. Бывает у полицейских и такая работа.

Наш фотограф, что-то заметив, остановился посреди пашни. Я подошел и увидел отчетливый след ноги. Почва затвердела, однако в маленьком углублении чудом хватило влаги, чтобы там сохранился отпечаток ботинка.

С одной стороны следа фотограф положил желтый маркер под номером один, с другой – пластиковую линейку и начал расставлять лампы, штатив и переносную лесенку, весело напевая себе под нос, будто ему предстояло снимать чью-то свадьбу.

– Не ваш? – улыбнулся он, кивая на отпечаток.

– Вряд ли.

– Что ж, – ответил фотограф, настраивая высоту штатива. – Может, это была жена фермера, а может, и наш преступник. В нашем деле никогда не знаешь, где повезет.

Я согласился, что удача непредсказуема, и зашагал к лесополосе. Спина разболелась, протестуя против ходьбы по вспаханному полю.

Фургончик поискового отряда стоял за посадкой, рядом с ним сидела еще дюжина офицеров. Они попивали чай с шоколадками. Форма у них была вся в земле, по усталым, перепачканным лицам струйками стекал пот, оставляя грязные разводы.

Из лесополосы я вышел на регбийные поля. Вдалеке, на крыше главного здания школы, развевался флаг с крестом святого Георгия.

Ветер принес запах костра. Дымком тянуло со стороны маленького коттеджа. Обогнув его, я увидел старика, который разгружал тачку, полную сухих листьев, и бросал их в огонь.

– Здравствуйте, сэр, – сказал я, показав удостоверение.

Мужчина кивнул и продолжил свою работу.

В Хэндоне с первых дней учат: что бы вы ни делали, спросите имя и адрес.

– Могу я узнать, как вас зовут?

– Зачем? Я простой работяга, убираю спортивные поля.

В его странном акценте смешались Восточная Европа и наши западные графства. Я наблюдал, как старик опустошает тачку. С его руками было что-то не так.

Он обернулся, заметил, что я все еще жду.

– Меня зовут Лен Жуков.

– Откуда вы родом, Лен?

Он бросил на меня сердитый взгляд:

– Отсюда. А вы?

Пожалуй, акцент был русским.

– Я тоже отсюда.

– Значит, мы оба отсюда.

– Давно работаете здесь, Лен?

Он помолчал, считая в уме:

– Тридцать лет.

– Помните этих мальчиков?

Я показал фотографию семерых подростков. Жуков покачал головой. Маловато времени ушло у него на размышление.

– Ученики все время новые.

– Фотографию сделали в восемьдесят пятом. Тогда вы уже работали в школе. Вы точно их не помните? Посмотрите внимательней. Вы не видели этих близнецов? Братьев Кинг?

– Нет.

Знаете, что хуже всего в работе полицейского? Люди вам лгут. Лгут постоянно. Лгут, потому что боятся попасть в неприятности или что к старым неприятностям добавятся новые, но чаще всего – потому что хотят от вас отделаться.

А может, старик сказал правду? Все это было давно. Мальчики действительно приходили и уходили тысячами.

– Но уж с мистером Филипсом вы знакомы? Он школьный тренер. Вы же слышали, что его пытались убить.

Жуков посмотрел на меня, как на идиота:

– Все слышали.

Он подбросил еще листвы в костер, и тут я понял, что не так с его руками. Пальцы не разгибались: он брал палые листья, сжимая их между кулаков. Похоже, у него был застарелый артрит.

– Это случилось в лесу, – сказал старик. – Далеко отсюда.

Опустошив тачку, он отряхнул кулаком штаны, и мы пошли к входу в дом. В дверях стоял мужчина. Тот самый физиотерапевт, который занимался на поле с инвалидами. Сегодня он был без маски, и я увидел, что большая часть его лица покрыта шрамами от ожогов.

Я протянул терапевту руку.

– Сержант Том Монк, – представился он. – Служил в королевской пехоте.

На обожженном лице засияла белозубая улыбка. Он выглядел представителем какой-то ушедшей расы, и мне подумалось, что я вряд ли когда-нибудь привыкну к этим ужасным шрамам. Сержант щелкнул пятками ног, обутых в кроссовки, и старик впервые улыбнулся. Рядом с Монком он чувствовал себя спокойнее.

– Вы здесь на реабилитации? – спросил я.

– Приезжаю раз в неделю. Я все время в дороге. Работаю главным физиотерапевтом в Баррингтон-Корт. Ну, или помощником главного. Да, скорей всего так.

О Баррингтон-Корт я слышал. Там находился реабилитационный центр для тяжелораненых ветеранов. В основном тех, кто пострадал в Афганистане от самодельных взрывных устройств.

– По вторникам мистер Во разрешает нам пользоваться беговыми дорожками, – сказал Монк. – Не забавно ли? Беговые дорожки, а большинство из нас – безногие.

Я невольно взглянул на его линялые джинсы. Монк рассмеялся.

– Не, у меня все цело. Только поджарился немного.

Я слабо улыбнулся, глядя на его обгоревшее темное лицо.

– Как он? – спросил Монк, вдруг посерьезнев. – Я о мистере Филипсе.

– Знаете, Том, не могу вам сказать. – Я покачал головой.

Я ответил так неспроста. В этот миг по другую сторону поля опустилось и замерло на середине флагштока полотнище с крестом святого Георгия.

В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его и увидел, что это констебль Грин, и он звонил мне уже пять раз.

Через поле к нам спешил Перегрин Во в развевающейся мантии. Но я уже и так знал: Гай Филипс умер.

Я ждал Бена Кинга в главном холле Вестминстерского дворца.

Это самый красивый зал в Лондоне – восьмиугольной формы, с огромной люстрой и полом, выложенным узором из плиток. В большие окна лился солнечный свет. Всюду кипела жизнь. Избиратели жаждали встречи со своими кандидатами. Журналисты политических изданий перешептывались, хихикая и любезничая друг с другом. То и дело мимо проходили члены парламента и пэры, направляясь к себе в кабинеты: лорды – в южную часть, парламентарии – в северную.

Вокруг стояли статуи королей и королев, а над каждым из четырех выходов – каменный святой, покровитель нации. Георгий – для Англии, Давид – для Уэльса, Андрей – для Шотландии, Патрик – для Ирландии. Центральный холл – нечто бо́льшее, чем сердце парламента; это – средоточие британской власти.

Из коридора, ведущего в палату общин, вышел премьер-министр, окруженный группой мужчин. Среди них был и Бен Кинг. Увидев меня, он отделился от толпы. Мы пожали друг другу руки и направились на террасу. За белыми столами пили чай; над нами возвышался Вестминстерский дворец, внизу текла Темза.

– Примите мои соболезнования, – произнес я.

– Спасибо.

– Вы были с Гаем Филипсом, когда он умер.

– Да. Я провел ночь в его палате.

– Он ничего не сказал? Простите, но я должен спросить.

Бен Кинг невидящим взглядом смотрел на реку.

– Это случилось в четыре утра. Я проснулся, потому что датчик сердечного ритма запищал. Я разбудил сестру, та немедленно вызвала врача, но было поздно.

Кинг наконец взглянул на меня:

– Гай умер во сне. Я знаю, что вы хотите услышать. Он так и не очнулся и о том, кто на него напал, ничего не говорил. Он ушел спокойно, и я глубоко благодарен за эту милость, детектив.

– Вы проводили с ним в больнице каждую ночь?

– Да. Гай не женился, а его родители умерли. Мы с братом, его единственные друзья, заменили ему семью.

– Я уверен, что он видел убийцу.

– Гай не произнес ни слова.

На террасу вышла блондинка и махнула Кингу. Тот поднял руку, показывая, что понимает ее, однако торопить меня не стал – слишком хорошо был воспитан.

– Есть еще один момент, – сказал я. – Вам, вашему брату и мистеру Хану пришлют предупреждения.

– Предупреждения?

– Если у полиции есть причины считать, что кого-то могут убить или серьезно ранить, мы посылаем официальное уведомление и предлагаем защиту.

Кинг почти улыбнулся:

– Похоже на желание защитить себя от обвинений в халатности.

– Есть такое, – согласился я. – Мое начальство пришлет вам письмо, в котором предложит охрану и объяснит, какие шаги вы можете предпринять, чтобы обезопасить себя.

– Так уж ли это необходимо? Для Салмана – возможно. Как я понял, он теперь боится даже из дома выходить. Что до меня, то в палате я окружен сотрудниками службы безопасности. А за моим братом смотрит вся британская армия. Думаю, Нэду больше стоит опасаться талибов.

– Мы обязаны предупреждать граждан, которые находятся в смертельной опасности. На столе мистера Бака стояла фотография семерых учеников Поттерс-Филда. Возможно, вы ее помните.

– Да.

– В живых остались только четверо.

Кинг снова перевел взгляд на реку.

– Трое, – поправил он. – Джеймс Сатклиф покончил с собой двадцать лет назад, в Италии.

– Ах да. Примите мои извинения. Трое.

– Положите этому конец. Я сделаю все, что в моих силах. Я хочу помочь вам в поимке убийцы.

Он сжал мою руку и пристально посмотрел в глаза.

– Знаю, – сказал я.

Мы простились.

В холле Кинга окружили журналисты, другие члены парламента, мужчины, женщины. Все они слабо улыбались, как люди, сраженные неподдельным горем. Политик нашел слово для каждого, но ни на миг не замедлил легкого размашистого шага.

Бен Кинг пересек зал и скрылся в северном коридоре, ведущем в палату общин. Именно в тот момент я впервые увидел его истинную силу и понял: ему есть что терять.

От Вестминстерского дворца до Нового Скотленд-Ярда минут пять ходьбы. Я собирался заглянуть в сто первый кабинет без приглашения. В конце концов, не так уж часто в Черный музей приходят посетители.

– Видел ваш ролик в Интернете, – сказал сержант Джон Кейн. – Теперь вам все так говорят, верно?

Его глаза были, как всегда, суровы, однако насмешки в них я не заметил.

– Посмотрим вместе? – предложил я.

– Зачем?

– Видео коротенькое. Просто хочу спросить вашего совета.

На столе стоял старый компьютер. Кейн нажал несколько клавиш, машина закряхтела и ожила.

– Мой пошустрее, – сказал я.

Сержант фыркнул:

– В Управлении все по высшему разряду?

Я вытащил свой «Мак», и мы в тишине подождали, пока он загрузится. Я зашел на страницу Мясника и начал прокручивать его послания.

– Я – Смерть, разрушитель миров. Убей тех, кто защищает богатых. Убей всех свиней. Нет, не то. Видео вот здесь.

«Если сияние тысячи солнц вспыхнуло бы в небе, это было бы подобно блеску Всемогущего. #убейсвиней»

Я щелкнул по ссылке. «Веселый полицейский» снова захохотал, и под этот жестокий смех я снова пополз на четвереньках. Как только в кадре появилась свинья, я нажал на паузу.

– Рядом с моей правой рукой. Видите?

Сержант наклонился:

– Белая линия.

– Да, прямая белая линия на траве. Это граница поля для регби. Того, что находится ближе других к лесополосе.

Мы вместе посмотрели на изображение. Кейн пожал плечами:

– И что с того?

– Чем не доказательство, что Мясник – не убийца?

– И как же это доказывает его невиновность?

– Видео снималось не тогда, когда меня избили. Что бы Мясник ни говорил поклонникам, он не имеет к этому никакого отношения.

Сержант подумал немного:

– То есть, вы полагаете, что человек, приставивший к вашему горлу нож, – не тот, кто снимал видео.

– Он этого сделать не мог, – кивнул я. – Убийца не пошел бы за мной. Не стал бы полчаса спустя снимать эту забавную сценку. Правда ведь?

– Вы долго ползли?

– До загона я добежал минут за пять, обратный путь занял намного больше. Но видео снято совсем не там, где на меня напали. Не в свинарнике, не на вспаханном поле, а рядом со школой.

– Так кто же выложил его в Интернет? Откуда Боб его взял?

– Не знаю. Да и не важно. В Поттерс-Филде тысяча учеников, и у всех есть мобильники. Вокруг шныряют репортеры. А может, снимал кто-то из работников школы. Сейчас каждый ходит с камерой в заднем кармане. Этот ролик доказывает – по крайней мере, я так считаю, – что Мясник врет. Автор видео никого не убивал. И Боб – тоже.

Я закрыл ноутбук, и мы с Кейном посмотрели друг на друга. Он сложил на груди крепкие руки. Потом кивнул:

– Да. Похоже, вы правы.

– Спасибо.

– Не за что. Так в чем проблема?

– В том, что у нас вешают все на Боба, – сказал я. – Все наши ресурсы уходят на поиски Мясника, серийного убийцы года. Операция «Толстяк» ни к чему не приведет.

Вверх по спине волной прокатилась боль, я стиснул зубы и выгнулся.

Сержант кивнул:

– Хотите найти того, кто вас избил.

– Я ищу убийцу. – Я вдохнул и выдохнул. – А вы способны мне помочь.

– Как?

– Дайте взглянуть на Письмо из Ада.

Кейн на секунду отвел глаза и вдруг разозлился:

– Письмо из Ада? Вы хоть понимаете, о чем просите? Оно потеряно.

– Не думаю. Мне кажется, оно здесь. Где-то в этой комнате. У вас.

– А что вы знаете о нем, детектив?

– Его еще называют Письмом для мистера Ласка. Написано в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году неизвестным, который утверждал, что он – Джек Потрошитель. Полиция пришла к выводу, что это послание действительно отправил серийный убийца, потому что вместе с ним доставили часть человеческого внутреннего органа.

– Что вы себе вообразили? – Сержант недоверчиво покачал головой. – Здесь не Музей мадам Тюссо, не выставка уродов! Здесь происходит обучение офицеров полиции.

– Я только хотел взглянуть на письмо.

– Но почему вы решили, что оно здесь?

– Не могу поверить, что его потеряли. Единственное письмо Джека Потрошителя? Бросьте. Да его бы вложили в папку, хранили и берегли.

– Зачем же нам врать?

– Чтобы люди не устраивали ажиотажа по поводу реликвии с дурной славой. Мы, конечно, не хотим, чтобы Джек прославился еще больше, ведь он и так уже культовая личность. Однако письмо мы наверняка сохранили.

– Мы?

– Полиция, хорошие парни. И если уж оно где-то в Лондоне, то именно здесь, в укромном уголке Черного музея.

Кейн рассмеялся.

– Пожалуй, однажды из вас получится детектив. Но какой будет толк от письма, если, допустим, я его покажу?

– Мы увидим, как пишет настоящий убийца.

Кейн шагнул к двери. Я думал, он позовет кого-то, и меня выкинут; впрочем, сержанту Кейну вряд ли потребовалась бы для этого помощь.

– Писем, чьи авторы называли себя Джеком Потрошителем, было множество, – сказал он, заперев кабинет на ключ. – Письмо «Дорогому шефу», открытка от Бесстыдника Джеки, письмо Оупеншоу. Письмо из Ада отличалось от них тем, что к нему приложили половинку человеческой почки.

Сержант снял со стены календарь с надписью «Полиция Центрального Лондона желает вам счастливого Рождества и Нового года». Под календарем оказалась дверца сейфа.

– Отвернитесь, детектив, – попросил Кейн и, пока я смотрел в сторону, набрал шестизначный код. – Письмо адресовано Джорджу Ласку, главе Комитета бдительности. Можете поворачиваться.

Он положил на стол темно-зеленую папку. Внутри был пластиковый конверт, а в нем – порыжевший от времени хрупкий листок бумаги.

Большие красные буквы, десяток строчек, слова начерканы торопливой рукой, словно в лихорадке.

– Почку кто-то выбросил, – сказал Кейн. – Вы уж простите.

Я начал читать:

«Из ада

Господин Ласк,

И так посылаю вам половину почки что я вырезал из одной женщены и схоронил ее для вас только поджарил кусочек и сьел было очень вкусно. Могу послать и окровавленный нош каким я ее вырезал, если только вы еще чуток повремините.

Поймайте-ка меня господин Ласк».

– Оно настоящее, – сказал я. – Сразу видно. Писал сам Джек Потрошитель.

Сержант кивнул:

– Ошибок тут больше, чем в других письмах, однако в полиции догадались, что это сделано нарочно. Письмо настоящее, а вот его безграмотность – подделка. Взгляните. Кажется, с орфографией у него беда, но он правильно поставил запятую в обращении и перед «если». В отличие от остальных автор не подписался Джеком Потрошителем. И он действительно приложил к письму человеческую почку.

– Его разозлили самозванцы, – сказал я. – Надоело, что всякие психи приписывают себе преступления, на которые у них не хватило бы ни безумия, ни навыков. В этот раз будет то же самое. Рано или поздно убийца объявится.

Сержант Кейн кивнул.

– Мясник Боб – фальшивка, – сказал я. – А письмо настоящее. Можно взять его в руки?

Хранитель Черного музея удивленно посмотрел на меня.

– Только осторожней, – произнес он.

– Одно убийство – драма, – сказала старший суперинтендант Элизабет Свайр. – Два – трагическое совпадение. А три – сенсация.

Звонок от начальства раздался, как раз когда Мэллори начал утреннее совещание. Пятнадцать минут спустя мы собрались в конференц-зале Нового Скотленд-Ярда. С высоты последнего этажа взгляд начальства радовали виды с открытки: Сент-Джеймсский парк и Темза. Правда, сейчас никому не было до них дела.

После смерти Гая Филипса операция «Толстяк» вышла на первые полосы газет. Мясника Боба называли серийным убийцей, он стал настоящей звездой. Популярная пресса разгулялась вовсю, однако не без трусливой оглядки на неадекватность героя. «Мясник Боб: палач богатых, защитник бедных?» – спрашивала «Сан».

Непопулярные издания видели в Бобе олицетворение бурного негодования, направленного против прогнившей общественной системы. «Мясник – бунтарь-одиночка?» – размышляла «Гардиан», словно Боб всего лишь громил витрины и воровал плазменные телевизоры.

Суперинтенданта Свайр это огорчило, а уж она-то умела выразить свое огорчение.

Это была пятидесятилетняя светловолосая женщина с устрашающей стрижкой, затвердевшей от лака, точно спартанский шлем. Свайр напоминала эксгумированное тело Железной Леди, миссис Тэтчер, с той лишь разницей, что в трупе душевной теплоты было все-таки побольше.

Она взирала на Мэллори ледяным взглядом:

– Изначально вы сомневались в том, что Мясник Боб – преступник?

– Да, мэм.

– Значит, вы исключили его из списка подозреваемых?

– Еще нет, мэм.

– Еще нет, мэм, – повторила она таким едким тоном, что им впору было удалять масляную краску.

Детектив Гейн слегка дрожащим голосом заговорил об анонимных сетях, луковой маршрутизации и слоях шифрования.

Свайр оборвала его:

– Давайте пропустим технические подробности. Скажите лучше, какова вероятность, что обычный психопат из социальной сети обладает столь сложной архитектурой безопасности?

– Это… необычно, – сказал Гейн.

Может, Свайр и не вздернула бровь, но впечатление от ее лица было именно такое.

– Всего лишь необычно? – тихо спросила она. – И больше ничего?

– Случай беспрецедентный, мэм.

Свайр кивнула, будто хотела сказать: ну, наконец-то.

– Что с отпечатками пальцев?

Мэллори полистал свою книжечку и кашлянул:

– Ситуация не изменилась, мэм. Ни на одном из мест преступления отпечатков не найдено.

Суперинтендант пристально посмотрела на него:

– Иными словами, найдены следы перчаток?

– Нет, мэм. Вообще ничего. И отсутствие отпечатков остается… без объяснения.

Свайр помолчала.

– Выходит, убийца – призрак?

В пояснице запульсировала боль.

– Он не призрак, мэм, – сказал я.

Она кивнула, приняв решение:

– Мы перезагружаем операцию «Толстяк». У вас будет три новых сотрудника.

Слева и справа от Свайр сидели двое: молодой очкарик из Восточной Азии, у которого на лбу было написано, что он – компьютерный гений, и мужчина лет шестидесяти с мягкими седыми волосами – он явно не работал в полиции Центрального Лондона, потому что пришел на встречу в костюме, но без галстука. До этого момента оба хранили молчание, избегая смотреть в глаза нашей некомпетентной следственной группе. Сейчас они подняли головы.

Свайр кивнула Мэллори:

– Пока вы остаетесь старшим следователем. Однако я буду приходить на утренние совещания. Докладывать обо всем вы должны напрямую мне.

Гейн и Уайтстоун переглянулись. Время Мэллори истекало. Он сохранил должность, но расследование перешло в другие руки, операцию «Толстяк» теперь вел Новый Скотленд-Ярд, а не Сэвил-Роу.

Все полномочия Мэллори внезапно превратились в хрупкий инструмент, который женщина, сидящая во главе стола, может отменить щелчком пальцев. Я заметил, что Гейн и Уайтстоун не находят сил посмотреть ему в глаза.

Свайр указала на компьютерщика, сидевшего слева.

– Это Колин Чо из подразделения по борьбе с электронными преступлениями. Как вы знаете, оно основано Министерством внутренних дел и полицией Центрального Лондона, чтобы государство могло отреагировать на серьезные инциденты в этой области. Мясник Боб – как раз тот случай.

– Думаю, мы покажем вам парочку новых трюков, – сказал Гейну молодой человек; в его акценте звучали Гонконг и Лондон.

Гейн промолчал.

– Найти Боба необходимо, – продолжала Свайр. – Я хочу, чтобы его выволокли из-за файерволла. Я хочу, чтобы вы принимали его всерьез. Над нами уже смеются.

Суперинтендант резко кивнула в мою сторону, но ее волосы, скрепленные лаком, даже не шелохнулись.

– Особенно после того, как детектив-констебль Вулф прогулялся по сельской местности.

– Мы относились к Бобу вполне серьезно, мэм, – возразил Мэллори.

Свайр не грохнула кулаком по столу, да это было и не нужно: она пригвоздила старшего инспектора к месту таким взглядом, от которого даже у снеговика случилось бы переохлаждение.

– Недостаточно серьезно. Члена парламента от Северного Хиллингдона высоко ценят в Уайтхолле и Вестминстере.

Свайр глубоко вдохнула и медленно выдохнула:

– Мне звонят оттуда.

Вот в чем дело, подумал я. Убийца подбирался к Бену Кингу, и на плечо суперинтенданта легла тяжелая рука Даунинг-стрит и Уайтхолла.

Свайр повернулась к пожилому мужчине:

– А это доктор Джо Стивен из Института психиатрии. Не расскажете нам о своей работе, доктор?

– Я судебный психолог и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Доктор говорил, певуче растягивая гласные, как уроженец Калифорнии, проживший в Англии двадцать лет. В его акценте встретились Голливуд и Лондон.

– У вас уже есть какие-то идеи? – спросила Свайр.

– Судебная психология – больше искусство, чем наука. Я попробую изучить улики и показания свидетелей и предположить, какой человек мог совершить такие преступления.

На столе перед ним лежала папка. Доктор взглянул на нее, и я почувствовал, что на самом деле она ему не очень-то нужна.

– Чтобы понять мотивы неизвестного субъекта, необходимо принять во внимание, что он перестраивает мир по-своему. Женщины почти всегда убивают тех, кого они знают. Жертвами мужчин чаще становятся незнакомцы. Все серийные убийцы – мужчины.

Гейн скрестил руки на груди.

– Значит, ищем мужчину? – Он усмехнулся, глядя на Уайтстоун, но та не ответила и даже не посмотрела на него.

– Что ж, круг поисков сузился, – пробормотал чернокожий детектив.

Доктор Стивен удивленно смотрел на него:

– Белого мужчину.

– А это еще почему?

– Потому что все его жертвы – белые. Серийные убийцы почти всегда выбирают представителей своей расы. Правило практически универсальное.

Доктор немного смутился. Он хотел помочь нам, а пришлось оправдываться.

– Каков этот белый мужчина, доктор Стивен? – дружелюбно спросила Уайтстоун. – Сколько ему лет, какие у него мотивы, к какой социальной группе он принадлежит?

– Он старается исправить некую, с его точки зрения, несправедливость. Он наказывает своих жертв. Все нападения тщательно спланированы. Убийства произошли не в результате конфликтов. Субъект мстит, старается исправить несправедливость единственным доступным ему средством – жесточайшим насилием. Он – плод среды, в которой цель достигается грубой силой.

Гейн весь кипел от возмущения, а мне слова доктора показались вполне разумными. Я с содроганием вспомнил, как аккуратно и ловко убийца рассекал сонные артерии. Да, так и действует человек, решивший переделать мир.

– Или он просто псих, – сказал Гейн.

Во взгляде доктора Стивена мелькнули смущение и жалость.

– Тогда он такой псих – пользуясь вашей терминологией, детектив, – который решил восстановить справедливость в безумном, по его мнению, мире. Честь, сила и власть – вот что для него важно. Когда вы найдете преступника, а это, несомненно, случится, вы увидите человека, который хочет контролировать других и которому это необходимо больше всего на свете.

– Так, значит, вы о нем вообще ничего не знаете? – спросил Гейн.

– Послушайте, я здесь, потому что кто-то убивает посторонних для него людей, – начал доктор Стивен. – В большинстве случаев преступник и жертва незнакомы. Муж убивает изменницу-жену, мать – ребенка, торговец наркотиками – собрата по бизнесу.

Он помолчал.

– Другое дело – серийный убийца. Жертва его не знает. Он не муж, не деловой партнер, не друг. Однако этот неизвестный субъект оставляет следы. Психиатрические, поведенческие, ритуальные. Следы его фантазий и безумия.

Стены в кабинете были стеклянными, и я вдруг увидел, что к нам ведут Скарлет Буш.

– Это мисс Буш, – представила ее Свайр. – Некоторые из вас уже знают, что она работает криминальным обозревателем в «Дейли пост».

Журналистка пожала руки, с улыбкой заглянув в глаза каждому, и села во главе стола, рядом с доктором Стивеном.

– Вот каков наш план, – сказала суперинтендант.

Мэллори вскинул голову, а моя поясница тревожно заныла. Уайтстоун и Гейн испуганно переглянулись.

Какой еще план?

– Доктор Стивен составит подробное описание Мясника Боба, – продолжала Свайр. – Затем, основываясь на этом описании, мисс Буш напишет в «Пост» комментарий, который вызовет у Боба желание объясниться. Она побеседует с ним через Интернет. А мистер Чо тем временем будет ждать удобного случая, чтобы пробить дыру в компьютерной защите преступника.

– Мы его спровоцируем, – вставила Скарлет. – Он перестанет прятаться за грандиозными цитатами Оппенгеймера и высунет из-за кустов голову.

Мэллори обеспокоенно заерзал на стуле.

