Сияющий чистотой и потому совершенно безликий серый лифт опускался вниз неторопливо, тяжело, словно специально был подогнан под скорость внятной патриотической речи, доносившейся из динамиков, скрытых в стенах. На огромном, занимавшем всю ширину стены мониторе крутился один и тот же агитационный ролик. В первый раз лейтенант Китт посмотрел его с интересом, во второй раз со вниманием, в третий раз из вежливости, на четвертый раз отвернулся. Однако, кроме ежемесячных отметок о техосмотре, аккуратно наклеенных друг на друга, в лифте разглядывать было нечего, и взгляд мужчины в серой форме то и дело возвращался на экран. «…Ведутся жестокие бои. Империя разорена и погружена в хаос. Бомбоубежища стали домом для всех нас. Наш общий враг не щадит… и мы не щадим… по воле Императора…» — вещал за кадром знаменитый, узнаваемый уже по тембру голоса и интонациям диктор, а в кадре мелькали руины торговых рядов и музеев, пустые улицы черных от гари городов. По разбитому асфальту летали смятые газеты, обрывки полиэтилена и прочий легкий мусор. Идиоты от психологии в Отделе пропаганды, пишущие сценарии к этим агиткам, убеждены, что в мертвом городе ветер обязательно должен гонять по улицам газеты, подчеркивая безжизненность пространства и напоминая, что когда-то по дорогам ходили те, кто мог бы эти газеты прочитать. Совершенно бесполезные люди, эти психологи.

Лифт замер, но диктор продолжал говорить, и только когда ролик завершился, двери с шипением разошлись в стороны, спрятавшись в стенах. Караульный в упор посмотрел на Китта и шевельнул стволом автомата вперед, указывая на стойку КПП.

— Предъявите документы, — немолодой лысеющий сержант на контрольно-пропускном пункте был грузным, карточка легла в его широкую ладонь и словно растворилась в воздухе. — Назовите имя, звание, ученую степень, цель прибытия.

— Чейз Китт, лейтенант, бакалавр естественных наук. Переведен в лабораторию Л-1 Зоны 15 в качестве куратора Группы А.

Лейтенанту доставляло большое лингвистическое удовольствие выговаривать эти бессмысленные фразы о зонах и группах: в его характере было достаточно ехидства, а ум был достаточно живым, чтобы забавляться за счет нанизываемых одно на другое понятий. Бюрократический аппарат не мог смириться с тем, что кладовая не обозначена как сто двадцать восьмой отдел пятнадцатого комплекса, приписанного к группе с дурацким названием. Чейз Китт не имел никакого представления, что такое лаборатория Л-1 и чем занимается Группа А, потому сейчас для него все эти тяжеловесные и многозначительные словесные конструкции не имели ровным счетом никакого смысла.

— Приложите ладони к устройству.

Пока сканер проводил стандартную калибровку, Чейз успел снять перчатки и вытереть руки жестким вафельным полотенцем.

Его всегда утомляла и раздражала процедура проверки, но он, считая нетерпеливость проявлением слабости духа, никогда не торопил часовых, никогда не начинал скандалить или требовать особого пропуска, если случалась заминка с документами. Проходить раз за разом сканирование ладоней, подписывать несколько копий каких-то бумаг, терпеливо ожидать, когда сержант свяжется с дежурным офицером, а тот — с высшими чинами, сдавать личное оружие незнакомым людям и получать взамен бумажку, словно та могла бы в случае чего прострелить голову врагу, и самое гнусное — личный досмотр, — все это было для Чейза проверкой собственной стойкости, собственного характера. И он раз за разом одерживал победу над скукой, омерзением и усталостью. Этот будничный героизм благотворно влиял на самооценку лейтенанта Китта и на его расположение духа.

— Лицом к стене, — судя по тону, сержанту процедура обыска нравилась ничуть не больше, чем самому лейтенанту Китту. Это было плохо, Чейз с трудом переносил, когда к нему прикасались незнакомые люди, и было бы проще обмануть эту чувствительность, представить себе, что его одежду охлопывает некий безразличный к такой унизительной работе и столь же безразличный к унижению самого Чейза автомат. С этим можно было смириться, но теперь он слышал, что сержант — не запрограммированный автомат, а живой человек, которому тоже может что-то нравиться или не нравиться.

Чейз повернулся, как было велено, уперся руками в стену и широко расставил ноги. Он не успел надеть перчатки, и теперь гладкая поверхность стены холодила ладони. На этом ощущении можно было сосредоточиться, вместо того чтобы внутренне содрогаться, когда толстый сержант ощупывал Чейза и его одежду. Но лейтенант Китт все равно злился из-за обыска, и стыдился этой злости, и злился, что стыдится.

— Проходите, господин лейтенант. Вас проводят в медблок, — его признали за своего, выдали карточку и потеряли интерес.

Сержант махнул рукой на дверь и погрузился в изучение какой-то сероватой, скверно отпечатанной методички. Солдат посторонился, пропуская Китта в коридор, и едва Чейз покинул КПП, тут же заслонил собой проход, словно лейтенант мог передумать и рвануться обратно. Должно быть, они и лифт заблокировали.

— Лейтенант Китт, мы вас ожидали, — Чейз привык, что женские голоса звучат мягко, отчего фразы приобретают нежную, почти вопросительную интонацию, но этот отличался от остальных. Несмотря на то, что он явно принадлежал даме, в нем чувствовалась крепость и уверенность, если не агрессия.

Чейз повернулся, ожидая увидеть сопровождающую из той мускулистой до мужеподобия породы женщин, у которых широкие плечи и сильные руки, тяжеловатая походка и короткая стрижка, но увидел перед собой ладно скроенную миловидную брюнетку лет тридцати. Она действительно была коротко стрижена, но каким-то образом это только добавляло ей изящества. От неожиданности Чейз замер, разглядывая женщину, но, к счастью, она поняла его замешательство правильно.

— Я капитан Эштаву, мне поручено сопроводить вас в медицинский блок и удостовериться в том, то вы нам подходите.

— Только что в этом удостоверился боец с КПП, — Чейз доброжелательно улыбнулся, и капитан Эштаву автоматически улыбнулась в ответ, пусть и несколько нерешительно.

Однако железные нотки в ее голосе сохранились.

— Не совсем так, лейтенант Китт. Боец, как вы выразились, с КПП удостоверился только в том, что нам прислали именно того кандидата, которого мы просили прислать. Теперь мы должны здесь, на месте, провести несколько последних тестов, подтверждающих вашу пригодность для нашей работы. Пройдемте.

И снова никакого вопроса, нет этого привычного взмывания голоса вверх в финале фразы, только твердость предложения, граничащая с приказом.

Они в ногу шли по коридору; синеглазая капитан Эштаву смилостивилась и пояснила Чейзу, к чему перестраховка:

— Вы ведь понимаете, лейтенант, в наше тяжелое и опасное время мы должны быть предельно осторожны. Нет, вас никто не подозревает в шпионаже, к примеру, но все мы здесь занимаемся важным делом и не можем позволить себе лишних людей в научном комплексе, — ей явно очень нравилось это «мы». — Если ментограмма покажет, что вы не справитесь с этой работой, мы тут же отправим вас наружу. Поверьте, здесь нет ничего унизительного, и для человека с вашей квалификацией, без сомнения, найдется занятие на другом объекте.

Они остановились перед дверью с надписью, состоящей из заглавных букв и цифр, обозначающих, по-видимому, зону, комплекс и сектор, где находится медблок. Чейз вошел в помещение, посмеиваясь про себя над загадочной табличкой на двери, его всегда умиляла эта детская привязанность военных к шифровкам и тайным обозначениям.

Проведение и анализ ментограмм заняли меньше часа, техник непрерывно болтал, пытаясь развлечь новенького офицера, словно чувствуя личную вину и ответственность за то, что лейтенанту Китту не оказали если не радушного, то хотя бы вежливого приема в Зоне 15. Техник не был военным и, кажется, искренне не понимал, зачем нужны все эти армейские церемонии, вроде щелканья каблуками, ведь люди всегда могут просто вежливо и спокойно все обсудить и договориться, не обязательно при этом лупить себя по голове, отдавая честь. Когда-то Чейз думал так же, пока не попал в общество таких же молодых оболтусов, призванных на военную службу, каким был он сам. Бессмысленные физические нагрузки нужны были молодняку, чтобы юнцы, дуреющие от хлещущего через край молодого адреналина, сопряженного с избытком свободного времени, не перегрызли друг друга, а армейские церемонии призваны были приучить солдатню слушаться. Обо всем этом Чейз размышлял, когда, сжимая в руках документы, направлялся в комнату с очередной шифровкой на двери.

Комнатой оказался небольшой служебный кинозал, рассчитанный на пятерых, судя по количеству кресел, расставленных за круглым столом с микрофонами, похожими на сетчатые патроны на изогнутой высокой ножке. Кресла были расположены так, что экран приходился как бы шестым собеседником за этим столом. Чейз сел напротив экрана и положил папку с документами прямо перед собой. Ему очень нравилось это мальчишеское чувство «вот-вот что-то здоровское начнется», правда, в последний раз он испытывал его в тот день, когда ему предложили службу в Имперском Разведывательном Управлении. Больше за все годы его службы в ИРУ ничего, что заставило бы его вновь испытать это трепетное ожидание приключения, так и не случилось.

Дверь отворилась, и в кинозал вошли двое. Первой шла капитан Эштаву, каждым шагом являя миру целеустремленное совершенство. Чейз никак не мог понять, что первично в ней — непростой характер стал причиной выбора такой профессии, или это профессия так женщину обтесала под себя. Впрочем, какая именно у нее профессия? Она вполне могла бы оказаться капитаном медицинской службы или кем-нибудь из интендантов.

Вторым вошедшим был пожилой мужчина, умное тонкое лицо которого украшала седая треугольная бородка. Светлые глаза за очками в прямоугольной оправе смотрели доброжелательно, что изрядно контрастировало с непримиримым взглядом капитана Эштаву. Но осанка и походка выдавали в старике человека благородного происхождения, а то, с какой обыкновенной и естественной для себя галантностью он предложил даме сесть, убедило Чейза, что старик — настоящий аристократ и голубая кровь его много поколений не разбавлялась. Такие люди старой породы, кодекс их чести очень нравились Чейзу, их поведение — сдержанно и красиво. Дворяне в первом или втором поколении всеми силами старались походить на этих породистых мужчин, но выглядели снобами. Их жены в броских платьях неизменно примолкали в присутствии настоящей дамы и старались скопировать и взгляд, и манеру держать веер, и особенную посадку головы, но выглядели лишь кривляками.

— Здравствуйте, господин лейтенант Китт, — сказал старик, когда Чейз поднялся, чтобы пожать ему руку. — Меня зовут Верьямер Шеклу, мы будем работать в Группе А вместе.

— Господа, — голос милого капитана Эштаву звенел, как туго натянутая металлическая лента, — внимание на экран.

Повинуясь ее словам, экран зажегся, некоторое время мерцал и затем явил знакомое лейтенанту разведки Чейзу Китту лицо.

— Здравия желаю, господин полковник, — проговорил Китт. — Много слышал о вас и для меня большая честь…

— Оставьте, — полковник Дишлав Мору был легендой разведуправления, но ему явно было плевать на всю свою немыслимую славу. — К делу. Представьтесь, лейтенант Китт.

В шестой раз за день Чейз назвал свое имя, указал звание и ученую степень.

— Биология? — уточнил Шеклу. — Чудесно! А то в прошлый раз, вы не поверите, они прислали мне химика. Боже правый, что я должен был с ним делать, с химиком?

— Профессор Шеклу, — капитан Эштаву добавила в голос столько грозного предупреждения, что распознать его и устрашиться смог бы и коматозник. — Предлагаю вернуться к предмету нашего обсуждения.

Предмет обсуждения по фамилии Китт кивнул профессору:

— Да, биология человека. Специальность — авиационная медицина, но вообще я специалист по экстремальным условиям самого широкого спектра, не только в воздухе. И, конечно, по реакции человеческого организма на них.

— Это хуже, — Шеклу пожевал губами. — А какова тема вашей диссертации?

— Я писал о разработке средств повышения устойчивости организма человека к действию экстремальных факторов полета.

— Неплохо, — высказался Мору. — В данный момент?

— В данный момент пишу докторскую диссертацию, надеялся закончить ее здесь.

— Это вряд ли. Иные приоритеты. Что-то еще?

— Сотрудничал с «оружейниками», — против воли Китт перенимал сухой отрывистый стиль речи полковника Мору.

— Итог?

— Вирус «Хатшайна», серая смерть.

На несколько минут за столом воцарилась тишина.

— А что это за вирус? — спросил Шеклу.

— Очень хороший вирус, — ответил Китт, убедившись, что Мору не сбил вопрос влет. — Отвечает почти всем требованиям, предъявляемым к современному биологическому оружию.

— А именно? — Шеклу, кажется, всерьез заинтересовался.

Поскольку Китта никто не прерывал, он принялся рассказывать:

— А именно — это особенная вирулентная форма серой чумы. На первых порах распознать ее сложно, симптомы обычной лихорадки и нервного перенапряжения — повышенная температура, нарушения сна, тревожность. Вместе с тем передается она достаточно просто. Заболевший, которому невозможно вовремя диагностировать серую чуму, попадает в больницу, где мгновенно заражает и персонал, и других больных. Так вместе с одним инфицированным за сутки из строя выбывает от пяти до семи человек. Как вы, вероятно, знаете, серой чума называется потому, что нарушает кровообращение в некоторых участках тела и те явственно сереют от недостатка кислорода. Затем язвы, отмирание тканей, тяжелый бред, невыносимая боль от поражения вирусом болевого центра мозга и мучительная смерть. Все это способствует возникновению паники в рядах противника, — Китт на секунду прикрыл глаза, видя внутренним взором, что именно вызывает особенно сильную панику среди людей. — К сожалению, наш вирус не отвечал самому главному требованию: к этому «яду» должно быть хорошее «противоядие» у наших войск. Я был привлечен к этой работе как лучший доступный в то время и в том месте специалист по экстремальным условиям. Вирус должен сохранять жизнеспособность на всех этапах транспортировки носителя вируса на территорию врага, поэтому и были востребованы мои знания. Свою задачу я выполнил, мои расчеты были верны, если бы командование одобрило решение о принятии на вооружение бомб с серой чумой, при доставке и сбросе бомбы вирус не погиб бы, равно как не погиб бы зараженный человек, если бы командование приняло решение переправлять вирус в тыл врага на живом носителе. К сожалению, выработать иммунитет к этой форме серой чумы нам так и не удалось. Проект был закрыт.

— Невероятно, — Шеклу покачал головой и затем улыбнулся. — Что ж, наша работа менее грязная, во всяком случае, пока она не вызывает язв. Вы позволите, Дишлав?

Мору коротко кивнул с экрана и Шеклу заговорил:

— Я, изволите ли видеть, руковожу здесь, на Зоне 15, Группой А. В нашем комплексе, любезно выделенном нам вашей уважаемой организацией, мы изучаем особенное излучение, способное влиять на человеческий мозг определенным образом.

— Оружие? — уточнил Китт.

Шеклу неопределенно кивнул:

— Надеюсь, что так. Мы создали излучатель, способный воспроизводить А-волны, так мы назвали наше открытие, не было времени придумывать что-то более романтическое. Здесь мы испытываем его, производим замеры.

— На людях? — вставил Китт.

— Разумеется, на животных оно не действует. Наш излучатель способен испускать волны в двух режимах: активном и пассивном. При пассивном излучении на мозг испытуемого оказывается весьма интересное влияние, он теряет способность к анализу, к критике. Но в качестве оружия подобное влияние применить пока не представляется возможным, для устойчивого результата требуется продолжительное время. Поэтому сейчас мы считаем это побочным действием и как раз в данное время начинаем параллельную с основным исследованием работу над устранением этого эффекта или защитой от него, — Шеклу снял очки и принялся протирать линзы извлеченным из кармана отглаженным клетчатым носовым платком. — Активное же излучение может оказывать различное воздействие, в зависимости от частоты, — это может быть угнетение, то есть депрессионное воздействие, а может быть, напротив, воодушевление, энтузиазм. Изучать эти явления крайне сложно, мы сами не нашли пока способа экранироваться от излучения, поэтому наблюдение за испытуемыми, находящимися в удаленном блоке, ведется через видеокамеры. Мы же, исследователи, располагаемся далеко от границы волн, потому как какие же мы ученые без способности к всестороннему анализу?

Вопрос был явно риторический, поэтому лейтенант Китт промолчал.

— Испытуемые отобраны из тех лиц, на которых излучение действует согласно прогнозу. Парадоксальная реакция также изучена — это сильные боли при активном излучении и никакой реакции при пассивном. Процент таких людей весьма невелик, из двухсот тридцати восьми облученных за все время существования излучателя таких попалось всего двое. Вероятно, какое-то не выявленное пока физиологическое отклонение.

— Если нельзя экранироваться, то, возможно, получится как-то лечить? — спросил Китт.

Шеклу отмахнулся:

— Это как раз к биологам. Мы — физики, нас интересует меч, но не щит! Нет-нет, это я увлекаюсь, щит, конечно, тоже, но в данный момент мы рассчитываем, что наше излучение будет использоваться против вероломных колоний. Самые смелые из нас не устают планировать, как будет включен депрессионный режим излучения на фронте и какие-нибудь там хонтийцы побегут, заливаясь слезами.

— Самые смелые планируют иное, — высказался с экрана полковник Мору.

Шеклу неприязненно поморщился:

— Я уже говорил и снова скажу вам, любезный Дишлав, что…

— Господа, — капитан Эштаву снова призвала стариков к порядку. — Мне кажется, лейтенанту Китту нужно увидеть все своими глазами.

— Да, конечно, — профессор Шеклу водрузил очки на нос и поднялся с места.

— Задержитесь, Китт, — прозвучало с экрана. — Остальные свободны.

— Господин Ромура Тшев, — раздельно и очень четко пробасил монах-пес, — волею Трибунала вы арестованы и передаетесь во власть Инквизиции как еретик.

Господин Ромура всплеснул руками и, опершись плечом о стену собственного дома, медленно съехал вниз, на мостовую, да так и остался сидеть в нечистотах, не в силах ни возразить, ни подняться, пока двое дюжих монахов-псов не подхватили его под руки и не потащили по направлению к зданию Трибунала. Никто не произнес ни слова, прохожие отворачивали лица и сжимали правую ладонь в кулак возле груди в принятом церковном жесте, чтобы никто из братьев-псов не решил, что Ромуру кто-то здесь жалеет. Инквизиция обоснованно считала, что невозможно искоренить ересь, не уничтожив и тех, кто сочувствует еретикам.

Рейхар Китт проводил монахов злым взглядом, стиснул челюсти так, что зубы едва не заскрипели, и вышел из тени переулка. Прохладный осенний воздух был полон запахов немытых тел, мокрой шерсти, дыма и гниющей пищи, но теперь, казалось Рейхару, к этой обычной городской смеси добавился крепкий и острый, как укол в горло, запах унижения, боли и страха. Это был запах Трибунала, и с каждым годом город пропитывался им все сильнее.

В несколько поспешных шагов Рейхар пересек узкую грязную улочку и вошел в дом Ромуры:

— Улиа! Улиа, ты здесь? Я видел Ромуру…

Здесь было темнее, чем на улице, но Рейхар хорошо знал этот дом: нескладный сутулый господин Ромура Тшев был ему как брат, что же до госпожи Улии Тшев, то кумушки уже полгода как судачили, до чего она и Рейхар красивая и ладная пара. Не за горами и свадьба, благо, господин Рейхар Китт мужчина и при деньгах, и симпатичный.

Господин Китт неизменно при деньгах, потому что служит врачом, а после того как Инквизиция казнила двух его коллег, обвинив их в колдовстве, посетителей у Рейхара прибавилось. Что же до внешности, то первое, что замечал, и единственное, что запоминал собеседник, были глаза Рейхара. Очень светлого серого цвета — они потому и выделялись на обыкновенном, хотя и слегка темноватом от природы, тонкогубом лице. Брился Рейхар всегда чрезвычайно тщательно, а потому выглядел аккуратно и весьма привлекательно в глазах барышень, хотя красавцем не был, да и ростом не вышел.

Доктор Китт влетел в комнату, и сестра арестованного Ромуры, заслышав шум, подняла на Рейхара помертвевшее белое лицо:

— Его увели. Пришли монахи. Увели в Трибунал.