– Вы и в самом деле считаете, что он ответит на ваши… мм… оскорбления в прессе?

– Если сделаем все как надо, ответит, – кивнула журналистка. – Мясник не красовался бы в Сети, не будь он тщеславен. Он нарцисс, ему нужно внимание, он хочет оправдать свое существование в глазах людей. Мы договорились, что доктор Стивен посмотрит копию текста. Оскорблять Мясника не обязательно. Я скорее буду рассуждать. Самую малость. Ровно столько, сколько необходимо.

Наверное, по моему лицу было видно, как я удивлен. Журналистка посмотрела на меня, теперь уже без улыбки:

– Он выйдет на контакт со мной по той же причине, что и все остальные. Не потому что ему так уж хочется поделиться своими мыслями. А потому, что я о нем все равно расскажу. Таким образом, перед ним будет выбор: высказаться или молчать и слушать, что думают люди.

– Так вот как это работает, – заметил я.

– Именно, детектив.

Свайр повернулась к Чо:

– Колин?

– Уверен, что наше подразделение сумеет добраться до Боба, какими бы системами шифрования, анонимности и маршрутизации он ни пользовался.

Свайр окинула взглядом нашу смиренную следственную группу:

– А вы принесете мне его голову на блюде.

Мэллори уныло смотрел в свою книжку. Свайр говорила с такой уверенностью, что мысль, пришедшая мне в голову, показалась предательством по отношению к старшему инспектору. Я взглянул в окно, на Сент-Джеймсский парк, и подумал: а ведь план не так уж плох.

Скарлет Буш откинулась на спинку кресла:

– Доктор Стивен, а что за человек этот Боб?

– Я могу рассказать вам о неизвестном субъекте, – кивнул американец, – и о Мяснике. Не могу только гарантировать, что они – одно и то же лицо.

Свайр и Буш переглянулись; было видно, как отчаянно они обе хотят, чтобы убийцей оказался Боб.

– Общество старается понять мотивы человека, совершающего тяжкие преступления одно за другим, – начал Стивен. – Маньяк-насильник, серийный убийца. Зачастую они похожи, только находятся на разных стадиях помешательства.

– Но в преступлениях Боба нет сексуального подтекста, – заметила Свайр.

– Я считаю, что натуры серийного насильника и серийного убийцы во многом схожи, – сказал доктор. – Они преступники, а потому обаятельны, умеют манипулировать, тщеславны, беспринципны и начисто лишены сочувствия. Субъект живет в придуманном мире, и эта жизнь так насыщенна, что для него – реальнее настоящей. Субъект лжет на грани гениальности. Как вы знаете, серийные убийцы часто обманывают детекторы. В прошлом – непременно какая-то травма. Часто, но не всегда такие травмы носят характер морального унижения или сексуального насилия.

Скарлет Буш оживилась:

– Полагаете, в детстве с Мясником жестоко обращались, или он стал жертвой растлителя?

– Возможно. Рациональный ум старается понять психопатологию иррационального. Этими убийствами преступник стремится доказать свою мужественность. Они – демонстрация чести, силы и власти. Единственная их цель – наказать человека за какую-либо воображаемую вину перед самим убийцей или какой-либо третьей стороной. Я почти уверен, что этот человек не знает своих жертв. Он восстанавливает справедливость.

Скарлет Буш конспектировала его слова:

– Значит, у Мясника хрупкая мужественность?

– Не обязательно. Но способы выразить ее ограниченны. Он не может сделать этого, например, в бизнесе и потому выражает насилием, убийством.

– А если я… то есть мы предположим, что в его преступлениях есть гомосексуальная подоплека?

Доктор Стивен спокойно посмотрел на нее:

– Сомневаюсь, что вы сможете его к себе расположить. Понимаете, он контролирует – или старается контролировать – ситуацию, которая ему совершенно неподвластна. В отличие от множества других убийц, он намерен лишить человека жизни. Как ни странно, большинство убийств – и вы знаете это лучше меня – всего лишь побочный результат насилия. Большинству жертв просто не повезло.

– Ничего себе, – сказал Гейн.

Доктор Стивен уже научился не обращать на это внимания.

– Медики опоздали, – продолжил он. – Или же был задет жизненно важный орган. Или жертва, падая, ударилась затылком о тротуар и получила смертельную травму.

Поясницу иглой пронзила боль, на шее заныла колотая рана. Пожалуйста. У меня дочь.

– Наш субъект с самого начала имеет намерение убить. Честь, сила и власть – вот его мотивы. В этих преступлениях выражается его оскорбленная мужественность.

Боб и убийца уже не казались мне разными людьми. Они казались полными противоположностями.

Доктор Стивен благостно улыбнулся:

– Могу добавить еще кое-что.

Все посмотрели на него.

– Он не остановится.

По спортивному полю бежала лиса.

Я приехал в Поттерс-Филд за час до начала поминальной службы по Гаю Филипсу и бродил вокруг школы, вспоминая, как из лесополосы вышел окровавленный Свин.

Сегодня ни в регби, ни в футбол не играли. Лиса трусила вдоль границы дальнего поля к каменному домику. Рядом с жильем человека она замедлила бег, принюхалась и свернула в сторону.

В кармане завибрировал телефон. Звонила Эди Рен – не с работы: я слышал шум улицы и чьи-то голоса.

– Выяснила кое-что про Дункана, – сказала девушка.

– Да?

– Не судим, не водит машину, не застрахован. У него нет паспорта, кредитной карты, банковского счета и жены.

Эди явно собой гордилась. Я отчетливо представил, как она улыбается, смахнув с бледного лица прядь рыжих волос.

– Что же у него есть?

– Агент по продаже картин.

Я помолчал.

– Отличная работа, стажер.

– Галерея «Нерей». Это на севере Лондона, в начале Хит-стрит, если смотреть со стороны Хэмпстеда. Я проезжала мимо.

– По-моему, я не просил этого делать?

– Спокойно, детектив. Внутрь я не заходила. Все равно там было закрыто. Зал крошечный.

– Значит, «Нерей».

– Да. Персонаж из греческих мифов – морской бог, добрый и справедливый. А еще Нерей обладал особым даром.

– Каким же?

– Умел менять обличье.

Лиса не спеша трусила в моем направлении.

– Спасибо, – сказал я Эди.

– Вот видите. У всех есть тень.

Я записал адрес галереи.

– Когда вы собираетесь туда нагрянуть? – спросила девушка.

– Сегодня же. Когда вернусь в город.

– Подхватите меня у Центрального управления?

– Зачем?

– Поеду с вами.

Я чуть не рассмеялся.

– Нет. Это внеплановое задание:

– Вот поэтому я и хочу отправиться с вами. Официального распоряжения не нужно. К тому же это ведь я все разузнала.

Я решил, что мы обсудим вопрос потом.

– Кто такой Дункан? – спросила Эди.

Лиса остановилась в центральном кругу спортивного поля. Понюхала воздух, уткнулась носом в грязь и начала яростно копать.

– Эдвард Дункан мертв, – ответил я.

Меня потряс вид капитана Кинга.

Тот надел безупречную черную форму офицера гуркхских стрелков, но зарос щетиной, а глаза его были красными, словно он явился в Поттерс-Филд прямо с базы Брайз-Нортон и последнюю ночь провел на борту грузового самолета. Однако больше поразило меня другое – то, как похожи близнецы и как сильно они отличаются друг от друга. Они сидели в древней часовне плечом к плечу и слушали Перегрина Во, с горящими глазами произносящего речь. У Бена было гладкое лицо политика, у Нэда – покрытое шрамами лицо воина. Правда, изуродовал его не враг, а собственный брат.

Рядом с Беном Кингом сидел Салман Хан, взиравший на высоченного директора школы так, словно позже тот собирается вызвать его к доске.

– Сегодня мы собрались, чтобы вспомнить мистера Филипса, – говорил Во. – Нашего выпускника. Учителя. Друга.

Как и большинство ораторов, директор немного переигрывал. Он попросил нас заглянуть в мемориальную брошюру, где указаны годы рождения и смерти, а потом сказал, что главное – то, что находится между ними. Тире.

– Да, тире, – покивал Во.

Не имеет значения, когда родился Гай Филипс и когда он умер. Прочерк между этими датами, вот что важно. Ибо этот прочерк – жизнь.

Директор говорил о Филипсе, словно тот был чем-то средним между матерью Терезой и Христом.

Я вспомнил беднягу Свина. Как он обращался с Наташей на похоронах Бака. Как заставлял учеников валяться в грязи. Мне казалось, свой прочерк он провел, отравляя жизнь другим, но Перегрин Во обладал даром убеждения, а потому отовсюду слышались сдавленные всхлипы. И все же по каменному лицу директора я никак не мог понять, что значил Гай Филипс для него самого. Все? Или ничего?

Похоже, в часовню набилась вся школа. В первых рядах сидели учителя в черных мантиях, позади – тысяча мальчишек в зелено-пурпурной форме. Под витражным окном стоял хор. Ученики и преподаватели теснились вдоль стен, толпились в дверях.

Часовня оказалась меньше, чем я думал. В Интернете я прочитал, что ее строительство прервалось во время Войны Алой и Белой розы, и с тех пор его так и не возобновили. Здесь, как всегда в Поттерс-Филде, у меня возникло чувство, будто в мгновение ока переносишься сквозь века.

За кафедру встал Нэд Кинг.

– Окончен праздник, – прочел он. – В этом представленье актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они. Вот так, подобно призракам без плоти, когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы, и даже весь – о да, весь шар земной. И как от этих бестелесных масок… от них не сохранится и следа.

Салман Хан понурил голову и заплакал. Бен Кинг не сводил глаз с обезображенного лица своего брата.

Голос капитана Кинга заполнил древнюю часовню:

– Мы созданы из вещества того же, что наши сны. И сном окружена вся наша крошечная жизнь.

Капитан произнес обычную в таких случаях речь, но эти слова были полны истинного смысла. Он держал себя в руках, и в то же время его переполняли чувства. Он прекрасно справился. В таких вещах он обладал большим опытом.

Кинг вернулся к своей скамье в первом ряду, тронул за плечо Салмана Хана и опустился рядом с братом. Сзади сидели их красавицы жены и дети. Воспитанные малыши с брекетами на зубах и холеные женщины, которые даже в траурной одежде выглядели сексуально. Их огромные драгоценные камни сверкали. В этих семьях хватало денег и на одежду, и на образование отпрысков, и на исправление их прикуса. Братья Кинг и Хан наверняка любили своих близких. Однако истинные, нерушимые узы – узы прожитых вместе лет, были иными.

Потому что сейчас эти трое сидели вместе.

После поминальной службы я решил пройтись, обогнул регбийное поле, где шел урок. У всех мальчиков на руках были черные повязки в знак траура по учителю.

Звуки сталкивающихся тел, крики и смех стихли за спиной. Я подошел к домику Лена Жукова, постучал. Никто не ответил. Я поднял воротник, защищаясь от ледяного ветра, обошел коттедж и остановился.

На компостной куче лежала дохлая лиса – точно драный мешок из костей и шерсти. Кто-то аккуратно свернул ей шею.

Я вернулся в город в пять вечера. Был ноябрь, и в это время становилось темно, как ночью. Безумный лондонский час пик набирал силу. Я отправил Эди сообщение, стоя в пробке на Пиккадилли. Она ждала возле Управления и села в мой «БМВ» с торжествующей улыбкой.

– Если бы не я, – сказала Рен, – вы бы до сих пор копались в Гугле. На вашем месте я бы поехала через Риджентс-парк. Там всегда на удивление мало машин.

Через пятнадцать минут мы были на Финчли-роуд. Здесь автомобилей было много, но ехали они с нормальной скоростью. Дорога круто уходила вверх, к началу Хит-стрит. Мы взбирались на самый высокий холм города.

Я заметил, что мы недалеко от луга, где гуляли со Скаут, когда потерялся Стэн. А я и не знал, что поблизости есть художественные салоны.

На въезде в Хэмпстед, как раз перед огромным парком, собрались галереи всех мастей и размеров. Одни были высшего класса, с просторными роскошными залами и витринами, где в свете дорогих ламп выставлялись холсты. Другие, поскромнее, принадлежали местным художникам, которые продавали свои работы местной же клиентуре. Салон, который искали мы, представлял собой всего лишь темную дыру в стене.

– Вот и «Нерей», – сказала Эди.

Я сбавил скорость и, когда мы проезжали мимо, краем глаза увидел крошечный зал, что скрывался за кованой оградкой. Урну у входа кто-то перевернул, из нее на узкий тротуар высыпался мусор. Едва мы въехали на вершину холма, Эди отстегнула ремень безопасности. Я быстро нашел, где припарковаться.

Однако, вернувшись к галерее, мы обнаружили, что она закрыта. В витрине были выставлены два маленьких пейзажа. За стеклянной дверью лежала кучка рекламных проспектов и писем. «Скоро вернусь», – соврала нам табличка.

Я отступил и взглянул на дом: трехэтажное здание, одна квартира в цокольном этаже, другая – над самой галереей. Я перегнулся через оградку, заглянул вниз, посмотрел вверх. В окнах было темно. Под ногами хрустели осколки стекла.

Мы стояли на окраине Хэмпстеда. Местные предприниматели или процветали, или разорялись. Кроме галерей, здесь было несколько ресторанов и магазинов одежды. Вдоль всех тянулась одинаковая кованая решетка. Даже на самых скромных зданиях мигали красные и синие огоньки сигнализаций.

– Пойдемте, – сказал я Эди. – Мне еще нужно заехать в одно место. Куда вас отвезти?

– Я с вами.

Я посмотрел на девушку. Сколько ей? Лет двадцать пять или меньше?

– А разве у вас нет дел?

– Мы с бойфрендом встретиться сегодня не сможем. – Она помолчала. – Ему надо поужинать с женой. – Снова молчание. – У нее день рождения.

Носком ботинка Эди пошевелила мусор из урны – разбитые бутылки и пустые коробки от пиццы с потеками засохшего сыра.

– Хозяин – мужчина.

– Откуда вы знаете?

– Только мужчины живут вот так. Мужчины и свиньи.

Холлоуэй находится в нескольких милях от Хэмпстеда. В нескольких милях и нескольких световых годах.

Мы со стажером Рен остановились у дверей большого пыльного магазина, гордостью которого был манекен, одетый как солдат времен Второй мировой.

– Как вы узнали об этом месте? – спросила Эди.

– Покопался в Гугле.

У манекена в каске были надутые губы и нежное лицо парня из модельного агентства, но одели его в тяжелую форму, созданную для вторжения в Россию.

На тоненьком узкобедром мужчине висели шинель и грубый китель, мешковатые штаны были заправлены в кожаные ботинки. Все это выглядело невозможно старым и хрупким, будто рассыплется от одного прикосновения.

– Обувь не настоящая, – отметила Рен. – Остальное, возможно, да. Но не ботинки. У фрицев они разваливались. На Восточном фронте немцы отпиливали ноги павшим русским солдатам и размораживали их в крестьянской печи, только чтобы снять сапоги.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Моему отцу нравилась Вторая мировая, – объяснила она. – «Нравилась», пожалуй, неправильное слово. Он увлекался ее историей. Купил набор дисков с документальным сериалом «Мир в войне». Ну, и все такое.

В остальной части витрины хозяин любовно расположил всякий хлам. Пуговицы, плакаты, кусочки металла и кожи, выцветшие клочки, открытки. Все это он выставил, точно священные реликвии. «Второй фронт, – гласила надпись на вывеске магазина. – Военный антиквариат». Внутри начали гасить свет.

Я громко постучал. Выглянул немолодой длинноволосый мужчина.

– Я закрываюсь.

– Мы вам не помешаем.

Увидев наши удостоверения, он отступил, и мы вошли.

– Детектив Вулф и стажер-детектив Рен, – сказал я.

– Ник Кейдж, – неохотно представился он.

Я оглядел витрины с лохмотьями и ржавыми медалями, фотографии улыбающихся людей, которые погибли много лет назад.

– Интересное местечко, – сказала Эди. – Моему старику понравилось бы. «Парабеллум» настоящий?

Она показала на пистолет Люгера в коробке из темного цветного стекла.

– Копия, – ответил хозяин, глядя на меня. – Он не стреляет.

Я вытащил папку с фотографиями и разложил их на стеклянном прилавке. Поясницу скрутило. На снимках был нож, созданный, чтобы резать глотки. Я оперся на прилавок, слегка выгнулся и выдохнул, расслабляя спину. Получилось не так, как у Стэна, но все же я почувствовал себя лучше.

– А я вас видел, – сказал Кейдж. – Где же?.. Да в том ролике на Ю-тьюб!

– Он у нас суперзвезда, – заметила Эди, перебирая потрепанные армейские куртки на вешалке, будто зашла в магазин женской одежды. – Видео пользуется бешеной популярностью.

Я повернулся к Кейджу:

– Вы меня не помните, хорошо?

– Хорошо.

Он посмотрел на снимки:

– Кинжал Ферберна – Сайкса. На всех фотографиях – он. Разные поколения одной и той же модели. Взглянуть бы на само оружие, тогда я сказал бы точнее. Вот этот с зеленой ручкой – из Канады. На нем метка легкой кавалерии принцессы Патриции. На этом надпись по-французски, видите? Его использовали французские специальные войска в Алжире с тысяча девятьсот пятьдесят четвертого по шестьдесят второй. Дилетанты считают, что «Ферберн-Сайкс» применялся только во Вторую мировую. Но Уилкинсон продолжал выпускать их и после войны, для отрядов особого назначения по всему миру. Это связано с Мясником Бобом, да?

– Вы не продавали кому-нибудь один из таких ножей?

Кейдж покачал головой:

– Я видел его только в музее.

– В Имперском Военном?

– Да.

– А какая у вас клиентура?

Он перевел взгляд на Рен, бродившую по магазину.

– Коллекционеры.

Послышался сдавленный смех – девушка натянула противогаз.

– Отцу понравился бы, – сказала она. – Скоро ведь Рождество.

– Шестьсот фунтов, – ответил Кейдж. – Сломали – купили.

Эди сняла противогаз.

– Ладно, ограничусь носками и кремом после бритья.

– И что их привлекает? – спросил я.

Кейдж посмотрел на меня, будто не верил своим ушам:

– Вторая мировая война – величайшее столкновение в истории. Погибли миллионы. Европа изменила границы, весь мир стал другим. Мы живем с наследием этой войны. И всегда будем жить. Сюда приходят только мужчины. Они думают, что война сделала бы их лучше. Что родились слишком поздно и упустили нечто важное. И они правы. Они упустили все. Не прошли великое испытание двадцатого века, а может, и всех времен.

– А мне интересно понять вот что, – сказала Рен. – Почему здесь столько нацистских вещей? Германия ведь проиграла. И все-таки вещи, с ними связанные, у коллекционеров пользуются огромным спросом. Но ведь это все равно что покупать футболку с символикой команды, продувшей финальный матч Кубка Англии.

– Думаю, дело в том, что немцы прекрасно чувствовали эстетику.

– Лучшая экипировка?

– Да.

– Если бы все было так просто, – сказала она, уже не улыбаясь. – Если бы все было так невинно.

Я разгладил фотографии на прилавке:

– Не припомните, кто-нибудь интересовался такими кинжалами?

– Конечно, интересовались. Для тех, кто коллекционирует предметы Второй мировой, это одна из самых лакомых вещей. – Его глаза заблестели от удовольствия. – В последнее время о «Ферберне-Сайксе» стали спрашивать чаще. Публикации разогрели интерес.

– Не дадите мне список тех, кто хотел его приобрести?

– Нет.

– Почему?

– Конфиденциальность превыше всего.

Мы с Эди улыбнулись друг другу.

– Чтобы загнать одну из нацистских штучек, нужно клятву Гиппократа давать? – спросил я.

Кейдж не ответил, только облизал губы.

– Послушайте, – продолжил я. – Мне не хочется устраивать у вас обыск.

Он вскинулся:

– А по какому поводу?

Я не знал, с чего начать.

– Здесь оружие. Ножи, штыки, пистолеты. Подстрекательство к расовой ненависти.

– Если вы решили, что все мои клиенты с ума сходят по нацистам, то это неправда!

– Не все. Но некоторые – точно. И я уверен, что в задней комнате или под прилавком найдется кое-что такое, что не выставляют в витрине. Так ведь? Я не буду мешать вашей работе…

– Спасибо.

– …если только вы не станете мешать моей.

Я оставил ему визитку и простые указания. Когда мы с девушкой сели в машину, свет в магазине погас. Вермахтский манекен таращился на ночную улицу.

– Вы же не думаете, что Боб купил нож здесь? – спросила Рен.

– Нет. Но он сюда еще придет.

На Сэвил-Роу я высадил Эди возле ее машины, а сам поехал туда, где в зеленом палисаднике стояли стотонные пушки. Я припарковался со стороны служебного входа и позвонил в дверь. Открыл сонный пожилой охранник, за его плечом я увидел Кэрол, которая старалась проехать в инвалидном кресле по узкому коридору.

– Все в порядке, – сказала женщина охраннику. – Это ко мне.

На следующий вечер мы вернулись к «Нерею». На этот раз галерея была открыта, правда, особой разницы я не заметил. Внутри стояла женщина с короткой стрижкой и отрешенно смотрела на пустую улицу. Из двух пейзажей она не продала ни одного.

– Можете войти со мной, – предложил я Эди.

– Вы очень добры.

– Но вопросы буду задавать я.

– А что делать мне?

– Подскажете, если я что-то упущу.

– Мистер Дункан присылает немного работ, – сказала владелица галереи, худощавая блондинка в очках с черной оправой.

Эта хрупкая, по-своему привлекательная женщина вела себя очаровательно, но ровно настолько, чтобы от меня отделаться.

– Боюсь, он немного замкнут. Не выставляется, не дает интервью. Все свои работы продает частным лицам, на рынок они почти не попадают. Если вы оставите мне визитку, я запишу ваш адрес и телефон.

– Мне очень нравятся его работы, – повторил я уже не в первый раз.

И это была чистая правда. Никто не умел писать, как Эдвард Дункан. Я знал этот город, пусть даже видел его только во снах.

Однако владелице галереи было все равно, что мне нравится, а что нет.

– Пожалуйста, оставьте свои контакты, – повторила она уже не так любезно.

Эди рассматривала холсты на стенах – в основном загородные виды, утопающие в зелени. Похоже, такие вещи пользовались спросом.

– На что он живет? – спросила Эди.

– Простите?

– Откуда мистер Дункан берет деньги? Если он почти не пишет, продает мало картин и не особенно старается заработать, чем же он платит за квартиру?

– За квартиру? – Хозяйка удивленно взглянула на Эди, а та внимательно посмотрела на нее. – Кажется, у его семьи были какие-то сбережения.

– Ах, вот оно что.

– У нас есть и другие интересные работы из области современного искусства.

Женщина подала мне визитку.

– «Нерей» принадлежит вам? – спросила Эди.

– Моей матери.

Рен подумала немного:

– Ваш отец – граф. Тогда мать – леди? Правильно?

Женщина больше не улыбалась.

– Вы не коллекционеры. Вы – журналюги. Убирайтесь! Убирайтесь или я вызову полицию!

Я смотрел на ее визитку. Достопочтенная Крис Хюльтен. Галерея «Нерей».

И тут я понял то, что Рен заметила сразу. Крис – сокращенное «Крессида», Хюльтен – фамилия немецкого художника, за которого она вышла в девятнадцать лет и с которым развелась в двадцать пять. Не смогла отказаться от «достопочтенной». Это ее и выдало. Крессида Сатклиф. Единственная дочь графа Браутонского и сестра покойного Джеймса Сатклифа.

На улице я взялся за кованую ограду, посмотрел вверх. Эди стояла рядом. Я присел на корточки, порылся в осколках бутылок. «Перони». Итальянское пиво.

Под ногами хрустело битое стекло.

– Мы кое-что упустили из виду, – сказал я. – Идем на второй этаж. Там живет мертвый.

Я поднялся по узкой лестнице.

Дверь была не заперта. Внизу госпожа Хюльтен спорила с Эди. Умолкла, когда та показала ей удостоверение, и снова принялась возмущаться.

Я вошел в маленькую комнату, заполненную картинами. Все они были развернуты лицом к стене. Пахло свежей краской. В центре, у мольберта с чистым холстом, стоял мужчина.

– Здравствуйте, Джеймс, – сказал я.

Сатклиф оказался обрюзгшим, как все старые пьяницы, бородачом. В нем не осталось ничего от серьезного красивого мальчика в темных очках. Густые черные волосы поседели и поредели. Когда-то он зачесывал их назад, а теперь они падали на плечи и спину его мешковатой блузы.

– Привет, – ответил художник.

– Детектив Вулф, – представился я и добавил, услышав за спиной шаги: – Стажер, детектив Эди Рен. Можно с вами поговорить?

Следом за Эди в комнату влетела Крессида.

– Еще хуже, чем я думала! – воскликнула она. – Не сороки, а свиньи.

Я взглянул на женщину, вспомнив о ее бурном прошлом, и снова повернулся к Джеймсу:

– Мне нравятся ваши картины. И ранние, и поздние, с городом в сумерках.

– Спасибо.

– Догадались, почему я здесь?

Он посмотрел через мое плечо на сестру.

– Кто-то убил ваших друзей, – продолжил я. – Хьюго Бака, Адама Джонса, Гая Филипса. Вы в курсе?

Он неопределенно качнул головой.

– Я хочу найти убийцу. Не поможете мне поймать ублюдка, который лишил их жизни?

Художник снова сосредоточился на мне:

– Мы с ними не друзья.

– Вы разыграли самоубийство. Летом, в Италии. Оставили одежду на морском берегу. Очень убедительно. Почему, Джеймс?

Он вздохнул так, будто долго старался не дышать, прикрыл глаза, а когда открыл, я увидел в них застарелую боль.

– Начали с чистого листа, – сказал я. – Так? И кто знал об этом? Ваша сестра. Друзья. Кто из них? Все?

– Ни один.

– Хьюго Бак знал.

– Нет.

– У него дома на стене висели две ваши картины. Одна – Джеймса Сатклифа. А другая – Эдварда Дункана.

Он вздрогнул.

– Я не стану раскрывать ваш обман. Если только вы не преступили закон и не причинили кому-нибудь вреда. Вы совершили что-то подобное, Джеймс?

В его глазах мелькнула паника.

– Я знаю, как вам удалось провернуть план с исчезновением. В это поверили, потому что вы страдали депрессией. Я видел список лекарств. Прозак, лювокс, люстрал, ципралекс. Настоящий коктейль. Но что привело к депрессии? Что случилось в школе?

Джеймс глубоко вдохнул. Выдохнул.

– В молодости стремишься попробовать все, – сказал он. – Как губка, впитываешь любой опыт. Уважаемый мистер Во был не просто директором дома, а нашим другом. Он столько нам рассказывал. О всяких чудесных вещах. О художниках и писателях.

Джеймс помолчал.

– Учил расширять границы сознания. Если бы двери восприятия были открыты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным. А кто в шестнадцать лет не хочет выбраться за пределы своей маленькой тщедушной личности? Уйти от обыденности, познать таинственные видения, экспериментировать?

– Наркотики? – спросил я.

Он фыркнул:

– Наркотики? Боже мой! Наркотики были только началом.

– Продолжайте.

Теперь он вспомнил все и говорил почти с облегчением:

– Там была одна девушка…

В комнате стало тихо.

– Девушка, – повторил я.

– Джеймс, – вмешалась сестра. – Я позвоню маме, а она – Берку. Помнишь Питера Берка? Он адвокат, дорогой мой. Больше ничего не говори.

– Мы хотели… не повеселиться, нет. Провести эксперимент. Расширить границы опыта.

Художник заколебался.

Я увидел на его запястьях шрамы – широкие, как напульсники, белые, как дохлая рыба.

Поймав мой взгляд, он одернул рукава блузы.

– Кто эта девушка? – спросил я. – Как ее звали? Где вы ее встретили?

– И сколько вас было? – добавила Рен.

– Шестеро. Нет, семеро. Она была миленькой.

– Миленькой? – переспросила Эди.

– Ну да. Когда-нибудь в другой жизни ее можно было полюбить. Я плохо помню ту ночь. – Он посмотрел себе под ноги, затем на меня. – Вы когда-нибудь принимали что-нибудь запрещенное? Простите, забыл ваше имя.

Сестра шагнула вперед и дала ему пощечину:

– Да заткнись же! Как ты мне надоел! Я устала тебя покрывать. Просто слушай меня и захлопни рот!

Она снова его ударила. Джеймс отпрянул, втянув голову в плечи. Эди встала между ним и сестрой, и Крессида немного успокоилась.

– Кто был в той комнате? – спросил я. – Вы сказали, семеро?

– Шесть. Семь…

– Вся компания? Сосредоточьтесь. Вы, Хьюго Бак, Адам Джонс, Салман Хан, Гай Филипс, Нэд Кинг. Они были там? Кто еще? Что случилось с девушкой?

– Мы хотели ее отпустить. Мы все продумали.

– Уроды, – пробормотала Рен.

– Мы хотели ее отпустить, но она кого-то из нас ранила. Очень сильно. Ситуация вышла из-под контроля.

– Значит, ранила, – повторил я, вспоминая утро в Центре судмедэкспертизы и вещь, которую положила мне в руку Эльза Ольсен. – Выдавила кому-то глаз, так?

Он удивленно взглянул на меня:

– Да. Поранила кому-то глаз. И сильно поранила…

– Хьюго Баку, да? У него был стеклянный глаз.

Джеймс растерялся:

– Хьюго? Разве? По-моему…

– Да, один глаз у мистера Бака был стеклянным.

Сатклиф закрыл лицо руками.

– Не помню. Это случилось так давно, в другой жизни…

– Хотите скажу, откуда я это знаю? Этот глаз я держал в руке, когда тело вашего друга разделывали судмедэксперты.

– Может, вызвать подкрепление? – спросила Рен. – Мне кажется, так будет лучше. Вулф?

– Справимся сами. Что случилось с девушкой, Джеймс? И как ее звали?

Он понуро качнул головой и не ответил.

– Похоже, мне придется вас арестовать, – сказал я. – Вы должны дать показания.

– Вы его убьете! – воскликнула Крессида.

Но Джеймс не обратил на сестру внимания. Он смотрел на меня. Теперь, когда он понял, что все скоро кончится, его взгляд прояснился, а голос стал ровным и странно спокойным:

– Хорошо. Я пойду с вами.

Сатклиф взглянул на пустынную улицу за окном. Ночь была холодная, сквозь пелену тумана светились призрачные огни фонарей. Как на его картинах.

– Хороший денек…

Джеймс шагнул и вдруг побежал к окну, шаркая слабыми неуклюжими ногами.

Я крикнул Рен, чтобы удержала его… Поздно.

Сатклиф с грохотом пробил стекло. Сквозь звон осколков я услышал вопль его сестры, а секунду-другую спустя – влажный, глухой удар упавшего тела. Эди взвизгнула.

Я уже сбегал по ступеням.

До земли было недалеко, но грузное тело Сатклифа рухнуло на кованую ограду. Острые прутья вспороли живот, разорвали пах и щеку.

Рен, видимо, позвонила в полицию – в лицо мне ударила вонь разорванного кишечника, и в тот же миг я услышал вой сирен.

Я сидел в своей машине. По одну сторону дороги сияли окна многоквартирного дома, по другую чернел огромный Риджентс-парк. К горлу подкатила тошнота: из подъезда Наташи вышел Бен Кинг.

Консьерж распахнул перед ним дверь, коснулся пальцами виска, точно хотел взять под козырек, и я поморщился, увидев, какой благосклонной вестминстерской улыбочкой ответил ему политик. Даже выскользнув поздним вечером от вдовы покойного друга, Бен Кинг держался как высокопоставленный гость.

Наташа, наверное, решила, что успеет спровадить его до моего приезда, но возле парка почему-то никогда не бывало пробок, и я приехал раньше.

Она оделась как на свидание. На столе горели свечи, Эл Грин пел, как хорошо быть вдвоем, пахло ростбифом. Хозяйка чмокнула меня в обе щеки, потом в губы, и я почувствовал аромат ее духов – запах, который хочется вдыхать без конца.

Я принес бутылку вина. Наташа грациозно взяла ее, а я подумал, как это все неправильно, нелепо и неуместно.

Свидание. У нас свидание. Я злился и на себя, и на нее.

Собака, лежавшая на диване, поглядела на меня сонными глазами и снова улеглась. Происходящее нисколько ее не впечатлило. Наташа принесла бутылку «Асахи», японского сухого пива, и ледяной стакан, который дожидался меня в морозилке.

– Скаут пошла поиграть к подружке?

– Останется у нее на ночь, – ответил я.

Наташа закусила губу и с улыбкой покачала головой.

– А ты тогда останешься у меня. – Она взяла меня за руку, посмотрела в глаза. – Ты думаешь, я плохо себя веду?

Я рассмеялся, и ее улыбка погасла:

– Что случилось?

Я отошел к дивану, но не сел. Задерживаться тут я не собирался.

– Знаешь, что будет, если следователь переспит со свидетельницей по делу об убийстве? – спросил я, отхлебнув пива.

– Что?

– Конечно, ты знаешь.

Наташа положила руки мне на плечи, я замер, и она отступила.

– Макс. Пожалуйста.

Ее глаза блестели.

– Только плакать не надо, – сказал я.

Она зло смахнула слезы тыльной стороной ладони:

– Хорошо, я не буду плакать. Если ты объяснишь мне, в чем дело. Я думала, мы проведем чудесную ночь…

– Тогда, в парке, ты встретила нас не случайно. Так?

Наташа отвернулась:

– Нет, не случайно.

– Ты не выгуливаешь собаку в Хэмпстед-Хит.

– Нет.

– Ты вообще не гуляешь с собакой.

– Нет. Я богатая дрянь, с чьей собакой за деньги гуляет шлюшка из Восточной Европы.

– И твой муж лишился глаза не во время игры.

– Что?

– Твой муж, старина Хьюго. Ты рассказывала, что он потерял глаз, играя в регби. Ты соврала мне.

– Это правда!

– Ты была там? Видела, как это случилось?

– Конечно, нет.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Но все так и случилось.

Может, она в это верит, подумал я. Действительно, верит в ложь о спортивной травме.

– Зачем к тебе приходил Бен Кинг?

Наташа с недоверием рассмеялась:

– Так вот из-за чего все это? Ты видел, как он выходил? По-моему, ревновать еще рановато.

– Ты и с ним трахаешься, да?

Она дала мне оглушительную пощечину. Собака проснулась и наконец поглядела на нас с интересом.

– Я ни с кем не трахаюсь. И уж точно не с тобой. Бен приходил забрать вещи Хьюго.

– Парочку картин?

– Убирайся.

– Что случилось в той школе?

– Пожалуйста, уходи.

– Хочешь узнать, как твой муж потерял глаз? Только подумай хорошенько.

На нее вдруг навалилась усталость:

– Мне все равно. Он мертв, и теперь это неважно.

Наташа сглотнула и обвела взглядом комнату, будто хотела запомнить все: свечи, запах превосходного мяса, песню.

– Ты используешь меня, – сказал я. – Подставляешь. И лжешь.

– Нет, это ты мне лжешь. – Наконец она разозлилась. – У тебя на пальце обручальное кольцо, но ты не женат.

– Что произошло в Поттерс-Филде? Что они натворили? Кто была та девушка?

– Не понимаю, о чем ты. Где твоя жена? Что с ней случилось? Почему ты носишь кольцо? Что все это значит, детектив? Ты притворщик. Чертов притворщик!

Она вытолкала меня из квартиры. Я не сопротивлялся. Мы оба вели себя как дураки.

– Ты ничего не понял! – заявила Наташа, захлопывая перед моим носом дверь.

Утром в своем подъезде я обнаружил сверток, лежавший на коврике у входа и наполовину засыпанный рекламками пиццерии. На конверте было мое имя.

Пока Стэн обнюхивал рекламные листки, я разорвал упаковку и вытащил дешевую видеокассету – пластиковую, хрупкую и невероятно древнюю. На бумажной наклейке кто-то старательно, будто маленький отличник, вывел маркером печатные буквы: «Наши против Хэрроу».

В конверте не было никакой записки. Я посмотрел на кассету, потом на Стэна и вслух спросил:

– И как мне это смотреть?

– Старые видеомагнитофоны есть в Отделе цензуры, – сказала Рен, когда я приехал на работу. – На третьем этаже.

В нашем отделе было пусто. Эди, как всегда, пришла раньше всех.

– Смотрю, кто пропал без вести в восемьдесят четвертом, – сообщила девушка. – Начала с женщин в возрасте от пятнадцати до тридцати, радиус – десять миль от Поттерс-Филда.

– Продолжайте.

– Хорошо. А вы расскажите старшему инспектору о том, что говорил перед смертью Джеймс Сатклиф.

– В затылок Мэллори дышит суперинтендант Свайр, а ей очень нужно защитить Бена Кинга.

– Тем более расскажите.

Я посмотрел на видеокассету.

– Понимаю. Но что говорил Джеймс Сатклиф? Мы даже не знаем, кого он имел в виду. Кто был в той комнате?

– Он сказал достаточно. Их убивают не потому, что они богаты. Не из-за высокого положения или социального неравенства, или о чем там еще пишет Мясник.

– Нет. Их убивают из-за прошлого.

В Отделе цензуры мы нашли тихий уголок с парочкой пыльных видеомагнитофонов.

Вокруг перед компьютерами сидели молодые люди. Они смотрели, как на мониторах извиваются обнаженные тела, и старались отделить обычную непристойность от преступного разврата, угрожающего нравственности.

– Это открытая вульва? – спросил один парень.

– По-моему, она только приоткрыта, – ответила девушка.

– Ни то ни се, – сказал он и сделал пометку в своих записях.

В отделе было человек двадцать. Между собой офицеры общались по-дружески, но мы с Эди не знали тут никого.

– Сотрудников меняют каждые полгода, – шепнула Рен. – На всякий случай, чтобы с либидо чего-нибудь не вышло.

Она засунула кассету в магнитофон и нажала на кнопку. Пульт давно потерялся.

– Перемотать?

– Нет, посмотрим полностью.

Я узнал окрестности школы: лесополосу, каменный домик, черные пятна взбитой в кашу земли в центре зеленых полей. Изменились только стрижки мальчишек.

Заметить Хьюго Бака было легко.

Рослый, красивый, уверенный в себе задира просил подачу, говорил товарищам по команде, что делать, спорил с судьей. Через двадцать минут после начала матча он заработал три очка и стал гордо позировать перед камерой, широко улыбаясь нам в лицо. Тот, кто снимал его, рассмеялся.

– Молодец, Бако!

Кажется, голос принадлежал Бену Кингу.

А через пять минут произошло то самое событие.

Мяч улетел далеко на половину Хэрроу. Команда Поттерс-Филда бросилась за ним, и Хьюго Бак бежал первым. Защитник Хэрроу неловко схватил мяч, выронил, снова поднял. Кругом стоял возбужденный гвалт. Защитник изо всех сил ударил по мячу ногой, но тут на него налетел Хьюго, и правая бутса угодила ему прямиком в левый глаз.

Мальчишка вскрикнул. Игру тут же остановили, ученики и преподаватели собрались вокруг раненого парня, сидевшего на земле.

Он молчал. Учителя громко требовали, чтобы кто-нибудь вызвал «Скорую». Оператор продолжал снимать, он вышел на поле и заглянул за плечи мальчиков и мужчин, что стояли рядом с пострадавшим. Глаз Хьюго Бака превратился в кровавое месиво.

На этом кровавом кадре видео вдруг закончилось.

– Итак, – подытожила Рен, – банкир лишился глаза, играя в регби.

– Да.

– А Сатклиф говорил, что Хьюго ранила девушка. Получается, это неправда?

Я помолчал, раздумывая:

– Сатклиф не сказал нам ничего конкретного. Он двадцать лет обкуривался так, что дым шел из ушей. Курил и в школе, и в тот день, когда погиб. Джеймс был несчастным богатым мальчиком, который всю жизнь просидел на лекарствах.

– Бросьте, Вулф. Вы же сами не поверили вдове Хьюго Бака, потому что видели его искусственный глаз. Но она не солгала.

Я смотрел на застывшее на мониторе изображение. Джеймс Сатклиф ошибся насчет того, как Хьюго потерял глаз. А в чем еще он был не прав?

Мы вернулись в отдел. Внезапно в двери ввалилась толпа: Свайр, Мэллори, Колин Чо, доктор Стивен, Гейн, Уайтстоун. Лица у всех раскраснелись от возбуждения – охота подходила к концу.

– Что случилось? – спросил я.

– Мы нашли Боба, – ответил Гейн.

Глаза Мэллори за круглыми очками горели тихой яростью.

– Использовать человека как приманку? – произнес он так, будто каждое слово было высечено из абердинского гранита. – Это не входило в наш план.

Лысина инспектора блестела под лампами Первого отдела.

– План изменился, – сказала Свайр.

– Бронежилет я надевать не буду, – сказала Скарлет Буш. – Мясник поставил четкие условия: приходи одна и никакой записи. Он может решить, что в жилете спрятан передатчик. Я отказываюсь.

– Это не просто бронежилет, – терпеливо сказала Уайтстоун, – а жилет из кевлара. Самый легкий и тонкий на сегодняшний день, под одеждой его не видно. На вашем месте я бы все-таки надела.

На своем ноутбуке Гейн открыл страницу с последними записями Боба. Тот снова изменил фотографию. На месте похожей на череп головы Оппенгеймера, глубокомысленно курившего трубку, теперь появилось облако ядерного взрыва.

«Во сне, в сомнении, в глубинах стыда, добрые деяния, совершенные человеком, служат ему защитой. #убейсвиней»

– Где его ответ? – спросил я.

– Он ответил не в Сети. Он ей позвонил. – Чернокожий детектив рассмеялся. – По обычному проводному телефону.

Гейн улыбался до ушей, а у Колина Чо и его друзей из подразделения цифровых преступлений были кислые лица.

– Погодите, ребята! – сказал Гейн. – Мы еще покажем вам пару-тройку хитростей!

– Дайте нам свой телефон, Скарлет, и детектив Гейн установит на него устройство слежения, – сказала Уайтстоун.

– Я хочу пойти налегке, – ответила журналистка.

– Это специальная программа, – успокоил ее Гейн. – Кроме нас, о ней не будет знать никто. Она даст нам возможность отследить ваше местоположение с точностью до десяти метров, а если вы окажетесь вне зоны видимости, подаст сигнал.

Буш отдала ему телефон.

– Кевларовый жилет и устройство слежения. Больше ничего?

Уайтстоун кивнула:

– Это все. Чтобы уж наверняка.

– Что сказал вам Боб? – спросил я.

Скарлет посмотрела на меня. Она явно собой гордилась.

– Ему понравилась моя статья, он обещал со мной связаться.

– Откуда вы знаете, что это был он?

– Он сказал, что опубликует у себя на странице слова Оппенгеймера – цитату из Бхагавад-гиты. И сдержал обещание.

На столах лежал десяток газет с ее статьей. В итоге журналистка не стала провоцировать Мясника. В тексте не было намеков на сексуальные предпочтения, детскую травму или недержание мочи. Следуя рекомендациям доктора Стивена, Буш описала Мясника Боба как противоречивую фигуру, маньяка, что живет по собственным правилам и выбирает жертвами не совсем невинных людей. «Честь, сила и власть – вот каковы мотивы этого человека, самого сложного из всех серийных убийц, – писала она. – Едва ли можно счесть совпадением, что мишенями Боба стали состоятельный инвестиционный банкир, торговец наркотиками и закоренелый хам». Кроме того, она придала Бобу черты слегка непредсказуемого защитника бедных: «Его преступления, несомненно, ужасны, однако они – крик протеста в обществе, где существует бесстыдное разделение на богатых и бедных, своего рода новый режим апартеида».

Все это больше напоминало пресс-релиз, чем журналистику. Бобу наверняка захотелось вырезать статейку и вклеить ее себе в блокнот, ведь он предстал в ней безумным Робин Гудом.

– Он позвонит в редакцию в течение суток, – сказала девушка.

– Наши специалисты следят за линией, – ответил Гейн. – Чем дольше вы с ним проговорите, тем лучше. Мы сразу определим номер, с которого он звонит. Скорее всего это будет таксофон. На стационарный телефон или его сотовый надеяться нечего. Однако мы все равно получим больше сведений, чем есть сейчас. А когда он назначит встречу, вы приведете нас к нему.

Мэллори затея не нравилась.

– С этой минуты вы под охраной полиции, – сказал он Скарлет. – Два офицера проводят вас до редакции, а потом отправятся с вами на место встречи.

– Исключено, – ответила она. – Это самая важная статья в моей карьере. Я не позволю вам все испортить.

Старший инспектор беспомощно взглянул на Свайр, та пожала плечами.

– На месте встречи будет ждать отряд специального назначения. У нас хватит бойцов, чтобы ее уберечь. Я полностью согласна: мы должны приложить все усилия, чтобы не спугнуть Боба.

– Тогда пусть офицеры проникнут в помещение за час до вашего приезда, – сказал Мэллори журналистке. – И обязательно наденьте жилет.

– Боб режет глотки, – усмехнулась Буш, и я понял, какая это отважная девушка. – Что толку от бронежилета?

Свайр одобрительно хмыкнула.

– А теперь я скажу, чего бы хотелось мне, – продолжала Скарлет. – Я должна побеседовать с Бобом, прежде чем вы его арестуете.

– У вас будет пять минут, – ответил Мэллори.

– Черта с два!

Старший инспектор поморщился.

– Мне нужен по меньшей мере час, – заявила журналистка.

– Даем вам пять минут, – сказала Свайр. – Но стоит ему только дернуться, и мы его схватим.

Гейн отдал Скарлет мобильник с устройством слежения.

Мэллори по-прежнему сомневался:

– Дайте нам знать, как только он выйдет на связь. Не ждите, пока мы отследим звонок в редакцию.

– Конечно. – Скарлет бросила телефон в сумку. – Я сообщу вам, где он назначит встречу. Там и увидимся.

Буш и Свайр вышли. Мне показалось, что сейчас я впервые услышу, как ругается Мэллори, но вместо этого он провел пятерней по своей блестящей лысине и сердито приказал:

– Всем надеть кевларовые жилеты!

В единственном тихом уголке Первого отдела перед ноутбуком сидел доктор Стивен. Я подошел и увидел, что он глубокомысленно изучает страницу Боба с фотографией атомного гриба.

– Жители Хиросимы, – сказал доктор, – много месяцев ждали бомбардировок, однако случилось нечто более страшное: это был конец всего. Мир стал другим.

– Почему Боб поставил фотографию облака? – спросил я. – Что он хочет сказать?

Стивен покачал головой:

– У меня есть предположение.

– Какое?

– Мясник выбрал цель.

Интернет-кафе находилось на Холлоуэй-роуд. Мы с Эди сидели по разные стороны комнаты. Вокруг полдюжины усталых иностранных студентов проверяли почту и звонили по «Скайпу» домой. Странное место для встречи Скарлет Буш и Мясника Боба. И когда в наушнике выругался Гейн, я понял, что они здесь и не встретятся.

Рен тоже все слышала. Она взглянула на меня, я покачал головой.

В соседней комнате ждали офицеры в защитных масках, кевларовых шлемах и блестящих ботинках. Они напоминали солдат из будущего, вооруженных винтовками Хеклера – Коха, электрошоковыми пистолетами и гранатами со слезоточивым газом. В их крови играл, не находя выхода, адреналин, и они зло сжимали губы.

Мэллори и Уайтстоун склонились над ноутбуком Гейна.

– Что происходит? – спросил я.

– Мы потеряли Скарлет, – ответил старший инспектор. – Сигнал с телефона есть, но она сбежала.

– Улизнула из редакции тайком от наших офицеров. – Гейн не сводил с монитора глаз. – Наверное, через пожарный выход. Вот так просто.

– Захотела подольше поговорить с Бобом, – сказала Уайтстоун.

– Раньше устройство слежения показывало, что Скарлет направляется к нему, – продолжил Гейн. – А теперь вроде бы нет. Сигнал уже десять минут не двигается. Взгляните.

На карте, в паутине улиц, равномерно пульсировала красная точка.

– Что за место? – спросил Мэллори. – Кажется, неподалеку от собора Святого Павла.

– Ист-Поултри-авеню, – ответил Гейн. – Это район Барбикан.

– Нет, – сказал я. – Это мясной рынок.

Мэллори покачал головой:

– Глупая. Вот глупая девчонка.

Повсюду, точно гирлянды из нержавеющей стали, посверкивали крюки. В морозном воздухе хранилища наше дыхание превращалось в белый пар. Кругом висели огромные окровавленные куски мяса. Я слышал, как Рен и Уайтстоун зовут журналистку:

– Скарлет! Скарлет! Скарлет!

Мэллори сдвинул в сторону обезглавленную коровью тушу.

– Девушки здесь нет.

Гейн протер пальцами запотевший экран ноутбука.

– Тогда ее телефон здесь.

И вдруг на мраморном столе я увидел голову – свиную голову с огромными ушами. Она выглядела смешно и в то же время трагично. Кожа – скорее белая, чем розовая – почти чистая, если не считать пары-тройки неприметных кровяных разводов. Прикрытые, словно в изнеможении, глаза. Чудовищный окровавленный пятак.

В тумане холодной комнаты бродили люди. Они чертыхались, налетая друг на друга, и тщетно звали пропавшую девушку.

Я наклонился, превозмогая боль в пояснице, и вытащил из пасти свиньи мобильник, испачканный помутневшей кровью.

– Вот он, сэр. – Я протянул Мэллори телефон.

Инспектор взял его, посмотрел на Гейна. Тот кивнул и закрыл ноутбук.

– Боб ее схватил, – сказал старший инспектор.

В кармане завибрировал телефон. Звонили из «Второго фронта». И тут я заметил, что весь перемазался свиной кровью. В ней были руки, мобильник, одежда – все, к чему я прикасался.

– Это Кейдж из антикварного, – сказал далекий голос в трубке.

– Что случилось?

– Я продал нож.

– Крупный парень, – сказал Ник Кейдж. – Вернее, накачанный. Штанги тягает или сидит на стероидах. Роста небольшого, но мускулов – гора. Понимаете?

В кабинете Центрального управления нас было четверо: он, Мэллори, Гейн и я. Старшему инспектору Кейдж не понравился.

– Я пытаюсь помочь. – Ник взглянул на меня.

– Знаю.

– Вы продаете ножи, – сказал Мэллори. – Сабли, кинжалы.

– Да.

– Видели когда-нибудь, что можно сделать ножом?

– Мои клиенты – коллекционеры.

– Вы слышали про Закон об оружии?

Ник сжал губы:

– Наизусть его знаю. С ножами в нашей стране все строго, как нигде в мире. Правда, об этом и не догадаешься, если посмотреть на ребят, которых привозят в «Скорой» с колотыми ранами и выпущенными кишками. Послушайте, я не торгую автоматическими ножами или бабочками или тростями, в которых спрятано лезвие. Метательных звезд и гравитационных ножей у меня тоже нет. Ко мне ходят коллекционеры. Я получил лицензию и хочу ее сохранить. Вот почему я сделал ксерокопию его водительских прав. Понятно? Кого будем обсуждать: меня или его?

Данные, которые раздобыл Кейдж, мы пропустили через полицейскую базу данных. Права оказались британские, с кодом IC1. Это значило, что они принадлежат белому европейцу.

Мы получили фотографию, имя и дату рождения. На снимке был лысеющий мужчина лет тридцати, который явно силился улыбнуться, но выдавил из себя лишь намек на усмешку. Адрес мы узнали тоже – человек жил на самой окраине города.

– Считаете, документ настоящий? – спросил Гейн старшего инспектора. – Боб сумел построить сложнейшую архитектуру безопасности. Неужели не найдет себе фальшивые права? Знаете, сколько сайтов в Интернете ими торгует?

– Плохими – много, – сказал Кейдж. – Это не подделка. А если подделка, то первоклассная.

– Он разбирается в предмете? – спросил я.

– То есть?

– Он знал, что покупает?

– Прекрасно. Ко мне ходят только те, кто в теме. Он хотел купить кинжал Ферберна – Сайкса и готов был достойно заплатить. Я нашел для него нож, вторую модель производства Уилкинсона.

– И где вы его достали? – спросил Мэллори.

– Не скажу. – Кейдж скрестил на груди руки.

Гейн подался к нему, и тут в дверях появилась Уайтстоун.

– Боба засекли, – сообщила она.

В кабинет вошла Свайр. Ее лицо под шлемом высветленных волос окаменело от напряжения. Сейчас она была похожа на миссис Тэтчер, готовую послать экспедиционный корпус в Атлантику и знающую, что предприятие может выйти боком.

Все расступились, пропуская суперинтенданта, но она даже не взглянула на нас, пока не подошла к Эди Рен. Девушка сидела на краю стола, рядом со своим компьютером. На мониторе, словно только что пойманная добыча, застыло лицо мужчины.

– Что тут у нас? – спросила Свайр.

Компьютер показывал то же самое лицо, только в натуральную величину. Можно было разглядеть и настороженную злобу в глазах, и старые шрамы от прыщей, и то, что мужчина зачесывал волосы, стараясь прикрыть растущую плешь.