Улиа сидела на скамье возле окна, уронив ослабевшие руки на колени. Даже теперь ее, убитую горем, можно было бы назвать красивой — светлые волосы рассыпались по плечам, потемневшие от ужаса голубые глаза казались синими на белом, точно мел, лице. Даже старые девы, у которых в глазах уже не пожар, пепел только, от которых доброго слова не услышишь, тоже признавали, что она всегда была хороша, хоть и тощевата.

— Улиа, — Рейхар приблизился к девушке и взял ее холодные руки в ладони. — Так этого оставлять нельзя. Мы должны что-то делать.

— Трибунал не отпускает никого.

— Я знаю! — взорвался яростью Рейхар. — Все я знаю! Но мы не будем спрашивать. Я найду несколько крепких ребят, мы тайно вытащим его!

Рейхар вскочил на ноги и, не зная, чем занять свое деятельное естество, принялся ходить по комнате, а затем, придумав себе наконец занятие, принялся зажигать свечи.

— Все крепкие ребята давно стали Псами, — Рейхар обернулся на голос и увидел, как Улиа растянула красивые губы в злой усмешке. — Ты говоришь совсем как Руис. Мы не будем спрашивать… Мы вырвем власть из их пасти…

— Что плохого в планах Руиса? — мужчина раздраженно дернул плечом. — Он знает, о чем говорит. Послушай меня, я не знаю еще, что произойдет, но Ромура будет свободен. Господь свидетель, он безобидный малый, он никому не делал зла! А значит, он будет свободен, ты веришь мне?..

Он говорил и знал, что лжет. И госпожа Тшев знала.

Инквизиционные суды были переданы Ордену Псов Господних около пяти лет назад, и только в первый год было казнено около трех сотен человек. Живым же не вернулся никто. Символом Ордена был черный пес на багровом фоне, бегущий вправо и держащий в пасти меч с изображением Чаши Мира на клинке. Псам Господним надлежало преследовать и уничтожать еретиков в королевстве, что символизировал меч. «Ибо дело их — Охота на диких тварей и Война за веру и свет!» — таковы были слова самого Главного Инквизитора. Под Войной за свет подразумевались иные дела Ордена: изучение наук и миссионерство… Но люди видели только жестокую бесчеловечную охоту на людей.

При господстве Псов Инквизиция перестала быть малым Святым отделом расследования ересей при Церкви. Даже сама организация, еще несколько лет назад представлявшая собой один лишь на все королевство общий суд, теперь разрослась, высасывая из страны и ресурсы, и деньги. Центральный инквизиционный совет, полудюжина Трибуналов в каждой местности — это было только начало. Теперь число местных Трибуналов увеличилось уже до дюжины, и в каждом порту располагалось отделение Трибунала. Даже в колониях уже завелись свои инквизиторы, берущие пример с кровавого Ордена Псов Господних.

Более того, через несколько дней на недавно открытый Архипелаг отправляется целая армада новейших кораблей, благодаря которым этот Архипелаг и был открыт, а на борту помимо команды, ремесленников и военных — инквизиторы. Рейхар был проездом в Порта-Руун и видел эти новые корабли, благо те еще не покинули гавань. Они и сами были похожи на город, эти великолепные суда, но гораздо красивее. Гордость короны, — говорили о них. А теперь гордость короны оседлали злые ссыльные Псы Господни и идут проповедовать неграмотным дикарям, у которых, по слухам, чудные зеленые глаза и раздвоенные языки. А Псы-то именно что ссыльные, потому что кто же по собственной воле отправится в это захолустье. Рейхар слышал, что инквизиторов на кораблях хватит на несколько Трибуналов, хотя на Архипелаге еще и поселений толковых нет, хижины какие-то да частокол. И за частоколом сидят, вцепившись в свои арбалеты и редкие «змеиные» ружья, те, кто бежал от Инквизиции на далекие дикие острова. Как страшно они просчитались…

Рейхар понимал, почему королевская чета попустительствует звереющему Ордену, нарушая законы предков и свои собственные, закрывая глаза на уничтожение церковной оппозиции. Первое время горожане злословили, что духовный отец королевы, сам из Ордена Псов, не духовник, но фаворит, любовник этой визгливой, отчаянно молодящейся старухи. Уже через полгода после учреждения первого Орденского Трибунала те, кто не задохнулся в дыму и запахе собственного горящего мяса, прикусили языки насчет недуховной связи королевы и Главного Инквизитора.

Вторая после постели причина передачи полноты власти над верующими Инквизиции была так же проста, как и первая. Корона желала упрочить государственное единство через единство церковное.

Третьим запахом в этом букете был запах медных монеток, так похожий на запах крови. Все конфискованное у казненных еретиков имущество оставалась в ненасытной пасти Инквизиции, но немало перепадало и в государственную казну. И Рейхар не знал, от которого запаха его мутит больше.

Улиа вгляделась в исказившееся от ненависти лицо Рейхара:

— Ты зря пришел сюда, Рейхар. Тебя видели соседи, они донесут. Теперь тебе нужно «зарываться в грязь», а у тебя и денег при себе нет…

Госпожа Тшев говорила о подполье. Если кто-то из милых соседок или их мужей сообщит монахам, что Рейхар входил в дом после того, как увели господина Тшева, это причислит господина Китта к личностям, сочувствующим еретикам. Дом Тшевов стал словно зачумленным с того самого мига, как Ромуре объявили об аресте. А значит, господину доктору придется «зарываться в грязь», как многим из еретиков, — скрываться от Трибунала среди нищих и воров.

— Деньги я добуду, я ведь врач, — отмахнулся Рейхар, и Улиа уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент входная дверь распахнулась, и в комнату ворвались двое.

Разворачиваясь на звук, Рейхар схватил со стола тяжелый подсвечник, готовый размозжить им череп первого, кто сунется к девушке, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что вломились в дом не монахи-псы — эти гости были горожанами, пусть и не из богатых. Похожие друг на друга как две капли воды, они замерли в дверном проеме. Это могли бы быть мародеры. Если только мародеры ходят по бесчестным, но спокойным своим делам с тяжелыми взведенными арбалетами.

— Вечная тьма, — выдохнула Улиа. — Близнецы, как же вы нас напугали!

— Сюда идут Псы, — быстро сказал один из гостей.

— Берите бумаги и уходите, — продолжил второй.

— Рейхар, ты головой отвечаешь, — уведомил господина Китта первый.

— И за книги, и за девку, — уточнил второй.

Сколько Рейхар их знал, они всегда говорили попеременно, заканчивая фразы друг за другом. Улиа вскочила с места и бросилась к тайнику за тяжелой лавкой, которую уже отодвигал Рейхар, отбросив подсвечник. Главной ценностью и проклятием этого дома были книги, запрещенные Святой Инквизицией к распространению и хранению. Философские и научные книги. Еретические книги.

— Массаракш, — прошипел Рейхар.

Вдвоем они вынули из углубления в стене несколько старых, еще рукописных, фолиантов и едва успели выгрести россыпь пожелтевших от времени свитков, как из-за двери послышался голос одного из близнецов:

— Улиа, быстрее! А, тьма… Факелы! Рейхар, в окно!

Девушка испуганно замерла на месте, и Рейхар успел подумать, что она — как лесной олень, замерла под прицелом охотника, надеясь, что тот не заметит.

Рейхар распахнул ставни и выскочил во двор, опершись одной рукой о подоконник. Через миг он уже стоял под окном, слушая, как шуршат юбки Улии, а затем подставил руки и принял на них сначала манускрипты и свитки, а затем и легкое девичье тело. В любой другой момент такая близость заставила бы их обоих деланно смутиться, но сейчас Рейхар быстро опустил госпожу Тшев на землю, сунул ей в руки всю стопку найденного, чтобы освободить руки.

— Не беги.

Он стиснул локоть Улии и быстрым, но не слишком поспешным шагом направился вперед.

— Не беги, — шептал он, наклоняясь к самому уху девушки. — Движение только привлечет взгляды. Все бегут, Псы привыкли высматривать бегущую добычу.

Улиа послушно двигалась рядом, Рейхар чувствовал, как она дрожит. Он уводил ее дальше от факелов и бьющихся насмерть Близнецов, заходил за дома и выжидал там, принуждая Улиу молчать и не шевелиться, петлял по кварталу. Под конец он затащил госпожу Тшев в какой-то грязный, полный рабочего люда кабак и долго стоял возле стены, напряженно глядя на дверь, пока работяги, смеясь, отпускали низкие шуточки и зазывали Улиу бросить этого сопляка и книжки и пойти к ним, настоящим мужчинам. Когда они вышли, Рейхар снова наклонился к Улии:

— Прости меня, тебе не следовало бы появляться в таких заведениях. Это опасно для такой девушки.

— Для любой девушки опасно попасть в лапы к братьям-псам, — тихо ответила Улиа. — Господь свидетель, я никогда в жизни так не боялась.

Через дюжину минут они вошли в чей-то дом, с виду уже спящий и темный, на ощупь спустились в подпол. Улиа постучала в дверь, и та отворилась не бесшумно, но достаточно тихо, на хорошо смазанных петлях.

— Улиа, о, девочка моя, — послышался старческий голос. — Заходи. Я послал за тобой…

— Их больше нет, — девушка вступила в комнатку, Рейхар вошел следом.

— Псы, пожри их тьма, из которой они вышли! Китт, рад видеть тебя живым, — крупный, краснолицый, похожий на мясника мужчина придвинулся ближе и сжал предплечье Рейхара так, что у него чуть не треснули кости.

Рейхар освободился от хватки и огляделся. Помимо него и Улии Тшев в комнатке было пятеро — с четырьмя он был знаком почти год. Старик, нервно переминающийся с ноги на ногу, похожий на писаря при монастыре, сутулый и тощий, словно высохший, — это господин Борте Хет, ученый и философ. Мясника зовут Грум Лариному, он никогда не был особенно умен, зато некогда был весьма состоятелен. Церковь Грум ненавидит за то, что они сделала из него почти нищего. Причина не хуже прочих. Из троих мальчишек он знал только длинного тощего Вейга, этого мерзковатого характером ученика менялы-хонтийца, да лопоухого веснушчатого оборванца Неелая, который научился сплевывать через выбитый зуб и чрезвычайно гордился этим умением, демонстрируя при каждом удобном случае. Отец оборванца не только бывший судья, но и бывший живой. Судью-еретика сожгли несколько месяцев назад, возмущенные люди страшились роптать, и город полнился лишь тихим шепотом. Вскоре и шепот прекратился — на место старого судьи был поставлен гибкий, словно бескостный, Инквизиторский выкормыш с водянистыми глазами лжеца и подхалима. Рыжий Неелай остался один. В обычных условиях ему грозил бы монастырь или портовый притон — еще неизвестно, что лучше. Однако воспитан мальчишка был пусть и в некотором уважении к Церкви, как к организации власти, но в ужасающем неверии, в связи с чем ему грозил уже не монастырь или притон, а костер. Еретики забрали мальчишку из-под носа у Псов.

Рейхар Китт обернулся на тихий разговор. Улиа что-то объясняла мяснику и старцу, причем последний мелко кивал и, кажется, соглашался.

— Но Улиа, — говорил он дребезжащим голосом. — Это так опасно, о, как это опасно. Ромуру арестовали. Близнецы пали, как вы говорите…

— Надеюсь, что пали, — жестко сказал Рейхар, присоединяясь к беседе. — Хуже, если их взяли живыми. Нужно уходить.

— Да-да, нужно уходить, — господин Хет беспомощно оглядывался вокруг. — Ах, вы принесли книги, чудесно, чудесно…

Он еще что-то бормотал, беспорядочно и медленно собирая свои вещи, разбросанные то тут, то там, брал в руки какие-то записи, ронял, подбирал с пола и рассматривал их, подслеповато щурясь и шевеля губами, потом откладывал.

Только теперь Рейхар обратил внимание на глазеющего на него незнакомого юнца лет двадцати. Рейхар кивнул мальчишке, и тот воспринял этот жест как приглашение: подошел к Киту и улыбнулся — открыто и очень приветливо. И очень неуместно.

— Меня зовут Виль, — сказал парень. — Я подмастерье у медника.

— Рейхар Китт, — представился мужчина. — Я еретик.

Мальчишка только рассмеялся. Рейхар в недоумении оглянулся на Улиу, словно желая спросить, что это за недоумок тут хохочет, когда сюда с минуты на минуту могут нагрянуть монахи, но тут же понял, где он слышал это имя. Виль-пророк, мальчишка не от мира сего. Он был вдохновителем ереси, его видения почитались за откровения. Рейхар заранее недолюбливал этого Виля — он не видел и не понимал разницы между откровениями этого полусумасшедшего и откровениями церковных святых. Одни бредят о величии и милосердии Господа, этот с той же убежденностью в истинности своего бреда вещает о том, что нет никакого церковного Господа, держащего Мир, есть лишь пустота.

— На тебя правда снисходят видения? — грубо спросил Рейхар, и улыбка Виля заметно погасла.

— Правда.

Больше ничего Рейхар спросить не успел: господин Хет собрал наконец свои бумаги и пригласил всех на выход.

— А куда мы идем? — полюбопытствовал Виль.

— Не знаю, — ответил Рейхар, злясь. — И не спрашивай. Узнаем, когда придем. Так больше вероятность, что ты не побежишь докладывать Псам о том, где теперь книги.

Но Виль, к большому разочарованию Рейхара, не обиделся, а, напротив, рассмеялся.

— Ох, ярый какой, — проговорил он, смеясь. — Ярый, подозрительный… Дикий.

— Встречаемся у «Тыквы», — пробасил Грум. — Вейг, тащи из дому свое тряпье, Улиу под парня оденем. Ищут девку.

Ученик менялы кивнул и выскочил на улицу. Долгое время все прислушивались, не раздастся ли крик, шум борьбы и ругань монахов-псов, но было тихо.

— Нет никого, — определил Грум. — Неелай, еще раз плюнешь на пол, уши вырву. Давай в окно, свисти, ежели что.

Следующим вышел Рейхар с книгами, Виль увязался по дороге. Последним дом покинул Грум, он сопровождал старика и девушку.

По дороге Виль многословно пояснял Рейхару, почему так важна для них Улиа.

— Ромуры нет теперь, — легко говорил он, и Рейхар снова сжимал зубы почти до хруста. — Надо кому-то книги переписывать. Борте человек образованный, да почерк у него такой, что он сам с трудом разбирает, привык писать наскоро. Прочесть нет возможности, у него перо заплетается, у чтеца — язык. Грум пишет медленно, до конца года книгу не осилит. А мы вовсе грамоте не ученые. Вот Улиа пишет, как поет, и ровно, и плавно, и быстро.

— А Вейг что же? — удивился Рейхар. — Он же с менялой дело имеет.

— А Вейгу я не верю, — улыбался Виль. — Он, как хорек, быстрый, проворный, так и норовит глаза выесть. Ох, хорек он…

Здесь Рейхар был согласен с пророком, он Вейга недолюбливал именно за это ощущение, за ожидание стилета в спину.

— А со мной зачем пошел? Боишься, что книги укрою?

— Нет, — Виль на цыпочках обошел глубокую лужу по краешку, расставив руки, почти приплясывая, словно забавлялся. — Я один ходить боюсь. Случается, скрутит на улице и лежишь в канаве, грязью давишься. Хорошо, если не пнет никто, а то бывает, очнешься избитый весь и не знаешь, кого за синяки благодарить, для кого у Господа высшей милости просить… Этак ведь однажды и не очнусь. А ты и меня, и книги сбережешь, я знаю. Я всех людей вижу, Рейхар Китт, еретик. Что они есть, то я и вижу. Ты — Волк.

Рейхара прошиб холодный пот. Вспышка в сознании сменилась вязковатой тревогой, а Виль беззаботно продолжал:

— Ярый, дикий. Ух, глазищи серые, светлые, как дорогая сталь. Но верный. Вернее собаки. Ты не из Псов, я уж вижу. Волком буду тебя звать. А как я буду звать, так и остальные будут. Они меня слушают, знают, что не совру.

— А Неелай кто? — спросил Рейхар, чтобы не молчать.

— А, воробышек малый. Птичка добрая, — Виль смеялся. — Чем же ты на жизнь зарабатываешь, Волк?

— Меня зовут господин Китт, — глухо сказал Рейхар. — Я до сегодняшнего вечера был врачом. Теперь буду отребьем в порту, потому что меня ищут Псы. Тебе же, щенок, знать полагается только то, что я несу книги в «Тыкву».

— Ты мне не веришь, господин Волк? — Виль потешался, явно привыкший к вниманию и уважению среди еретиков.

Но Рейхар был очень странным и действительно недоверчивым еретиком. К тому же все еще напуганным. Он остановился, продолжая левой рукой прижимать к груди свитки и книги, правой взял пророка за ворот рубахи и несколько раз приложил спиной о стену, говоря по слову на каждый удар:

— Меня зовут господин Китт. И книги мне важнее, чем ты.

Рейхар встряхнул мальчишку и продолжил говорить:

— Я тебя впервые вижу, и если потеряю по дороге — не расстроюсь. Поэтому если надеешься до места дойти, да еще и на своих ногах…

— Я понял, — просипел Виль.

— Понял — кто? — еще раз встряхнул парня Рейхар.

— Понял, господин Китт.

— Хорошо.

Господин Китт отпустил пророка и тот поплелся за ним, шмыгая носом и более уже не пританцовывая. «Его веселость не выдержала столкновения с суровой действительностью каменной кладки», — поэтизировал имевший некоторую склонность к искусствам Рейхар про себя, но уже досадовал, что обошелся с мальчишкой слишком круто. Щуплый ведь, и в чем душа держится? Но больно уж складно он говорит для простого подмастерья. Видимо, Хет его грамоте обучил и правильной речи.

— Ох и ярый, — шептал позади Виль-пророк, потирая ладонью саднящую грудь и поводя ушибленными лопатками. — Дикий волк, волчище.

К «Пустой тыкве», кабаку, некогда принадлежащему Груму Лариному, Виль и Рейхар добрались только за полночь, все уже были в сборе, незнакомцев не было. Рейхар с болью смотрел на то, как осваивается в новом мире Улиа в мальчишечьем платье, с обрезанными светлыми волосами. Как она учится не по-дамски ходить, а Грум хохочет над ее грациозной неуклюжестью.

— Все равно девка, — сказал Рейхар. — Дайка вот…

Он потер рукой стену над очагом и несколько раз осторожно провел ладонью по волосам Улии и ее красивому лицу, ставшему как будто моложе после того, как обрезали длинные локоны. А может, и не моложе, просто беззащитнее.

— Ой, чумазая, — рассмеялся Виль.

Странно, но пророк все еще был подле Рейхара, как будто не боялся его, хотя того же Вейга двинь разок о стену — мигом поймет держаться подальше.

— Зато на мальца похожа, — Грум был доволен. — Что делать будем? Руис говорит, пора начинать войну и так слишком долго ждали.

— Нет-нет, я против войны, — заговорил господин Хет, нервно сжимая пальцы. Изо всей секты он один мог возражать Руису так, что тот прислушивался. — Этот ваш разбойник хочет не просвещения, но только крови. Чем мы лучше Псов в таком случае? Я проповедовал то, что Церковь зовет ересью, уже тогда, когда этот ваш Руис разучивал свои первые ругательства. И я все еще жив! А почему?

Борте Хет поднял палец вверх и замолчал, оглядывая собравшихся в «Пустой тыкве».

— Потому, дети, что никогда не вступал в открытую конфронтацию с Церковью. Я делал свое дело тихо, не привлекая внимания Псов…

— А если бы вы с вашей сектой перебили монахов лет пять назад, может, и не было бы этого зверства, — сказал мужчина с язвительным и словно для наглядности источенным язвочками лицом, которого все так и звали Оспа. — Нужно было давить их, пока они были еще щенками, пока не осерчали.

— Вы не можете так говорить, — запротестовал Хет. — Вы не можете этого знать, история, понимаете ли, не терпит сослагательного наклонения, не терпит всех этих «если бы», она…

— Хватит трепотни, — Грум ударил в стол дном тяжелой пивной кружки. — Полжизни треплетесь, а мы все слушаем. Руис говорит, что нужно воевать и первым боем будет освобождение Ромуры Тшева, которого Псы взяли вечером.

Все замерли на местах, даже господин Хет, все еще вполголоса переругивающийся с Оспой, умолк и недоуменно заморгал и нахмурился.

— Но позвольте, — начал он, — нам что же это, тюрьму штурмовать?

— А хоть бы и штурмовать! — выкрикнул заводящийся с полуслова Оспа.