– Ян Пек, – доложила Эди. – Несколько судимостей. Первая – десять лет назад за хранение наркотиков. Покупал в Амстердаме и отсылал себе домой по почте, на имя предыдущего жильца.

– Старая уловка, – заметил кто-то.

Эди пересела на стул.

– Год условно, – продолжила она, прокручивая страницу, и покачала головой. – Четыре… нет, пять судимостей за домашнее насилие над подружкой. Суд запретил ему приближаться к ней. Пек работает на фрилансе, консультантом по программному обеспечению. Расставшись с девушкой, переехал к родителям. Это и есть Мясник Боб.

Губы Свайр торжествующе дрогнули:

– Поздравляю всех, отличная работа. А теперь готовьтесь, утром мы его возьмем.

– Человек, способный ударить девушку? – спросил я. – Вы и правда считаете, что это наш преступник?

Я взглянул на доктора Стивена, который стоял, сунув руки в карманы. Мне казалось, он заметил то же, что и я.

– Тот, кого мы ищем, совсем не таков, – продолжил я.

Стивен так и не посмотрел на меня.

– Что вы говорили, доктор? Честь, сила и власть.

Я показал на монитор, но Свайр была невозмутима:

– Вы слышали о полицейском по фамилии Олдфилд?

Я кивнул. О заместителе начальника полиции Джордже Олдфилде слышали все. Он возглавлял охоту на Йоркширского Потрошителя. Получив письма и аудиокассету, где неизвестный называл себя тем самым Джеком, Олдфилд отправился искать маньяка на северо-восток, а Питер Сатклиф тем временем убивал женщин в других частях страны.

– Я не намерена играть роль Джорджа Олдфилда, – сказала Свайр. – Убийцу я не упущу.

Она решительным шагом вышла. Все в кабинете оживились, и только я стоял, не сводя глаз с лица на мониторе.

Честь. Сила. Власть.

Он бьет женщин, подумал я. Какая тут честь?

Солнце только встало, когда мы собрались на пригородной улочке, вдоль которой сплошным рядом тянулись скромные дома. Здесь было так тихо, что я слышал только шум собственной крови в ушах.

Когда сердце бьется достаточно быстро, алый стремительный звук крови похож на голос моря. И пока мы сидели на корточках за низкой садовой оградой и делали последние приготовления – поправляли ремни бронежилетов и проверяли предохранители на оружии, – сквозь приглушенное бормотание раций я слушал этот шум, и он подсказывал мне, что стоит на кону.

Жизнь молодой женщины. Наша карьера – тех, кто ее упустил. И кое-что еще, более личное: ведь ты не знаешь, что ждет по ту сторону двери.

Офицер со старым красным тараном через плечо направился по садовой тропинке к дому.

Все произошло очень быстро. Три ступеньки – и он уже снял с плеча таран, качнул им и одним жестоким движением ударил в замок.

Брызнули щепки, дешевая дверь с треском распахнулась. Человек с тараном отступил, освобождая дорогу остальным. Мы бросились в дом, крича как можно громче, чтобы посеять страх в тех, кто скрывается внутри, и скрыть собственный.

Два офицера, бежавших передо мной, вдруг остановились, выставив винтовки Хеклера – Коха.

За их одетыми в броню плечами, у дальней стены коридорчика, я увидел тощего кота. Тот выгнул спину и зашипел, преисполнившись яда и презрения.

Открылась дверь, и мы снова заорали.

В коридор вышла, шаркая тапочками, старая женщина. К приказам остановиться она осталась совершенно глуха и даже не взглянула в нашу сторону.

За ухом у нее был старинный слуховой аппарат – большой, розовый, точно комочек жевательной резинки. Женщина скрылась за противоположной дверью. Кот увязался за ней, потираясь боком о хозяйские ноги.

Мы пошли следом.

В гостиной старушка села на диван рядом со стариком, который как раз хотел откусить печенье, но так и застыл с поднятой рукой. Он толкнул жену локтем, и та наконец заметила гостей. Старики уставились на дула штурмовых винтовок, разинув рты. Кот снова зашипел.

– Мистер и миссис Пек? – спросил я. – Где ваш сын? Где Ян?

Они молчали.

На другом конце коридора была маленькая кухонька.

– Чисто, – сказал офицер, выходя оттуда.

По лестнице загремели ботинки. Я услышал на втором этаже топот, крики, грохот распахнутых дверей. Потом наступило разочарованное и облегченное молчание.

Я заглянул на кухню. Из нее дверь вела в садик на заднем дворе. За его высоким забором виднелись черные кевларовые шлемы, маски и напряженно стиснутые губы. Поблескивали штурмовые винтовки.

Из сада на кухню вошел Мэллори, за ним – Уайтстоун и какой-то полицейский. Он снял каску, и я узнал Билли Грина. От нервного напряжения на бледном лице выступил пот, но констебль держался молодцом. Бокс пошел ему на пользу.

Крики в доме стихли.

– Его здесь нет, – сказал я.

– А в подвале смотрели? – спросил Мэллори.

Прямо возле кухни была деревянная дверь с облупившейся краской. Я толкнул ее и нащупал выключатель.

Внизу зажглась лампочка.

Я осторожно спустился по короткой лестнице. В подвале пахло сыростью и пылью, потолок был таким низким, что приходилось сутулиться.

– Что там? – спросил за спиной Мэллори.

Подвал завалили мусором. Груда битых кирпичей и кусков цемента поднималась почти до потолка.

– Откуда это здесь? – удивился я.

– Похоже, кто-то хотел устроить здесь жилое помещение, и нужно было выполнить требования пожарной безопасности. А потом пузырь недвижимости лопнул, мечта не сбылась.

Старший инспектор вгляделся в сумрак.

– Простите. – Он осторожно протиснулся мимо меня. – Похоже, там что-то есть.

– Чисто, – крикнул кто-то наверху.

Волной прокатился облегченный смех. Отсюда казалось, он звучит очень далеко.

Мэллори прошел в глубину подвала. Я вздрогнул, заметив, что на кучах строительного мусора копошится что-то маленькое, живое. По ржавой раме детского велосипеда скользнул крысиный хвост.

– Тут дверь.

Мэллори вытащил из кармана фонарик, и тусклую желтую мглу разрезал белый луч. Мы с Билли Грином подошли ближе к инспектору. Тот попробовал открыть дверь. Она была заперта.

И вдруг свет погас. Кто-то вырубил в доме электричество. Сверху послышались возмущенные голоса.

Мэллори взял какой-то нож и стал водить им между дверью и косяком. Я держал фонарик. Старший инспектор двигал лезвие то влево, то вправо, пока язычок замка не вышел из углубления. Послышался треск дерева, дверь открылась.

Путь нам преградили металлические прутья. Откуда-то из глубины долетал женский голос:

– Помогите! Помогите! Помогите!

Во тьме гремела железная решетка.

– Слышите? – спросил Мэллори.

– Да.

Мы перешли на шепот. Старший инспектор просунул руку между прутьями – рядом на гвозде висела связка ключей. Вскоре он открыл решетку.

– Чувствуете запах?

– Да, сэр.

Воняло дерьмом и бензином.

– Осторожнее, – сказал инспектор и двинулся вперед.

Крики Скарлет Буш стали громче. Проход расширился, и мы ускорили шаг. Впереди шел Мэллори, за ним – я, следом – Билли Грин. Старший инспектор вдруг споткнулся, но я успел схватить его за пиджак.

Мы замерли на краю ямы метра два глубиной. На дне стояла Скарлет Буш, прикрывая глаза от яркого света фонарика. Журналистка была голой, ее облили бензином. Похоже, тут собрались сделать шашлык из человечины.

Вдруг в темноте вспыхнул факел. Прежде чем он упал в яму, я успел заметить на другом краю мужчину. Билли Грин прыгнул вниз, к Скарлет, и в тот же миг пламя с отвратительным хлопком взорвалось.

Мощный длинноволосый коротышка, похожий на обезьяну, ударил меня в грудь с такой силой, что я задохнулся, отлетел и рухнул на какой-то стол, который развалился под моим весом.

Спину пронзила боль, я врезался затылком в стену. Прижав к груди руку, я нащупал дыру в рубашке и вдруг понял, что меня ударили не кулаком, а ножом. Я потрогал вмятину в кевларовом жилете. Он спас мне жизнь.

От боли в затылке тошнило, голова кружилась. То, что происходило вокруг, я воспринимал урывками. Крики из ямы – теперь мужские. Грин снял куртку и, как безумный, хлещет ею по языкам пламени. Скарлет Буш с круглыми от ужаса глазами выбирается наверх. На стенах пляшут отсветы огня, превращая нас в тени.

И коротышка – Мясник – бьет Мэллори в грудь, в плечо, в висок.

Старший инспектор упал, очки слетели. Теперь он был похож не на старого викинга, а на растерянного, беззащитного человека.

Мясник бросился вон из своего потайного логова. Проскочил мимо нас.

Он хотел уйти безнаказанным. Однако в подвале его ждала Уайтстоун. От ее удара голову Боба развернуло чуть ли не на сто восемьдесят градусов. Миниатюрная женщина уселась ему на спину и заковала в наручники. Вцепившись Мяснику в волосы, она стала зачитывать права, отбивая знаки препинания его собственным лицом.

– Вы арестованы.

Бах.

– Отвечать на вопросы вы не обязаны.

Бах.

Мне вспомнилась фраза студенческих времен: официальное задержание всегда сопровождается физическим ограничением свободы. Уайтстоун с этим прекрасно справилась.

– Однако если вы умолчите о чем-либо, на что сошлетесь позже в суде, это может повредить интересам вашей защиты.

Бах.

– Все, что вы скажете, будет приобщено к свидетельским показаниям.

Бах. Бах. Бах.

Мясник запросил пощады.

Кто-то крикнул: «Мэллори!» Вспыхнул электрический свет, и я отключился.

В чувство меня привела невыносимая боль.

Начиналась она внизу ребер, затем ползла к позвоночнику, встречаясь со старой, давно обжившейся там болью. В щелку между шторами хлынул яркий свет зимнего солнца, подсказав мне, что я был без сознания не больше пары часов.

Я застонал и поднялся.

Оказалось, меня переодели в больничный халатик, который открывает твою задницу на обозрение всему миру. Пришлось его сорвать. В маленькой палате стоял шкаф, а в нем нашлась моя одежда. Я сел на койку, пытаясь надеть носки, и тут вошла медсестра. В больницах есть такие властные пышногрудые матроны, которые привыкли, что им все повинуются. Эта была с Ямайки.

– Как наш парень? – спросил я, вспомнив, как Билли Грин тушил огонь голыми руками.

При мысли об этом по коже побежали мурашки. Стоило мне заговорить, и в затылке запульсировала свинцовая тяжесть. Я потрогал голову, ожидая, что она перебинтована или в крови. Ничего подобного. Только болезненный ушиб.

– Немедленно в постель, – велела сестра.

Спина не гнулась, и надеть носки я так и не смог. Отшвырнул их, сунул голые ноги в ботинки, встал.

– Что с нашим парнем?

Женщина рассердилась:

– Думаете, у меня есть время на уговоры? У вас, возможно, сотрясение мозга. Мы должны провести обследование. Позвать врача? Вы этого добиваетесь?

Когда она привела врача, я уже полностью оделся, не считая носков. Доктор, молодой индиец, не стал со мной спорить. Слишком был занят, а может, по опыту знал, что это бесполезно. Тем не менее он явно думал, что я поступаю глупо.

– Я вас не отпускаю. Уходите на свой страх и риск. Понятно?

– Вполне. Где наш парень?

– В интенсивной терапии, на последнем этаже. Я провожу.

Констебль Грин спал беспробудным сном человека, напичканного лекарствами.

Обе кисти забинтованы, рядом – капельница. Пострадали только руки. И, следовательно, его карьера в полиции.

– Ожог второй степени, – сказал врач. – Затронуты глубокие слои кожи, но кости и мышцы – нет. Когда пойдет на поправку, переведем его в Западный Сассекс, там лучшее ожоговое отделение на юго-востоке Англии.

Доктор направился к дверям.

– Ваш друг – настоящий герой, – добавил он напоследок.

Я вспомнил день, когда познакомился с Билли Грином. Как он едва стоял на ногах, впервые увидев убитого человека, как стыдился, что его перевели на бумажную работу. Знает ли этот мальчишка, сколько в нем силы и добра? И чем он будет зарабатывать себе на жизнь?

Из больницы я отправился на работу.

Боб сидел в кабинете для допросов.

В соседней комнате перед зеркальным стеклом столпилось множество незнакомых мне людей. Я смотрел на монитор, показывающий трансляцию с камеры.

Напротив Боба сидели Уайтстоун и Гейн, рядом с ним – адвокат, хорошенькая, строгая девушка в черном костюме.

Юристы становятся все моложе, подумал я.

У Мясника был сломан нос, под глазами чернели синяки, однако это не стерло с его лица ехидной улыбочки. Он выглядел как задиристая молодая обезьяна.

– Ян Пек, – сказала Уайтстоун; через микрофон камеры ее голос звучал совсем по-другому. – Вы обвиняетесь в убийстве.

Я не поверил своим ушам:

– Но ведь это не он!

Собравшиеся в комнате поглядели на меня и продолжили следить за допросом.

– Чушь собачья! – воскликнул я.

У двери стоял здоровяк-сержант:

– Туда нельзя.

Я оттолкнул его, вошел. Уайтстоун и Гейн, Боб и его хорошенькая защитница повернули головы. Кто-то произнес мое имя.

Я вытащил кинжал Ферберна – Сайкса, который позаимствовал у Кэрол из Имперского музея, и бросил его на стол. Клинок зазвенел.

– Покажи, как ты это сделал, – приказал я Мяснику.

Уайтстоун кивнула, и сержант, вошедший следом, положил руку мне на плечо. Я стряхнул ее. Он был сильнее, но связываться со мной не стал.

Адвокат вскочила, причитая о нарушении закона. Правда, я не совсем понимал, о чем она говорит. В спине, затылке и за глазными яблоками ворочалась боль.

Нож лежал прямо перед Мясником.

– Давай! Ты же крутой! Покажи, как ты резал глотки, – сказал я. – Брехун – вот ты кто, чертов фантазер, жалкий человечишка!

Гейн орал. Орали все, кроме Боба. Тот взглянул на кинжал, потом на меня, будто взвешивал что-то в уме. Наконец облизнулся и встал.

В кабинете наступила тишина.

– Давай, – повторил я уже спокойнее и подбодрил его улыбкой. – Покажи, как ты это делал.

Боб, то есть Пек – без разницы, как его звали, – взял нож, и все снова принялись орать.

Меня схватили, я вырывался, а Боб наблюдал за нами, стоя с оружием в руке. Он медленно изобразил режущий удар.

– Вот так…

Я шагнул к нему:

– Брехун вонючий!

Одной рукой я схватил его запястье, другой ударил в бицепс. Нож упал на стол.

– Вулф, – сказала Уайтстоун. – Макс, пожалуйста, послушай.

– Убийца – не он. Ни к Хьюго Баку, ни к Джонсу, ни к Филипсу он не имеет никакого отношения. Говорю вам, этот парень не умеет обращаться с кинжалом.

И тут я заметил в глазах Уайтстоун слезы.

– Мы обвиняем его в убийстве инспектора Мэллори, – произнесла она. – Мэллори умер по дороге в больницу. От потери крови.

Сержант взял меня за плечи.

– Мне жаль, Макс, – сказала Уайтстоун. – Шефа больше нет.

В Первом отделе находилась только Эди Рен. Когда я вошел, она подняла голову:

– Хочу вам кое-что показать, Вулф.

Я стоял у окна, глядя на Сэвил-Роу, и думал о миссис Мэллори. О том дне, когда она сказала мне, что мы со Скаут – семья, пусть даже весь мир хочет показать нам, будто это не так. В глазах помутнело от слез. Сквозь их пелену я смотрел на поток машин. Губы кривились от мучительного, безнадежного горя.

Ей, наверное, уже рассказали. Миссис Мэллори знает, что муж не вернется домой. Она останется в маленьком доме в Пимлико совсем одна, с собакой, фотографиями, воспоминаниями и разбитым сердцем. Эта мысль сдавила мне горло, вцепилась когтями в душу. Казалось, беспомощным слезам не будет конца.

– Макс? – позвала Эди.

Я посмотрел на крыши домов. Вытер глаза, однако не обернулся.

– Инспектор Мэллори умер. – Собственный голос показался мне чужим. – Боб вонзил нож ему в шею. Не успели даже довезти до больницы.

– Знаю. Я не встречала человека добрее, и он был лучшим на свете полицейским. Но вы должны взглянуть на страницу Боба. Там его последнее сообщение. Вы меня слушаете?

Я покачал головой:

– Нет. Не слушаю, Эди. Мне все равно. Что бы там ни было, мне плевать.

– Так нельзя, Макс. Убийца по-прежнему на свободе. И в мире полно еще злобных уродцев. Посмотрите на меня, пожалуйста.

Я молчал. Рен вдруг взяла меня за руку и потащила к компьютеру.

– Прочитайте сообщение, – потребовала она.

Я взглянул на монитор.

Никакого Оппенгеймера на странице не было, на его месте появилась маленькая черно-белая фотография. Сначала я не мог разобрать, что на ней. Там была какая-то мешанина разбитых квадратиков. Затем я присмотрелся и понял, что это город. Целый город, уничтоженный в мгновение ока. Я взглянул на тег – он был точно команда миллионам поклонников:

Две недели спустя ко мне приехала Энн. Моя бывшая жена.

Неожиданный визит.

Старыми ключами она открыла подъезд, но в квартиру войти не смогла – я сменил замки. Я услышал возню за дверью, посмотрел в глазок. Открыть получилось не сразу.

На пороге стояла она. Это был нокаут. Та самая женщина, только изменившаяся за время, что мы с ней провели врозь.

– Привет, Макс.

– Привет.

Она была без макияжа, если не считать мазка краски на губах. Свет из коридора упал на ее длинные каштановые волосы, и я заметил в них седую прядь. У нее были карие глаза и бледная кожа. При взгляде на Энн сразу становилось ясно, откуда у Скаут этот разбивающий сердце овал лица. Трудно вырвать женщину из сердца, если видишь ее в любимом ребенке.

Моя бывшая жена не взяла с собой новую жизнь, если не считать ребенка внутри, которого она успокаивала и ласкала, поглаживая живот.

Мы оба молчали, и это меня ужаснуло.

– Где твой сын? – спросил я.

– У няни, – ответила она.

Я прошел вслед за Энн в квартиру, зачарованно глядя на серебристую прядь в ее волосах. Не потому, что седина показывала ее возраст – ведь она когда-нибудь постареет, впервые подумал я, – а потому, что знал: однажды она утратит этот особый свет, в который я влюбился, когда мы были детьми. Свет уйдет, но это ничего не изменит. Я любил бы ее и без сияния молодости и, возможно, только тогда узнал бы истинную любовь. Но, конечно, теперь у меня не осталось шансов.

– Что за взгляд, Макс? Не надо, у меня мурашки по коже.

– Прости.

Из спальни вышли Скаут и Стэн. Мы все смотрели на гостью, будто она явилась с другой планеты, а не из богатого лондонского пригорода. Энн опустилась на колени и принялась осыпать дочку ласками. Когда мало видишься со своим ребенком, появляется одна проблема: ты не можешь вести себя естественно. Во мне кипело такое возмущение, что я чувствовал его привкус во рту.

Ты должна была любить Скаут, думал я. Любить ее больше всего на свете.

Стэн крутился вокруг моей бывшей жены, помахивая хвостиком. С надеждой обнюхал ее ноги. Энн встала, держась одной рукой за поясницу, а другой отмахиваясь. Ее милое стареющее лицо исказила брезгливая гримаса.

– Не люблю собак. Никогда не знаешь, где побывал их нос.

Я отнес щенка в спальню дочери, и он проводил меня печальным взглядом.

Когда я вернулся, Скаут показывала Энн детские боксерские перчатки, которые я купил. Сказать по правде, Скаут осталась к ним равнодушна. Она предпочитала рисовать, гулять со Стэном и разговаривать с куклами (дочка настаивала, что она не играет с ними – «просто разговаривает»). Но я видел, что Скаут чувствует какое-то безотчетное стремление показать матери что-нибудь новое. Ведь тогда та, быть может, останется.

Пока они болтали, я пошел на кухню. Я почти сварил кофе, когда на меня огромной волной вдруг нахлынуло горе. В глазах защипало, к горлу подкатил ком. Не было сил шевельнуться.

Потом все прошло.

Я вернулся в комнату с подносом, на котором стояли две чашки кофе и апельсиновый сок.

– Кофе я больше не пью, – сказала Энн.

Я растерялся. Раньше она его любила.

– Тогда принесу воды.

– Не сори из-за меня деньгами, – сказала она, и я рассмеялся.

Она всегда умела меня рассмешить.

– Хочешь посмотреть, как я рисую? – спросила Скаут.

– Конечно! – Энн погладила живот. – Конечно, милая!

Скаут убежала в свою комнату, а мы с Энн посмотрели друг на друга. Я видел, как ей трудно.

Мы обернулись на голос дочери. Щенок пытался сбежать из-под ареста.

– Нет, Стэн, – сказала ему Скаут и вошла в комнату, закрыв за собой дверь.

– Собака? – произнесла Энн. – Бокс?

Она говорила так, будто я держал притон для наркоманов.

Энн медленно прошлась по комнате, будто проверяя, не забыла ли тут что-нибудь важное, и вдруг наступила на игрушечную обезьянку. Та громко запищала.

– У тебя везде хлам. И разбрасывает его даже не Скаут.

Она была права. Стэн раскидывал свой собственный мусор. В этом возрасте собака – все равно что ребенок. По всей квартире валялись его игрушки – утка с пищалкой, шипастый резиновый мячик, медведь в нагруднике с британским флагом, кусочки погрызенных костей и растрепанной веревки.

– Это твоя собака? – спросила Энн с презрительным удивлением, которое было мне прекрасно знакомо. – Или тебя попросили за ней присмотреть?

– Собаки – замечательные существа, – ответил я.

Скаут принесла рисунки, а за ней прибежал Стэн и украдкой покосился на меня.

– Собакам все равно, красивый ты или нет, богатый или бедный, умный или не очень. Им не важно, какую машину ты водишь.

– Правильно, – кивнула Энн. – Потому что собаки глупы. Что это за странный запах?

– Взбитый омлет, – сказала Скаут и положила перед матерью стопку рисунков. – Папа сжег сковороду.

– Взбитый омлет? – переспросила Энн. – Такого не бывает!

– Нет, бывает, он очень вкусный, – не сдавалась дочь, и я чуть не прослезился от такой верности моим скромным кулинарным талантам. – Туда можно положить все, что хочешь. Ветчину и сыр и есть все это с соусом для барбекю.

Энн погладила ее по голове и рассмеялась:

– Милая, есть омлет – и есть взбитые яйца. Но взбитых омлетов не существует.

Скаут широко раскрыла глаза.

– Многие мужчины отлично готовят, – сказала она.

Энн с улыбкой покачала головой и посмотрела на верхний рисунок.

– Что это?

– Это нам в школе задали, – ответила Скаут и старательно прочла надпись. – Моя семья.

Энн ахнула:

– Но здесь только папочка, ты и собака. А где мамочка? Где твой братик? И Оливер?

Другой мужчина. Что ж. Хорошо хоть, она не назвала его «дядя Оливер». По крайней мере, нас избавили от этого унижения.

– У меня есть еще рисунки, – быстро продолжила Скаут, перебив мать, и снова ушла в свою комнату.

– Послушай, – начала Энн. – Если тебе трудно приспособиться…

Я удивленно посмотрел на нее, не зная, что сказать. Разве «терпеть» и «приспособиться» – одно и то же? Поясницу вдруг скрутило.

– Что с тобой? – спросила Энн.

– А у папы сегодня выходной. – Скаут принесла целую охапку рисунков. – У него спина болит.

– И давно это, Макс?

– Все в порядке.

– Ты нормально спишь?

– Как младенец.

– Просыпаешься среди ночи в луже и вопишь?

Мы улыбнулись друг другу.

– А я буду сердитой овечкой, – объявила Скаут, бросив рисунки на пол.

– Сердитой овечкой? – удивилась Энн. – А кто это?

– Она не хотела идти к маленькому Иисусу. Рассказ так называется, и я играю главную роль. Это из Библии.

– Они ставят рождественскую пьесу, – объяснил я. – По-моему, в Библии нет сердитой овечки, милая.

– Папа сошьет мне костюм.

Энн вскинула бровь.

– Удачи тебе.

Ей было пора. Посыпались обещания: навестить Скаут, отвезти ее туда и сюда и славно провести время. Рассказы о маленьком брате, о сестричке в животе, которые для моей дочери ничего не значили. Обещания, обещания. Если бы Энн их сдержала, дела пошли бы лучше. Не отлично и не на лад, но лучше.

И все же, несмотря ни на что, Энн любила дочь. Просто не нашла для нее места в своей новой жизни, в новом доме, с новым мужчиной. Пока все оставалось как есть, Скаут была для нее потеряна. И это ранило нашу прекрасную девочку на всю жизнь.

– Ах да, – сказала Энн. – Внизу тебя ждала девушка.

– Ко мне их много ходит.

– Верю, – сказала Энн, уходя. – Им, наверное, нравится твоя собака.

– Привет, больной, – сказала Эди Рен. – Я думала, вы меня никогда не впустите. Что на этот раз не так?

– Разорваны внутренние межреберные мышцы, – сказал я.

Эди покачала головой:

– А можно попроще?

– Эти мышцы поднимают грудную клетку при вдохе и выдохе.

– Больно?

– Только когда дышу.

– Нам вас очень не хватало на похоронах Мэллори. Жаль, что вы не пришли. Его жена, Маргарет, спрашивала про вас.

Я опустил голову и сглотнул комок в горле.

– Не могу с ней встретиться. Не знаю, что сказать.

– А вам и не нужно ничего говорить.

Вышли Скаут и Стэн.

– У него шерсть такого же цвета, как мои волосы! – воскликнула Эди.

Все трое были рады познакомиться. Стэн прыгал вокруг. Прежде чем погладить, Рен дала ему понюхать тыльную сторону ладони, и я понял, что она с детства хорошо знает собак.

– Как вас зовут? – спросила Скаут.

– Эди.

– Смотрите, Эди! – Скаут повернулась к Стэну. – Умри!

Пес упал на бок и приподнял голову, тараща глаза на куриный сухарик, который Скаут зажала в кулачке. Щенок облизнулся, его голова подрагивала от нетерпения. По правде говоря, он был не похож на мертвого. И даже на спящего.