— Нет-нет, я против, — заволновался старый ученый. — Мы потеряли сегодня Близнецов, они вероятнее всего мертвы, но это ради книг. Ради книг, понимаете! Но штурм ради чего-то иного… Мы не можем терять еще людей, это… Это расточительство!

Рейхар видел, как Улиа закусила губу и переводила тревожный взгляд с Грума на Хета и обратно, словно они перекидывали друг другу нечто, за чем следовало неотрывно следить. Если бы решала она — на штурм тюрьмы Трибунала отправились бы немедленно.

— А Руис говорит, что мы заставим Церковь считаться с нами, — упрямо говорил Грум. — Иначе всю жизнь и просидим в подполье. Как крысы.

Молодежь одобрительно загудела. Они не хотели быть как крысы.

— А я говорю, что ваш Руис отправляет нас на смерть! — воскликнул господин Хет. — И, Улиа, девочка, прости старика, но Ромура не стоит гибели кого-то из нас. Близнецы своей кровью заплатили за книги и Улиу, но…

— А Руис говорит, что никто не ожидает, что Ромуру будут освобождать. А значит, его будут охранять обыкновенно. Кто-то когда-то штурмовал Трибунал?

Борте Хет пожевал губами и признал:

— Нет, за то время, что Псы в Инквизиции, на это никто не решался. Но года четыре назад в Ууре, помнится, был убит председатель инквизиционного суда, да прямо в церкви. И, заметьте, привело это только к тому, что взрывы народного негодования были подавлены самыми жестокими, самыми страшными, самыми кровавыми, в конце концов, методами. И что мы теперь знаем об Ууре? А то мы знаем об Ууре, что практически вся земля там принадлежит Инквизиции, поскольку настоящие ее хозяева казнены, а имущество конфисковано. Нет-нет, если мы тронем Трибунал, столица опустеет.

— Но мы подадим пример, — проговорил Оспа и, передразнивая господина Хета, воздел вверх длинный узловатый палец с грязным обкусанным ногтем. — И если нам удастся — в местностях поймут, что равный бой возможен. И во всем королевстве начнется бунт!

— Так вот чего вы хотите? — надрывался ученый, но его голос потонул в восторженных криках еретиков. — А вы понимаете, что даже если нам и не удастся — охрана судов будет многократно усилена! А уж если удастся… Вы понимаете, что будут казнены…

Его уже не слушали. Улиа плакала от счастья в руках посмеивающегося Оспы, молодежь бахвалилась и спорила, сколько монахов кому удастся зарезать, мужчины постарше уже делили шкуру неубитого пса и обсуждали, как поднять бы скорее восстание по всему королевству. В затхлом воздухе заброшенной таверны вдруг пахнуло свободой, а люди устали жить, скрываясь в грязи, верить молча, бояться любого, кто походит габаритами на Пса — монахи всегда высокие, здоровенные, и сопротивляться таким бесполезно. А тот, кто не походит на Пса и даже не связан с Инквизицией, — тот всегда может донести. Выхода не было, не было надежды, и еретики были рады даже такой возможности освободиться от Церкви. Пусть мы пойдем во тьму, но зато другие…

— Бунт! Бунт!

— Штуц нам поможет, даст оружие, а может, и стрелков даст…

— Рейхар, ты слышишь? Все как ты говорил! — восторженный голос Улии потонул в шуме других голосов, избавив Рейхара от необходимости отвечать.

— Ох, и заживем же! Напоследок хоть поживем как люди…

— Руис — голова!

Рейхар украдкой глянул на Виля, наполовину ожидая увидеть то же душевное волнение и подъем, что охватило всех, но пророк был странно спокоен на фоне воодушевленных будущей битвой людей и выглядел почти нормальным юношей.

— Они все покойники, — раздраженно сказал Хет, усаживаясь на скамью рядом с Рейхаром. — И я почти желаю им погибнуть при этом безнадежном штурме. Пусть дураки отправляются во тьму, это лучше, чем на костер… А вы, господин Китт, я вижу сохранили разум. Ведь вам безразличен этот бестолковый Ромура, я надеюсь?

— Ромура мне как младший брат, — сказал Рейхар, — глупый, несмышленый, но брат, и мне сердечно жаль его. Но я считаю, что вы правы. Если смотреть в будущий день…

— Какая отрада — слышать разумную речь! — перебил Рейхара Борте Хет. — Именно, именно что в будущий день! Я, пожалуй, даже готов признать правоту этого господина… Этого господина… Видите ли… С лицом…

— Оспы, — подсказал Виль.

— Да-да, именно его правоту я и готов признать, спасибо, Виль. Возможно, он и прав, и во всем виноват день прошлый. Возможно, и впрямь нужно было давить щенков пять лет назад. Это разумнее, чем теперь наскакивать на злого и матерого пса, который уже привык жрать человеческое мясо. Где они возьмут оружие, позвольте спросить? Штуц не даст им ружей, поверьте моему слову. Он разумный, деловой человек. И что они будут делать? Должно быть, кинутся на монахов с вилами! Кстати, Виль, мой мальчик, тебе ведь тоже отчего-то совсем не хочется на штурм, верно?

Виль пожал плечами и сказал без своей обычной придурковатой улыбки:

— Так Руис и не пустит меня на войну. Он и сам не пойдет, вот увидите. Если штурм не удастся, он соберет новую секту, а меня будет выставлять перед ними, как ярмарочного урода. Так же как выставлял перед вами. А если удастся — все поймут, как он хорошо запланировал штурм. Так хорошо, что сам не явился.

Рейхар изумился спокойной и взвешенной речи сумасшедшего. Хет, видимо, тоже был поражен, если не говору, то мысли пророка, потому что, помявшись, спросил осторожно:

— Быть может, ты считаешь, милый мой Виль, это не первая попытка нашего безрассудного Руиса атаковать Трибунал?

— А я не знаю, — признался Виль. — Не удивлюсь, если нет.

Он вдруг повернулся к Рейхару:

— Простите меня, господин Китт. Я не хочу, чтобы и вы шли на штурм.

— Если бы мог — не пошел бы, — отрезал Рейхар, теряясь, а потому допуская излишнюю грубость. — Но я пойду.

— Из-за Ромуры?

— И из-за нее, — Рейхар снова перевел взгляд на Улиу.

— Как? — изумился ученый. — Неужели вы думаете, что и девочка?..

Рейхар вздохнул:

— Неужели вы думаете, что кто-то сможет ее удержать?

Грум, как глава победившей в дискуссии о войне с Церковью группы, уже вовсю рассуждал о будущем штурме, без обсуждений принимая на себя командование отрядом:

— Ромуру уже допросили, и раз монахи заявились к Тшевам в дом, значит, он рассказал уже и о сестре, и о книгах, и о нас…

— И зачем вы идете за тем, кто выдал нас Инквизиции? — повысил голос господин Хет.

— Затем, что это рассказал бы любой, кого арестовали Псы, — пробасил Грум. — Даже вы, уважаемый Хет.

— Под пытками — да, рассказал бы за милую душу, — не стал спорить ученый. — Но не в первые же минуты допроса.

— Откуда вы знаете, что его не пытали? — Улиа готова была накинуться на Хета и удавить старика голыми руками.

— Оттуда, девочка моя, что у Инквизиции есть протокол, которого церковники неукоснительно придерживаются, — просто сказал старик. — Но я уже вижу… Нет смысла в моих речах, ибо нет ушей, способных услышать. И я умолкаю.

— Да уж сделайте одолжение, — едко сказал Оспа. — Грум, говори.

— Лучше всего штурмовать, перед тем как сменится охрана… Но еще лучше, если планировать атаку будет Руис. Он ведь воевал…

— Грабил, — нарушил обещание и громко поправил Грума господин Хет, но на него никто не обратил внимания.

— …ему лучше знать, как нужно нападать. Мы должны верить ему! Все ему верят! Наш брат, наш Ромура — он ему верил!

— Ну и где теперь Ромура? — спросил Виль столь тихо, что услышал его только Рейхар.

Так Ромура постепенно делался мучеником, почти святым в этой небольшой еретической общине. Уже никто и не думал, чем был Тшев на самом деле, он, сдавшийся монахам без сопротивления, становился символом борьбы и свободы. Рейхар наблюдал за толпой и думал, что они, пожалуй, ничем не отличаются от истинно верующих, которых сами же то жалеют, то презирают.

Символом Церкви был Мир: круг, изображающий Мировой Свет, и расположенный под ним полукруг, изображающий Мировую Чашу. Круг и полукруг увенчивали верхушки церквей, были нарисованы на воротах монастырей, вырезаны на дверях и окнах домов. Символ был вышит монахинями из женских монастырей на рясах священнослужителей, символ гравировался на доспехах воинов. И именно в символ Мирового Света складывался кулак горожан, прижатый к груди, это был принятый церковный жест, и охранный — «Свет в сердце». Но была у этого символа и атакующая форма. Особенный удар монахов-псов наносился этим священным сжатым кулаком в позвоночник жертве. При этом монах фанатично кричал о боге, а его жертва кричала от боли. Позвоночник ломался, еретик был обездвижен ниже пояса и теперь не мог убежать от очищающего гнева Церкви.

Церковь гневалась на еретиков, этих диких тварей, за их непочтительность к Господу, ведь он, согласно догмату, держал в правой руке Мировой Свет, это по внутренней стороне его ладони, сложенной чашей, и бродим мы, смертные слабые люди. Неблагодарность еретиков грозила вечной мукой им же самим: после смерти душа благочестивого человека отправлялась в Мировой Свет, а душа еретика застывала навечно во Тьме — окружающей божью ладонь бескрайней тверди, — как муха в янтаре. Церковь, объединительница земель, отрада уставшего духа, надежда отчаявшегося духа, защита слабого духа, считала своим долгом оградить от этой душевой чумы невинных детей и благочестивых подданных Его Королевского Величества. Таким образом, в жертву следовало приносить всех, в чьих душах были посеяны семена ереси. Раскаявшихся еретиков перед сожжением удавливали — это и была отрада уставшего духа и проявление великодушия.

Ромуре грозила теперь именно такая, легкая, казнь, ведь он в присутствии свидетелей-священников, как полагалось по протоколу, рассказал инквизитору о книгах. Теперь за книгами и теми, кто их хранит, начнется Охота, и Рейхару странно было слышать, как те, кого будут выслеживать Псы, собираются сами прийти в песью конуру. Повезло еще, что это столица, крупный город и здесь есть тюрьма — не будь ее, арестованных отвозили бы в монастырь Ордена Псов Господних, а для его штурма потребовалась бы целая армия. Но разве Рейхар не один из них, этих измученных, отчаявшихся людей? Он пойдет в атаку, как все, а если выживет — начнет поднимать бунты в других городах, как все…

Когда собрание закончилось, Рейхар с трудом нашел дорогу домой — еще никогда он не возвращался из «Тыквы» так поздно. Он долго шел по кривым улочкам, дважды вступил в лужу, поскользнулся на каких-то помоях и едва не упал. Он никогда не опасался, что дома его схватят Псы.

До Зоны 15 Чейз только дважды бывал в подобных ей сверхсекретных научно-исследовательских комплексах. На поверхности они выглядели как приземистые склады, по территории сновали хмурые военные и имитировали бдительность. Но в отличие от Зоны 15 в тех комплексах за Чейзом всегда топал двухметровый солдат, который держал автомат, как держат долгожданного первенца. Здесь все было не так: здесь сам Чейз топал за стремительно шагающей капитаном Сой Эштаву, которая, как оказалось, была всего лишь «кабинетным солдатом», чином в администрации комплекса. Эштаву сопровождала Чейза к входу в научный комплекс, по пути рассказывая о Зоне:

— Зона 15 построена не слишком давно, но мощности ее вполне освоены. Работы у нас ведутся по двум направлениям, вас касается только направление «Луч». В вашем распоряжении лаборатории, тестовые камеры, в общем, все, что только может понадобиться для исследования. Кабинет, где вы проходили ментоскопию, располагается в секторе М, медицинском. Жилые помещения для Группы А в секторе У-1. Если понадобится связаться со мной — позвоните в административный сектор, нас соединят: за Группу А отвечаю я.

— А это что? — лейтенант Китт указал на ярко-желтые ящики, висящие на стенах через определенные промежутки.

— Акваланги, — коротко ответила капитан Эштаву, но все же соизволила пояснить: — Комплекс расположен под озером, вы видели, должно быть, ГЭС.

— Думаете, в случае чего акваланги нас спасут? — поинтересовался Чейз.

— Ни в коем случае. «В случае чего», как вы выразились, всем нам необходимо погибнуть, чтобы материалы нашей работы не достались врагу, — на миг Чейзу почудилось, что в жестком голосе капитана Эштаву должен быть сарказм, и Чейз уже приготовился рассмеяться шутке, но вовремя осекся.

Эштаву была предельно серьезна и предельно убеждена в высшей правоте и смысле своей геройской смерти.

— Рабочих эти ящики и акваланги успокаивают, — сказала она. — Это вход в ваш сектор Н, научный, дальше вас проводят. Я вынуждена вас покинуть.

Чейз успел протянуть руку капитану Эштаву, и та, поколебавшись, пожала ее:

— Что ж… Добро пожаловать в Зону 15, лейтенант. Не буду лгать, что мы здесь все дружная семья, но мы честно и с полной самоотдачей трудимся на благо Империи и Его Императорского Величества. И ждем того же самого от вас.

Выдав эту прочувствованную сентенцию, Сой Эштаву оставила Чейза провожать ее взглядом перед входом в сектор Н. Затем он приложил пропуск к сканеру, дождался, пока машина распознает шифр, и вошел в открывшуюся дверь.

Все походило на обычный научно-исследовательский институт — белые коридоры, редкие белые халаты, рассеянный свет. Только желтые ящики как-то оживляли картину. Обещанного проводника все не было, и Чейз прошел до первого же разветвления коридора. «Л-1, 2» — гласила табличка со стрелочкой влево. «Я-1, 2, 3» было написано на такой же табличке со стрелочкой вправо. Очевидно, ему налево.

Оставался и третий путь — прямо, но никакая табличка не указывала, что там будет. Даже шифровки не было. Единственным намеком были рельсы в полу, ведущие в третий коридор из лабораторий.

— Направо пойдешь… — вполголоса произнес Чейз.

— К ядерному реактору попадешь, — продолжил фразу чей-то низкий веселый голос.

Чейз обернулся и тут же обнаружил, что ему уже пожимают руку и уводят под табличку с буквой «Л». Пожимающий и уводящий был здоровенным усатым детиной, который гордо носил звание старшины. Толстый, но весьма подвижный старшина успевал говорить, жестикулировать, похохатывать и непрестанно поправлять автомат, казавшийся игрушечным на могучем плече. Живая, кипучая энергия била из мужчины ключом, казалось, если он хоть на минуту замолчит или перестанет двигаться, его просто разорвет изнутри.

— А налево пойдешь — биологические лаборатории Л-1 найдешь. Найдешь также штат белых халатиков, Старика Шеклу, к которому мы идем, и старшину Хрега Унару. Старшина Хрег Унару — это я, здесь я за всеми присматриваю, здесь от меня все зависит. Массаракш, я клянусь тебе, все эти халатики буквально шагу без меня ступить не в состоянии! Видать, кто-то из чинов побоялся, что и ты из таких, так что я выдан тебе, дружище, в качестве проводника по тайным закоулкам Зоны 15 и личного помощника. Вижу, ты счастлив. Это хорошо! Человек поистине создан для счастья! Кстати о счастье, знаешь ли ты, что среди моих предков были горцы? Нет, ты не знал и пребывал во тьме, но я лишил тебя позорного незнания! Сейчас, постой-ка… Массаракш, да где же она…

Старшина пошарил огромными ручищами во всех карманах и из последнего извлек старую засаленную фотографию.

— Это мой дед, настоящий горец!

На черно-белом снимке, которому явно пришлось пережить немало атак соусом и кофе, едва различим был силуэт человека.

— Он был великий герой, насколько я знаю. Правда, бабушка моя, да пребудет она в Мировом Свете, говаривала, что был он пьяница, кобель и дебошир, но мы-то знаем, что так наши жены готовы заклеймить каждого, кто не держится до старости за ее юбку, успевает осчастливить до свадьбы пару молодушек и не ест на завтрак одну лишь кашу и вареную капусту. Ты любишь вареную капусту? Массаракш, да ведь человек, если он мужчина, конечно, не может любить вареную капусту, дружище, это научный факт! Мы ведь в научном, — это слово старшина протянул с благоговением, — научном, понимаешь ли, комплексе, а стало быть, какой бы факт ты не изрек в этих стенах, он тут же становится фактом научным. Понимаешь теперь, почему все здесь такие важные? Что ж, вот мы уже и дошли налево, нашли Старика!

— Ну а если прямо пойдешь? — Чейз вывернулся из рук старшины и обнаружил, что они действительно преодолели расстояние до кабинета профессора Шеклу.

— А если прямо пойдешь — выговор с занесением в личное дело и прочие неприятности найдешь: там запретная зона, даже халатикам туда нельзя. Хотел бы я, массаракш, чтобы там обитал наш местный Призрак… Что ж, лейтенант, держи-ка говорилку, — старшина Унару вручил Чейзу рацию. — Она настроена на один канал, наш, но халатики ею не пользуются, так что сможем поболтать в любое время. Что неясно — сразу вызывай. Бывай, лейтенант!

С этими словами Хрег Унару, внук горца, старшина и трепло, развернулся и пошел обратно. Чейз только головой покачал — все его передавали здесь с рук на руки, сопровождали, провожали. Отчасти это было даже забавно. Чейз вошел в кабинет профессора, и тот поднялся ему навстречу из-за письменного стола.

— Я слышал в коридоре старшину и не рискнул покинуть свое убежище, — профессор Шеклу приветливо улыбнулся. — Присаживайтесь, господин лейтенант, ваш кабинет еще не готов, сегодня вам придется поработать здесь. Как вам наши лаборатории?

— Признаться, я мало что увидел, пока меня волокли по коридору, — сообщил Китт, поправляя китель.

— Да… Общение со старшиной Унару — испытание для любой психики, — Шеклу поправил очки, прижав их двумя пальцами к переносице. — Я предпочитаю отсиживаться в безопасных местах, стараюсь беречь себя для великих открытий на благо человечества.

— Весьма ответственный подход к работе, — отметил Чейз, присаживаясь в кресло у стены.

— Таков мой долг перед Отечеством, — Шеклу взял со стола и протянул Чейзу целую стопку папок и конвертов. — Я подготовил для вас, господин лейтенант, личные дела всех сотрудников нашей лаборатории и кое-какие записи по работе. Сейчас я вынужден вас покинуть, ну да это и к лучшему: изучите материалы в спокойной обстановке, в тишине. Если будут какие-либо вопросы, пожалуйста, сразу вызывайте меня, договорились?

— Конечно, — вежливо кивнул Чейз. — И тогда, пока вы не ушли, сразу вопрос — могу я лично понаблюдать за испытуемыми?

— Несомненно. Через, — Шеклу бросил взгляд на циферблат, — четыре с половиной часа излучатель будет переключен в активный режим, сможете сами понаблюдать за тем, что мы называем «энтузиазм». В пассивном режиме ничего интересного не происходит, испытуемые его не замечают и никак не реагируют. Реакция, о которой я говорил, проявляется со временем, все это есть в отчетах, графики прилагаются.

— Тогда не смею больше вас задерживать, профессор, — Чейз взял со стола верхнюю папку, и Шеклу, выйдя в коридор, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Чейз тут же отложил папку в сторону и принялся изучать личное дело самого Верьямера Шеклу. Действительно славный и старый графский род, чутье не подвело. Закончил с отличием… аспирантура… бакалавр, доцент… монографии и учебники для вузов… доктор — звание профессора… снова монографии и десятки совместных работ по волновой физике, и десятки наград. Самая обычная жизнь гениального физика, Чейз такие изучал в сборнике Лучшие Умы Империи, правда, про секретные разработки в Лучших Умах не распространялись, а так — ничего примечательного в жизни графа Верьямера не было. Разве что зачем-то таскает везде за собой младшего научного сотрудника Кима Дасаи. Чейз тотчас нашел в стопке дело самого Дасаи, это оказалась самая тонкая папка. Чейз был почти уверен, что молоденький Ким окажется племянником Шеклу или еще каким-то дальним родственником, который осиротел на войне, но никакой родственной связи между молодым выпускником и старым преподавателем обнаружить не удалось. Шеклу преподавал одно время у Дасаи, приметил талантливого студента и теперь держал при себе, видимо, в качестве ученика, которому можно передать дело всей жизни. Довольно скучно, хотя и не лишено некоторой романтики.