– Невероятно! – сказала Рен. – Никогда не видела ничего подобного. Вам двоим нужно выступать в телешоу. Прекрасный трюк.

Стэн и Скаут ушли в свою комнату, сияя от гордости.

– Когда вернетесь на работу? – спросила у меня Рен.

– Завтра. Или послезавтра.

– Вообще-то у меня есть внеплановое задание.

Рен протянула мне тонкую зеленую папку, но я и рукой не шевельнул.

– Там список.

– Что?

– Помните, я искала имена девушек, пропавших двадцать лет назад. – Ее глаза блеснули. – Вы меня просили. Помните?

Я чуть не рассмеялся. Поясницу прострелило.

– Все кончено, – сказал я. – Дело закрыто, преступник схвачен. Они уже нашли виновного.

Яна Пека, также известного как Мясник Боб, судили за все – не только за Мэллори, но и за Хьюго Бака, Адама Джонса и Гая Филипса. Мясника официально признали серийным убийцей, он стал звездой, совершившей настоящее преступление, и сообщения от его поклонников до сих пор мелькали тут и там в социальной сети.

На меня вдруг навалилась страшная усталость.

– Слышал, что Уайтстоун повысили. Она теперь старший инспектор.

– Да. Вполне заслуженно.

– Мэллори посмертно дают Королевскую медаль?

– А Скарлет Буш выпустила книгу под названием «Свинорез».

– Книгу? Так быстро?

– Это электронная книга, дедушка. – Эди щелкнула пальцами. – Их делают очень быстро. Я пока не читала. Свайр счастлива. Похоже, в нашей команде все получат прибавку к зарплате. И все это – пока вы сидите дома с разбитой спиной и жалеете себя.

Я покачал головой:

– Все кончено.

– Нет. Все только начинается. Потому что пропавших до сих пор не нашли.

– Знаете, сколько людей пропадает в этой стране каждый день?

– Да. По одному в три минуты. Большинство – молодежь. Многие – женского пола. Девчонки бегут из приютов или от нового дружка любимой мамы, который к ним пристает. Есть наркоманки и те, у кого проблемы с алкоголем или здоровьем. Девушки со склонностью к суициду или какой-либо зависимостью. Бездомные и бродяги. Те, кто не попал в наши списки. Беременные, влюбленные, дети религиозных фанатиков, которые считают свою дочь шлюхой, если она слушает поп-музыку.

– Почти всех перечислили, – сказал я.

– Знаете, сколько девочек исчезло в графстве в восемьдесят восьмом?

Я помолчал:

– Думаю, много.

– Вы и не поверите – сколько.

– Решили разыскать всех, Эди? Отомстить? Все исправить?

– Не всех. Только одну. Я сузила параметры поиска, потому что система выдала слишком много имен. Тогда я стала искать тех, кто пропал в непосредственной близости от Поттерс-Филда весной и летом восемьдесят восьмого.

– Не все пропавшие без вести – жертвы убийства, Эди. Большинство – просто потерянные контакты. Вам ведь рассказывали о них в школе детективов?

– Отлично. – Она стала складывать листы в тоненькую папку. – Сама все сделаю.

– Иногда люди просто переезжают, берут другое имя и живут счастливо вдали от того кошмара, в котором побывали, – продолжал я.

– Да, однако некоторых находят мертвыми в погребе. Или того хуже – они лет по десять живут в подвале какого-нибудь ублюдка, который раздел их догола и приковал к стене. И это тоже правда. Вы ведь знаете, Макс.

Я ответил не сразу:

– Да.

– Вы слышали, что сказал Джеймс Сатклиф. Там была девушка, Макс. Все началось с девушки! Найдем ее, найдем и убийцу, и мотив. Но сначала – девушка. Мы обязаны это сделать. Нельзя же просто… забыть о ней.

– Я слышал и кое-что еще. Сатклиф говорил, что девушка выколола глаз его другу, но оказалось, что это сказка. Хьюго Бак потерял глаз, играя в регби. Мы с вами вместе смотрели запись.

– Вы и правда хотите, чтобы я сделала все сама? Даже не верится. Вы не такой, Макс.

– Вы меня не знаете.

– Очевидно.

Я подошел к двери.

– Сказать вам, что хуже всего, когда один воспитываешь ребенка? Остальной мир вас мало волнует. Вы и представить себе не могли – насколько мало. Но вам все равно. Вы становитесь жестче. Весь мир сводится к вам и вашему ребенку. Итак, вы хотите выполнить это внеплановое задание?

Она кивнула.

– Почему? Пропавших не найти, Мэллори не вернуть. Когда Мясник сядет, поклонницы все так же будут слать ему предложения пожениться.

– Потому что, если мы ничего не предпримем, преступники останутся на свободе. Если мы будем сидеть сложа руки, то станем позором своей профессии – трусами. Это важно.

Рен хлопнула по моей груди папкой, и на этот раз я ее взял.

– У вас есть дочь, Макс. Сделайте это ради Скаут.

Когда приехала миссис Мерфи, я спустился в кафе и там начал изучать список.

В папке оказалось всего три листа. На одном была небольшая фотография, с которой неуверенно улыбалась белокурая девушка лет пятнадцати. Под фотографией стояло имя – Аня Бауэр.

Немка? Родилась четвертого июля тысяча девятьсот семьдесят третьего. На распечатке с веб-сайта, посвященного пропавшим без вести, был тот же снимок и подпись: «Внешность ребенка могла измениться из-за возраста или смены стиля».

Я присмотрелся к фотографии и заметил, что Аня Бауэр уложила волосы, старательно подражая какой-то знаменитости. Поп-звезде, а может, принцессе. Мадонне или Диане? Нет, определенно Мадонне – какой та была в молодости, еще с короткой стрижкой. Аня Бауэр хотела выглядеть старше и привлекательней, как все подростки на свете. В конце восьмидесятых ей исполнилось пятнадцать, значит, теперь было под сорок.

Если она жива.

На третьем и последнем листе было то же самое фото и газетная заметка. «Поттерс-Филд пост», страница семь, двадцать первое августа восемьдесят восьмого. Одно предложение: «Аня Бауэр, пятнадцать лет, пропала два месяца назад, полиция ведет упорные поиски». Был указан телефон, который, наверное, отключили двадцать лет назад.

Я долго смотрел на фотографию Ани. Потом пошел домой, поднялся по лестнице и, открывая дверь квартиры, услышал лай Стэна и чистый смех Скаут.

«Добро пожаловать в Поттерс-Филд, – гласил резной деревянный знак на окраине города, – место, где покоятся собаки короля».

Эди фыркнула:

– Можно подумать, здесь Тадж-Махал или водопад Виктория! А ведь тут даже не все королевские собаки похоронены. Только спаниели Генриха. И то лишь некоторые.

Генриха Восьмого на знаке изобразили таким, каким его обычно представляют, – осанистым мужчиной средних лет, убийцей жен. Вовсе не тем молодым атлетом, чья статуя стоит перед школой, основанной им пять веков назад. У королевских ног, обутых в шелковые туфли с прямоугольными носами, резвились спаниели – прямо родственники Стэна.

Как и многие английские городки, Поттерс-Филд находился где-то посредине между аристократизмом и бедностью. Неприметный «Хендай», который мы взяли на работе, ехал по милым зеленым улочкам, где пили пиво и курили местные подростки; рядом лежали их горные велосипеды.

– После вручения медали заходила Маргарет, миссис Мэллори, – сказала Рен. – Такая славная, поблагодарила нас всех. Прекрасно держится. Спрашивала о вас. Вам нужно ее навестить, – добавила она после паузы.

– Куда поедем? – спросил я. – В участок или редакцию?

Девушка посмотрела на меня:

– Вы слышали?

– Да. Ну так что, к полицейским или в местную газетенку?

Она задержала на мне взгляд и отвернулась. Мы уже выехали на главную улицу, вдоль которой тянулись милые ресторанчики и кофейни, магазины мобильных телефонов и супермаркеты. Я остановился у закусочной. Доску, предлагавшую чай со сливками и вкус английского лета, охраняла кукла Генриха со спаниелями у ног.

– Я в газету, – сказала Эди.

В полиции меня не ждали, но, когда я показал удостоверение, проводили в кабинет для допросов, к сержанту по фамилии Лейн – краснолицему здоровяку, в чьей речи проскальзывал деревенский акцент. Он вернул мне удостоверение с улыбочкой, в которой смешались почтение и насмешка, однако пожал руку и угостил обжигающим кофе в бумажном стаканчике.

– Что, Управление уголовных расследований снова здесь? Мы вас не видели с тех пор, как напали на школьного тренера. Но ведь убийцу схватили?

– Я по другому делу. О пропавшем человеке. – Я подтолкнул к нему тонкую папку. – Вы всю жизнь проработали в Поттерс-Филде?

– Родился и вырос тут. Большой город никогда меня не привлекал. Места у нас красивые, много зелени. Если выйти в поле, кажется, последних столетий и не бывало.

– Здесь пропала одна девушка, Аня Бауэр. Помните?

Лейн без всякого интереса просмотрел содержимое папки.

– Нет. Да и с чего бы? – Он закрыл папку и поднял брови. – Похоже, она не пропадала. Скорее, просто уехала.

Он толкнул папку обратно ко мне.

– То есть ее даже не искали? – спросил я.

Сержант лениво улыбнулся:

– Думаете, нам, деревенщинам, тут делать нечего?

Я улыбнулся в ответ:

– Ну что вы? Работы у вас наверняка хватает. С избалованными сынками из Поттерс-Филда полно хлопот.

– Вовсе нет, – ответил он, смягчаясь. – Со школой у нас все в порядке. Если эти детки и крушат рестораны, то в Челси и Найтсбридже, а не здесь.

Лейн показал на папку.

– Иностранка?

Я кивнул:

– Немка из Мюнхена. Местную искали бы лучше?

Сержант рассмеялся:

– Тогда уж пришлось бы. – Он посерьезнел. – Что, нашли тело? Вы потому и приехали?

– Нет, тела не нашли. Но у меня дурное предчувствие.

Я встал, одной рукой взял папку, а другую протянул сержанту. Тот жал ее достаточно долго, чтобы я понял – несмотря на мое удостоверение, возраст и столичные манеры, он намного сильнее.

– Простите, но я не совсем понимаю, зачем вы здесь, – сказал Лейн. – Это официальный запрос?

– Нет. Всего лишь старое дело, которое нужно прояснить. Спасибо, что уделили мне время.

– Не за что.

Не успел я выйти, как он потянулся к телефону.

Редакция «Поттерс-Филд пост» располагалась на главной улице, над антикварным магазином, но Эди прислала мне эсэмэс и предложила встретиться на окраине городка. Я подъехал к небольшому, крытому соломой коттеджу, окруженному безупречным садом, в котором работала энергичная старушка лет восьмидесяти.

– Девушка внутри! – крикнула мне она. – С моим мужем. Там не заперто.

В доме ко мне не спеша подошел старый золотой ретривер, сонно обнюхал мою руку и потащился следом по коридору. Из гостиной доносился оживленный голос Эди.

Она стояла на коленях и через лупу разглядывала старые контактные отпечатки. Листы с рядами маленьких фотографий устилали весь пол. В кресле сидел старик, державший стакан, в котором было что-то, похожее на виски. Собака подошла к нему и улеглась на клетчатые тапочки.

– Не шали, Фанта. – Старик посмотрел на меня. – Здравствуйте, молодой человек. Выпить хотите?

– Односолодовый, – сказала Рен, – двенадцатилетней выдержки. Очень хороший.

На столе стоял ее стакан, однако Эди, похоже, к нему так и не притронулась. Старик хотел встать, но я поднял руки, показывая, чтобы он не беспокоился. Рен поднесла лупу сначала к глазу, потом к фотографиям.

– В газете ничего, – сказала она. – Там полный упадок. Архив практически не ведется, старую картотеку даже не внесли в компьютер, а на микрофише я обнаружила сухую плесень, представляете?

– «Поттерс-Филд пост»? – спросил старик. – Да ее даром раздают! Просто даром. Бесплатная газета, вот как они себя теперь называют.

– Меня направили сюда, – продолжила Эди, – к мистеру Куперу.

– Называй меня Монти! – взорвался старик.

– Да, – кивнула Рен. – Монти уже сорок лет работает штатным фотографом.

– С младых ногтей, – фыркнул он.

Похоже, Монти ужасно нравилось общество Рен. Он с радостью дал ей стопки контактных отпечатков и даже не возражал, что она обводит фотографии красным маркером.

Я сел рядом с Эди.

– Кошмар, – сказала она. – Кажется, об Ане Бауэр совсем ничего не публиковали, кроме той, первой, заметки. Журналисты забыли о девушке.

– Полиция тоже.

– Но посмотрите, что я нашла.

Эди протянула мне лупу.

– Я снимал этот городок всю жизнь, – заметил Монти; его сельский акцент был еще сильнее, чем у сержанта Лейна. – А раз в год, на пятое мая, фотографировал школу.

Я смотрел на мальчиков в форме Объединенных кадетских сил. Такой же, что у наших семерых парней. Только здесь была целая армия.

– Пятого мая у них большой праздник. – Монти отрывисто рассмеялся.

Фанта встрепенулась, потом снова легла, свернувшись калачиком.

– В этот день открывают двери всякому сброду, – продолжал старик. – А город с распростертыми объятиями принимает учеников. По крайней мере, делает вид. Как в Итоне на четвертое июня. Правда, у них там есть река.

– Видите? – спросила Эди.

– Нет.

Она толкнула меня локтем.

– Боже, Вулф! Смотрите лучше!

Я видел лишь множество мальчишек, что шли мимо статуи молодого Генриха, отдавая честь флагу. Все смотрели прямо в камеру. Затем я сосредоточился на центральной фотографии, обведенной красным, и все стало ясно.

Я запомнил их другими – веселыми и дерзкими. А здесь они были серьезны, суровы и прямо держали спины. Шагали в строю молодых солдат перед ее величеством королевой, которая, как и они, была на двадцать лет моложе.

В шеренге, что тянулась за пределы фотографии, семеро друзей маршировали вместе: Гай Филипс, Салман Хан, Бен и Нэд Кинг, Джеймс Сатклиф, Хьюго Бак, Адам Джонс. А рядом с королевой, хмуро смотревшей на Сатклифа, возвышался Перегрин Во. Судя по выражению лица, он готов был лопнуть от гордости.

– А теперь посмотрите сюда, – сказала Эди.

Она отложила в сторону один лист с фотографией, обведенной красным.

Ночь, в большом белом шатре идет вечеринка. В толпе снуют официанты с бокалами шампанского на подносах. Родители, мальчики, учителя и гости смеются и пьют. Праздник пятого мая удался. В глубине шатра я заметил парня и улыбающуюся девушку, которая стояла вполоборота к фотографу.

– Бен Кинг? – произнес я.

– Нэд, – поправила Эди. – Посмотрите внимательнее. Видите шрамы?

– А девушка?

Рядом с Кингом стояла хорошенькая блондинка, ее волосы были собраны в хвостик. Она отворачивалась, но камера успела поймать тень улыбки. Девушка выбрала слишком не подходящую для такого события одежду – футболку и джинсы.

Рен улыбнулась и покачала головой:

– Не знаю. Может, просто какая-то девчонка. Вы же говорили с Нэдом Кингом?

Я вспомнил вечер в Брайз-Нортон, когда капитан со своим полком отправлялся в Афганистан.

– Тогда убийства только начинались. Мэллори не давил на Кинга, тот ему понравился. – Я посмотрел в лупу на парня и девочку. – Мне тоже.

– С капитаном нужно поговорить еще раз.

– Монти, – сказал я. – А вы ходили в школу только на пятое мая?

Он кивнул и поднялся.

– Еще делал фотографии для документов. Снимал новых директоров, статую Генриха. Это же опора нашего туристического бизнеса. – Он склонился над кофейным столиком, не рискуя встать на колени. – И, конечно, могилу королевских собак.

Он постучал пальцем по старой картонной папке:

– Вот здесь.

В папке лежали глянцевые фотографии восемь на десять сантиметров. Портреты директоров: Авессалома Уайтхеда, занимавшего этот пост сейчас, и тех, кто давно отошел от дел или умер. А еще – снимки собачьей могилы, сделанные в разные времена года и при разной погоде.

Я взял две и сравнил. На одной, черно-белой, надгробие, забрызганное дождем, окружала нестриженая трава. На другой, цветной, было лето, траву аккуратно подстригли, камень блестел, отражая солнечные лучи.

Однако на этом различия не кончались.

– А куда делась надпись? – спросил я и поднял повыше черно-белый снимок.

На камне с летней фотографии она была, а на том, что вымок под дождем, – нет.

Мистер Купер улыбнулся. Эпитафию он помнил наизусть:

– «Братья и сестры, нельзя не сказать: собака способна вам сердце порвать». На старом надгробии этого и быть не могло.

– Почему?

– Да потому что могиле почти пять сотен лет. А стихотворение написал в начале двадцатого века Редьярд Киплинг. Старый камень буквально рассыпался.

– У вас есть другие фотографии? – спросила Эди.

Он усомнился, но все-таки нашел одну – с маленьким желтым бульдозером, стоявшим у треснувшего надгробия. На боку машины хорошо читалась надпись: «В. Дж. Хан и сыновья».

– Сначала никакой надписи там не было, – сказал Монти. – Или, по крайней мере, она начисто стерлась. Пять веков прошло, не забывайте. Но когда надгробие сменили, он решил добавить строчки из Киплинга.

– Кто? – спросила Рен.

– Директор, – ответил мистер Купер, потягивая виски. – Мистер Во сказал, что не хочет оставлять могилу без эпитафии.

Пока Эди Рен ела бутерброды с сыром в компании Монти, его жены и золотого ретривера, я поехал в Поттерс-Филд.

Близилась ночь, в школе было тихо, но главные ворота не заперли. Я оставил машину на парковке для персонала. В сумерках на спортивном поле виднелась чья-то фигура. Едва я направился к неизвестному, как вдалеке прогремел выстрел.

Стреляли из крупнокалиберного ружья. Казалось, что звук вобрал собственное эхо; когда оно стихло, я пошел дальше. В темноте здания школы выглядели заброшенными, трудно было поверить, что за их окнами находится целая тысяча душ.

Лен Жуков шагал по траве с чем-то вроде газонокосилки. Только приблизившись, я разглядел, что за стариком тянется длинная белая линия – он обновлял границу поля.

Я окликнул его, поднял руку.

– Не наступите! – предупредил Жуков. – Еще не высохло!

– Помните меня? Я детектив Вулф из Центрального управления.

Я потянулся достать удостоверение, но Лену было на него совершенно плевать:

– Помню, помню.

– Хотел уточнить кое-какие детали для нашего расследования.

Он даже не остановился. Мой голос тонул в шуме машины.

– Осторожней! – бросил Жуков через плечо по старой привычке покрикивать на мальчишек. – Уже темнеет, а я еще не закончил.

Я пересек двор, обогнул часовню и вышел на кладбище. По траве прокатилась волна шорохов. Передо мной проскочила белка и взлетела на дерево. Как раз когда я приблизился к могиле спаниелей, тишину разорвал еще один выстрел.

Я взглянул на эпитафию. «Братья и сестры, нельзя не сказать: собака способна вам сердце порвать».

От времени и сырости слова покрылись мхом. Я услышал за спиной шаркающие шаги и обернулся. По тропинке медленно шел Лен Жуков – решил проверить, что я тут делаю.

– Зачем приехали? – спросил он. – Посторонним в школу нельзя. Нужно предупредить о своем приезде, получить разрешение.

– Я как-то и не подумал, что эпитафии только сто лет, а самой могиле – пятьсот. Значит, надпись сделана в этом веке.

Он скривил губы, точно хотел сказать: и что с того?

– Просто удивляюсь, как я раньше этого не замечал, – продолжил я, будто сам с собой.

Прогремел выстрел.

– Такая уж у меня работа, Лен, – подмечать детали.

Он не сводил с меня глаз.

– А что это за стрельба? По-моему, двенадцатый калибр.

– Больше похоже на четыреста десятый. Вблизи он лучше, для стрельбы из укрытия. Там уничтожают грызунов и всякую мелочь. – Он вытер сведенные артритом кулаки о спецовку, заметил, что я смотрю на его руки, и спрятал их в карманы. – Крыс, кроликов, лисиц.

– Откуда вы, Лен?

Он нахмурился:

– Я вам говорил. Отсюда.

– Я имел в виду, где вы родились?

– В России.

– В России? Наверняка там вас звали по-другому.

– Лев. Почти так же.

– А в какой части России?

Раздался новый выстрел, ближе, и мы оба подняли головы. Долгий, раскатистый гром дробовика без конца повторяло эхо.

– Кто стреляет? – спросил я.

Лен равнодушно пожал плечами:

– Фермер, наверное.

– Так вы приехали сюда после Второй мировой?

– Нет, – сказал он почти серьезно. – После Великой Отечественной.

Я улыбнулся:

– Война одна и та же. Отличаются только названия.

– Нет. Это две разных войны. Для вашего народа и для моего. В России погибло двадцать пять миллионов человек.

Мы оба посмотрели на могилу. Интересно, какого мнения был Жуков об английском короле, который поставил надгробие для любимых спаниелей. Наверное, не слишком высокого. Особенно если пережил Вторую мировую. На вид старику было за семьдесят. Значит, в конце войны ему исполнилось одиннадцать или двенадцать лет.

– Мальчишек на фронт не брали, – заметил я.

Он рассмеялся:

– Война на возраст не смотрит.

Я кивнул:

– Что ж, мне пора.

Я протянул ему руку. И напрасно. Он вытащил из карманов кулаки, неловко чиркнул правым о мою ладонь, и мы, смущенные, разошлись каждый в свою сторону.

Лен Жуков не стал меня провожать. Возможно, знал, что я не смогу сунуть нос куда не следует. Все двери были заперты. Когда совсем стемнело, почти ни в одном из старинных окон не зажегся свет. Я взглянул на кабинет, откуда мы с Мэллори и директором смотрели на спортивные поля, но даже там не заметил признаков жизни.

Зато, возвращаясь на парковку, я увидел Жукова.

Он стоял перед своим домиком в компании человека, в котором я почти сразу узнал сержанта Монка. Издалека его обожженное лицо казалось черной маской.

Лен курил, зажав сигарету в кулаке, а Том сгребал свежескошенную траву, складывал ее в тачку и отвозил к небольшому костру. Помогал старику. Я махнул на прощание, но они, похоже, меня не заметили.

Когда я подошел к машине, совсем близко, за деревьями, снова грянул выстрел. Прерывистый грохот прорвался сквозь листву и долгим эхом расколол небо. Лен ошибался. Кого бы там ни убивали, делали это не четыреста десятым. Я-то знаю, как стреляет дробовик двенадцатого калибра.

Крупный, однако же, грызун, если на него охотятся с таким оружием, подумал я, радуясь, что снова сел в машину.

В квартире стояла какая-то странная тишина.

Я вздрогнул и вывалился из чуткого забытья. Не успел я очнуться толком, как уже сидел на краю постели, таращась на сумасшедшего, что устроился на моем прикроватном столике. «Двенадцать ноль пять», – сказал он мне. Только пять минут первого?

За окном гудел мясной рынок. Гремели тележки, кричали рабочие – у них еще хватало сил смеяться, долгие ночные часы были впереди.

Что же меня разбудило?

Я натянул штаны, надел на руки пару легких кастетов, которые хранил в ящичке, и вышел из спальни, с трудом удержавшись, чтобы не позвать Скаут. В собачьем домике сонно заворочался Стэн.

Входная дверь была закрыта, окна целы, сквозняком не тянуло.

Разбудил меня не звук – отсутствие звука.

Я опустился на колени рядом с клеткой Стэна, сунул руку под одеяло и нащупал будильник, который мы положили туда, чтобы он заменял щенку биение материнского сердца.

Батарейка села. Я улыбнулся в темноте и погладил Стэна по мягкой рыжей шерстке. Пошел на кухню и выбросил старые часы в мусорную корзину.

Они были больше не нужны. Стэн привык и чувствовал себя дома.

Но сквозь щелку под дверью Скаут сочился свет. Моя дочь до сих пор спала с включенной лампой.

Салман Хан открыл нам дверь и прищурился от бледного утреннего света. Он был небрит, в одной руке держал бейсбольную биту, в другой – сигарету, и обе чуть не вываливались у него из пальцев. Белая рубашка была расстегнута до пояса, на шее болталась черная бабочка, точно какое-то существо, которое только что сбила машина. Выглядел он так, будто спал в одежде целую неделю.

– Мистер Хан, – сказала Эди. – Старший инспектор Уайтстоун получила жалобу…

Хан шевельнул битой:

– Потому что они ушли! Офицеры, которые меня защищали!

Рен сочувственно улыбнулась:

– Угрозы вашей жизни больше нет. – Она была само профессиональное спокойствие. – Преступник схвачен…

Хан зло рассмеялся. Мы молчали.

Он посмотрел нам за спину, на дорожку, ведущую к дому. Там караулил молодой непалец, охранник. Теперь в богатейшем районе Лондона постоянно попадались на глаза такие наемные защитники, оберегавшие покой единственной улицы.

Богачи испугались. А больше всех – Салман Хан.

– Благодарю, Падам, – сказал он.

Гуркхский стрелок отдал честь.

Вслед за хозяином мы прошли в дом. У двусторонней винтовой лестницы стоял детский мотоцикл. В мраморном полу были вставки из стекла, сквозь них я видел нижнее помещение и невероятно голубой бассейн. Я почти ощущал его тепло, привкус хлорированной воды. Эди взглянула на меня, и я понял: она чувствует то же самое.

– Ваши родные уехали? – спросил я.

– Им нельзя тут оставаться! Слишком опасно! Если с ними что-то случится…

Мы пришли к нему для галочки, выполняя одну из последних задач в Плане действий по операции «Толстяк». Но Салман Хан по-прежнему ждал убийцу.

– Чего вы боитесь, мистер Хан? – спросил я.

– Шутите? Погибли мои самые близкие друзья. – Он затушил сигарету и немедленно закурил другую.

– Посмотрите на меня.

Хан встретил мой взгляд и отвел глаза.

– Черт! – крикнул он, отбросив биту.

– Как дела на предприятии вашего отца? Это ведь строительная фирма?

Он помолчал, стараясь взять себя в руки.

– Отец умер десять лет назад, а компанию продали. Почему вас это интересует?

– Кто такая Аня Бауэр? – спросила Рен.

Казалось, имя ему ничего не говорит. Хан покачал головой:

– Не понимаю, что происходит. О чем идет речь? Вы должны…

– Что произошло в школе? – спросил я.