Так Чейз просмотрел еще несколько дел сотрудников Группы А. В середине стопки документов оказалась папка с информацией о докторе Фешсу, и это оказался настолько колоритный персонаж, что Чейз всерьез зачитался его личным делом, как хорошим романом, а потом еще и перечитал самые интересные страницы.

Судя по фотографии, доктор Фешсу был мужчиной крупным и рослым, однако отчего-то не казался человеком могучим, словно вся сила и мощь, которая должна была достаться такой внушительной форме, ушла в интеллект. В этом году Дект Фешсу отпраздновал пятьдесят третий день рождения. За эти пятьдесят три года он успел закончить кафедру ядерной физики столичного института имени И. Кшефу и поступил в аспирантуру Института ядерной физики в городе, которого раньше не было на гражданских картах, а теперь и вовсе нет на континенте, и война тому виной, а не неудачный эксперимент доктора Фешсу. Защитив блестящую кандидатскую, по которой затем была выпущена объемная монография, Фешсу стал ведущим научным сотрудником лаборатории ядерной инженерии (заведующий лабораторией академик Креес), затем буквально в течении четырех лет стал доктором наук (академик Креес благословляет Фешсу и признает его наследником своей научной мысли), а затем и заведующим этой самой лабораторией (академик Креес починает на лаврах в своей Е.И.В. Академии Наук и развлекается тем, что строит интриги против других академиков). Был Фешсу удостоен Императорской премии за участие в ряде работ, имеющих большое практическое значение (более десяти названий, большинство с кодом «секретно»), параллельно выпустил собственный курс в той же «кшефувке», а потом вдруг бросил работу, бросил лабораторию, бросил преподавание и уехал в бессрочную командировку в Область Отклонений.

Последний факт добил Чейза, и без того впечатленного научным путем доктора Фешсу, — Область Отклонений, загадка природы, ночной кошмар и священная мечта любого физика, любого биолога, любого химика. Не говоря уж о военных. Естественные законы в Области Отклонений не действуют или же работают так, что лучше бы не работали. Растения изменяются на глазах, в Областях живут и здравствуют виды, для образования которых должны быть соблюдены очень специальные условия. Настолько невероятные и сложные условия, что до появления таких растений в Областях даже писатели, зарабатывающие себе на жизнь на собственном же бреде, не могли их себе вообразить. И для каждого растения условия разные, и диапазон этих условий прямо-таки неприлично узок, а вот же, соседствуют буквально на десяти метрах. Появляются и распадаются химические вещества, которых не может быть, немыслимые соединения, наблюдать которые можно только в Области. Удивительного там много, удивительных слухов еще больше.

Области Отклонений появились на Саракше так давно, что невозможно даже примерно определить их возраст. Первые упоминания о двух Областях приходятся на Тусклые века, время феодальной раздробленности, когда до возникновения Империи оставалось не меньше века, а то и больше. Но и в этих летописях не зафиксировано появление Областей, а лишь указано, что таковые давно существуют и что владетельные князья, чьи имена сохранились только благодаря тому, что на их землях были Области Отклонений, обнесли каждую из Областей частоколом. Когда власть в королевстве фактически перешла к Церкви, вокруг двух Областей, известных на тот момент, и еще одной, найденной ближе к границам с Северной Империей, были возведены высокие каменные стены и вырыты рвы. Чейз читал, что недавно на крайнюю северную Область была сброшена ядерная бомба и Пандейская Область прекратила свое существование, но ни отчетов, ни малейших подробностей о том, как отреагировала полная чудес местность на атаку с воздуха, так и не появилось.

Несмотря на то, что Области Отклонений известны человечеству много столетий, как они образовались и почему неизвестно до сих пор. Были предположения, что аномальная активность Мирового Света породила эти участки земли, где буквально на каждом метре натыкаешься на невозможное, но как их подтвердить, эти предположения? Как их опровергнуть? Почему во все последующие времена Мировой Свет так не чудил? Накапливается критическая масса? Но масса чего? И что с этой массой будет дальше?

Наибольшую популярность всегда имели теории религиозного вмешательства, но недостаток у них был тот же — как доказать влияние божественной сущности? А как доказать, что это влияние не божественной сущности? И что делать, если сущности, божественная она или не очень, вдруг вздумается повлиять еще раз?

Каждая секта, каждое оккультное общество считало своим долгом иметь священную реликвию, притащенную из Области Отклонений. После открытия возле каждой Области филиала Института интерес к Областям небывало возрос. Широким потоком полились репортажи с подходов к Области, фотографии самых первых частоколов, сохранившихся так, что преподаватели археологии привозили студентов посмотреть на эти деревянные сооружения со словами: «Посмотрите и имейте в виду, так быть не может, с таким мы не работаем, мы работаем исключительно с прахом и гнильем». Выходили научно-популярные книги, рекомендованные широкому кругу читателей, журналы с многозначительными названиями, вроде «Область» и «Отклонение», посвященные Областям Отклонений, художественные книги о приключениях отважных героев в Областях. После выхода этих книг появились интервью с теми гражданскими смельчаками, кто вернулся из Области, интервью с матерями тех гражданских смельчаков, кто тоже сунулся в Область, но был менее везуч. Книги изымали целыми тиражами, но они ходили в самиздате, Чейз и сам их читал.

Каждую Область Отклонений пытались присвоить сначала военные, потом ученые, некоторое время они ссорились и дрались, потом договорились, что это будет их общая песочница, обнесли ее новым, уже третьим по счету, забором и понатыкали патрулей и часовых. А потом началась война.

Побывать в Области Отклонений было самым темным, самым страстным желанием лейтенанта Китта. Специалист по экстремальным условиям знает, что на Саракше есть участки, где такие экстремальные условия, что все его знания оборачиваются ничем. И вместо того чтобы выписать специалисту по экстремальным условиям командировку в этот экстремальный рай, специалиста по экстремальным условиям засовывают то в серую коробку НИИ, то в подземный комплекс, то суют к параноикам из «оружейной» проверять, не погибнет ли вирус на высоте полета бомбовоза. Жаловаться негоже, работа интересная, работа нужная — это же только на словах проект закрыт, а Чейз Китт понимает, что всплывет еще серая чума где-нибудь в Островной Империи… Но Чейз Китт хотел в Область Отклонений, а сидит Зоне 15, где людей облучают то энтузиазмом, то депрессией. В роду Киттов не принято было ругаться, но достаточных по уровню экспрессии слов, кроме «массаракш-и-массаракш!», не находилось.

Чтобы отвлечься, Чейз пролистал оставшиеся в стопке личные дела, задержавшись особо на деле выпускника кафедры биофизики, да и то потому лишь, что выпускник полжизни прожил в провинции под названием Хонти, а с этой Хонти сейчас идет непримиримая война. И еще на деле высокого лысого химика с неприятным лицом въедливого преподавателя, но на сей раз потому, что мужчина действительно был удивительно высокого роста.

Отложив в сторону дела членов Группы А, Чейз принялся за отчеты, и снова его ждало потрясение. Излучение не было открыто отечественными физиками из Его Императорского Величества Академии Наук. Оно было порождением Области Отклонений.

Впервые А-лучи были зафиксированы в якобы уничтоженной ныне Пандейской Области, исследователи, проходившие мимо странного объекта в определенные часы, начинали вести себя странно, то что-то пели и танцевали, то плакали, то замирали, не в силах сдвинуться с места. Именно туда отправился, бросив успешную карьеру и пост заведующего лабораторией, доктор Дект Фешсу, и именно в отстроенном неподалеку от границы Области здании Института по изучению Области Отклонений, где в едином экстазе слились насупившиеся военные и восторженные ученые, под его руководством был собран первый прототип излучателя. Судя по отчету, когда на маломощный прототип была подана энергия, с приступом дичайшей головной боли свалился Генерал, чье имя старательно вымарано из всех документов. На видеокассете, прилагавшейся к отчету, Генерал, с лицом, закрытым черным прямоугольником, доступно объяснял, что халатиков с их Отклонениями он, массаракш, видал в гробах, что если халатики не выйдут из ИИОО сами, их, массаракш, вынесут вперед ногами, что если халатики не перестанут таскать всякую неизведанную дрянь из Области, минуя карантин, они, массаракш-и-массаракш… Речь Генерала лилась, это как песня, Чейз решил обязательно скопировать себе эту видеозапись с пометкой 00116 «Секретно» с испытаний прототипа Х-01РИ/ИИОО.

Началась война, и спешным порядком закрыли Академию Наук, ужесточили контроль над Областями Отклонений, а все исследования перевели в подземные комплексы. К этому времени прототип Х-01РИ/ИИОО давно был уничтожен, но доктор Фешсу не оставил интересной темы и в конце концов пробился сюда, в Зону 15, так как логично предполагал, что, несмотря на все вопли безвинно пострадавшего Генерала, несмотря на чудовищный голод и эпидемии, те, кто рассчитывают править этим миром, без внимания A-волны не оставят.

Здесь Фешсу попал под начало профессора Шеклу, и Группа А успешно вела испытания волн на добровольцах, вполне согласных два-три раза в сутки попадать под неизученные пока лучевые удары, если их будут содержать в безопасном бомбоубежище, да еще и кормить. Кстати о добровольцах!

Чейз встал, потянулся, разминая плечи и шею, зевнул и посмотрел на наручные часы — до вечернего сеанса облучения оставался всего час, значит, с минуты на минуту в кабинет вернется профессор. Чейз аккуратно сложил все дела в том же порядке, в каком принял их от Шеклу, похлопал ладонями по бокам стопки, ровняя края, вложил видеокассеты в конверты, отчеты в папки и составил все это на столе.

Когда профессор, постучав, вошел, Чейз с большим интересом листал довоенный многостраничный, богато иллюстрированный Вестник Е.И.В. Академии Наук.

— Интересуетесь? — Шеклу посмотрел на обложку. — Роскошное издание, сейчас таких не выпускают… И не знаю, будут ли еще выпускать. Скажите, что сейчас на поверхности? Мы совсем не получаем свежей прессы, и корреспонденции тоже, конечно, никакой.

— Война, — ответил Чейз. — На поверхности тоже с прессой и корреспонденцией не очень. Мировых передач очень мало, а агитки Отдела пропаганды… Мало что изменилось, северные провинции продолжают требовать независимости, южные не требуют от нас ничего, они все берут сами. От той Империи, которую вы знали, мало что осталось, профессор. Даже территориально мы с учетом мятежных провинций уже не занимаем и половины прежних владений. А уж без северных Хонти, Пандеи и южной Метшени…

— Да-да, я понимаю.

Шеклу заложил руки за спину и сделал несколько шагов вправо, затем круто развернулся и прошагал влево.

— Все это слишком затянулось, уважаемый лейтенант Китт.

— Война?

— И война, и наша работа. Я должен сообщить вам, как ответственному лицу, что подозреваю саботаж. Для меня моя работа — живой организм, но очень логичный организм, и каждый сбой в работе должен быть четко обоснован. Иногда сбои есть, а обоснования нет. Я списывал все это на усталость группы, на подавленность обстановкой, на тот самый пресловутый человеческий фактор, но мы без видимой причины топчемся на месте уже полтора месяца. И нельзя все списать на то, что кому-то скучно сидеть под землей. Мы наблюдаем, получаем результаты, проверяем результаты, проверяем проверяемое, перепроверяем проверенное… И тут же все это замирает, потому что неожиданно закончилась только вчера заправленная бумага в машине и мы не можем распечатать простейший график. Все это глупо, но…

Шеклу перестал ходить и зорко глянул на Чейза:

— Вы должны знать о моих подозрениях, хотя мне тяжело говорить об этом. Кто-то нам мешает, лейтенант. Теряются отчеты, забраковываются образцы. Я предвижу ваш вопрос, лейтенант, нет, я никого не подозреваю. Но я вижу свою ущербность в этом вопросе, я ведь знаю всех своих людей, я доверяю им. Вы же человек здесь новый и безразличный, простите великодушно. Лицом к лицу лица не увидать, а со стороны, говорят, виднее.

— Благодарю вас, профессор, я буду внимателен.

— Да-да, именно внимателен, — Шеклу улыбнулся. — Я рад, что мы друг друга так хорошо поняли, господин лейтенант.

Профессор взял со стола отложенный Чейзом Академический Вестник и сунул его на полку среди других таких же. Над полкой висел кусок плотной бумаги, прикрепленный кнопками к стене. Желтые, от руки написанные буквы «Имперский Луч» обозначали название плаката, а в бумажных кармашках располагались написанные крупным, округлым и по-девичьи аккуратным почерком статьи и даже карикатуры. Чейз подошел ближе, рассматривая довольно удачный рисунок — профессор Шеклу, в слишком больших очках, игриво приобнимает какую-то изогнувшуюся конструкцию, похожую на башенку из металла, вершину которой украшает шарик, утыканный иголками. Подпись под рисунком — «Старик и Старушка».

— «Старушкой» называется наш излучатель. Ким, паршивец, чертовски хорошо рисует. Я в его годы мог нарисовать только график и, пожалуй, собаку, похожую на ушастую мохнатую помесь сосиски и рептилии, — пояснил профессор, проследивший взгляд Чейза. — Простите, быть может, это нетактично, но у вас же есть какое-то прозвище? Мы, изволите ли видеть, выпускаем здесь стенгазету. Сначала по рекомендации психологов из администрации, теперь так, ради шутки… Меня здесь все за глаза называют Старик. Старшина, впрочем, и в глаза так называет, но господину Унару вовсе не писаны никакие законы. Даже законы физики, вы не поверите! Так вот, о чем я? Да, так что насчет прозвища? Как вас называют в Управлении? То есть если служебный псевдоним не тайна, конечно. Я всегда думал, что прозвищем разведчика, отважного воина в серой форме, должно быть что-то опасное. Что-то внушающее уважение, вроде «агент Саблезуб» или… «агент Стилет».

Чейз рассмеялся:

— Профессор, боюсь, вы путаете Управление с издательством графических романов для подростков. Меня обычно называют Еретик, и это никакая не тайна, так как я не полевой сотрудник, а такой же «халатик», как и вы. Еретик стало моим прозвищем еще в студенчестве, когда нам дали задание составить генеалогическое древо. Это был полезный урок, кое-кто таким образом неожиданно нашел у себя дворянские корни и весьма этим кичился. Но я историю своей семьи знал и без того хорошо — первым известным моим предком был инквизитор, это времена рассвета Южной Империи.

— В самом деле? — поразился Шеклу.

— В самом деле. Как вы знаете, в Святой Инквизиции властвовали два Ордена — Псы и Волки Господни. Тогда Волки были что-то вроде нынешней разведки, монахи этого Ордена тайно проникали в еретические секты. Этим занимался и мой предок. По семейной легенде он изобрел то, что мы теперь называем «винтовки», винтовые нарезные стволы. Правда, документально эта легенда не подтверждается, но до последнего времени одна из первых в мире винтовок хранилась в нашем поместье. Сейчас она, должно быть, утеряна — война равнодушна к памяти.

— И вы не стыдитесь того, что ваш предок был… как бы это выразить… Ведь Инквизиция была весьма жестока, — тон профессора был смущенным.

— Действительно была, — Чейз сдержал вздох, подобные объяснения он давал уже не раз. — Я не знаю, повинен ли мой предок в смертях невинных людей, но даже если и так, в любом случае стыдиться мне нечего — весь мой род служил Его Величеству Императору. При этом я убежден, что служение Императору подразумевает и служение самой Империи, ее народу. Мой предок заложил самую известную династию врачей в Империи. С тех темных веков традиция ни разу не была прервана, в каждом поколении есть врач. Я — часть рода Киттов, это повод гордиться своим происхождением, о стыде же и речи идти не может.

— Прекрасная речь! Простите мою бестактность, я, наверное, излишне любопытен. Но поймите, мы уже долгое время находимся здесь практически без связи с поверхностью. Наверное, подземная жизнь все же как-то влияет… В любом случае, любезный господин Еретик, я рад, что нам прислали именно вас. В конце концов, все ученые немного еретики!

Довольный своей мыслью, Шеклу рассмеялся.

— Что ж, если вы закончили, то я запру документы в сейф.

— Учитывая то, что вы сказали ранее, мне понадобятся копии личных дел и некоторых материалов исследования.

— Конечно, я лично распоряжусь… Или нет, вы же куратор, господин лейтенант, вы сами вполне можете здесь распоряжаться, — профессор отвесил легкий поклон, словно передавая лейтенанту разведки все полномочия.

— Я хотел бы, — начал Чейз, — чтобы между нами, профессор, не было никаких недоразумений. Я очень уважаю вас и не собираюсь лезть в вашу лабораторию со своим научным подходом. Это ваша работа, а не моя, и даже специальность моя здесь не слишком к месту, — Чейз поднял руки ладонями вперед, демонстрируя самые мирные намерения. — Все, что я должен делать, — писать отчеты полковнику Мору. Командовать здесь мне все же будет несколько неудобно из уважения к вам и вашему труду, поэтому такими мелочами, как снятие копий с нужных мне документов, я, конечно, займусь сам, но я ни в коем случае не буду распоряжаться работой комплекса, наводить свои порядки или как-то тасовать группу.

— Чрезвычайно рад слышать, — Шеклу довольно потер ладони. — Ну что ж, прошу на выход, совсем скоро вечерний сеанс!

Под утро он тайно покинул свой дом и через час вместе с пятью другими предстал перед Генералом Ордена Волков Святой Инквизиции. Каждый из полудюжины был благосклонно допущен к руке Генерала.

Между собой они звали его Вожак, чужие называли Слепцом. Он и впрямь был слеп, этот рано поседевший и нынче худой, а некогда рослый и крепкий мужчина. Вожак служил Церкви с самого детства, слепого мальчишку жалели и любили в городке, где он родился — конечно, он ведь никогда не видел Мирового Света. Единственным шансом мальчика была Церковь, увидеть свет хотя бы после смерти было его мечтой. Мечтал ли о чем-либо слепой старик теперь, было неизвестно. Неизвестно было даже его имя, в секретных церковных документах он назывался всегда лишь по должности, Генерал Ордена Волков. Неизвестен был и его точный возраст, но всем, кто был осведомлен о существовании Ордена Волков и его Генерала, казалось, что старый Вожак был с Церковью всегда. Подле него всегда стояли двое монахов с цепким взглядом и сильными руками — это были его глаза.

— Да пребудет с вами Мировой Свет, дети мои, — тихо проговорил старый Вожак. — Рассказывайте.

Братья отчитывались о проделанной работе.

Чуть меньше пяти лет в Инквизиции существовал тайный Орден Волков Господа. Символ Ордена представлял собой волка серого окраса, бегущего влево по черному фону. В пасти зверь держит ключ с ушком в виде символа Мира — кругом и полукругом. Волкам Господа надлежит тайно проникать в ряды еретиков, притворяясь такими же дикими тварями. Дело их — Скрывать себя и Открывать тайное, что и символизирует ключ. Волки выявляли ересь, Псы загоняли и рвали добычу. Личными агентами Генерала Ордена была полудюжина братьев, лучшие агенты Ордена, и Рейхар был горд тем, что ему доверяет сам Вожак.

Рейхар слушал рассказы братьев о еретиках, считающих, что раз из тьмы они вышли, то во тьму и должны вернуться, а Церковь препятствует им в завершении их жизненного круга. Отчеты о ведьмах, высиживающих яйца, что были снесены черными колдовскими кочетами, хулящими Господа человеческими голосами. Слушал отчеты о достоверности тех последних слухов и сплетен, что стоили внимания самого Слепца, но мысли его все время возвращались к секте и Тшевам.

Виль был прав, Ромура — «пустой и никчемный». Слабый человек был этот Ромура. Трусливый человек и говорливый, если найдется тот, кто будет слушать. Рейхар слушал Ромуру долго, а Ромура был рад, потому что его давно уже никто так внимательно не слушал, кроме этого красивого и состоятельного светлоглазого врача. А Рейхар вел себя как господин города, в нем была спокойная сила и уверенность, и Ромуре чудилось, что рядом с таким значительным другом, как Рейхар, и сам он становится как-то значительнее. Он болтал без умолку весь этот год, а недавно решил даже женить Рейхара на своей сестре. Рейхар же, хоть и не подавал виду, не говорил об Улии, весь год незаметно и осторожно подводил Ромуру именно к тому. Улиа была ему нужна, потому что, хотя книги переписывали они оба, среди еретиков как раз она, а не ее пустоголовый брат пользовалась определенной известностью и даже уважением. У нее не только был разборчивый скорый почерк — она действительно хорошо разбиралась в людях.

На счастье Рейхара, несмотря на свой удивительный ум, она оставалась всего лишь слабой женщиной в этом Мире. Что нужно женщине? Чтобы мужчина мог рассмешить ее, пожалеть ее и позаботиться о ней. На то, чтобы доказать, что он, Рейхар Китт, врач и сын врача из Ноори, способен и на юмор, и на сочувствие, и на заботу, потребовалось почти пять месяцев. Иногда Рейхар жалел, что Улиа не родилась юношей, как явно было задумано Господом. Эта ее напористость, это чутье на людей, эта живость ума — она стала бы одним из лучших Волков Господа, отличным боевым товарищем, верным другом. Но, видимо, в последний момент создатель передумал и выдал сообразительному парню красивое и ладное девичье тело. Что Рейхару было, в общем-то, только на руку — будь госпожа Тшев мальчишкой, разве обошелся бы он всего лишь шутками, утешением и заботой? Говорят, если только не лгут, где-то в Хонти есть прекрасная и отважная дева-воительница; она, должно быть, такая же, как наша Улиа. Но, должно быть, и на нее найдется утешитель из Инквизиции.

Конечно, Рейхар, как и другие Волки Господа, не исповедовал обета целомудрия. Одного этого было бы достаточно, чтобы монахи-псы, которым приходилось жить во грехе и обходиться друг другом, возненавидели Волков. Волкам дозволено пользоваться имуществом, пить, браниться, распространять слухи и ереси, гулять с девками и, что тоже обидно, командовать Псами. Раньше достаточно было одного слова Волка, чтобы вся свора Псов набросилась на человека. Сейчас, правда, хватало уже любого доноса, сами Псы могли натравливать друг друга на горожан, чем, без сомнения, пользовались и чем упивались.

Но тем и сложнее была служба брата-волка. Дав обет нестяжательства, волк-монах проводил свои дни в роскоши, но при этом каждый миг должен был понимать, что все это — лишь дурная маска, серая шкура дикого зверя, которую рано или поздно ему придется оставить. Волк нарушал свои обеты каждый день и обязан был оставаться верным им. Он пил, но не забывался, щупал хихикающих грудастых девок в кабаке, но при этом слушал и запоминал все, что говорят собутыльники, покупал нарядные одежды и жил в хорошем доме, но не считал это своим, настоящим.

Рейхар разглядывал лица братьев-волков. Рядом с ним стоял Рут Ленер, его ближайший друг. Они вместе пришли в Орден еще мальчишками, жили в маленькой двухместной келье, вместе учились, вместе дрались. Пусть затем их развела судьба и порознь поднялись они до личных агентов Вожака, сейчас они вместе имели право и привилегию работать в столице. Рут был хорошим, удачливым Волком Господа: его простоватое румяное лицо, моложавое и улыбчивое, располагало к себе, и даже самые подозрительные из еретиков вскоре доверяли ему. Каждый из них только тогда узнавал изменника, когда на закрытом суде видел знакомое румяное лицо среди инквизиторов. И видел, что на Руте скромная серая монашеская ряса.

Рут всегда приходил на казнь «открытых» им сектантов, хотя среди Волков считалось зазорным и опасным видеть, как жгут «их» еретиков. Бытовало суеверие, что кто-то из них может перед смертью проклясть предателя и обречь на вечную тьму. Но Рут не боялся. Некоторые Волки считали, что он жесток и находит удовлетворение в зрелище человеческих мучений, как те простолюдины, что всегда сотнями стекаются на аутодафе. Только Рейхар знал правду — Рут считал себя обязанным видеть, как умирают те, кого он предал.

Он говорил: «Как только я почувствую, что мне жаль их, — я попрошу Слепца отдать меня Псам, ибо сочувствие еретикам есть тяжкий грех, очистить который можно лишь огнем. Но как только я почувствую, что мне нравится это зрелище, — я попрошу тебя, брат Рейхар, не испытывая жалости убить меня и отправить во тьму, которой я заслуживаю, ибо тот зверь, каким я стану, не заслужит огня». Рейхар никогда не ходил на казни. Он боялся, что почувствует жалость или радость от вида извивающихся в огне еще живых человеческих тел, и боялся, что ему не достанет храбрости умереть после этого.

— В течение ближайших двух дней планируется еретический штурм здания тюрьмы Трибунала, — сказал Рейхар, когда подошла его очередь говорить, и физически почувствовал напряженный интерес братьев-волков к своим словам. — Планируется освобождение господина Ромуры Тшева, которого по моему указанию арестовали этим вечером верные слуги Церкви — Псы Господни. В течение этого времени я буду ждать их посланника у себя дома. Сомнительно, что это будет Улиа Тшев, скорее кто-то из уличных мальчишек. Сама Улиа сейчас скрывается в портовом районе под личиной молодого парня. Она собирается участвовать в штурме, на который пригласят и меня. Должен ли я повлиять на ее действия?

— Пригласят — какое уместное слово… Эта девица нам нужна, пускай идет с остальными, не отговаривай ее.

— Да, святой отец. Господин Борте Хет более не имеет власти в общине. Он выступил против атаки Трибунала, но его не стали слушать. Книги были переданы Руису, и те свитки, что были подготовлены нашими писарями, — тоже.

— Молодец, мой волчонок, ты всегда приносишь полезные вести, — проговорил Слепец. — Стал ли ты уже приближенной к ересиарху дикой тварью?

— Нет, отец, но сегодня я впервые видел того еретика, который в доносах и списках значится как Пророк. Он действительно так молод, как нам пишут, не больше двадцати лет, и он действительно вдохновляет ересь Массаракша. Что же до остальных, то я пока не видел никаких новых диких тварей, что подчиняются Руису, лишь тех же, что и ранее.

— Руис, наш таинственный ересиарх, — раздумчиво кивнул Слепец. — Жаль, что мы никак не выманим его самого на штурм. Продолжай же.

— Я предполагаю, что освобождение пройдет по обыкновенному плану — они решат, что кто-то из девиц отвлечет монахов у ворот, там Грум Лариному облачится в монашескую рясу и, пройдя внутрь, откроет дорогу остальным еретикам. План ущербен и глуп, святой отец, Псы без труда отразят нападение. Не потребуется даже помощь королевской стражи.

— Ты не думаешь, Рейхар, что нам следует освободить господина Тшева? Если ты добьешься, что штурм поручат тебе, то твой успех будет замечен дикими тварями. И тогда ты сможешь Открыть нам ересиарха, когда он удостоит тебя аудиенции.

— Нет, святой отец, — Рейхар сдержал утомленный вздох, Слепец изредка проверял своих агентов, зная, что тяжелый душевный труд может притупить разум. — От Трибунала не уходит никто, и Ромура первым не будет. К тому же мой успех вызовет только подозрения. Я думаю, достаточно будет, если семеро из десяти погибнут во время «освобождения» — это отрезвит молодых, и, возможно, кто-то из них устрашится вечной тьмы и вернется в лоно Церкви. Скорее всего, атаку возглавит Грум Лариному как поверенный Руиса в общине.

— Хорошо, мой волчонок. Продолжайте, дети мои.

Брат Ленер докладывал о секте, в которой он работал почти полгода, и Рейхар впервые поразился тому, как быстро Рут добивается своего — он уже готов был отдать Инквизиции и ересиарха, и склад книг, и большую часть диких тварей. Впрочем, у Рейхара работа была посложнее — он «открывал» светлому инквизиторскому оку Церкви самую страшную из сект, секту, исповедующую ересь Массаракша.

Дикие твари, шкуру которых примерял сейчас Рейхар, верили в дикую, вымороченную идею — будто Мир есть не вогнутая чаша в бесконечной тверди, Тьме, но, напротив, плотный шар в бесконечном пустом пространстве. Самые заблудшие души утверждали даже, что возможно существование и других подобных шаров. Конечно, эта чудовищная ложь противоречила не просто здравому смыслу, но и — что страшнее — основным догматам Церкви, таких еретиков следовало уничтожать незамедлительно, не позволяя им обращать в свою веру молодежь. Однако это было непросто — некоторое время назад начали приходить донесения о появлении Пророка, мальчишки, который убедительно рассказывает о плывущем в пустоте великом шаре, укрытом пеленой, о мерцающих серебряных искрах в этой необозримой черноте и исполинском огненном клубке, источающем жар и пылающем так, что глазам нестерпимо… Чтобы выследить и устранить мальчишку, нужно было «открыть» всю секту целиком: Пророка опекал талантливый тактик, бывший наемник, а ныне таинственный ересиарх Руис Амена. Сегодняшнее ночное приключение давало Рейхару возможность тихо удавить парня в темном переулке, но господин Китт не первый год служит Церкви и Слепцу. За ними мог следить кто-то из еретиков с арбалетом в руках; парнишка мог быть вовсе не Виль; а даже если и Виль, то убей Рейхар этого Пророка, до Руиса он уже не дотянется, а все «открытые» им еретики, выворачивающие мир наизнанку, зароются в грязь.

— Бегите, волчата, — Вожак по-отечески добро улыбнулся монахам своей серой стаи и махнул рукой, отпуская их.

Последним из простого, без толики роскоши кабинета Слепца вышел исповедник пяти обетов, тайный агент Волчьего Ордена, господин Рейхар Китт по прозвищу Еретик.

Потом Еретик часто вспоминал этот самый первый увиденный им вечерний сеанс, хотя завел привычку присутствовать на каждом и повидал их в общей сложности немало. В тот раз профессор Шеклу провел лейтенанта Китта в пункт наблюдения, вежливо кивнул технику, возящемуся с аппаратурой, и указал Еретику на стул перед мониторами:

— Присаживайтесь, господин лейтенант, с минуты на минуту начнется. Экранироваться от излучения невозможно, но поскольку мощность излучателя небольшая, то граница волны, определяемая, кстати, довольно четко, находится далеко за пределами наших лабораторий… Как вы помните из документов, все испытуемые содержатся в комплексе «Луч», это удаленная секция нашей Зоны 15, для чего она использовалась ранее, я не знаю. Это довольно большая секция, но мы используем не более десяти процентов от ее общей территории — только помещения, в которых содержатся испытуемые, и еще станция… Если будет интересно, старшина Унару покажет вам план, сейчас не будем отвлекаться. Сколько у нас еще времени? Да-да… Сообщение с комплексом идет по монорельсовой дороге, наблюдение осуществляется через видеокамеры. Как видите, помещение просматривается с пяти точек, зона наблюдения каждой камеры чуть перекрывает зону другой, таким образом, не остается слепых пятен и мы можем каждое мгновение контролировать поведение наших… мм-м… добровольцев. И корректировать это поведение, если оно идет вразрез с нашей задачей.

В комнате, похожей на большую больничную палату, было семеро. Подсознательно Еретик ожидал увидеть людей уставших, изможденных, если не больных, но на вид облучаемые были вполне здоровы и не высказывали ни тревожности, ни страха. Кто-то читал, двое играли в карты, кто-то дремал, кто-то переговаривался со смехом.

— Выглядят хорошо, — отметил Еретик.

— Да, мы заботимся о физическом состоянии наших подопечных. Вот их дневное расписание, — профессор передал Еретику документ, заверенный несколькими подписями. — Там же режим и состав питания. И еще расписание сеансов. Обычно мы проводим два активных сеанса, утром и вечером, но, конечно, бывают и внеурочные, в активном режиме, который мы называем «внимание». Активных режима, таким образом, получается три, каждый со своими, так сказать, симптомами…

— Да, я понимаю, — перебил Еретик, — а что с пассивным облучением?

— Оно действует постоянно. Выключается только в экстренных случаях, когда в секцию прибывает кто-то из персонала лаборатории, например, провести ремонтные работы. Если бы была возможность, мы бы, конечно, проводили четыре разных исследования на четырех разных группах, но эта война… Нет возможности испытывать отдельно только «энтузиазм», только «депрессию», только «внимание» и только пассивное излучение. К тому же излучатель всего один, а время не ждет.

Шеклу словно оправдывался, и Еретик уже хотел уверить профессора, что он прекрасно понимает, в каких непростых условиях проводится эксперимент, как вдруг на экранах начало что-то происходить. Испытуемые вскочили с мест, тот, кто дремал, отвернувшись к стенке, буквально скатился на пол со своей постели и, кажется, сильно ушибся, но, не обращая внимания на боль, поднялся на ноги, и все семеро вдруг запели. Они орали имперский марш с таким воодушевлением, с таким восторгом и так искренне, что Еретик долгое время не знал, что на это сказать и как прокомментировать. Да, он читал отчеты и донесения, он просмотрел не один десяток графиков, но увидеть своими глазами то, что скрывалось за формулировкой «взрыв энтузиазма», было для лейтенанта потрясением.

— Как долго продолжается сеанс, профессор? — спросил Китт, когда кто-то из испытуемых начал срывать голос.

— Как и указано в расписании, «энтузиазм» и «депрессия» длятся стандартно — по двадцать минут. Но время «внимания» и внеурочных сеансов сокращено до десяти минут.

— Но почему они поют именно марши? Поймите меня верно, профессор, я считаю, что это прекрасная точка приложения этого «взрыва энтузиазма», но почему они не поют, скажем, песен о бессмертной любви или кричалок с игры в мяч?

— О, а это действительно хороший вопрос, — профессор уменьшил звук и показал что-то на мониторе. — Взгляните, господин лейтенант. Видите? Это экран. Мы шесть часов в сутки транслируем в комплекс «Луч» агитационные фильмы, выпущенные Отделом пропаганды. Если помните, пассивное излучение действует постоянно, ну и…

— Постойте, — Еретик жестом прервал речь профессора Шеклу, — получается, что вы действительно можете это контролировать?

— Получается, что можем. Идею подал мой будущий, как я рассчитываю, преемник — молодой Дасаи, весьма смышленый юноша. Он высказал предположение, что раз во время сеанса «энтузиазма» испытуемые практически перестают контролировать себя, то вполне могут что-нибудь разрушить или покалечить себя или соседа, так как этот бессмысленный восторг выуживает из них некое… так скажем, бездумное, почти звериное начало. И он предложил дать им смысл для восторгов, как вы верно выразились, «точку приложения» — патриотизм. Патриотический энтузиазм в самом чистом и незамутненном его виде — когда люди не сомневаются в правильности политического курса Империи, вообще не задумываются об этом. Они не размышляют. Наблюдение ведется непрестанно, каждые сутки мы проверяем испытуемых на детекторе лжи, отслеживая динамику. Все верно, они полностью доверяют всему, что мы показываем, они искренне и безудержно верят, что Империя нуждается в них, и с восторгом и радостью готовы буквально на все ради Его Величества Императора и своей родины. Поэтому сами себя они величают исключительно добровольцами. — Голос профессора звучал неожиданно сухо.

— Кажется, сами вы от их восторга не в восторге, профессор.

Шеклу вздохнул:

— Представьте себе нашу славную армию, облучаемую энтузиазмом. Армию, мечтающую с именем Императора на устах броситься на врага и растерзать его. Это ведь будут не люди, это уже стая. Они будут погибать с тем же восторгом, с каким сейчас поют марши. Я старый человек, господин лейтенант, можно сказать, старорежимный. И для меня — дикость даже представлять себе такое. Я легко могу оправдать использование депрессионного излучения, применительно к врагу, иного-то применения ему все равно нет, но облучать своих же сограждан этим яростным «энтузиазмом», делать из них этакое зверье…

— Но, как я понимаю, в группе есть те, кто считает иначе?

— О, безусловно, — Шеклу поджал губы. — Вынужден предупредить, вы еще наслушаетесь этих речей, господин лейтенант.

Шеклу был прав, за неделю, что Чейз провел в Зоне 15, рассуждений о том, правомерно ли и этично ли облучать собственную армию, он наслушался предостаточно. Собственно, если не обсуждали технические детали исследования, то говорили либо о том, как жилось до войны, либо о том, как прекратить войну. Единственными, пожалуй, кто не принимал участия в этих бесконечных обсуждениях, были профессор Шеклу, доктор Фешсу, Ким Дасаи, умудрившийся подхватить насморк и содержащийся в лазарете, так, что к нему не пускали посетителей и познакомиться с ним пока не удалось, старшина Хрег Унару и сам лейтенант Китт. Только раз Шеклу высказался насчет облучения, когда за ужином один из халатиков зашел совсем уж далеко в своих мечтах.

— Вы посмотрите, — воскликнул молодой черноусый мужчина, чье приятное лицо с припухшими от недосыпа веками обрамляла неуместно реденькая бородка, — ведь же это идеальная уравниловка! Уязвимость к излучению не зависит ни от пола, ни от возраста, ни от образования, ни от каких-либо иных параметров. Это исключительно физиология, чистая человеческая физиология, никакого социального элемента…

— Социалист что ли? — поинтересовался у собственной тарелки старшина Хрег Унару, не переставая жевать.

— А если и социалист! — с вызовом произнес халатик, но поскольку всем это было безразлично («Массаракш, социалист. Главное, чтоб не глист!» — срифмовал вполголоса старшина Унару и безобразно заржал), то он продолжил рассуждать об «уравниловке». — Пассивное излучение даст возможность внушить человечеству — каждому человеку — верные, нужные идеи! Массаракш, вдумайтесь, друзья и коллеги! Каждому и любому человеку, от рабочего до дворянина! Воспитать их в любви к ближнему, в любви к труду, в любви к знанию. Тогда различий не станет, тогда не будет никакого неравенства и каждый, вне зависимости от класса…

Шеклу ударил кулаками по столу, и в помещении воцарилась не то что мертвая, но изначальная тишина. Абсолютная. Черноусый халатик-социалист замер, не сводя обескураженного взгляда с профессора, и часто заморгал, словно пробуждаясь от транса.

— Что б я больше этого не слышал, — проговорил Шеклу, не разжимая рук и глядя вниз. — Что же вы говорите? Юноша, что вы говорите? Мы — ученые, элита человечества, но мы в первую очередь люди. И должны всегда оставаться людьми! В лаборатории — оставаться людьми! На войне — оставаться людьми! Поймите же одну простую истину — наше состояние определяется не тем, чем мы владеем, не нашими ресурсами, не нашими возможностями. Наше состояние определяется выбором, который мы делаем. Выбором — как распорядиться этими ресурсами. Вы, юноша, только что выбрали страшный и тупиковый путь для нашей Империи и для всего мира. Не просто путь, дающий абсолютную власть над сознанием человека, а ведь всегда власть притягивает несправедливость, но именно тупиковый. Кто будет решать, что есть «верные, нужные идеи»? Я? Вы? Эта ваша «уравниловка» для меня, старого империалиста, звучит как явное, несомненное зло, ведь я-то знаю, что люди никогда друг другу не равны!

Профессор замолчал, едва не сорвавшись на крик, и вдруг ссутулился и сразу как-то постарел. Руки его беспомощно разжались, побелевшие от напряжения фаланги не спешили принимать здоровый цвет, только на подушечках пальцев горели розовые пятна, да на ладонях были заметны полукруглые следы от ухоженных ногтей.

— Чтоб я не слышал более подобных разговоров. Обсуждение использования пассивного излучения в моем присутствии запрещено. Я не могу заставить вас думать по-другому и не могу запретить обсуждать эту тему вовсе, но при мне — не смейте. И никаких исключений, никаких «теоретических выкладок, профессор», никаких «исключительно на благо Родины». Можете планировать, как вы сделаете из нашей армии сборище радостных полуидиотов, с песнями и плясками идущих на смерть, но не смейте…

Шеклу махнул рукой, тяжело поднялся из-за стола и вышел в коридор. Вслед ему пристально смотрел доктор Фешсу.

После этого случая профессор еще несколько дней ходил сам не свой, молчаливый и рассеянный, а затем вызвал Чейза в свой кабинет и многословно извинялся перед ним за инцидент и собственную несдержанность. Еретик, понимая, что Шеклу извиняется не столько за то, что вспылил тогда, сколько за то, что вообще допустил такую ситуацию, как мог уговаривал Старика, что он не несет ответственности за бредовые идеи молодых дураков, но Шеклу только качал головой:

— В том и дело, Чейз, мой мальчик, в том и дело, что эти молодые — не дураки. Именно это поколение, именно они наше будущее. Он ведь ваш ровесник, этот мальчик, ему чуть больше тридцати. И он — жизнь этого мира, а я — вымирающий вид. И, конечно, я в ответе за этих людей, я же не просто представитель старшего поколения, я и учитель им, воспитатель. Я — педагог в старом значении этого слова, которое вовсе не тождественно простому «преподаватель наук». Я их научный руководитель, в конце концов. Более того, это ведь вовсе не бред, я ведь тоже всего лишь человек… Я понимаю всю завлекательность таких мыслей. Но я вижу и все их коварство, а этот мальчик не видит. Это и страшно…

Обо всем происходящем Еретик своевременно докладывал полковнику Мору, уделяя особое внимание мелким деталям, в ответ получил по официальному административному каналу одно лишь сообщение: «Продолжайте работать». Вполне в духе полковника.