– Долго еще вы будете задавать этот вопрос?

– Пока не узнаю правду.

– Что произошло? Ничего особенного. Мы бедокурили, вот и все. Не буду отрицать, мы много чего творили.

– Например? – спросила Эди.

– Боже! Ну, не знаю. Били стекла. Шумели. Покупали дурь.

– И все? – допытывалась Рен. – Хулиганство и легкие наркотики? Да ладно вам.

Хан бросил на нее настороженный взгляд.

– Мы никого не подбивали, – ответил он. – Нами руководили дух приключений, желание ставить эксперименты.

Хан вздрогнул и стиснул зубы.

– Он нас очаровал, понимаете.

– Перегрин Во? Это он был директором школы двадцать лет назад?

Салман покачал головой:

– Я о его любимчике. – Он усмехнулся. – Земном представителе Перегрина.

И я вдруг понял, кто в этой ситуации теряет больше всех.

– Вы имели в виду политика? Бена Кинга? Он был в фаворе у мистера Во?

Хан прятал глаза.

– Я не называл никаких имен. – Он запустил пятерню себе в волосы. – Вы должны меня защитить!

– Хотите написать признание? – спросил я.

Его рот скривился в пародии на кокетливую улыбку:

– А вам оно нужно, детектив?

– Мне кажется, время пришло, мистер Хан. Думаю, вы понимаете, что у вас нет другого выбора. – Я обвел взглядом бесполезную роскошь, окружавшую нас. – Ведь это не жизнь.

Он жадно затянулся.

– Мне нужно кое с кем переговорить. С женой, моей прекрасной… – Хан осекся, повесил голову, затем взял себя в руки. – С адвокатом и детьми. Господи, помоги мне! А потом я приеду к вам.

Он начал успокаиваться:

– Наверное, я помогу вам в расследовании.

– Когда вас ждать? – спросила Эди.

– Черт возьми! Когда я подготовлюсь, юная леди.

Я покачал головой:

– Так не пойдет, сэр. И придерживайте язык, когда говорите с моей коллегой. У нас есть причины предполагать, что во время вашей учебы в школе произошло серьезное преступление. Я мог бы арестовать вас прямо сейчас.

Хан рассмеялся:

– Правда? А в следующем году стояли бы возле этого дома в новенькой форме охранника и смотрели, как мои дети выгружают свои велосипеды из «Кайена» моей жены. – Он помолчал, выдохнул. – Завтра утром. Самое позднее – днем. Даю слово. Я хочу, чтобы все это кончилось.

– Кончится, – пообещал я. – Мы вам поможем. Но и вы должны помочь нам. Что произошло в школе?

– Что произошло? Я уже рассказал. Тебя ломают и создают заново. Вот что происходит в старых английских школах. Вот за что им платят родители. Вас разбирают на части и складывают по своему вкусу. Они принимают испуганных мальчиков и превращают их в воротил бизнеса, национальных лидеров, будущих премьер-министров. – Он глубоко затянулся. – Я познакомился с Перегрином Во в тринадцать лет. Тогда он был простым учителем литературы. Он нарисовал мелом черточку над доской и сказал: вот это – Шекспир. Потом нарисовал черточку в самом верху доски: это – Томас Лоуренс. А потом встал на колени – мы все, конечно же, хохотали – и нарисовал черточку прямо над плинтусом: а вот это – вы.

Салман Хан криво улыбнулся и махнул сигаретой.

– Оттуда мы и начали.

В Черном музее были гости.

В сто первый кабинет набилось человек десять молодых полицейских. Сержант Джон Кейн взирал на них без всякого удовольствия и жалости.

– Основные правила, – сказал он. – Ничего не трогать. Ничего не фотографировать. Ни в коем случае не брать «сувениров, о которых никто не вспомнит». Я вспомню, уж поверьте. Все экспонаты здесь намного старше и намного ценнее вас.

Послышались редкие смешки. Однако сержант был совершенно серьезен:

– Относитесь ко всему с почтением. И держите свои липкие лапы в карманах. – Он открыл дверь в музей. – Топайте.

Молодые люди двинулись вперед – оживленные и веселые, точно большие дети на экскурсии. Когда последний вошел в комнату, Кейн повернулся ко мне.

– Выпускники из Хэндона, – произнес он, имея в виду полицейскую школу. – Ко мне их присылают, чтобы хоть немного подготовить к реальной жизни. Такое вот нововведение.

– Могу подождать, – сказал я.

Он кивнул:

– Лучше так. Если хотите, присоединяйтесь.

Вслед за ним я отправился в викторианскую гостиную, где девять парней и три девушки хихикали над фальшивым камином и окном.

Они прошли под веревочной петлей и остановились перед столом, на котором лежали дробовики и винтовки, реплики и настоящие вещи. Рядом стоял стеклянный шкаф, полный автоматического оружия. Молодые люди перестали смеяться.

Они увидели трость, которая превращалась в шпагу, а затем в кинжал – убийцу полицейских. Здесь были все виды пистолетов, все виды ножей – у некоторых лезвия почернели от старой-престарой крови. Дольше всего студенты задержались перед стендом, который был посвящен полицейским, погибшим на службе. К концу визита – а на Черный музей много времени не уходит – все потрясенно молчали.

Когда они вернулись, Кейн прислонился к своему столу, держа в руке кружку с надписью «Лучший папа на свете».

– Надеюсь, вы усвоили урок: способов убить полицейского – множество.

Они не ответили.

– Благодарю за посещение Музея преступности Нового Скотленд-Ярда, – сказал сержант непривычным официальным тоном. – Пока вы не закончили Хэндон, советую пойти в Симпсон-Холл и почитать «Книгу Памяти».

Он посмотрел на их серьезные молодые лица и кивнул:

– Берегите себя и друг друга. Спасибо, удачи и до свидания.

Когда мы остались одни, я открыл свою сумку. В ней лежал пакет с кевларовым жилетом, который был на Мэллори в ночь, когда он погиб.

Жилет выглядел как новый, только на правом плече осталось большое пятно от крови, что лилась из смертельной раны. Я вручил его Джону Кейну, хранителю Черного музея.

Больше всего в Риджентс-парке Стэн любил кафе «Честная колбаска», что рядом с Лондонским зоопарком. Я сидел на улице за столиком, пес – у меня на коленях. Мы как раз ели сандвич с беконом, когда появилась она. Рано или поздно все владельцы собак в Центральном Лондоне приходят в «Честную колбаску».

– Опять вы, – сказала Наташа.

Садиться она не стала. Сьюзан и Стэн закружились, обнюхивая друг друга, но танец собачке вдруг надоел, она развернулась и тявкнула прямо в морду моего пса. Тот попятился, поджав хвост, и отступил ко мне поближе.

– Вот так встреча, – сказала Наташа. – Как там говорится у англичан? Нарочная случайность? Привет, Стэн.

Что ж, обрадовалась хотя бы моей собаке.

– Хорошая поговорка, – ответил я. – Сегодня хотел к вам зайти, но мне сказали, что вы переехали.

– Я теперь живу по другую сторону парка, на Мэрилебон-роуд. Выбрала квартиру поменьше.

Я протянул ей конверт из плотной коричневой бумаги:

– Ваша кассета. Я приходил ее вернуть.

Наташа сжала губы, взяла конверт, но за столик так и не села. Делать этого она теперь и не собиралась. Только не после того, как я вручил ей запись старого матча.

– Я хотел сказать, что вы были правы, а я ошибся. Насчет того, где ваш покойный муж потерял глаз. Я вел себя грубо. Простите. – Я пожал плечами. – Вот и все.

– И что вы думали? Вернете мне кассету, извинитесь, а я приглашу вас домой, и мы займемся безумным сексом?

– Хм. Такая мысль приходила мне в голову.

Наташа покачала головой.

– Мы упустили момент, – сказала она, и я с удивлением обнаружил, что меня это огорчает.

– Вы уверены?

– Да. Иногда людям выпадает шанс, и они его теряют. Несовпадение.

– Это как опоздать на самолет?

– Именно.

Мобильник, лежавший передо мной на столе, начал вибрировать. «Звонок от Рен», – высветилось на экране.

Наташа фыркнула.

– Мы даже не знаем друг друга.

– Я вас знаю, – сказал я. – Вы одна из тех тусовщиц с добрым сердцем, которые хотят семью, но выбирают неправильного парня, и все к чертям разваливается. Вы видите, что стали жестче и циничнее, и вам это не нравится, потому что вы ждали совсем другого. Остановите меня, если я угадал.

Телефон продолжал вибрировать.

– Так оно и есть, – ответила Наташа. – Но вы-то что за человек? Один из тех, кто отворачивается от женщины, чтобы взглянуть на свой телефон? В мире полно таких. И это совсем не то, что мне нужно.

– Нет. Я не такой. Терпеть не могу, когда ведут себя так. – Звонок от Рен. Звонок от Рен. – Хотя мне просто необходимо ответить.

– Ну, конечно же.

Длинноногая Наташа подхватила свою собачку и ушла. Не оборачиваясь, махнула мне рукой на прощанье.

Я взял трубку.

– Позвонил адвокат Хана, – сказала Эди. – Салман к нам не приедет.

– А когда, если не сегодня?

– Никогда, – вздохнула она.

Прекрасный дом Салмана Хана полыхал почти всю ночь, и улица пропахла гарью и смертью. Тело увезли до того, как я приехал.

Вместо дома на зеленой Сент-Джонс-Вуд-авеню теперь чернел промокший дымящийся остов. Развалина за пять миллионов фунтов.

В какой-то момент огромный костер рухнул внутрь, и среди обломков виднелось то, что когда-то было подземным бассейном.

Мы с Гейном и офицером пожарной службы Майком Труманом стояли между двумя машинами, глядя, как сквозь завалы пробираются спасатели. Гейн делал заметки, полицейские сдерживали небольшую толпу зевак, снимавших все на мобильники.

– Мы обнаружили следы горючей жидкости, – сказал Труман. – Какой-то продукт перегонки нефти вроде дизельного топлива или бензина. Возможно, они остались от детского мотоцикла, что стоял у лестницы.

– Пожар начался там? – уточнил Гейн.

Труман кивнул:

– Похоже.

– Как погиб Хан? – спросил я.

– Хотите знать, сгорел он или задохнулся? – предположил Труман.

Гейн посмотрел на меня.

– Нет, – сказал он. – Вулф спрашивает, осталась ли целой глотка.

Я еще никогда не видел сгоревшего человека. Не видел, как смерть от огня покрывает тело черной субстанцией, будто вышедшей из недр земли. Никогда не испытывал двойного потрясения – от вида того, что забирает огонь и что он оставляет после себя.

Плоть превратилась в нечто, похожее на бугристое черное пальто. Я смотрел на грудную клетку, зубы и тонкие кости рук. Пальцы полностью обгорели, стали длинными, тонкими, как у пианиста.

Огонь забрал все, оставив лишь тень невообразимой боли. Рот был открыт, мужчина словно кричал в агонии. Умирая, он прижал длинные, изящные руки к сердцу и гениталиям, точно старался защитить их в последний миг жизни.

Мы с Уайтстоун стояли в комнате Центра судебно-медицинской экспертизы и смотрели на монитор. В соседнем помещении Эльза Ольсен исследовала обугленные останки Салмана Хана.

– Видели фотографии из Помпей? – задумчиво сказала Уайтстоун. – Такое впечатление, что люди кричат. И будут кричать целую вечность.

– Он хотел приехать, – сказал я. – Собирался дать показания.

Уайтстоун взглянула на меня и покачала головой.

– Мистер Хан согласился на допрос в присутствии своего адвоката. Вот и все.

– Но как он погиб?

Она раздраженно махнула в сторону экрана:

– А вы как думаете? Сгорел.

Я распахнул дверь и вошел в комнату. Эльза подняла глаза. Перед ней на столе из нержавеющей стали лежал обгоревший труп.

– Халат и шапочку, Вулф. Вы знаете правила.

– Как он погиб, Эльза?

Уайтстоун влетела следом.

– Как, Эльза? – повторил я. – Ему перерезали горло?

– Детектив, – спокойно сказала Уайтстоун. – Выйдите.

Я не слушал:

– Эльза? У вас двадцать лет опыта. Вы работаете в центре, оснащенном по последнему слову техники. Тут оборудование на миллион фунтов. Вы обязаны знать, как погиб Хан.

Уайтстоун схватила меня за плечо и развернула к себе. Никогда не понимал, откуда у хрупкой женщины такая сила. В ней бушевал гнев, и на секунду она показала его мне.

– Думаете, кто-то перерезал ему сонные артерии кинжалом коммандос, а потом спалил дом? И наш убийца до сих пор на свободе?

– Именно.

Уайтстоун кивнула на почерневший труп:

– Но зачем? Вы посмотрите на него, Вулф. Зачем кому-то еще и резать бедняге глотку?

– Убийца не стал бы его сжигать, – сказал я. – Не тот почерк.

– Какой мотив? Я видела отчет стажера Эди Рен. Говорила с Гейном и Труманом. Богач, заядлый курильщик, напивается и роняет сигарету возле емкости с горючим. И вот вам – копченый Хан. Почему это вас удивляет?

– Знаете, что такое окисление, Макс? – ласково спросила Эльза. – Это и есть огонь. Реакция начинается, когда горючее вещество контактирует с кислородом, в результате выделяются тепло и свет. Вот что делает пламя живым и смертоносным существом. – Она взглянула на обгорелый кусок мяса на металлическом столе. – Никаких признаков, что ему перерезали горло, нет. Потому что огонь уничтожает все.

Высоко в небе плыл звон Биг-Бена. У входа в Вестминстерский дворец я показал удостоверение и, держа его в руке, прошел через турникеты. Миновал офицеров с винтовками Хеклера – Коха, затем меня обыскали и наконец пропустили в холл.

В старинном зале было людно: тут собрались туристические группы с экскурсоводами, пресса, лоббисты, члены парламента, избиратели. Я быстро прошел сквозь толпу к лестнице, что находилась в глубине зала. Там, под огромным средневековым окном, сквозь которое сочился зимний свет, меня остановил охранник. Я снова показал удостоверение и сказал, что хочу встретиться с членом парламента от Северного Хиллингдона.

– Мистер Кинг ожидает вас?

– Возможно.

Охранник поколебался:

– Вам налево, сэр.

Я свернул и направился к центральной приемной, где великим премьер-министрам ставят статуи, а посредственным – бюсты.

Там я поговорил с человеком, стоявшим у дверей, тот пошел искать Бена Кинга и вернулся с невозмутимой блондинкой в очках и деловом костюме.

– Детектив Вулф? Меня зовут Сири Восс, – сказала женщина с едва заметным скандинавским акцентом. – Я секретарь мистера Кинга.

Это она выходила на террасу, когда я беседовал с политиком. Мы пожали друг другу руки.

– Как вы понимаете, – добавила Восс, – время сейчас неудачное.

И тут из коридора, ведущего в палату общин, вышел бледный, подавленный Бен Кинг.

Он взглянул на меня:

– Детектив. Я думал, все закончилось.

– Только начинается, – ответил я. – Что вы сделали двадцать лет назад?

Кинг продолжал идти, стараясь избавиться от меня тем же способом, что и от всех остальных. Секретарша тронула меня за руку, но я все равно пошел за ним. Люди в зале оборачивались.

– Что стало с Аней Бауэр? Что хотел рассказать Салман Хан? Что произошло в школе?

Плечи Кинга поникли. Этот человек, облеченный властью, привыкший все держать под контролем, получил от судьбы внезапный и сокрушительный удар.

– Мы можем поговорить в другой день? – спросил политик.

– Например, когда вернется ваш брат?

– Мой брат? Хотите поговорить с моим братом? – В его глазах полыхнуло какое-то непонятное чувство. – Это невозможно.

Кинг зашагал дальше. Я вдруг заметил, что прямо передо мной стоит Сири Восс.

– Пожалуйста, – попросила она, – не надо.

Рядом с ней я увидел двух вооруженных полицейских, в чьих глазах смешались разные чувства, но больше всего было смущения.

– Ничего не кончилось! – крикнул я вслед Кингу. – И вы это знаете!

Я хотел пойти за ним, но взглянул на секретаршу, и что-то меня остановило.

Звонок от Свайр застал меня на кухне – я готовил взбитый омлет для Скаут.

– Вы временно отстранены от должности, по вашему вопросу ведет расследование Отдел профессиональных стандартов, а на подходе расследование Независимой комиссии по рассмотрению жалоб на полицию.

Я помешал яйца.

– Какие обвинения?

– Пренебрежение или нарушение обязанностей. Давление, преследование. Что больше подойдет. У нас их более чем достаточно. – Она помолчала. – Вы хотя бы смотрите новости? Ну, конечно же, нет. Вы даже не знаете.

Свайр вздохнула, будто не веря, что такое возможно.

– Сделайте себе милость, Вулф, тупица вы несчастный. Включите телевизор.

Она повесила трубку.

Я поставил перед Скаут омлет и стал смотреть канал Би-би-си. Там шли обычные новости: взрыв в Ираке, беспорядки в Афинах, встреча в Брюсселе, пропавший ребенок, вялая экономика. И вдруг – фотографии трех солдат.

– …рядовой Химал Самир, двадцать два года. Капрал Бибек Прабин, двадцать три года, и капитан Нэд Кинг, тридцать пять лет, из полка Королевских гуркхских стрелков…

– Пап?

– …в провинции Гильменд. Причиной взрыва бронемашины стало самодельное устройство…

– Погоди, погоди, милая. Дай мне досмотреть.

– …все трое скончались от ран.

С официальных фотографий смотрели два серьезных молодых парня, торжественно застывшие, исполненные гордости. А капитан Нэд Кинг широко улыбался, глядя в камеру, будто хранил какой-то секрет, которого никто уже не узнает.

По главной улице Поттерс-Филда шел Перегрин Во; костлявый и долговязый, он возвышался над толпой, едва не задевая макушкой флажки, трепетавшие над дорогой.

С тех пор, как я увидел в новостях лицо Нэда Кинга, прошло три дня. Вдоль улицы выстроились все ученики школы, впереди стояли самые младшие. Директор не сказал никому из них ни слова, да этого и не требовалось. Одного его присутствия или сурового взгляда хватало, чтобы какой-нибудь мальчишка поправил небрежно завязанный галстук и перестал болтать.

В конце улицы Во задержался перед четырьмя шеренгами юных кадетов, скованных застенчивостью и выучкой. Только теперь на лице директора появилась улыбка.

Вся школа и город пришли встретить капитана Кинга.

Я увидел сержанта Лейна, который не захотел помочь мне в деле с пропажей Ани Бауэр. Сегодня он отнесся к своим обязанностям серьезнее – прошелся по улице, закрытой для транспорта, и приветствовал директора школы заискивающим поклоном.

В толпе я увидел знакомые лица. На другой стороне улицы стояла миссис Джонс, мать Адама. Ее голова в тюрбане из шарфа стала похожа на череп – рак почти победил. Женщину приобнимала за плечи филиппинка Розалита.

Чуть дальше я заметил Жукова и сержанта Монка. Среди белокожих местных жителей человек с обгоревшим лицом казался гостем из какой-то экзотической страны. По-моему, горожане вздрагивали, увидев его, а родители уводили детей подальше. Том Монк ни на кого не обращал внимания. Он смотрел на пустую дорогу, ожидая, когда вернется еще один солдат.

В конце улицы, там, где толпа редела, одиноко стояла Наташа Бак.

На пустынной дороге показался автомобиль, и все повернули головы. Прокатился недовольный ропот: это был не катафалк, а просто черный «Мерседес».

Сержант Лейн шагнул вперед, отдал команду офицерам, что наблюдали за толпой, и поднял руку. «Мерседес» остановился, из него выскочил шофер в форме и открыл заднюю дверь.

Люди ахнули: из автомобиля вышел Бен Кинг. Сегодня он надел ту самую куртку, которая была на его брате в день гибели.

К желтым, как песок, и серым, точно камень, пятнам армейского камуфляжа добавился третий цвет – темный, коричневатый цвет засохшей крови.

Церемонию снимали телевизионщики и сотрудники различных изданий. Я видел, как Скарлет Буш заехала острым локтем в глаз фотографу, когда пресса прорвала слабенькое оцепление и выплеснулась на улицу, окружив Бена Кинга.

– Ах, старина Бен, – вдруг сказал рядом директор школы. – Всегда был эксгибиционистом.

– Тесните их назад! – кричал офицерам красный от ярости Лейн.

Бен Кинг с непроницаемым лицом шагнул на тротуар. Куртка брата обвисла на плечах, от нее веяло другим миром – миром чистейшего ужаса.

Невозможно было сказать, что у политика под курткой – пиджак и галстук? Все видели только ее. Кинг встал перед шеренгами кадетов. Юные солдаты смотрели прямо перед собой, не поворачивая к нему голову. Вокруг сновали фотографы, молодые полицейские старались восстановить порядок.

– Пусть видят, что они сделали, – вполголоса произнес Во. – Это сказала Жаклин Кеннеди, когда отказалась снять розовый костюм от Шанель, запятнанный кровью мужа. Пусть видят, что они сделали! Пусть видят.

На тротуаре начиналась давка. Офицеры оттеснили толпу, и Сири Восс раздавала пресс-релизы с официальным сообщением. Мимо нас прошли два журналиста, каждый держал листок формата А4.

– Значит, камуфляжная куртка британской армии, – сказал один. – Там объяснили, что такое МО?

– Ага, вот здесь. Маскировочная окраска, – ответил другой. – Завтра это все будет на первой полосе.

– Зря он не надел форму полностью. Фотография вышла бы лучше.

– Сири говорит, от штанов ничего не осталось.

Они помолчали.

– Кошмар.

– Да.

Плотину эмоций прорвало, женщины и мужчины начали всхлипывать, дети тоже расстроились, глядя на взрослых.

Только ученики Поттерс-Филда держались, упрямо стиснув зубы. Я взглянул на Перегрина Во. Глаза директора были сухими.

– Ужасный день для вас, сэр.

– Нэд был солдатом, – ответил он. – Я не мог пожелать ему лучшей смерти, только лучшей войны. Когда в этой проклятой стране погиб первый британский солдат? В тысяча восемьсот тридцать девятом? Об Афганистане писал еще Киплинг. Он, кстати, говорил, что раненому в афганской глуши лучше взять винтовку и вышибить себе мозги, чем ждать, когда его прикончит враг.

– Самоубийство?

Во кинул на меня презрительный взгляд:

– В самоубийстве нет ничего позорного, детектив. Только сопливое христианство осуждающе кудахчет над ним. Греки и римляне относились к этому прагматично. Для них суицид был красивым и отважным выходом из положения, если жизнь становилась невыносимой. А вот и капитан Кинг.

По главной улице медленно ехал черный катафалк с гробом, завернутым в британский флаг.

– Джеймс Сатклиф в суициде прагматики не видел, – заметил я.

Из толпы начали бросать цветы. Они падали на лобовое стекло, сверкающий черный капот, под медленно крутящиеся колеса.

– Для него самоубийство стало жестом отчаяния. Причем оба раза.

Директор вздохнул, глядя на катафалк.

– Понятия не имею, что творится в голове у людей с расстройством психики. Но я солидарен с греками и римлянами: человеческое тело принадлежит богам. Всего хорошего, детектив.

Я думал, он присоединится к Бену Кингу или остановится возле суровых подростков из Кадетских сил. Однако Во затерялся в толпе, а потом я заметил его рядом с маленьким плачущим мальчиком.

– Ну, будет тебе, – говорил директор, положив большую белую руку на плечо зелено-пурпурной куртки. – Хватит, успокойся.

Катафалк ехал дальше. Его дворники качнулись раз, другой, третий, очищая лобовое стекло от цветов. Горожане бросали дорогие розы, орхидеи и лилии.

Ученики Поттерс-Филда пришли прощаться с капитаном Кингом без цветов. Но когда я пересек опустевший школьный двор, миновал часовню и вошел на кладбище, то увидел, что кто-то положил одну лилию на могилу королевских собак.

Субботнее утро в смитфилдской тренажерке. Я стоял на четвереньках, по-собачьи растягивая спину. Вперед – задержаться, назад – задержаться. Поясницу, кажется, отпускало. Боль осталась, но теперь ее тугой узел ослаб. Мне стало лучше.

В это время у Фреда всегда тихо, только в музыкальном центре пел Отис Реддинг да стучали боксерские перчатки. Молодая женщина избивала тяжелую грушу, другая, постарше, трусила по беговой дорожке и смотрела новости. Фред в футболке с надписью «Выкладывайся или иди домой» взял боксерские «лапы» и устроил на ринге спарринг с пареньком лет восемнадцати. Темнокожий юноша с широкой белозубой улыбкой то ли уже занимался боксом профессионально, то ли подумывал о такой карьере. Ловкий африканец двигался быстро, бил с легкостью и силой.

– Отводи правую к подбородку, – учил его Фред. – Не давай удару погаснуть. И не зевай, сделал дело – отходи. Бей сериями. Сериями бей!

Когда звенел таймер, Фред поглядывал на меня и говорил, какую часть тела нужно тянуть:

– Сухожилия под коленями, икры, отводящие мышцы. Отводящие сделал? Вот и займись.

Я положил левую ногу на скамью, правой уперся в пол и слегка отклонился назад, чувствуя, как тянутся мышцы бедра и поясницы.

И тут вошел Бен Кинг.

Молодая женщина взглянула на него, отвела глаза и посмотрела снова. Неделю назад он появился в окровавленной куртке брата во всех новостях и газетах. Убедившись, что это действительно тот самый политик, женщина продолжила избивать грушу.

Кинг был в спортивных брюках и мастерке. Я впервые видел его без костюма.

– К тому, что произошло в Поттерс-Филде, я не имею отношения, – сказал он и добавил, помолчав: – Но знаю, кто в этом участвовал.

Я сел на скамью.

– Хотите мне что-то рассказать?

– Да.

– Почему решились только сейчас?

На ринге прозвенел таймер, и Кинг повернул голову.

– Время! – крикнул Фред.

Политик снова посмотрел на меня:

– Потому что я любил брата.

– Вы знаете, кто убил Хьюго Бака?

– Нет.

– Адама Джонса? Гая Филипса?

– Нет.

– Салмана Хана?

– Это был несчастный случай. Пожар…

– Что случилось с Аней Бауэр?

– Кто это такая?

Я встал и взял Кинга за грудки. Тот даже не вздрогнул.

– Пришли впустую тратить мое время?

Он покачал головой:

– Нет.

– Кто такая Аня Бауэр? Что с ней произошло?

– Впервые слышу. Никогда не встречал эту девушку. Но знаю, что… в школе творились темные дела. Знаю – к своему огромному сожалению, – что мой брат Нэд имел к ним прямое отношение. Мои друзья тоже. А еще я знаю, кто из взрослых их подстрекал к этому. Тот самый человек, который много лет принуждал нас вступать с ним в сексуальную связь.

Я все еще держал его за футболку и скручивал ткань, пока наши лица почти соприкоснулись:

– Не вздумайте мне лгать.

– И в мыслях не было. Люди оступаются. Оступился и мой брат, Нэд. В детстве за завтраком я швырнул в него стакан. Как думаете, почему? Потому что любил его. Потому что он поступал недостойно. Из-за того, что с ним творилось. Из-за того человека.

– Директора, – сказал я. – Перегрина Во.

– Эй! – крикнул Фред, увидев, что я вцепился в футболку Кинга. – С этим – на ринг или на улицу.

Я отпустил политика, и тот улыбнулся:

– Не боксировал со школьных времен.

– А вы занимались боксом?

– Конечно! В хороших школах это обязательно. Можно позаимствовать?

Кинг показал на пару перчаток «Клето Рейес» весом в четырнадцать унций каждая. Я покачал головой:

– Может, не стоит?

Он усмехнулся:

– Пожалуй, вы правы.

Я посмотрел на него внимательней:

– Берите шлем.

Кинг был боксером, а не бойцом. Держал дистанцию, пружиня на цыпочках, уходил в сторону, стоило мне приблизиться, и я было подумал, что он струсил и решил отказаться.

Я ударил левой в корпус, но неудачно, и тут его перчатка пробила мою защиту и врезалась мне прямо в нос. Я раздраженно замахнулся, но Кинг уже ускользнул. Мы продолжили наш маленький танец. Политик ждал атаки, уворачивался, блокировал или отступал, а потом возвращался с молниеносным прямым ударом.

Из-под моего шлема ручьями лился пот. Я уже много недель не боксировал в спарринге и чувствовал, что движения потеряли быстроту. Все выходило на секунду медленнее, а ведь нет ничего хуже, чем получать удары, не имея возможности ответить.

Зазвенел таймер. Прошла минута, уверенность моего противника росла. И это было прекрасно. Я ударил прямым в корпус, Кинг ответил, задержался рядом и правым кроссом врезал мне по шлему. Получилось не так уж сильно, я сумел проскользнуть сквозь защиту и зарядил левым хуком в нижнюю часть его ребер.

Кинг упал на одно колено, прижав к боку перчатку, и сморщился. Удар в корпус чувствуется сильнее, чем в голову, и, когда политик снова поднялся, задора у него поубавилось. Он стал держаться подальше и только парировал, стараясь не получить по ребрам снова. Таймер пропищал десять раз, и бой закончился. Мы провели на ринге всего три минуты, но совершенно вымотались.

– Боже, – выдохнул Кинг. – Это потруднее, чем играть в сквош.

Фред улыбался, глядя на нас.

– Неплохо. – Он повернулся к Бену Кингу. – Прижимайте локти к туловищу. Ну что, еще пару раундов?

– Пожалуй, в другой раз, – ответил тот, еще тяжело дыша.

Фред рассмеялся и пошел собирать полотенца, разбросанные по залу. Мы с Кингом молча сели, мокрые от пота, связанные странным родством, которое возникает между двумя мужчинами, только что бившимися друг с другом на ринге.

– Чего вы хотите, Макс? – спросил он.

– Правосудия. Правды. И чтобы все это кончилось.

Он посмотрел на меня своим особенным взглядом политика – будто видел впервые и только что понял, какой вы на самом деле. Этот взгляд вам бесконечно льстил.

– Я хочу того же, – сказал Кинг.

– Все началось с первых дней, – рассказывал политик. – Сначала насиловали ум, потом тело. «Вот Шекспир, вот Лоуренс, а здесь – вы. Потому что вы – ничто, пыль на моих ботинках…» Затем – возвышение. Нам внушали чувство избранности, будто мы – чуть ли не жрецы, приближенные к богоподобной, суровой фигуре, отцу, который знает все об искусстве, литературе, войне и человеческой плоти. Нам исполнилось тринадцать! Мягко говоря, неравенство сил. Мы хотели ему угодить. Боже, мы хотели этого больше всего на свете…

Впереди с приглушенным гулом разворачивалась серая лента дороги, машина съедала милю за милей. Я молчал.

– Он давал нам то, чего мы искали. Неуверенным, Адаму и Салману, показывал, что они – часть семьи, страны и тайного мира. Сильным – Хьюго, Нэду и Гаю – внушал, что они умны. Одаренным – Джеймсу, конечно, – что они отмечены Богом. Он говорил нам, что мы особенные, учил смеяться над остальными. Рассказывал о красоте и правде, когда ласкал нас.

Несколько миль Кинг молчал.

– Я выкрутился, – наконец произнес он. – Не знаю, как я сумел, а другие – нет. Наверное, какой-то инстинкт, которого им не хватало. Они все были по-своему исключительны. Джеймс… Джеймс был гением, истинным талантом. Адам – юное дарование. Хьюго – первый в школе атлет. Гай – сила природы. А Салман… Салман такой трогательный, целеустремленный, он очень хотел стать своим, вел себя как истинный англичанин в отличие от нас. И Нэд… Все любили Нэда. Он был хорошим парнем.

– Почему вы швырнули в него стакан?

– Мальчики взрослели. Раньше они занимались сексом в школе, а потом сидели, читая «Семь столпов мудрости» Лоуренса; затем этого стало мало. Они росли, они были любопытны. Хьюго и Гая поймали в городе с парой местных девушек. Женщины, взрослые женщины, с ума сходили при виде Джеймса. – Кинг рассмеялся. – А Свин по ночам мастурбировал до потери сознания.

Он закусил нижнюю губу.

– В мире школы не было женщин. И тогда директор сказал, что найдет одну и покажет, что мальчишки практически ничего не теряют.

– Что говорил о девушке ваш брат?

– Что ее подали как особое угощение. – Кинг помолчал немного. – Именно тогда я бросил в него стакан. После этого он мне ничего не рассказывал.

Я свернул с главной дороги. Вдали, за пустынными полями, чернели башни Поттерс-Филда.

Мальчик был слишком мал ростом для своих лет. Поверх белого фехтовального костюма он накинул зелено-пурпурный пиджак.

Школьник сидел на ступеньках главного здания. То и дело откидывая со лба густые черные волосы, он читал книгу в мягкой обложке.

– Хорошая книга? – спросил Бен Кинг.

Мальчишка вздрогнул и поднял глаза:

– Сэр?

– Тебе интересно?

Политик протянул руку. Мальчик отдал ему книгу, встал и смущенно одернул пиджак.

– «Семь столпов мудрости». – Кинг стал читать вслух: – «Наконец Дахум потянул меня за собой: «Пойдем, покажу тебе сладчайший запах из всех». И мы направились в главную комнату, к оконцам на ее восточной стороне, и там, открыв рты, пили легкий, чистый ветер пустыни, пролетавший мимо».

– В твои годы я тоже это читал, – заметил Кинг. – И как тебе?

– Я только начал, сэр. Мне нравится.

Мужчина кивнул:

– Ждешь директора?

– Да, сэр.

– Сегодня индивидуальные занятия?

Бледное лицо мальчика залилось краской:

– Да, сэр. В этом полугодии – каждую субботу по утрам. Сразу после фехтования.

Бен вернул ему книгу:

– Урок отменяется.

– Сэр?

– Иди к себе. Учись делать выпады и парировать. Подготовь домашнее задание, напиши маме.

Мальчик засомневался, но Кинг хлопнул в ладоши:

– Ступай!

Мы поднялись по лестнице. Дверь нам открыл сам директор, одетый в простое белое кимоно. Сосредоточить на нас блаженный, млеющий взгляд у Перегрина Во получилось не сразу. При виде Бена Кинга на его губах расцвела улыбка, но тут же погасла, стоило ему заметить меня.

– Все ясно, – сказал он.

Мы вошли. Тяжелые парчовые шторы не пропускали в комнату дневной свет. В воздухе висел густой дым от кальяна, стоявшего на дубовом столе. Всюду лежали стопки книг.

– Чем обязан?

– Мы пришли узнать правду, Перри, – сказал Кинг. – В конце концов.

Тут было невозможно дышать. Я раздвинул шторы и открыл настежь окна. На поле для регби шел матч между командами Поттерс-Филда и еще какой-то школы. За ним наблюдали два тренера и ученики. Мальчишки в ярких спортивных нагрудниках несли на футбольное поле конусы и сетки. До меня долетали крики и смех.

– Правду? Ты не посмеешь! Подумай о своей карьере, Бенджамин. Достопочтенный член парламента от… как там называется унылый пригород, который ты представляешь? Я не запомнил.

– Северный Хиллингдон.

Во откинул седую голову на спинку красного бархатного дивана и с достоинством поправил полу кимоно, когда из-под нее показалась волосатая нога толщиной со ствол небольшого деревца.

– Не посмеешь, – повторил он с неожиданной яростью деспота, которому никто еще не смел бросить вызов.

– Жизнь меняется, Перри, – спокойно сказал Кинг.

– Неужели? Вот несчастье.

– Для тебя. Потому что мы наконец-то учимся не презирать жертв насилия. – Кинг помолчал. – Ты злоупотребил доверием. Надругался над детьми, за которых отвечал.

– Гений сам устанавливает правила.

Кинг покачал головой:

– Если ты и гений, Перри, то гений разрушения детских жизней. Сколько их было за эти годы?

– Ты предаешь меня, Бенджамин? Ах ты вонючий ябедник. Стукач. Так это называют? Доносчиков ненавидят все.

– Сотни?

– О, много больше. Тысячи. Среди них – член парламента. – Во рассмеялся. – Политик. Я хотел сделать тебя великим! Помнишь? – Он поднял вялую руку. – Старые добрые дни. Вот Шекспир, вот Лоуренс. А здесь вы, мальчики.

– Ах, Перри, – сказал Кинг. – Но где тогда ты?

Я взял трубку кальяна, вдохнул тяжелый и сладковатый, странно привлекательный запах – нечто вроде пряности, сделанной из бензина и цветов. Ни разу такого не чувствовал, только слышал о нем.

– Что это?

Во шмыгнул носом:

– Нектар богов. – Он улыбнулся, обнажив кривые разрушенные зубы, и стал похож на дряхлого хорька. – Ключи от рая. Сады богов. Читали Алистера Кроули, детектив? Нет? Это не для вас?

Я подошел к нему.

– Что случилось с девушкой?

Директор искренне растерялся:

– А мы разве говорим не о мальчиках? Я-то думал, это из-за них меня арестуют и бросят на растерзание толпе. Тысячи мальчишек. Какая еще девушка?

Я отвесил ему пощечину.

– Ай! – Перегрин Во отшатнулся с таким видом, будто я ранил скорее его чувства, чем плоть. – Как больно.

– Аня Бауэр, – сказал я. – Немка. Белокурая, хорошенькая. Двадцать лет назад, когда она попала вам в лапы, ей было пятнадцать.

– А, – вспомнил он. – Вот вы о ком.

Директор стрельнул глазами, будто искал что-то на полу, потом закрыл их.

– Спит она. Уснуть и видеть сны.

– Где? – спросил я.

Он смотрел на Кинга:

– Чего ты от меня хочешь, Бенджамин? Чтобы я попросил прощения? Вышел на суд людской и покаялся?

– А как бы поступили римляне, Перри? Греки или Лоуренс?

– Не знаю. Может, лучше выпить чаю и поспать?

Я снова ударил его, теперь сильнее. На впалой щеке осталось красное пятно.

– Где?

– С собаками. С проклятыми собаками.

– Собаками?

– Вот сейчас мне по-настоящему больно. – Во отодвинулся, соединяя полы кимоно длинными костлявыми пальцами. – Вы меня очень расстроили. Полицейские так грубы!

И он расплакался от жалости к себе. Умоляюще взглянул на Кинга:

– Можно мне переодеться, прежде чем мы пойдем, Бен?

– Посмотрите на меня, – сказал я, и Во повернулся. – Что вы с ней сделали?

Он сжал воротник кимоно:

– Я не трогал эту маленькую шлюшку, пока не пришло время ее прикончить. У остальных не хватило смелости.

Кинг смотрел на меня, тяжело дыша.

– Боже, – произнес он, бледнея от ужаса.

– Ключи, – сказал я директору. – Дайте мне школьные ключи. Быстрее!

Он медленно подошел к столу, порылся в ящике и подал мне две связки. В одной были ключи от дома и машины, другая же напоминала те, что хранятся у сказочных тюремщиков: на изъеденном ржавчиной кольце висело штук двадцать ключей всех форм и размеров. Они, очевидно, могли открыть любую дверь в школе.

Я запер Кинга и Во в директорских комнатах, спустился и быстро пошел к старому кладбищу за часовней.

Многие надгробия здесь и в самом деле были настолько стары, что от эпитафий не осталось ни слова. На меня смотрели пустые лица камней. Я отыскал глазами захоронение королевских собак и едва не споткнулся, заметив, что с ним сделали.

Между стволами старых деревьев и ржавыми прутьями оград, за треснувшими серыми склепами и лесом крестов, мелькало озеро черно-красных брызг.

Я направился к нему, провожаемый слепыми взглядами каменных ангелов.

Всю могилу спаниелей кто-то укрыл маками. Тут были цветы, сплетенные крестом, и всевозможные венки из тех, что приносят к памятникам старые воины и дети. Все это не одну неделю пролежало на могилах павших, под дождем и ветром, и теперь разваливалось на части. Скорее всего, часть маков взяли с военного мемориала, остальные собирали по окрестным городкам.

В глазах у меня рябило от красно-черных цветов, ум искал объяснений, однако послание было очевидно: тебя будут помнить.

Хотелось развернуться и бежать, но я достал мобильник и позвонил Эльзе Ольсен. Ее автоответчик сработал, как раз когда я остановился возле могилы.

– Эльза, это Вулф. Простите, сегодня суббота.

Я присел на корточки и коснулся надгробия. Не ожидал, что камень окажется таким холодным. Меня пробрала дрожь.

– Как только повешу трубку, сразу позвоню Уайтстоун и Свайр. Просто вы должны узнать первой.

Я взял цветок.

– Мне нужен ордер на эксгумацию.

У главного здания школы стоял красный «Лексус». За рулем сидела Сири Восс и что-то набирала на своем планшете. Она была в кожаной куртке и джинсах. Увидев меня, блондинка вышла, улыбнулась, но тут же обеспокоенно сдвинула брови:

– Что с вами?

– Простите, – ответил я растерянно. – А что вы здесь делаете?

– Приехала отвезти мистера Кинга в город. Он позвонил. Не хочет, чтобы вы тратили на него время и средства полиции.

Она коснулась моего плеча:

– Вам что-нибудь нужно?

– Я должен идти. Наверх.

– Конечно. – Она помедлила. – Когда будет время и этот ужас закончится, я бы очень хотела с вами поговорить. Мистер Кинг намерен основать благотворительный фонд имени вашего покойного коллеги, инспектора Мэллори.

Она снова дотронулась до моего плеча. Странное прикосновение – рука задержалась чуть дольше, чем принято, и все-таки недостаточно долго.

– Как там миссис Мэллори? – спросила девушка. – Как Маргарет?

– Не знаю, – ответил я, и мне стало по-настоящему стыдно.

Сири Восс улыбнулась и стала подниматься следом за мной по лестнице. Бен Кинг сидел у письменного стола, спрятав лицо в ладонях. Когда он поднял голову, я увидел в его глазах слезы.

– Я узнал этого мальчика, – сказал политик. – Того, которого мы встретили. Узнал. Потому что он – это я. И Нэд. И все мы.

Сири бросилась к нему.

– Где директор? – спросил я, но от Кинга было уже ничего не добиться.

Он рыдал в объятиях хорошенькой помощницы, а та утешала его, точно ребенка. Я прошел по квартире, чувствуя, как в груди поднимается страх.

Из ванной комнаты текла вода, дверь оказалась заперта изнутри. Я попытался выбить ее плечом. Раз, другой, третий. Без толку.

Ноги промокли. Я вспомнил, как поступают в таких случаях, взял себя в руки и, отступив немного, изо всех сил пнул замок. Дверь с треском распахнулась.

Через край ванны свешивалась длинная белая рука Перегрина Во, с нее лилась кровь, по белому полу бежали алые струйки.

Под раковиной лежала аккуратная стопка мягких полотенец, другие сушились на обогреваемой решетке. Я схватил их все и, скользя по мокрому кафелю, бросился к Перегрину Во. Прижал полотенца к его рассеченным запястьям, обмотал вокруг безвольных белых рук, отбросил, взял новые – ткань пропитывалась кровью за считаные секунды.

Я кричал, ругался, звал на помощь. И только когда полотенца закончились, понял, что Во уже мертв. Его невидящие глаза смотрели в потолок. Я совсем обессилел и стоял, тяжело дыша. Наконец сообразил, что нужно выключить воду.

В наступившей тишине было слышно, как вопят на спортивном поле мальчишки и сдавленно всхлипывает мужчина в соседней комнате.

– Открывайте, – сказала Уайтстоун.

Наступила холодная декабрьская ночь, кругом была темнота, но прожектора заливали собачью могилу ослепительно-ярким светом. По кладбищу гулял ледяной ветер, шурша палой листвой и сухими цветами, которые кто-то смел с надгробия.

Автопогрузчик немного кренился на неровной земле. Когда длинная металлическая вилка проникла в пространство под могильной плитой, машина опасно дрогнула. За кругом прожекторов собралась наша следственная группа, одетая в штатское – красноречивое свидетельство прерванных выходных.

Уайтстоун была в длинной куртке с капюшоном, наброшенной на футболку и джинсы, будто приехала прямо из дома. Гейн – в спортивном костюме, точно явился из тренажерного зала. Эди Рен – в коротком платье, на высоченных каблуках и со сложной прической. Похоже, ее вызвали, когда она была на свидании со своим женатым мужчиной или старалась о нем забыть.

Свайр обменялась парой слов с Лейном, сержантом из Поттерс-Филда. В жестоком искусственном свете они напоминали призраков. Колеса бульдозера тяжело завращались, отыскивая в мягкой почве опору, гранитная плита захрустела и поднялась. В стороны полетели цемент и комья земли. Перед нами была открытая могила.

Человек десять полицейских в защитной одежде быстро шагнули к надгробию. Под крики и проклятия камень поставили на бок, затем прислонили к старому дубу. Криминалисты в белых комбинезонах и офицеры подвинулись вперед, но в могиле было черным-черно.

Кто-то направил свет.

В яме лежала примерно дюжина собачьих скелетов. Тоненькие косточки лап и черепа размером с теннисный мяч покоились в окружении того, что несомненно было человеческими останками.

Наташа шла по аллее Риджентс-парка. Совершенное и невозмутимое лицо, темные очки, длинные волосы, длинные ноги и руки. Рядом трусила крошечная собачка с веткой в зубах. Я не мог отвести взгляда от этой женщины.

Время было раннее. Шестьдесят часов назад мы обнаружили останки Ани Бауэр. С тех пор как открыли могилу, я не успевал ни поесть, ни поспать, однако на третье утро, проводив Скаут в школу, почувствовал, что отчаянно нуждаюсь и в том, и в другом. Человек в силах продержаться три ночи, но потом начинаешь разваливаться на части. Одинокий отец не может себе такого позволить.

Я сидел за столиком возле «Честной сосиски» и доедал второй сандвич с беконом, когда увидел женщину и понял, что она нужна мне еще больше, чем еда и отдых.

– А вот и мой преследователь, – сказала Наташа.

– Уж простите, моя веселая вдовушка.

– Вы без дочки? И без собаки?

Я заглянул под стол:

– Так и знал, что кого-то забыл.

– Жаль. И девочка, и пес у вас замечательные.

Сьюзан бросила палку и стала обнюхивать мою руку.

– Вы им тоже нравитесь, – сказал я, подумав, не слишком ли много болтаю.

– Даже не могу представить – чем.

– Я тоже.

Собака начала тыкаться носом мне в ладонь.

– А она к вам неравнодушна, – заметила женщина.

– Я тут ни при чем. Все дело в сандвиче с беконом.

Наташа сняла темные очки. Она показалась мне моложе, чем я ее помнил, и не такой уверенной, какой хотела выглядеть.

– Послушайте-ка, Макс…

Позже, когда мы лежали в постели, я гладил эти длинные руки и чистую, белую, как снег, кожу. Я вспомнил, что уже видел ее обнаженной – давным-давно, в день нашей первой встречи. Она целовала меня в губы, она читала мои мысли. Казалось, гул машин за окном доносится откуда-то из другого мира. Наташа взяла мои ладони, дала почувствовать себя, узнать как следует, понять, что в ней изменилось.

Синяков больше не было.

– Я исцелилась, – сказала она.

И мы любили друг друга весь день.

Я отвык спать с кем-то рядом. Забыл, как сладок интимный мир тепла, покоя, любви. А потом, слишком быстро, настало время уходить.

Я выскользнул из-под простыни. Собака, лежавшая у кровати, недовольно заворочалась.

Наташа дремала. Я сел рядом, погладил ее волосы, нежно провел пальцами по гладкой, теплой коже. Казалось, от этого ей захотелось спать еще больше.

– Ложись обратно, – сказала она с улыбкой. – Не жди, пока я вызову полицию.

Я поцеловал ее в плечо:

– Мне нужно забрать дочку.

– Тогда приходите вечером вместе. Готовить я не умею, но тут много отличных ресторанов. Что любит Скаут?

– Мы сегодня не сможем. Семейные дела.

Наташа обняла меня.

– Ладно. – Она почти проснулась, в нашу тайную комнату понемногу проникала реальная жизнь. – Я понимаю, ты папа. А у пап есть свои заботы.

Я поцеловал ее щеку, шею, губы:

– Да.

– Но мы справимся, – сказала Наташа, и я ей поверил.

Я припарковал машину возле дома на тихой улочке в Пимлико.

Скаут сидела рядом, держа на коленях щенка и букет из белых цветов – лилий, роз и еще каких-то, названия которых мы не знали. Он был почти такой же большой, как она сама.

Мне всегда было неудобно дарить букеты. Нужно искать вазу, обрезать стебли, все время подливать воду. Через неделю цветы отправятся в мусорную корзину, вонючую зеленую жидкость нужно будет вылить, а вазу – помыть. Когда даришь человеку цветы, кажется, что ты слишком много от него требуешь.

Мы вышли из машины. Скаут улыбнулась мне новой, щербатой улыбкой: у нее выпали два нижних молочных зуба. И тут я понял, что цветы – ерунда. Главное – моя дочь, главное – это мы, и мы правильно сделали, что приехали сюда.

Скаут позвонила. Стэн гавкнул пару раз, возбужденно махая хвостиком, и за дверью послышался веселый лай терьера.

В коридоре показалась Маргарет Мэллори, подошла ближе, и сквозь матовое дверное стекло я разглядел овал ее лица и улыбку.

Все Управление ходило обедать в Сохо, а потому в ресторанчиках мне иногда попадались весьма неожиданные пары.

В кафе «Сиам» на Фрит-стрит за столиком сидели констебль Грин и доктор Стивен. Билли уже надел полицейскую форму, с его рук сняли бинты. Я хотел было присоединиться, но понял, что они встретились тут не случайно – проводят терапевтический сеанс.

– Пожалуйста, садитесь, – пригласил доктор. – Мы почти закончили. Так вам разрешили вернуться к работе, Макс?

– Фортуна переменчива, – ответил я и сел за их столик.

– Это вы нашли пропавшую девушку?

Я кивнул.

– Только что пришли результаты экспертизы от Эльзы Ольсен. Тело опознали по медицинской карте, которую прислал зубной врач из Германии. Перегрин Во свернул девочке шею, точно раненому зверьку.

– А двадцать лет спустя вскрыл себе вены, – добавил Билли.

– Слишком легко отделался, – заметил я. – Мне хотелось, чтобы он ответил перед законом и сел в тюрьму.

Мы помолчали. Я посмотрел на руки Грина.

– Как чувствуете себя?

– Неплохо, уже почти не болит. Занимаюсь с физиотерапевтом, пальцы работают неплохо, только в правой руке небольшая скованность. Но чем больше я делаю упражнений, тем лучше себя чувствую.

Официантка принесла тарелку с фруктами. После ожога кожа на руках Билли покрылась черными пятнами, управляться с вилкой ему было непросто.

– Вот и славно, – сказал я. – Так держать.

Впрочем, моя жалость была ему не нужна.

Кусочек манго соскользнул на стол, и Билли преследовал его, пока снова не насадил на зубцы. Положив манго в рот, он рассмеялся:

– Завтракать стал дольше.

Доктор Стивен посмотрел в свою тарелку, потом на Грина.

– Вот что смешно, – продолжал тот. – После того случая с Бобом мне дали отпуск, и я поехал в Вегас. Всегда мечтал там побывать.

Доктор Стивен, очевидно, уже слышал эту историю. Похоже, Билли не раз повторял ее, развлекая своих товарищей. Одна из тех шуток, которые приходятся полицейским по вкусу.

– Так вот, прилетаю я в Вегас, – для пущего эффекта Грин выдержал паузу, – а меня не пускают!

– Не пускают? – переспросил я. – То есть вас задержали еще в аэропорту?

Он кивнул, по-прежнему улыбаясь и ожидая, что я тоже сочту все это забавным:

– Вы же знаете, американцы ужесточили контроль после сентябрьских терактов. И теперь берут у всех отпечатки пальцев.

Я пожал плечами:

– Ну да.

Грин поднял руки, будто показывал фокус.

– Угадайте, у кого больше нет отпечатков? Меня с первым же рейсом отправили домой!

Я уставился на почерневшие руки Билли Грина и смотрел, пока он не положил их на колени.

– Гарри Джексон, – сказал сержант Джон Кейн, хранитель Черного музея. – Никто не обращает на него внимания.

Это была чистая правда. В Черном музее много кровавых артефактов – от всевозможного оружия, унесшего жизни полицейских, до кастрюль и сковородок, в которых маньяки варили плоть своих жертв. Пройти мимо неприметных экспонатов, посвященных Джексону, очень легко.

Да и смотреть там особенно не на что. Всего лишь рамка с пожелтевшей газетной вырезкой, листок с двумя абзацами машинописного текста и отпечатки пальцев давно умершего человека.

– Гарри Джексон – первый в Англии преступник, чью вину доказали по отпечаткам, – продолжил Кейн. – Летом тысяча девятьсот второго воришка влез в окно, стащил несколько бильярдных шаров и оставил следы на недавно покрашенном подоконнике. – Сержант рассмеялся. – Вот дурак. Семь лет получил.