Но были и приятные моменты. Во-первых, Еретику удалось сблизиться со старшиной и, пожалуй, даже сдружиться с ним, что было не слишком просто. В большинстве случаев поддерживать беседу старшина Унару способен только на две темы — кулинария и прекрасный пол, или, как он говорил он сам, — «жратва и бабы». Именно поэтому со старшиной Унару было бы, вероятно, особенно тяжело в дальних походах. Сам старшина готовить не умел, вершиной его мастерства была отварная картошка, размятая с солью, заправленная растительным маслом и заедаемая маринованным луком и черным хлебом. Женат же Хрег Унару был восемь раз, матушка старшины, по его собственным словам, чуть не плача говорила, что все парни как парни, гуляют с девками да гуляют, и только ее идиоту девушки дают исключительно через Отдел регистрации актов гражданского состояния. Впрочем, о детях Унару никогда не упоминал, сомнительно, что они у него были.

Кроме еды и женщин старшина любил поговорить о своих славных предках (дедушка-горец с затертой фотографии) и величии народа горцев (на примере все того же дедушки, поскольку иных горцев старшина в глаза не видел). Зартак же — горный хребет далеко на востоке, представлялся по рассказам старшины неким таинственным и прекрасным местом, полным чудес. Сравнение с Областью Отклонений оскорбляло это место, старшина и слышать ничего не желал ни о каких жалких подделках на Зартак. Зартак был Мировым Светом на земле, воплощенным совершенством, ожившей сказкой, готовой принять в себя уставшего от многодневного пешего перехода путника. Зартак был сосредоточением всего прекрасного, что только может явить природа. То есть, по собственной мифологии старшины, еды и женщин.

Еда там была великолепна: остра и сочна, она продлевала жизнь, даровала невероятную силу и мужественность. Женщины там были великолепны: стройны, но приятно округлы формами, длинноволосы и молчаливы. Были они плавны движениями, синеглазы, и, конечно, все как одна изумительно готовили. В те редкие моменты, когда женщины не молчали, они пели обворожительными голосами. Те немногие мужчины, которым Хрег дозволял поселяться в стране своей мечты, были великолепны, под стать еде и женщинам: они были верными друзьями, мудрыми и немногословными охотниками, воинами и музыкантами от бога. И готовили тоже, все как один, изумительно. Так, на всякий случай, вдруг в дальнем походе не окажется поблизости ни одной женщины, чтобы приготовить мужчинам ужин. Идея превосходства горцев Зартака над всеми остальными людьми Саракша сквозила буквально в каждом слове старшины. И не удивительно, как могут сравниться эти бессердечные, бездушные и вероломные люди скучных и плоских, как глупая столешница, равнин, люди без каких-либо талантов к кулинарии с этими горными полубогами?

— Когда-нибудь, — говорил старшина, приглаживая роскошные усы, — брошу я вас, массаракш, с вашими Зонами 15, лучами, ядрами и войнами и махну в горы. Слышишь, лейтенант? На Зартак, массаракш-и-массаракш! Возьму с собой каравай хлеба, полукруг сыра, воды фляжку и уйду. Совсем. А там… Слышишь, лейтенант? Там до Мирового Света рукой подать, а воздух-то вкусный, хоть в банки его закатывай и ложкой потом ешь, хоть в брикетах морозь и так слизывай. И тут я, конечно, нахожу маленькую горскую деревню, и все жители высыпают на улицу, чтобы поприветствовать уставшего путника. И я сразу узнаю эти места, потому что здесь, массаракш-и-массаракш, именно здесь и был рожден мой славный дед! Это память крови! И местные жители тоже меня узнают, потому что мое сходство с дедом несомненно, и они приглашают меня, потомка красивого мужчины и великого охотника, быть им дорогим гостем, закатывают настоящий пир, и вино льется рекой… А потом они просят, а я соглашаюсь остаться там жить. Навсегда. Разбиваю виноградник, женюсь… Бог даст, сыновей завожу, массаракш, почему бы и не завести? Должен же я продолжить род! Кровь моего великого деда не должна стыть и тухнуть во мне, нужно дать ей новую жизнь!

Эту историю своего триумфального возвращения на землю предка Хрег рассказывал лейтенанту раз пять, и каждый раз с неизменным восторгом. В какой-то момент старшина, широкая и добрая душа, даже принялся уговаривать лейтенанта тоже бросить зоны, лучи и ядра, и тоже ехать жить на Зартак.

— А что? — говорил старшина, воодушевляясь и уже обозревая внутренним взором преображенное в соответствии с новыми планами маленькое и ни в чем не повинное горное село. — Массаракш, а почему бы и нет, лейтенант? Какая замечательная мысль! Или же я еще должен тебя уговаривать? Да любой, кому я предложил бы переселяться на Зартак, должен немедленно возблагодарить судьбу за такой подарок! Массаракш, это не подарок, это истинный дар! Подберем тебе ладную бабенку из местных, там все красавицы, выбирай на вкус. Отстроим хороший дом. Будем друг к другу в гости через виноградник ходить, ужинать.

Иных дел, кроме непрестанного питания и исполнения супружеского долга, у старшины Унару на Зартаке никогда не находилось.

Впрочем, несмотря на некоторую внешнюю ограниченность, был старшина весьма сообразителен, остроумен, а главное — весел. Это качество было особенно ценным в последнее время: теперь, когда в лаборатории все халатики друг на друга дулись и опасались сказать лишнее слово, громовое ржание и добродушные, хоть, бывало, и плоские, шуточки старшины недурно разряжали обстановку. Старик Шеклу, который душой болел за лабораторию, был Хрегу искренне благодарен, и между ними установилось наконец уважительное двустороннее перемирие, чему лейтенант по мере сил способствовал. Старшина даже иногда заходил к профессору попить чаю, и двое совершенно разных людей ухитрялись, по-видимому, находить некие общие темы для долгих разговоров. Не сидят же они по полтора часа — Еретик засекал время — молча? Иногда Еретик воображал, как профессор рассказывает затаившему дыхание старшине о высоком искусстве кулинарии, а может, и о своих шашнях с юными баронессочками во времена бурной молодости… Но верилось в реальность такой картины слабо. Не было у гениального физика бурной молодости, он с пеленок в аспирантуре.

Вторым приятным моментом была капитан Сой Эштаву. Удостоверившись, что лейтенанта Китта принимают в лабораториях за своего, она оттаяла, продемонстрировала, что умеет очаровательно улыбаться, и даже несколько раз осталась на обед в лаборатории, чем вызвала ажиотаж среди халатиков — исключительно мужчин. И это тоже было замечательно, потому что все как-то расслабились, тоже вспомнили, как нужно улыбаться и шутить, и наперебой рассказывали капитану Эштаву малопонятные лабораторные анекдоты. Правда, штатный весельчак и балагур Хрег во всем этом участия отчего-то не принимал, сидел неожиданно тихо, вел себя подозрительно скромно и только посмеивался в стакан. Впрочем, и Сой Хрега положительно не замечала, так что в этом смысле было между ними некое равновесие. Зато самому Чейзу посчастливилось несколько раз поболтать с Эштаву наедине, и оба остались весьма довольны друг другом.

Третьим приятным моментом было отсутствие непредвиденных ситуаций. После предупреждения Шеклу о возможном саботаже Еретик был предельно внимателен и за неделю чуть не заработал профессиональную паранойю, зачатки которой есть обязательная грань души любого, кто носит серую форму работника Имперского Разведывательного Управления. Важно, чтобы зачатки не развились в настоящее заболевание, так как в словосочетании «душевнобольной агент разведки» определяющим сразу становилось слово «душевнобольной», и агентом разведки бедняга быть переставал. Но никаких технических сбоев в работе не наблюдалось, и человеческий фактор себя тоже никак не проявлял.

Лаборатория жила своей жизнью. Чейз наблюдал за утренними и вечерними сеансами активного облучения, просматривал длинные ленты с результатами проверок добровольцев на детекторе лжи и писал рапорты командованию.

В столовой, обычном месте для болтовни обо всем на свете, последние два дня обсуждалось, какие еще фильмы, кроме агиток, можно показывать испытуемым и что из этого получится. Профессор Шеклу почти все время проводил в своем кабинете и что-то читал, поэтому никто не препятствовал халатикам обсуждать пассивное излучение и строить теоретические выкладки исключительно на благо Родины.

Образовательные программы отмели почти сразу — чтобы они возымели эффект, пассивное облучение должно просто улучшать память, а не лишать способности рассуждать самостоятельно. На основании этого аргумента доктор Доов предложил крутить добровольцам религиозные передачи, чтобы затем на графиках оценить, с какой скоростью они превратятся из убежденных атеистов в ошалевших фанатиков. Доктор Фешсу как всегда отмалчивался, зато остальных эта идея захватила. Вопрос: возможно ли пробудить веру в Господа, такую интимную и частную вещь, всего лишь облучением? Все пока указывало на то, что возможно, ведь чем Господь хуже Его Величества Императора, в которого испытуемые верят с тем самым религиозным фанатизмом.

— Я считаю, господа, — вступил в дискуссию и Чейз, — что для чистоты эксперимента следовало бы теперь часть наших добровольцев, которых убеждали в лояльности имперскому режиму, убеждать в обратном.

— Начать крутить им по шесть часов в день хонтийские агитки? — спросил черноусый халатик-социалист.

— Ну, если у вас они есть в заначке, доставайте, — разрешил Китт. — Вот что интересно, господа. Потребуется ли им больше времени на перестройку с одного курса на другой? Будут ли у них какие-либо душевные терзания и метания на этот счет, или они сразу и безоговорочно примут новые идеи? Не сойдут ли с ума от столь быстрой и радикальной смены парадигмы?

— То есть сначала мы сделали из добровольцев фанатиков, а теперь сделаем еретиков? — уточнил доктор Доов, комично приподняв белесые бровки. — Господа, да наш лейтенант Еретик не просто еретик, он ересиарх! Собирает здесь какую-то подозрительную секту… Я бы обязательно доложил об этом куратору, не будь он сам нашим куратором. Должен заметить, бессердечный вы человек, господин лейтенант.

— Я был бы бессердечным, если бы предложил еще и устроить очную ставку одной группы добровольцев с другой и посмотреть, кто кому наваляет, — возразил Китт. — Но я, заметьте, господа, этого не предлагал.

— И вообще, заметьте, господа, ни слова об этом не сказал, — с готовностью подхватил кто-то из младших халатиков.

Все рассмеялись и, убрав посуду, разошлись по местам, Еретик вернулся в свой кабинет.

Кабинет выделили маленький, на прошлом месте работы был раза в два больше. Зато на позапрошлом собственного кабинета не было вообще, приходилось делить рабочее помещение с тремя старшими офицерами и спать на подоконнике, подложив под голову свернутый бушлат. Повезло еще, что подоконники были широченные.

На Зоне 15 Еретику нравилось. Халатики были приятными людьми, работа была новая и интересная, грязи от нее не было никакой. Разумеется, в конечном итоге придется сделать вскрытия всех добровольцев, чтобы посмотреть, не произошло ли физиологических изменений в организме испытуемых под воздействием излучения, но вскрытие — пусть не слишком чистая, но привычная работа. Исследовать тела, пораженные серой чумой, было значительно страшнее… Но до завершения исследований еще не одна неделя, можно пока не задумываться.

Размышляя о том, как удачно все складывается, Еретик заполнял бланк отчета о проделанной работе. Внимание его было рассеяно, поэтому стука он не услышал и оторвался от писанины только тогда, когда дверь в его кабинет отворилась и в щель просунулась лохматая и большеглазая мальчишеская голова. Аэродинамические данные ее ушей вызывали неподдельное восхищение. Голова посмотрела на лейтенанта, улыбнулась и сказала:

— Привет, я Ким.

Еретик поднялся со стула и махнул пареньку, мол, входи, а когда Ким вошел, Еретик пожал ему руку. Ким Дасаи был невысокого роста, очень худой и очень любопытный — он мигом окинул кабинет Еретика взглядом голубых глаз, словно запоминая, где что стоит, и только затем так же внимательно с головы до ног осмотрел самого Еретика, нисколько не стесняясь так явно демонстрировать свой интерес. На свои двадцать лет он ни внешностью, ни поведением никак не тянул. Вид у него был и впрямь болезненным, Еретик вспомнил пухлый трехтомник медицинской карты мальчишки и в который раз подумал, как скупа природа на подарки — блестящий интеллект ютится в катастрофически слабом теле.

— Меня зовут Чейз Китт. Рад наконец познакомиться с тобой, Ким. О тебе здесь все очень хорошо отзываются.

— Конечно, хорошо, — согласился Дасаи. — Куда б они все без меня. Одни то исследования не завершат.

В тоне Кима не было заметно ни малейшей шутки, зато убежденности в своей исключительности и незаменимости с лихвой хватило бы на целую Зону 15.

— Присаживайся… Ну, я бы не сказал, что ты здесь самая важная персона, — Еретику захотелось немного поколебать самоуверенность мальчишки. — Профессор Шеклу — ученый с мировым именем, да и доктор Фешсу, доктор Доов…

— Чудесные люди, но старые, — определил Ким. — Они теперь слишком стабильные конструкции, факторы константы этой системы. Их разуму не хватает гибкости. Мой разум весьма гибок, так как время моей жизни невелико, а фантазия и воображение не притуплены. Зато на их стороне опыт, которого нет у меня. Поэтому я предлагаю идеи, а осуществляют их лучшие умы империи. Я — двигатель, генератор идей. Большинство из них, конечно, немножко глупые, но есть и очень полезные. Благодаря им проект все еще развивается.

Еретик ухмыльнулся:

— Пожалуй, в твоих словах есть рациональное зерно.

— Целый амбар, — с серьезным лицом кивнул Ким и рассмеялся. — На вас слишком давят авторитеты, лейтенант Китт. Давайте выпьем чаю. У вас, наверное, есть ко мне какие-нибудь вопросы?

— Ты бы пригодился мне неделю назад, когда я прибыл, а сейчас я, кажется, во всем уже разобрался самостоятельно, — Еретик развел руками и хотел еще что-то сказать, но дверь отворилась и в проходе возникла узнаваемая с первого взгляда, обширная спина старшины Хрега Унару, плавно переходящая в необъятный зад старшины Хрега Унару.

Спина вдвинулась в кабинет и начала медленно поворачиваться по оси. Так постепенно в поле зрения возникли локти старшины, прижатые к бокам, затем кончик усов старшины, затем край подноса, который старшина нес в руках. Развернувшись фронтально к замершим в благоговении Еретику и Киму, старшина некоторое время молчал, глядя на них, а затем воскликнул, обращаясь к Киму:

— Ах ты, мелкая поганка! Массаракш!

Высказавшись таким экспрессивным образом, Хрег в два богатырских глотка осушил один из трех стаканов, стоявших на подносе, сам поднос сунул в руки Еретику и с достоинством удалился, закрыв за собой дверь.

— Теряюсь в догадках, что сие зрелище призвано было символизировать? — спросил Еретик, одной рукой сдвигая черновики отчета, другой ставя поднос с чаем на свой стол.

— Я обманом вынудил старшину принести нам чай, — пояснил Ким, нимало не смутившись. — Таким образом я отметил свое возвращение из этого скучного лазарета. А Хрег теперь будет мне мстить и тоже делать мне всякие мелкие пакости. Мы так всегда развлекаемся, когда совсем ничего интересного не происходит. Хрег здесь самый веселый.

— Это я заметил. Держи стакан, не пропадать же добру. Хотя на его месте я бы все три стакана выхлебал сам, а поднос и посуду заставил бы относить в столовую тебя. Это я на будущее предупреждаю, — Еретик отпил горячего чаю и мысленно пожелал старшине Хрегу Унару всего самого доброго за его заботу.

— Я учту, — младший научный сотрудник сдержал улыбку.

— Скажи, Ким, этот ваш обмен любезностями никогда не сказывался на рабочем процессе? — Чейз внимательно посмотрел на мальчишку.

— Профессор сказал вам о Призраке? — Ким покачал головой. — Нет, мы не вредили работе, господин лейтенант. Это довольно невинные розыгрыши, вроде той шутки с чаем, которую вы сейчас наблюдали.

— Призрак?..

— Ну, этот вредитель. Саботажник. Мы с Хрегом зовем его «Призрак», потому что никто его не видел. Расскажите про разведку. Вы когда-нибудь были на секретном задании?

Киму было положительно все интересно. Этот голубоглазый вундеркинд слушал самые обычные служебные анекдоты с открытым ртом, именно из-за этого Еретик решил, что парень его дурит, хотя найти такого благодарного слушателя большая удача для того, кто любит поговорить. Хрег в мальчишке, должно быть, души не чает. И, судя по всему, это вполне взаимно, Ким о старшине говорит тепло, даже с большим чувством, чем о Шеклу, которому обязан всем. В том числе, должно быть, и жизнью.

— Я тоже очень хотел бы стать разведчиком, — сообщил Ким, допивая свой чай. — Хоть какое-то разнообразие в делах.

— Что, замечаешь, как твоя конструкция становится слишком стабильной, и опасаешься стать фактором константы? — поддел мальчишку Еретик, и тот рассмеялся.

— Пожалуй, что так. Мне здесь становится скучновато. Нужно поскорее завершить проект и выиграть войну, чтобы я мог наконец заняться чем-нибудь другим, а не этим излучателем и безмозглыми добровольцами.

Еретик даже рассмеялся от неожиданности:

— В целом это неплохой план, думаю, мы скоро приведем его в действие. Хотя должен заметить, что мечтать о прекращении войны только потому, что тебе на ней скучно, это с твоей стороны так…

— Инфантильно, да, господин лейтенант? — с готовностью предположил Ким. — Или же безответственно?

— Глупо. Но если тебе больше нравится слово «инфантильно», то, конечно, пусть будет так, я не возражаю. Мерить все на свете только категориями «скучно» и «весело» — удел людей недоразвитых, пустых разумом и душой.

Ким обиделся. Он сначала плотно сжал, а затем надул губы, насупился и глянул на Еретика исподлобья.

— Не валяй дурака, — не меняя интонации, сказал Еретик, — тебе двадцать лет, ты младший научный сотрудник на секретной научной же базе. Я вижу, что все твои товарищи по работе старше тебя как минимум лет на десять-пятнадцать и видят в тебе талантливого ребенка, но это не повод подыгрывать им и все время строить из себя пятилетнего.

Ким задумался и затем кивнул, сгоняя с лица обиженную маску.

— Да, вы правы, господин лейтенант. Я привык, что ко мне относятся как к малолетке. В этом есть минусы, конечно, но и плюсов достаточно.

— Тебе достается больше всего конфет?

— Мне достаются вообще все конфеты! — воскликнул Ким и зловеще захохотал, как главный злодей из страшного фильма.

Такой Ким Еретику понравился.

— Профессор говорил, ты много болел в детстве.

— Нет, — протянул Ким, — не много. Я постоянно болел в детстве. С трудом припоминаю два или три раза, когда я был совсем здоров и меня брали на прогулку. Удивительно не повезло мне с этим воплощением, совсем хлипкое. Надеюсь, следующее будет получше.

— Веришь в перерождение души? — удивился Еретик.

— Да, — охотно согласился Дасаи и продолжил, ухмыляясь, — потому что это…

— Весело? — закончил Еретик за мальчишку, и тот кивнул.

— Да, уверен, что так. Наверное, вы в прошлой жизни были охотником. Вы ведь, наверное, как все разведчики, любите стрелять?

— Не уверен, что все разведчики такие маньяки-стрелки, как ты воображаешь, Ким. Да и я, если откровенно, не сказал бы, что люблю, — ответил Еретик.

— Тогда это и есть лучшее доказательство! — важно кивнул Ким. — Вы ведь всю прошлую жизнь непрестанно стреляли, и стреляли, и стреляли. Разумеется, вам это ужасно надоело.

— И кем же был ты? — поинтересовался лейтенант.

— Наверное, пожарным. Или погорельцем, — предположил со вздохом Ким и пояснил, не дожидаясь вопроса: — Ужасно боюсь огня. Больше всего на свете. Мне иногда даже снится, как я горю в огне, а потом просыпаюсь с тахикардией…

— Все чего-нибудь боятся, — Чейз составил оба стакана на поднос. — Ты отнесешь посуду в столовую, а я пойду сунусь в логово к старшине. Как понял, боец?

— Понял!

— Так точно, господин лейтенант, — поправил парнишку Китт.

— Так точно, господин лейтенант, понял!

Распрощавшись таким образом, они разошлись на перекрестке очередного коридора.

Старшина сидел в своем «логове», пел что-то на незнакомом Чейзу языке, одновременно и звонком и шипящем, и чистил автомат. Еретик уже знал нехитрую философию Хрега: не знаешь, чем заняться, — чисти автомат. Чувствуешь, что пришла пора почистить автомат, — чисти автомат. Сомневаешься, нужно ли чистить автомат, — чисти автомат. Не было на свете ситуации, в которой не потребовалась бы немедленная чистка автомата, разве что разгар боя, прибавление в семействе или, по собственной мифологии старшины, обед.

— Опять чистишь? — сказал лейтенант Китт вместо приветствия. — До дыр протрешь скоро, будет как дуршлаг. Дробовик «Хрег» из серии перспективных видов вооружения. Стреляет во все стороны разом. Выбор уважающего себя смертника.

— Чистика умиротворяет, — невозмутимо ответил Унару. — Почему бы и не почистить, если душа во время этого в свои пазы входит?

Старшина уже отделил возвратный механизм и теперь нежно и аккуратно отделял затворную раму. Все у него выходило неторопливо и ловко, каждая часть механизма ложилась на стол четко и ровно, будто у каждой детали было свое определенное место. Будто на столешнице инструментом для выжигания были нанесены контуры — вот возвратная пружина, вот затвор, вот рама, вот газовая трубка, вот цевье.

— Что ты поешь? — Еретик сел так, чтобы не мешать старшине и не заслонять свет.

— Старая горская песня, — Унару прошелся внимательным взглядом по всем деталям, лежащим на столе, словно пересчитывая, все ли здесь, все ли на месте, ничего ли не расползлось по углам. — Дед научил, часто пел ее, помню. Хорошая песня, я тоже всегда ее пою, когда нужно о чем-то подумать или когда думать ни о чем не хочется.

— На все случаи жизни, значит, — Еретик подал старшине кусок ветоши. — Совсем как чистка твоего автомата.

— Потому они и ходят парой, — ухмыльнулся старшина.

— А перевод у этой песни есть?

— Перевод-то? Массаракш, дай-ка подумать…

Унару пожевал губами, почесал щетину на щеке и проговорил негромко:

Старшина макнул ветошь в масло и принялся омывать все части автомата. Тщательно, аккуратно и любовно, как мальчишки, гордясь и преклоняясь, моют на виду у всего двора свой первый мотоцикл. Как отцы купают новорожденных наследников династии.

— Познакомился с Кимом, — сказал Чейз. — Забавный парнишка.

— Башковитый, — кивнул Хрег. — Одинокий очень. Одними мозгами и живет, семьи не осталось, друзей и не было. Парень вроде как парень — пинал бы мяч, водил машину да с девочек лифчики снимал, а он все детство то под капельницами, то под скальпелем. Да полмолодости по лабораториям. Иммунитет совсем никакой, прямо скажем, массаракш, паршивый иммунитет. Дрянь. Приступы эти… А как приболеет, так ни с какой заразой, считай, не справляется. К нему потому и в медблок не пускают никого, что любая инфекция добьет. Раз чихнешь — и нет мальца. В горы бы его…

Чейз уже приготовился к продолжительной лекции о горских методах лечения всех на свете хворей, но старшина молча продел в отверстие в шомполе кусочек ветоши и, обмотав кончик штыря, принялся чистить ствол.

— Спасибо за чай, — сказал Чейз. — Как он тебя провел?

— Не скажу, — старшина ухмылялся в усы. — Хватит с меня одного такого изобретательного за глаза и за уши.

— Я просто так спрашиваю, из любви к искусству, — со всей искренностью проговорил Чейз, и Хрег поднял на него глаза.

— А вот как тебе Эштаву? — спросил вдруг старшина, смакуя вопрос, и даже повторил: — Как наша прекрасная капитан Эштаву тебе?

— Сой? — удивился и почему-то разволновался Еретик. — А тебе-то что до нее? Вы совсем разные, вы как… как на Сфере друг напротив друга стоите, через Мировой Свет не доорешься. Я бы на твоем месте даже не думал бы за ней ухаживать.

— Да, она примерно то же говорила, когда мы разводились, — Хрег снова ухмыльнулся, встопорщив усы, и потер затылок широченной ладонью, не боясь испачкаться в масле. — Что мне, друг мой лейтенант, за ней ухаживать, мы три года женаты были.

— Ты на Сой? — Чейз вытаращился на Унару. — Не подумал бы…

— Массаракш, да я сам все время удивляюсь, — признался Хрег. — Она дамочка с претензиями. Ей бы все культуру в массы нести, все образованием заниматься. Она рассчитывала из меня человека сделать, да. Впрочем, ладно бы если человека, а то ведь так, придаток к себе. Ну, я три года терпел, потом сбежал.

— Ты от нее сбежал? — переспросил Чейз усмехаясь, он уже отошел от первого потрясения. — Я бы решил, что она от тебя свинтила.

— Ну, мы очень удачно разошлись, — захохотал Хрег. — Она от меня в одну сторону, я от нее в другую. Так расстояние между нами мгновенно увеличилось вдвое, так как скорость, с которой мы тикали друг от друга, была одинаковая — во все лопатки!

— Поразительно, — качал головой Чейз. — Нет, правда, Хрег, не в обиду тебе будет сказано, но она такая тонкая, и строгая, и…

— И да, я баламут, раздолбай и неряха. Дюжину раз массаракш, да, я в курсе. Этот разговор я вот к чему затеял, лейтенант. Ты, я вижу, Сой на хвост припасть вздумал. Ухаживать, стало быть. Цветы, стихи, напитки горячительные местного разлива. Стало быть, высшего градуса, из медблока. Не отпирайся, я проницателен, как все горцы, бесполезно разубеждать меня в том, что очевидно, — покачал головой старшина, хотя Еретик и не думал отпираться. — Это не новость и не неожиданность. Массаракш, да тут каждый второй на нее засматривается. Тем более что иные дамы из административного корпуса либо старые, либо страшные, либо старые и страшные разом. Ну, так я тебя предупреждаю — умная она девка, и красивая, и очень такая… отточенная, знаешь. Но откровенно тебе скажу — не суйся. Я для нее иного слова не подберу, кроме как змеища. Как бы она, по-твоему, в этом паучьем гнезде выжила, с этими паучихами безобразными, в A-комплексе? Так и выжила, что она их всех страшнее и безжалостнее. Массаракш, да я на нее не в обиде, ты не думай, и не ревную, и не собираюсь по чужому счастью да в сапожищах топтаться. Мне до нее, знаешь, дела-то нет, сам сказал — далеки, через Мировой Свет не доораться. Я потому говорю, что ты ей по нраву пришелся, значит, скоро когти и зубы в тебя запустит. Она в тебе умственный потенциал видит, ту же отточенность, что у нее самой. Ей власть над тобой нужна, иной любви она, массаракш, не понимает. Так что ты меня послушай, я ее знаю, змеища как есть. Души нет у нее, мозги одни. И совести нет. Ну а уж про честь не говорю, какая честь у бабы. А еще, — Хрег заглянул в глаза Еретику и понизил тон до мрачного и торжественного шепота, — как другу тебе говорю: готовит она, массаракш-и-массаракш, паршиво.

— И ты жил с ней три года? Вот это выдержка!

Старшина ловко собрал затворный механизм и строго глянул на Еретика:

— Среди моих предков были горцы, не забывай. Для таких людей, как мы, нет ничего невозможного! К тому же неподалеку от нашего дома был хороший ресторан, а у меня, массаракш, тогда еще были деньги, чтобы каждый день там ужинать. Неплохие были времена до войны, сытные.

Старшина не зря хвалился своей проницательностью, Еретику стало даже неприятно, что все его мысли как на ладони, — он и впрямь уже несколько дней размышлял, чем бы порадовать прекрасную госпожу капитана. С Сой непреодолимо хотелось быть галантным, хотелось быть изобретательным, хотелось быть остроумным. Хотелось быть ее достойным. Хотелось ее впечатлить, поразить и порадовать разом, хотелось побыть героем — спасти от диких зверей или хонтийцев, от наводнения или пожара, а неплохо бы от всего сразу, для полного и ошеломляющего эффекта.

Хотелось, как минимум, добыть для нее цветов в подземной базе, чтобы «паучихи» в А-секторе ахнули и скукожились от зависти. Женщины любят ставить на место других женщин. Выражаясь откровеннее, женщины любят, когда другие женщины им завидуют. Впрочем, если быть действительно откровенным, это не только женщин касается. Сам Еретик тоже вовсе не откажется посмотреть, как, когда он прогуляется под руку с очаровательной госпожой капитаном, скукожатся от зависти милые, в общем-то, люди, местные халатики, виновные лишь в том, что они тоже мужчины.

Унару, должно быть, действительно из лучших побуждений завел этот разговор, но запустить в лейтенанта Китта когти и зубы не так-то просто.

— Слушай-ка, старшина, — Еретик закрутил банку с маслом и поставил ее на полку, — ты все здесь знаешь, да и, как все горцы, способен достать что угодно где угодно… Верно?

— Вне всяческих сомнений, — подтвердил Унару. — Это не главное, но значительное преимущество горцев перед всеми иными породами людей.

— Тогда подскажи, старшина, где бы достать на этой базе цветов?

Старшина поставил автомат на место и внимательно посмотрел на Еретика.

— Ты идиот? — доброжелательно спросил он. — Ты меня слышал вообще? Она тебя сожрет, лейтенант, и костей не оставит.

— С чего ты решил, что не наоборот? — скромно спросил Китт, и старшина задумался.

— Ладно, я тебя предупреждал. Потом не приходи орошать соплями, я беспощаден к слабакам, как все горцы. Значит, сначала дуй в медблок за горячительным, потом на контрольно-пропускной, а там…

Подвал был на удивление сухим. Только один угол сочился влагой, и время от времени там можно было набрать мокриц, бросить их в крупу, разведенную водой, и съесть. Крысы не наглели, хотя их привлекал запах крови и мяса, исходивший от раненых. Только по ночам грызуны выползали из своих нор и сновали по подвалу, надеясь подобраться ближе к людям. Келе ночью потерял сознание, и ему изгрызли пальцы, когда он очнулся, то орал так, что кому-то из сектантов пришлось его ударить. Тогда он отключился и больше в сознание не пришел, только стонал и дергал конечностями. Следующей ночью крысы объели ему лицо, и Рейхар в одиночку вытащил Келе из подвала и оставил на перекрестке в нескольких кварталах от укрытия. Привлекать на запах беспомощного мяса все новых и новых крыс в подвал с еще живыми людьми было неразумно.

— Глупая была затея, — проговорил Рейхар, укладывая правильно кости руки Пегра и перематывая их тряпкой. Во время того штурма кости были выломаны так, что торчали из плоти. Пегр вопил, пока не потерял сознание от боли, — у Рейхара не было даже вина, чтобы напоить пациентов до беспамятства, поэтому шил и вправлял конечности он на живую.

— Что ты говоришь, Волк? — спросил Грум.

Виль не ошибся, когда сказал, что вслед за ним вся секта будет звать Рейхара Волком. Меткое и короткое прозвище мгновенно подхватили все еретики, словно никогда не звали господина Китта иначе.

— Идиотская затея, этот штурм, — повторил Рейхар, повысив голос. — Чудовищная глупость. Сколько крови пролили. А Руиса там не было, и не Руису они сниться будут.

В разуме Рейхара мелькнула отчетливая картина: тогда, во время штурма, он видел, как упал на серый камень двора Неелай, рассеченный от плеча до бедра. Бледный, залитый кровью и еще более хрупкий и одинокий, чем при жизни. Человек может выбирать, жить ли ему с людьми или быть одному, но не сможет выбрать, умереть ли ему с людьми, а потому смерть есть наивысшая степень одиночества. И беззащитности. Кто-то из штурмующих на бегу наступил на белую кисть Неелая, и Рейхар почти услышал, как захрустели пальцы мальчишки под подошвой бегущего. Неелай больше не заплачет от боли и обиды, не швырнет во врага камнем, не будет ловко сплевывать через выбитый зуб.

— Улиа говорила, что ты сам хотел идти вытаскивать Ромуру, — Грум лежал возле стены и прижимал окровавленную тряпку к ноге. У него было пропорото бедро, но удачно, важный кровеносный сосуд не был задет, хотя выглядела рана устрашающе. Гораздо больше доктора Китта волновала рана в груди Грума, и хотя он промыл ее и зашил как мог, ясно было, что с такой дырой в теле Грум вряд ли протянет больше дюжины дней.

— Хотел, — не стал спорить Рейхар, — но одно дело попытаться проникнуть в Трибунал тайно, с двумя-тремя людьми. Другое — идти в открытый бой с неизвестным числом хорошо вооруженных и подготовленных монахов в укрепленное здание.

— Так почему же ты не возражал? — боль в голосе Грума была не только из-за ранения.

— Хет возражал. Слушали его? — просто спросил Рейхар.

Ответить Груму было нечего, и он шумно засопел:

— Я их туда повел. Они пошли за мной.

— Нет, Грум, нет. Они пошли за Руисом, — Виль говорил мягко, словно уговаривал не мясника-Грума, этого огромного мужчину, выше самого Виля на две головы, но тяжело болеющего ребенка. — Главный здесь — Руис, мы идем за ним.

— Руиса там не было! — взревел вдруг Грум. — Там был я! Я их вел!

Он задохнулся криком, прижал руку к поврежденной груди и затих. Серое от боли лицо безобразно исказилось, Грум хрипло и прерывисто дышал.

— В следующий раз у нас получится, — сказал Виль, ободряюще улыбаясь.

Как и говорил Пророк, Руис не отпустил его на штурм. Из этого Рейхар сделал вывод, что, хоть Виль и болен душевно, мыслить логично он способен и не исключено, что какая-то часть его предсказаний — всего лишь следствие этой его способности.

Пророка не было на штурме, но Рейхар был. И он бежал вместе со всеми, кричал что-то вместе со всеми, но боялся так, как, наверное, никто другой в этой неожиданно большой группе штурмующих не боялся. Им — умирать за свою веру, ему — за чужую дикую ересь, им погибать от руки врага, ему — от рук таких же слуг Церкви, как он сам. Но страх никогда не делал Еретика слабым. Только злым.

Да, атака была жалкой, Рейхару едва ли не унизительно было участвовать в этой бессмысленной бойне. Но Виль-пророк этого не знал, и в его глазах выжившие были, должно быть, героями. А погибшие и подавно.

— Не будет никакого следующего раза, — Рейхар слишком устал, чтобы сердиться на мальчишку. — Те, кого схватили сегодня, расскажут, где нас искать. Ромура мало знал, зато те, кто пришел за ним, знали достаточно. Страшная будет охота.

— Про это убежище никто не знал. А если мы проживем еще хотя бы дюжину дней — у нас будет шанс, — Виль посерьезнел глазами и тут же повзрослел лицом, словно сбросил с себя маску веселого сумасшедшего. — Руис вооружит нас. И тогда мы все снова пойдем в атаку, и тогда мы победим. Теперь я уверен.

— Чем вооружит, саблями? — хрипло спросил Грум и повернулся на бок. Двигаться ему было больно, но и лежать недвижно он не мог.

— Ружьями, — сказал Виль. — Я видел ружья этой ночью. Другие странные ружья, они бьют точнее и дальше «змей». Я видел людей в зеленых одеждах, вооруженных такими ружьями… Нет, сначала я видел дым. Он был сизый и тяжелый, тяжелее тумана и как будто бы живой. Он шевелился и был как теплое парное молоко, только такое серое… И из него чьи-то руки вытащили такое ружье, я видел это так, словно это были мои руки, но они были не мои. О том я рассказал Руису, и он послал своих людей к оружейникам.

Рейхар подумал, что уже слышал о живом тумане. Он читал о нем в секретных отчетах слуг Церкви, работавших в странных областях Королевства. Все там было подчинено каким-то противоестественным жизненным законам, все там дышало какой-то иной жизнью, и среди прочих чудес — церковники еще не решили, порождения ли зла эти области, или проявление воли Господа, — среди прочих чудес жил и дышал в этих областях туман. Странные, невиданные механизмы и сооружения утопали в этом тумане и выступали из него. Церковники действительно изредка привлекали мирских ученых, когда не хватало своих, мирских знатоков механизмов, мирских оружейников. Быть может, действительно кто-то из мастеров смог вдохновиться чудесным порождением тумана и даже превзойти «змей»? Рейхар усмехнулся. Эта история скорее сказка, чем быль, удачный бред душевнобольного.

«Змеями» называли ружья с длинным вогнутым прикладом — при стрельбе его брали под мышку, словно удерживали извивающуюся змею. Бронзовый ствол прикреплялся к деревянному ложу особенными кольцами, из-за чего стрелков, вооруженных такими ружьями, в шутку звали «змеиными женихами».

— Ишь ты. Гляди-кась, у Руиса еще остались «свои люди», — с горьким удивлением проговорил кто-то из выживших еретиков, а Рейхар уточнил у Виля:

— Ты хочешь сказать, что тебе в бреду привиделось, что кто-то добыл какие-то ружья из дыхания гремящих дымов и с их помощью мы разнесем Трибунал?

— Когда ты так говоришь, звучит по-дурацки, — признал Виль, — но это не бред. Я не смогу доказать тебе, что это не выдумка, Волк. Но через несколько дней у нас будут ружья и ты сам увидишь. И я даже попрошу Руиса, чтобы он разрешил тебе пострелять!

— Я понял, — Рейхар откинулся на спинку единственного в комнате стула и закрыл глаза. — Хочешь пари, Грум?

— Условия?

— Если через дюжину дней у нас будут ружья, то я выставляю дюжину бутылок вина.

— Где ж ты возьмешь вино? — удивился Грум. — Нам тут жрать нечего.

— Я ведь доктор, — сказал Рейхар таким тоном, словно это все объясняло. Это действительно для всех всегда все объясняло, врач в их глазах был чем-то вроде поверенного самого Господа на земле. А если Господа нет, значит, врач просто малолетний Бог.

— Ну и что тебе за интерес в таком споре?

— Во-первых, если мне придется выставлять тебе бутылки, значит, мы еще оба живы, — принялся объяснять Рейхар, — что само по себе выигрыш. Во-вторых, если я одержу победу в споре, у меня будет вино и мы, даю тебе слово, Грум, напьемся так, что не страшно будет даже попадать в Трибунал. И в-третьих, если я проиграю, то у меня не будет вина, но будут чудесные ружья из пророческого сна. И они будут для меня достаточной наградой.

Виль тихо засмеялся, и даже бледный Пегр, очнувшийся и баюкающий, жмурясь и постанывая, больную руку, улыбнулся, не открывая глаз. Грум сосредоточенно пожевал губами, хмурясь, кряхтя и размышляя.

— Идет, — сказал он. — Я верю и Пророку, и Руису, а значит, через дюжину дней у меня будут и ружья, и вино. А вот у тебя, Волк, либо то, либо другое.

— Но я буду жив, Грум. Ох, как я буду жив! Как сейчас, — Рейхар даже потянулся, чтобы всем телом ощущать эту прекрасную, очаровательную жизнь.

На следующее утро Рейхар был в здании Трибунала. Он прошел одним из потайных ходов и уже на лестнице поймал себя на мысли, что поведи он своих еретиков этим путем, может, и смогли бы они вытащить Ромуру, вместо того чтобы устраивать эту страшную мясорубку во дворе. Рейхар испугался, а значит, разозлился, и потому ускорил шаг, но быстро понял, что даже если он не пойдет, а побежит — он не опередит порыва собственной души.

Рейхар взъерошил волосы от виска до затылка привычным жестом. Улиа неизменно примолкала при этом, она знала, Рейхар всегда так делал, когда размышлял о чем-то. Еретик всегда понимал, что закончится все смертью или арестом, но ему все же было странно осознавать, что госпожа Тшев заключена теперь в тюрьму и через несколько дней с ней будут работать палачи Ордена Псов. За долгие месяцы в секте он хорошо изучил характер Улии — она ничего не скажет инквизиторам, пока не попадет в пыточные камеры. На удивление стойкий характер. Жаль, что Улиа — всего лишь еретичка, дикая тварь, покушающаяся на покой подданных короля, истинно верующих в Господа и Мир. Быть может, не будь она…

— Доктор, доктор! — на знакомый с отрочества голос Китт обернулся, и сравнявшийся с ним Рут Ленер аккуратно взял Рейхара за локоть и повел по коридору. — Не заменишь ли ты меня в Трибунале, брат мой Еретик?