Я присмотрелся к вырезке. Это было письмо в «Таймс», подписанное неким возмущенным судьей: «Сэр! Скотленд-Ярд, когда-то известный как лучшая полицейская организация мира, станет посмешищем для Европы, если будет и дальше устанавливать личность преступников по бороздкам на коже».

– Восемь лет спустя этот метод начали применять повсюду, – сказал Кейн. – В Америке на основе отпечатков первым приговорили Томаса Дженнингса из Чикаго.

– Еще один грабитель?

– Нет, убийца. Потом подтянулась Франция. Там упрятали в тюрьму одного негодяя, Винченцо Перуджа. Не очень-то французское имя, да? Личность установили по отпечатку большого пальца левой руки.

– А этот что сделал?

– Похитил из Лувра «Мону Лизу». Лягушатникам потребовалось два года, чтобы его найти, потому что у них не было других улик. Я слышал, вы раскрыли свое дело. Инспектор Мэллори порадовался бы.

Я кивнул, глядя на отпечаток пальца Гарри Джексона.

– Двадцать лет назад в Поттерс-Филде Аня Бауэр стала жертвой группового изнасилования. Чтобы она ничего не рассказала, Перегрин Во ее убил. Мясник Боб – Ян Пек – резал глотки ее повзрослевшим насильникам. На первый взгляд у нас есть два убийцы, известны мотивы. Все сходится, и картинка сложилась. Проблема в том, Джон, что она бессмысленна.

– Почему?

– Мясник виновен только в убийстве Мэллори, за это он и получит пожизненное. В доме мистера и миссис Пек всюду остались отпечатки их сына.

– Знаю.

– А на месте гибели Хьюго Бака, Адама Джонса и Гая Филипса отпечатков не нашли. Совсем. Даже фрагментов. Даже следов от перчаток.

– Да, об этом я тоже слышал.

– Зачем же он солгал? Почему признался в том, чего не делал?

– Потому что он никто, – сказал Кейн. – Но хочет быть кем-то. Серийные убийцы все одинаковы. Думаете, это криминальные гении? Нет, Макс, это вам не Ганнибал Лектор. Все они неудачники, психопаты. Кто такие Альберт Де Сальво, Питер Сатклиф, Ян Пек? Микробы, насекомые. Но преступления делают их потрошителями и мясниками. Я не удивлюсь, если Боба осудят за то, чего он не совершал. Так поступил и Альберт Де Сальво. Его арестовали совсем не за убийство тридцати женщин, а за изнасилование. Вот о каком злобном маленьком женоненавистнике мы говорим. А затем он становится Бостонским Душителем, и в кино его играет сам Тони Кертис.

– Нет отпечатков. Но кто их не оставляет, Джон? – спросил я, не сводя глаз с экспонатов, посвященных Джексону.

Хранитель Черного музея тоже смотрел на них.

– Только безрукий, Макс.

На спортивные поля опустилась полночь. За спиной у меня чернели башни и шпили Поттерс-Филда, разномастные силуэты зданий, построенных за прошедшие пять сотен лет. Глазом моргнешь, и проходят века.

Мир казался мертвым. По дороге я отправил сообщения Уайтстоун, Гейну и Рен, однако никто не перезвонил. Я в последний раз проверил телефон и зашагал через поле.

В кронах деревьев засвистел ветер, и я вздрогнул, будто почувствовал на себе взгляд Ани Бауэр. Скоро, подумал я, ты наконец обретешь покой.

Свет в каменном домике не горел. Я нащупал в кармане связку директорских ключей, что выглядела так, словно появилась из сказки. Они открывали любую дверь в Поттерс-Филде.

Замков оказалось два – обычный и задвижка. Ничего сложного, но все-таки, прежде чем я смог попасть внутрь, пришлось перепробовать с десяток ключей. Я вошел, подождал, прислушиваясь и переводя дыхание, а когда глаза привыкли к темноте, бесшумно закрыл дверь и огляделся.

На столе стояла пустая чашка, рядом лежали местная газета и дробовик четыреста десятого калибра. Тесному жилищу наскоро придали деревенский уют. Слева были закрытые двери в спальню и ванную, справа – крошечная гостиная, переходившая в кухню, где хватило бы места только для одного человека.

Я вглядывался в сумрак, пока наконец не заметил кое-что под кухонной раковиной. Присев на корточки, я открыл дверцу мойки настежь. Внутри, между отбеливателем и средством от насекомых, стояла старинная сумка. Темно-коричневая кожа стерлась и потрескалась, медные замки почернели от ржавчины. Однако я откуда-то знал – ею по-прежнему пользуются.

За плинтусом зашуршала мышь. Протянув руку, я вытащил чемоданчик криминалиста, встал и повернулся, решив унести его в гостиную.

Там, держа в сведенных артритом руках дробовик, сидел Лен Жуков.

Я показал старику сумку, будто это он попросил ее взять:

– Ваша?

Лен усмехнулся:

– Конечно.

Я поставил чемоданчик на стол.

– Вы мне не верите, – сказал Жуков с акцентом, который навеки остался где-то между английской деревней и Россией. – Не верите ни единому слову.

Я смотрел на его руки. Из-за артрита пальцы скрючились, но оружие он держал уверенно – был спокоен как никогда. Я бросил взгляд на дверь, прикидывая, какова вероятность, что дробовик заряжен, и успеет ли Жуков выстрелить. Успеет. С четыреста десятым обращаться легче всего, его дают детям, когда учат их стрелять.

– Сядьте, – сказал он, прервав мои рассуждения.

– Скоро приедут мои коллеги. – Я и сам понял, как неуверенно говорю.

Жуков тоже это заметил:

– Думаю, не так уж и скоро. Сядьте.

Я остался стоять.

– Кости, что лежали в могиле с собаками, принадлежат Ани Бауэр. В этом нет сомнений. Мы получили данные карты от стоматолога из Германии. Почему вы не обратились к нам? Чего боялись? Вы ведь знали ее.

– Видели когда-нибудь, что делает с лицом выстрел из дробовика? – спросил Лен.

Я сел за стол. В комнате было всего два стула – гостей Жуков не любил.

– Шныряете тут по ночам… Чего ищете? – Старик покачал головой и кивнул на сумку. – Вот это старье?

– Я искал не вас, Лен.

– А может, стоило бы? – Лен шевельнул стволом дробовика.

– Почему бы вам его не отложить? Давайте поговорим.

Он крепче сжал четыреста десятый больными руками.

– Вы спрашивали, как я сюда попал. С солдатами, на Т-34. Знаете, что это?

– Танк времен Второй мировой. Или Великой Отечественной, как вы ее называете. Т-34 – русский танк.

– Нет. Не просто русский. А тот самый русский. Он купил вам свободу, заплатил за вашу демократию. В Британии, в Америке. Вы однажды заметили, что для войны я был маловат. Все верно, в одиннадцать лет не повоюешь. Мою деревню захватили немцы, но я тогда был в поле и убежал. А потом, когда пришли красные, вернулся. Только деревни не осталось. Потому что мы были – не люди. Для фашистов. Понимаете? Моя мать, отец, бабушка, сестры – не люди. Я больше никогда в жизни столько не плакал. Так закончилось мое детство.

Он помолчал, не то предаваясь воспоминаниям, не то слушая ночь.

– Вместе с солдатами я отправился на запад. Все дальше и дальше, через мир, лежащий в руинах. Первый Белорусский, фронтовики. Знаете, почему они взяли меня с собой? Потому что меня звали почти как их полководца, Георгия Жукова. Как у вас эта штука называется?

– Талисман.

– Да, я стал талисманом. Я хотел жить, но сильнее – увидеть, как уничтожат Германию. Я закрыл свое сердце для жалости. – Он с недоумением покачал головой. – У немцев было так много! Столько богатства – и фермы, и скот. Зачем они полезли к нам?

– Из жадности, Лен, – сказал я, стараясь его успокоить. – Они хотели заполучить весь мир. Безумие.

Старик меня не слушал:

– Нашим солдатам нужны были женщины. Фрау, фрау! А мне – кое-что другое. Отомстить за семью. За родителей, деда и бабку, сестер. Фронтовики оставили меня в погребе. И одного за другим запустили туда с десяток эсэсовцев, которые уничтожили свои документы и сорвали погоны. Я слышал, как они кричали за дверью: «Нихт СС, нихт СС!» Наши ребята показали мне, что делать. Знаете как? Нож в шею, потом на себя и пинком спускаешь фрица вниз по лестнице. Я прикончил десятерых. Вы видите старика, но перед вами – убийца.

Мы посмотрели друг на друга.

– Думаю, вы давно никого не убивали, – сказал я. – Очень давно.

Он нацелил дробовик мне в лицо.

– Вы ненавидите немцев, – продолжил я. – Но ведь Аня Бауэр была немкой. И вы ее любили.

– Ее отец из Германии. А мать была русской – это моя дочь.

– В пятнадцать лет ваша внучка приехала пожить к вам, в Поттерс-Филд. Почему? Летние каникулы? Проблемы в семье? Или то и другое? Мне кажется, у ее родителей не все было гладко.

– Хватит, – сказал Лен твердо и направил дуло мне в грудь, чтобы не промахнуться, если выстрелит.

– И вот однажды Аня не вернулась домой. Пропала. Или уехала куда-то. Возможно, вы догадывались, что произошло, но не были уверены. А потом могила спаниелей провалилась, и вы увидели, что в ней лежат человеческие кости – Анины кости среди собачьих скелетов. А может, вы заметили их потом, когда могилу восстанавливали. Главное, в какой-то момент вы заглянули туда и поняли, что это останки вашей внучки.

– Замолчите, – сказал он, водя дробовиком от моей груди к лицу.

– Вы представили, как все было. Приезжает Аня, вокруг околачиваются мальчишки из школы, Хьюго и его шайка. А потом ваша внучка пропала. На ночь, на год, навсегда. Пошли слухи. Так ведь, Лен? Вы слышали, что Перегрин Во и его ребята сделали что-то с какой-то девушкой? Они боялись, что правда выйдет наружу. Наверняка в округе пошли разговоры, когда Джеймс Сатклиф покончил с собой. Или притворился, что покончил. Так или иначе, вы вдруг поняли, что произошло, и составили список парней. Они были в подвале, когда Во свернул Ане шею. Они обошлись с вашей славной девочкой, будто она какой-то мусор. И вы решили отомстить. Так все было?

Казалось, четыреста десятый искал мое сердце. Нашел и застыл, наконец перестав качаться в больных руках.

– Главное, – сказал Жуков, – что я отомстил. Теперь вы мне верите?

– Верю, Лен. Во все верю, кроме последней части. Я сомневаюсь, что вам довелось кого-то убить с тех пор, как вы были мальчишкой.

Дверь открылась, вошел Том Монк в джинсах и старой армейской куртке, с дробовиком двенадцатого калибра и связкой подстреленных кроликов. По его изуродованному лицу скользнуло удивление, взгляд стал холодным.

– Ага, – сказал Том. – А я-то все ждал, когда вы заглянете.

– У меня есть знакомый, молодой полисмен, у которого обгорели руки, когда мы ловили Мясника Боба, – ответил я. – Смелый парень по имени Билли Грин. Он хотел провести отпуск в Лас-Вегасе. Шампанское у бассейна во «Дворце Цезаря», танцовщицы, все дела.

– Как мило.

– Но представляете, что случилось? Его не пустили в страну. Отправили назад, прямиком в аэропорт Гатвик. Потому что американцы берут отпечатки пальцев, а у Грина теперь их нет.

Монк поднял руки в шутовском жесте, будто сдавался. И тут я увидел, почему мы так и не нашли ни одного отпечатка пальцев, – кожа на его руках обгорела так же, как и лицо.

– Что ж, надо мне держаться подальше от Вегаса.

– Зачем вы это сделали, Том? – спросил я. – Зачем ввязались? Вступили в комитет бдительности? Или убийство вошло в привычку?

Он посерьезнел:

– Ради справедливости.

Я хотел улыбнуться, однако губы только дрогнули. Сердце заколотилось. Я понял, какая судьба ждет меня сегодня ночью.

– Вы правы, я пошутил, – сказал Монк. – Откуда справедливость в мире, где лучшие и храбрейшие спят на улицах, пока не дойдут до самоубийства?

– И поэтому вы перерезали горло Хьюго Баку и Адаму Джонсу? Только с Гаем Филипсом дали маху.

– Ну, не знаю. Теперь он в регби не поиграет. А вы как думаете?

– А вот с капитаном Кингом не вышло, вас опередили талибы.

Его лицо, похожее на маску, вдруг исказила ярость.

– Вот ведь полицейский чурбан! Кинг был отважным человеком. Воином. Львом, которого водили за собой ослы. В этой стране так происходит уже сотню лет. – Монк прислонился к двери и покачал головой. – Я и не думал включать капитана Кинга в свой список.

– А Салмана Хана? Он был еще жив, когда его особняк вспыхнул? Или вы сначала перерезали ему глотку, а потом спалили дом?

– У его сына был мотоцикл. Можете себе представить? Ребенок с собственным мотоциклом? Я служил родине десять лет, но могу позволить себе только велосипед, и то подержанный.

– В каком подразделении вы были в Афганистане, Том?

– Я уже говорил. Зеленые куртки.

– Сомневаюсь. Уж слишком умело вы обращаетесь с ножом. Подкрадываетесь, деретесь и заметаете следы. Полагаю, вы служили в отряде особого назначения. А может, в воздушно-десантных войсках? Или морском спецназе?

– Хотите сказать, я вру?

– Да. Перережете мне глотку, Том? – спросил я, уже зная, что именно так он и намерен поступить.

– Надо было сделать это сразу.

Я посмотрел на старика, сидящего напротив:

– Зря вы не обратились в полицию, Лен. Если вы хотели возмездия за смерть внучки, вам стоило прийти к нам, а не ждать, когда появится Рембо.

Монк рассмеялся:

– И кто бы воздавал по заслугам? Полиция? Вы с вашими слабыми законами, добренькими судьями и хитрыми адвокатами, что продают справедливость богачам? Вы со своей больной спиной?

– Довольно, – сказал Жуков.

Я повернулся к старику как раз в тот момент, когда он выстрелил мне в грудь. Тишину взорвал рев дробовика.

Меня отбросило назад, я упал головой в открытый камин. Оглушительный гром четыреста десятого, раздавшийся в крошечной комнате, звенел в ушах.

Я молился Богу, ощупывая вмятину на груди. Невыносимая боль сломанных ребер подсказывала, что я все еще жив. Патрон дробовика пробил кожаную куртку и футболку, но только не кевларовый жилет. Господи, помоги мне!

– Стреляй лучше в голову, – сказал Монк. – А мне пора домой.

– Да, – отозвался Лен. – Возвращайся к родным, ты все сделал. Спасибо, дружище. Спасибо.

Я попробовал сесть, но боль в теле приковала меня к месту. Я не мог шевельнуться. Господи Иисусе…

Я понял, что лежу на обломках стула, на котором сидел. Жуков крепко поцеловал сержанта в губы, и Том вышел, не обернувшись. Старик прошаркал в спальню, вернулся с коробкой. Переломил дробовик, аккуратно вставил трехдюймовый красный патрон и со щелчком закрыл оружие.

О боже… Господи Иисусе…

Жуков подошел и нацелил дробовик мне прямо в лицо.

Господи…

– Нет!

В дверях стояла Эди Рен. Жуков развернулся и навел на нее дуло.

– Не надо, – сказала девушка. – Чего вы хотите? Давайте поговорим! Пожалуйста, сэр!

Он вгляделся в ее лицо, а потом – будто в ответ на просьбу – поставил дробовик на пол, присел и уперся в дуло подбородком.

Эди вскрикнула, я услышал грохот выстрела и провалился во тьму.

Мы ехали обратно в город.

За рулем моего «БМВ» сидела Уайтстоун, рядом с ней – инспектор Гейн, а на заднем сиденье – мы с Эди. Под колесами шуршал асфальт, я клевал носом. Думал, хоть немного посплю, но всякий раз, стоило задремать, раскаленная боль толкала меня в сломанные ребра.

– После Афганистана сержант не вернулся домой, – рассказывала Уайтстоун, глядя на дорогу. – В Гильменде он получил крест «За выдающуюся храбрость» и ожоги третьей степени. Несколько месяцев провел в отделении интенсивной терапии, потом отправился на реабилитацию в Баррингтон-Корт – лечился, делал физические упражнения, посещал психоаналитика. Обычные процедуры для ветерана с такими ранениями. Монк так и остался там. Когда поправился, начал помогать персоналу, а те были рады еще одной паре рук. Никто не знает, что его на это сподвигло, однако накануне выписки Том надел парадную форму и сфотографировался в маленькой студии на главной улице Поттерс-Филда. Фотографию он послал своей невесте.

Уайтстоун помолчала. Я вспомнил обезображенное лицо, представил, как девушка видит портрет жениха. Мимо по-прежнему скользила дорога, освещенная лишь высокой зимней луной.

– Неизвестно, писала она ему или нет. Монк никогда об этом не говорил. Может, она сообщила, что все кончено. Или промолчала, и тогда он сам понял. Кто знает? Главное, из Баррингтона сержант не уехал. Работал неофициально, без зарплаты. Помогал другим ветеранам, делал с ними упражнения на школьном поле Поттерс-Филда.

– И там встретил другого старого солдата, – вставил я. – Лена Жукова. Так началась их крепкая дружба.

– Я понимаю, Жуков хотел отомстить за внучку, – сказала Эди Рен. – И понимаю, почему Том решил ему помочь. Но чего хотел Монк? Прикончить злобных ублюдков – или просто кого-нибудь?

Уайтстоун посмотрела на меня в зеркало заднего вида. Я не находил ответа. Знал только, что Монка научили убивать, и в конце концов лишь эти навыки у него и остались. Даже когда государство решило, что ему пора остановиться, он больше ничего не мог предложить.

– Эди, – произнесла Уайтстоун. – Есть вещи, которые навсегда останутся тайной.

За милю было видно, как голубые сирены наших машин режут ночь, освещая футуристические здания Олимпийского парка.

– Сейчас Монк там, куда идут, когда пойти больше некуда, – сказала Уайтстоун. – Он наконец вернулся домой.

В тени многоквартирного дома стояла дюжина бронированных микроавтобусов. Дом был современным, но выглядел заброшенной развалиной. В наши дни такие постройки сносят с лица земли, или же они одиноко торчат посреди новых зданий, сулящих благополучную жизнь в новом Ист-Энде. В рабочие кварталы переселяется все больше людей с достатком, и места, подобные этому, становятся пустынными, точно поверхность Луны.

Мы показали удостоверения. За натянутой лентой трещали рации, лаяли полицейские собаки, нервно перекликались люди. Между автобусами ждали вооруженные офицеры, держа винтовки Хеклера – Коха под углом в сорок пять градусов, дулами вниз. Несмотря на декабрьский морозец, они ужасно потели в своей амуниции, которая делала их похожими на пришельцев из будущего.

На реденьком газончике одиноко стоял Том Монк и, не отрываясь, смотрел вверх. Я только сейчас заметил, что в затылок ему нацелено полдюжины «глоков».

Обитателей дома эвакуировали. Единственным признаком жизни были рождественские гирлянды, мерцавшие в окнах то белым, то красным, то зеленым светом.

На улицу выглянула молодая женщина с малышом на руках. Она тут же спряталась, но Монк продолжал смотреть на ее окно, даже когда в комнате погас свет.

– Его жена, – произнесла Эди, и под вспышками голубых сирен у нее на щеках заблестели слезы. – Бедная женщина, бедный парень.

– Нет, – откликнулась Уайтстоун. – Он убийца. И пора схватить этого ублюдка.

Вооруженные офицеры отступили, вперед вышли полицейские с овчарками. Люди встали на колени рядом с собаками, поглаживая их благородные головы и ласково шепча.

Монк обернулся, услышав лай. Он распахнул свою старую шинель, и я увидел, что из огромного потайного кармана, какие бывают у взломщиков, торчит дробовик двенадцатого калибра – того самого, из Поттерс-Филда.

Вокруг зазвучали громкие, напряженные голоса.

– Есть цель! – крикнул кто-то.

– Огонь! – откликнулась Уайтстоун.

И ночь вспорол треск выстрела – единственного, но такого оглушительно долгого, что сердце похолодело. Голова Монка дернулась, будто от удара наотмашь, и затылок взорвался мешаниной крови, костей и мозга. Сержант рухнул на траву, словно поверженный воин – британский воин, которым он на самом деле и был.

Вся моя ненависть к Монку вдруг исчезла, уступив место горечи и грусти. Я хотел подойти, но почувствовал, как на плечо легла рука Уайтстоун.

– Для одного вечера вам уже достаточно, Макс. Рождество почти наступило.

Она дала команду, и офицеры спустили собак.

Было воскресное утро.

Скаут сидела у окна – ждала маму. Огромный мясной рынок закрылся на выходные, улица была почти пуста, и над этой безмятежной картиной поднимался белый купол собора Святого Павла.

По телевизору показывали, как в дом номер десять по Даунинг-стрит входит член парламента от Северного Хиллингдона. Следом шла Сири Восс, прижимая к груди толстую папку, словно младенца.

Бен Кинг застенчиво улыбнулся журналистам, которые галдели наперебой.

– Примите наши поздравления! Несколько слов, господин министр!

– Вы – самый молодой секретарь казначейства в истории. Что вы чувствуете?

– Какой политики вы будете придерживаться на новом посту? Намного ли измените курс?

– Как собираетесь организовать работу фракции, мистер Кинг? Намного ли измените курс? Расшевелите их всех?

Кинг вполголоса поздоровался с полисменом, стоящим у двери, и тот взял под козырек. Политик и Сири Восс вошли в дом, а у меня опять схватило поясницу.

Стэн спал у ног Скаут. Стоило мне вздрогнуть, как он вскочил и потянулся, глядя на меня огромными круглыми глазами – хвост вниз, хвост вверх. Стэн будто говорил: «Нужно делать так каждый день, ты разве не понимаешь?» А может, просто хотел, чтобы ему дали поесть.

В кармане джинсов завибрировал телефон. Помолчал и начал вибрировать снова. Я вытащил его, прочел сообщение от Энн и подумал, что никого не знаешь так мало, как бывших возлюбленных.

– Ангел, – сказал я дочери с беззаботностью, которой не чувствовал, – мама сегодня не приедет. Что-то случилось, прости.

– Она занята, – ответила Скаут, глядя на меня без всякого выражения.

Я кивнул, не сводя с дочери глаз. Девочка пошла к столу, взяла коробку с карандашами и открыла альбом. Я немного постоял рядом, наблюдая, как она рисует голову Стэна. Получалось отлично. Красивые выпуклые глаза, уши, похожие на волнистые локоны девушек на старинных картинах, нос, напоминавший смятый чернослив, и прекрасный хвостик с «перышками» шерсти – все вышло, как настоящее.

Я взял дочку за руку, и Скаут подняла глаза.

– Милая. Мы с тобой теперь одни. Но все хорошо. Правда ведь?

Она посмотрела на рисунок и снова на меня:

– Да. Все хорошо.

Я выдохнул:

– Скаут?

– Что?

– Я очень, очень тобой горжусь.

Девочка встала, неловко обняла меня, и я поцеловал ее в макушку. Затем Скаут отправилась к себе в комнату, а следом побежал Стэн, подняв хвостик, точно перископ.

Я повернулся к телевизору как раз в тот момент, когда Бен Кинг вышел из дома номер десять. Сири Восс с охапкой бумаг семенила следом, но когда политик приблизился к журналистам, отступила в сторону.

Бен Кинг улыбнулся, слегка склонил голову набок и посмотрел в камеру так же, как часто смотрел на меня – чуть искоса, проницательным, обезоруженным и обезоруживающим взглядом, будто видел в собеседнике то, чего не видит больше никто.

И тут я заметил, что у него стеклянный глаз.

Сатклиф говорил правду. Двадцать лет назад, в той подвальной комнате, один из парней действительно лишился глаза – хоть какая-то плата за жизнь убитой девушки. Но это был не Хьюго Бак.

«Ты, – думал я, пока Бен Кинг улыбался в камеру, стоя на Даунинг-стрит. – Ты».

Я представил мальчишек, сидящих за столом. Близнецы впервые в жизни яростно ссорились. Одинаковые во всем, не считая сердец. Один из братьев изо всех сил швырнул в другого стакан. Теперь я знал: Нэда Кинга не было в подвале в ту ночь, когда оборвалась жизнь Ани Бауэр. Там был его брат, Бен.

– Папа? – сказала Скаут.

Она принесла свои боксерские перчатки – один из тех неудачных подарков, которые так часто покупают родители, еще лелея тщеславную надежду, что дети разделят их увлечения. Один из тех подарков, которыми восхищаются из вежливости, а потом кладут в шкаф и забывают там навсегда.

Однако Скаут вспомнила.

– Научи, – попросила она. – Покажи мне – как.

И я помог ей надеть перчатки. Я выбирал самый маленький размер, но они все равно были ей велики и выглядели смешно. Однако мы не улыбались.

Я поднял ладони.

– Когда бьешь, двигайся так, будто ловишь муху. Ловила когда-нибудь мух?

Она поежилась:

– Я видела, как Стэн однажды поймал осу.

– Вот и представь это. Бить нужно очень быстро и так же быстро отводить руку.

Я показал удар и снова подставил ей ладони.

– Теперь попробуй.

Скаут нахмурилась:

– У меня силы нет.

Я погладил ее по плечу.

– Милая, дело совсем не в том, как сильно ты бьешь.

И Скаут начала боксировать.

А потом, совсем неожиданно, наступил канун Рождества. Небо стало серым, чувствовалось, что скоро повалит снег.

Я сидел в темном зале школы и смотрел на одетых в простыни ангелов с крыльями, примотанными скотчем, на пятилетних волхвов с ватными бородами, на игрушечных животных в загоне. Посреди всего этого, потрясая кулачком в небеса, стояла Сердитая Овечка.

– Ангелам хорошо! – с горечью сказала она. – Ангелы могут прилететь в ясли. А мне придется идти!

Овечка – Скаут под старым ковриком, приклеенным на такой же старый рюкзак, и с носом, вымазанным черной тушью, – прищурилась, глядя вверх.

– Почему я должна идти в ясли? Я вовсе не хочу видеть младенца, которого зовут Иисус…

Потом она раскаялась и встала на колени, качая головой, а волхвы и ангелы теснились в глубине сцены.

– Ну зачем я была такой сердитой! Зачем жаловалась? Теперь-то я вижу! Наконец я все поняла. – Скаут подняла голову и посмотрела на нас. – Это особенный ребенок.

Маргарет Мэллори наклонилась и пожала мне руку. Вместе с другими родителями мы сидели в темноте и смотрели на сцену. Я давился от смеха, а по щекам текли горячие слезы.