— Кто сегодня?

— Колдун.

— И только-то? Конечно, Рут, можешь идти по своим нечестивым делам.

— Как у тебя с Массаракш? Ты знаешь, братья приняли обет не ругаться при тебе, пока ты не откроешь свою секту. Вожак одобрил, — Рут смеялся. — Твои-то твари, верно, не говорят «мир наизнанку», для них это не проклятие.

— Штурм прошел идеально, но ты, должно быть, знаешь это. Передай братьям, что не пройдет и полугода, как им снова можно будет распускать при мне языки. От секты мало что осталось, и я с каждым днем все ближе к ересиарху.

— А что с теми чудесными ружьями?

— Откуда ты знаешь о них? — сощурился Рейхар.

— Среди моих тварей есть сплетники, — легко объяснил Рут. — А о твоей секте идут слухи, будто скоро Руис вооружит всех, кто недоволен Церковью, особыми ружьями, которые не чета ружьям Короны. Говорят, он уже сговаривается со швецами о ткани на собственные знамена, под которыми войдет в Трибунал и которые водрузит на верхушки церквей, сбив ногой круг и полукруг на мостовую. Сумасшествие, конечно. Ты ведь представляешь, какого на самом деле размера символ на верхушке шпиля? Он в полтора человеческих роста. Твой бедный наемник-ересиарх отобьет свои нечестивые ноги о добрый уурский гранит. Но многие верят в победу, собираются покинуть моего Паула и примкнуть к Руису. Ты отбиваешь у меня еретиков, как тебе не стыдно, Рейхар!

— Забирай их всех, — искренне сказал Рейхар. — Я уже год среди них, сложнее задания у меня не было. Это каторга, Рут, это, должно быть, хуже каменоломни. Я так не работал даже в Порта-Руун. Даже на юге королевства, в проклятом Господом Порта-Деске.

— Но скоро все закончится, брат, — сочувственно сказал Рут. Он тоже помнил душный, грязный, расползающийся от ереси, как мокрое гнилое яблоко, южный город Порта-Деск и мог представить себе, как нелегко приходится Еретику.

— Если ружья действительно существуют… Ох, Рут, опять мы о работе, о сектах, о ружьях! Что там, говоришь, с твоим колдуном?

— Приглашены квалификаторы, требуется соприсутствовать на оглашении их мнения, и если пожелаешь, то на приговоре и казни. Займет не больше часа на обоих.

— Как на обоих? — удивился Рейхар. — Ты же сказал, что только колдун.

— Увидишь, — подмигнул Рут Ленер. — Иди, сейчас начнется.

Рейхар кивнул брату-волку, и тот скрылся в коридоре. Накинув капюшон пелерины, Рейхар по прозвищу Еретик прошел в аудиенц-залу и встал у стены, ожидая, пока прибудут степенные медлительные квалификаторы.

Квалификаторами называли богословов Церкви. Квалификаторы просматривали доносы, показания свидетелей и улики и выносили решение о судьбе подозреваемого в ереси. Если квалификаторы решали, что подозреваемый является еретиком, человека арестовывали и отводили в тюрьму, после чего он уже не мог вернуться во внешний мир, не получал и не отправлял писем, не говорил ни с кем, кроме инквизиторов. Инквизиторы же проводили допросы, даже не уведомляя заключенного, в чем его обвиняют. Они путали его в ответах, ловили на лжи, угрожали, запугивали, а затем обещали свободу, но если еретик признавал свою вину, его после короткого суда приговаривали к наказанию, способному искупить его грех. Если же еретик так и не сознавался в своих грехах перед Церковью и короной, тогда его отправляли в камеру пыток. Только после этого допроса еретика знакомили с пунктами обвинения и требовали подробных разъяснений по каждому из них. Чтобы сохранить хотя бы видимость справедливого суда, у еретика спрашивали, желает ли он, чтобы ему предоставили защитника. Если заключенный говорил, что желает, ему передавали список защитников, составленный самими же инквизиторами. Измученные пыткой и всеобщим презрением, люди уже не смели протестовать и требовать настоящей защиты. Если до этой минуты кто-то верил в то, что случится чудо и он выйдет из стен Трибунала, то теперь последняя надежда таяла без следа.

Судебный процесс мог длиться месяцами, а по его завершению вновь приглашались квалификаторы. Вновь они знакомились с делом, вновь просматривали доносы, показания свидетелей и показания самого заключенного и после этого выносили свое решение. За последние пять лет не было вынесено ни одного решения в пользу еретика. После заключения квалификаторов объявлялся приговор, определяющий наказание. За последние пять лет ни один приговор не предусматривал сохранения жизни еретика.

До господства Псов в Инквизиции приговор бывал и оправдательным и человека отпускали на свободу. Случись такое теперь, жизнь его была бы чудовищной — все его имущество уже было конфисковано Инквизицией, и пытаться вернуть его было бы бессмысленно. Искалеченный под пытками, униженный, он смог бы влачить какое-то существование только при наличии богатых друзей, но вряд ли такие сохранились бы, ведь любая связь с возможным еретиком, пусть и оправданным, подвергала опасности их самих. Но Церковь при Псах стала милосердна — никого теперь она не отпускала на такую свободу, предпочитая очистительным огнем исправить все зло, что было причинено еретиком Миру.

Чтобы не оскорблять Церковь, обвинительный приговор никогда не выносился в святых стенах, но вот решение квалификаторов объявлялось только в здании Трибунала, а потому секретарю и нескольким монахам, включая Еретика, оставалось лишь ждать появления богословов. Рейхар рассматривал роскошный мозаичный пол — в центре аудиенц-залы изображался популярный церковный сюжет: стадо невинных белых овец защищает огромный черный пес, бегущий вправо, навстречу диким тварям — волкам. В собаке без труда узнается символ Псов Господних, не хватает только меча в оскаленной пасти. Один, гордый и могучий, он противостоит целой стае еретиков, готовых растерзать и его, и охраняемое им непорочное светлое стадо. Позади дикой стаи движется, так же огромен и статен, как пес Инквизиции, серый волк, и человек чужой думал, что так изображается главный враг Церкви — ересиарх. Посвященный же узнавал в этой фигуре символ Ордена Волков. Верный Инквизиции Волк словно выгонял на Пса всю дикую еретическую стаю. Рейхар заметил, что оценивает — который из стаи похож на свирепого Грума, а который на изящную Улиу, и есть ли в этой стае старый худой волк, который походил бы на господина Хета… Волк Господень отвел взгляд.

Наконец прибыли квалификаторы, и в зале оживились. Богословов было трое — низенький толстячок с физиономией булочника приветливо улыбался монахам, беспрестанно потирал пухлые ручки, сложенные на объемном животике, и казалось, он попал сюда по ошибке. Сложно было заподозрить в нем цепкого умом монаха, толкователя слова и воли Господа. Двое же других походили друг на друга, как братья. Высокие, худые, как жерди, они, казалось, совершенно сливались оттенком лиц со своими серыми рясами. Длинные худые кисти их рук были спокойны, двигались квалификаторы степенно и неторопливо. Тот, которого Еретик назвал про себя булочником, напротив, был суетлив и скор при ходьбе.

Когда все трое квалификаторов заняли свои места, секретарь суда громко объявил о возобновлении заседания.

— Обвиняемый номер пять! Введите.

Никто из судей не давал себе труда записывать имен обвиняемых, поэтому именовали их по номерам. Рейхар понимал почему — в последние годы количество еретиков возросло, и возросло число тех, кто предстал перед трибуналом. Запоминать каждого не стоило труда — все равно все они будут сожжены. Такое количество обвиняемых было странно, ведь исполняли свой долг оба инквизиционных Ордена: Волки загоняли дикую стаю за стаей, Псы рвали тварь за тварью, но находились все новые и новые еретики, количество доносов увеличивалось, количество горожан уменьшалось. Конечно, были и ложные доносы, но Еретик еще не видел ни одного человека, который не был бы склонен к ереси. Даже сам он, как и прочие братья-волки, был большим вольнодумцем. Иначе он не смог бы выжить среди настоящих еретиков.

Ввели колдуна, и Рейхар увидел, с каким интересом уставился на заключенного булочник-квалификатор.

— Обвиняется в многочисленных преступлениях перед Церковью и Миром горожанин по имени Гуран Ноол. Свидетели, чьи слова не подлежат сомнению, показывают, что обвиняемый Ноол неоднократно…

Секретарь бубнил заученный вступительный текст, одинаковый для каждого обвиняемого, и Еретик скоро заскучал, а от скуки принялся считать, сколько раз секретарь помянет в речи Тьму, сколько раз Церковь, а сколько раз Господа. Но секретарь заговорил вдруг о какой-то не предусмотренной никаким судебным протоколом собаке, и Рейхар от удивления сбился со счета и прислушался внимательнее.

Суть дела состояла в том, что обвиняемый Гуран Ноол обучил своего пса удивительным штукам — узнавать и отвечать на вопрос, который час, ходить на задних лапах, различать масти карт и даже завывать нечто, напоминающее певчую молитву «Господь, помилуй нас и сохрани во вседержащей Своей руце до скончания времен».

Судебный процесс над собакой шел по всем правилам судопроизводства. Все формальности были соблюдены. Вызывались свидетели, показывающие, что они лично видели, как колдун заклинал свою собаку богопротивными методами и даже пел что-то настолько еретическое, что уста их отказываются повторить нечестивые слова в святых стенах.

— Ты — мерзость пред Господом нашим! — кричал обвинитель поскуливающему лохматому кобелю, опустившему большую лобастую голову, закатывающему глаза и понимающему, что в чем-то он провинился перед всеми этими людьми, но в чем — уразуметь не способному.

Квалификаторы зорко следили за реакцией пса. Сам же колдун Гуран Ноол молчал и стоял чуть косо, и Рейхар знал, после какой именно пытки он сейчас не может и никогда уже не сможет выпрямиться.

— Вредоносность деяний этого еретика не подлежит сомнению, господа квалификаторы! — обвинитель заканчивал свою речь. — Я требую казни этого колдуна и этого его чудовищного колдовского животного.

Посовещавшись, квалификаторы признали, что обучение пса фокусам есть гнусная еретическая насмешка над святым Орденом верных слуг Господа, Псов, стало быть, и пса и хозяина следует казнить путем обращения плоти в пепел.

Домашнюю живность и человечий преступный скот судил городской суд, но дикие звери и родственники их — еретики — были под юрисдикцией Святой Инквизиции. Собаку колдуна судила Инквизиция, ведь, хоть она и была домашней, материальный вред городу причинен не был, а за дела бессмертной человеческой души отвечала Церковь. Три года назад указом Церковного собора во всем королевстве были отлучены от церкви кровососущие твари комары и коварные морские змеи. Пока не было заметно, что отлучение как-то им повредило, но люди понимали, что богопротивные твари обречены. Рейхар пытался припомнить, когда он в последний раз попадал на такое развлечение, как суд животного, и не мог: «открытие» ереси Массаракша отнимало все силы и время агента. На оглашении приговора Рейхар присутствовать не смог — на выходе из аудиенц-залы он столкнулся с одним из братьев-волков, и тот шепнул, что Генерал Ордена желает видеть Рейхара в своем кабинете возможно быстрее.

— Еретик, — Слепец шевельнул пальцами, и Рейхар встал с колена, — столица полнится слухами о ружьях, припасенных твоим таинственным ересиархом.

— Да, святой отец, — проговорил Рейхар, — полнится.

— Я хочу их получить.

— Но это пока лишь слухи, — Еретик развел руками. — Никто из моей секты, кроме, пожалуй, самого Руиса, не видел этих ружей.

— Я хочу получить ружья, — повторил Слепец, нахмурившись. — Ружья ересиарха — все, что может дать твоя секта.

— Разумеется, святой отец, — Еретик склонил голову. Слепец раздражен, сейчас нужно только соглашаться.

— Его Королевское Величество желает потерять не то голову, не то корону, — Слепец переплел пальцы рук. — Ты знаешь, сын мой, что заветное желание Короля — стать Императором?

— Слухи об этом давно идут, — тихо проговорил Еретик. — Холодное противостояние Юга и Севера требует от Королевства…

— Требует от Королевства стать Империей, — закончил Слепец недовольно. — Так считает Его Королевское Величество. В пику Северной Империи он желает построить Южную Империю. Как будто от названия что-то изменится. Не просто построить могучий флот, не просто создать мощную армию, не просто расширить границы, нет. Империя!

— Но что дурного в этом? — осмелился спросить Еретик.

— Несвоевременность, — отрезал Вожак. — Его Королевское Величество совсем не умеют выждать момента для удара, совсем как Псы, — главное ввязаться, а там…

Вожак махнул рукой.

— Неважно. От тебя требуется добыть мне ружья или, как минимум, устроить так, чтобы ружей не было ни у кого. Если не у нас, то уж ни у еретиков, ни у Псов. Впрочем, Псы еще полбеды, но вот если твои еретики устроят в столице еще один штурм, да еще с новым оружием, Король обозлится на Инквизицию. А поскольку открывать ересь — долг Волка, то пострадает именно наш Орден, Жошуа уж расстарается. Костьми ляжет, старый Пес, — Слепец выплюнул это слово как ругательство, — но устроит так, что в Инквизиции останется один лишь Орден. И тогда равновесие будет нарушено и Королевство умоется кровью.

— Пророк Виль утверждает, что ружья будут у ересиарха через дюжину дней, — Еретик облизнул пересохшие губы.

— Через дюжину дней ты прибудешь ко мне с докладом, до этого времени не появляйся, если не произойдет нечто важное. Я хочу, чтобы все свои силы ты отдал этой секте, сын мой.

— Я делаю это весь год, святой отец, — не сдержался Еретик и тут же пожалел о своих словах. Но Вожак не взъярился.

— Я знаю, мой волчонок, — проговорил старик неожиданно мягко. — Твоя ноша тяжела. Будь же внимателен, мне нужны ружья и ересиарх, в крайнем случае — уничтоженная без остатка секта. Ты свободен. Возвращайся через несколько дней.

Еретик низко поклонился Вожаку и покинул кабинет.

Через пару дней стол капитана Эштаву в кабинете административного комплекса украшал букет цветов. Стену в лаборатории же украшала новая стенгазета, так Ким снова отметил свое возвращение в ряды действительных сотрудников лаборатории, но уже масштаб был побольше. Появилась статья о Еретике с пожеланиями успешной службы на объекте. Прямо под статьей красовалась новая карикатура — мужчина с лицом лейтенанта Китта в строгой серой форме двумя руками держал удирающего человека в костюме привидения за край длинной простыни.

Подпись гласила «Еретик ловит Призрака». Халатики были счастливы как дети, только что не хихикали, когда Китт проходил мимо, и не пихали друг друга локтями. Сам Дасаи спрятался в медблоке под прикрытием процедуры прогревания и просидел там аж до обеда.

А днем Китта нашел старшина и без лишних разговоров, что было удивительно само по себе, сказал, что его вызывает Старик. По тону Унару было ясно, что случилось нечто серьезное, поэтому и Еретик не стал тратить время на пустую болтовню и отправился вместе со старшиной в кабинет профессора Шеклу.

— Господа, наш саботажник снова себя проявил, — Шеклу барабанил пальцами по столу. — Пропала папка с прогнозами. Двадцать листов текста, не очень много, можно восстановить за два дня… Но это опять два дня работы, которую мы уже делали!

— Неделя без сбоев в работе, и вот на тебе, опять! — старшина недовольно скривился. — Массаракш, снимут мне голову из-за этого сопляка. Наверняка же один из мелких научных сотрудников, у них никакого соображения нет!

— Вряд ли это кто-то из младшего поколения, они все загипнотизированы идеей прекратить войну и тем прославить свое имя в веках, — сказал Еретик. — А тот социалист…

— Глист! — вставил Унару.

— …и его приятели и вовсе спят и видят, как бы поскорее закончить исследования и обучить человечество всеобщей любви к труду. Нет, я считаю, что молодняк здесь ни при чем. Да и попались бы они мгновенно.

Тут старшина Унару и профессор Шеклу проявили редкое единодушие и заговорили одновременно.

— Как раз мальцов и не поймаешь! Они друг с друга списывают! — сказал старшина.

— Вы сошли с ума! Старшее поколение не имеет к этому отношения! — сказал профессор.

— Почему же я сошел с ума? — спросил Еретик у возмущенного Шеклу, оставив без внимания высказывание старшины.

— Говорить, что саботажником может быть кто-то из старшего поколения, просто безответственно! — воскликнул Шеклу. — Вы еще скажите, что это я торможу процесс!

— Нет, Старик точно вне подозрений, — весомо проговорил Унару, как будто его мнением кто-то интересовался. — Ну и ты, лейтенант, кстати, тоже.

— Это радует, — кивнул Китт.

— А ведь сбои прекратились после вашего появления, Чейз, — сказал вдруг профессор. — Должно быть, все это время злоумышленник выжидал, присматривался к вам.

— Не исключено, — кивнул Еретик. — Но в этом временном затишье может быть и иная причина. Не связанная со мной.

— Это какая же? — подал голос Унару.

— Ким Дасаи всю неделю находился в лазарете, — просто ответил Еретик. — Он не покидал помещения и физически не мог устроить никакой пакости.

— Вы меня сейчас просто убиваете, — сказал Шеклу после долгого молчания. — Я, конечно же, вижу нерушимую логику в ваших рассуждениях, но при этом готов ручаться честью, что Ким не имеет никакого отношения к саботажу. Я знаю этого мальчика. Послушайте, Чейз, из-за слабого здоровья он вынужден был пойти в школу только в десять лет, но сдал все экзамены экстерном и уже в пятнадцать был зачислен на первый курс… На мой курс. Сейчас ему двадцать. Все эти пять лет я пристально наблюдаю за ним и могу вас уверить — он целиком и полностью предан нашему проекту. Без мотива не бывает преступления, а как раз мотива-то у Кима нет. Возможность есть у всех, а мотив?

— То же самое вы можете сказать о каждом вашем сотруднике, — мягко проговорил Еретик. — Разве нет? Разве вы можете заподозрить в саботаже, к примеру, старшину Унару. А ведь он такой же сотрудник лаборатории, как и все остальные, имеет доступ ко всем помещениям.

— Вот спасибо тебе, массаракш, теперь Старик будет на меня коситься! — проревел старшина и, угрожая, показал Еретику огромный кулак.

— Нет, не буду — все это началось до того, как к нам перевели господина Унару, — отмел Шеклу кандидатуру старшины. — Если только его предшественник не передал какие-то указания своему преемнику…

— Так мы можем кого угодно уличить и кого же угодно вывести из-под подозрений, — поспешил сказать Еретик, не дожидаясь взрыва возмущения со стороны Унару. — В обычных условиях я предложил бы просто усилить охрану и назначить дежурства, но у нас здесь не обычные условия. Скажите, господин профессор, кто из сотрудников в курсе событий?

— В лабораториях, конечно, болтают о Призраке — сложно скрыть все эти бесчинства. Но масштаб убытков мы держим в секрете. Если все это всплывет наружу, будет, боюсь, еще хуже, чем сейчас. Вряд ли кто-то из молодой части коллектива подозревает нечто большее, чем этакое хулиганство. Старшее поколение, несомненно, все понимает, но у всех хватает ума не делиться информацией с молодыми сотрудниками. Это доктор Доов, доктор Фешсу, доктор Теф… Вы, разумеется, господин Унару и юный Ким.

— Будешь вычислять преступника дедуктивным методом? — спросил Унару, демонстративно не глядя на профессора. — Как детектив Холлу из книжек?

— Нет, — ухмыльнулся Китт, — но не помешает собрать сигаретный пепел на месте преступления и снять отпечатки пальцев.

Рейхар был прав, когда сказал, что охота будет страшной. Слухи об атаке на Трибунал распространялись по местностям с невероятной скоростью, Церковь не сдерживала информации, но, напротив, делала ее доступной для каждого подданного Короля. Любой горожанин и крестьянин должны были знать, что дикие твари покусились на столичный Трибунал. Любой горожанин и крестьянин должны были знать, что в атаке выжили единицы, да и те сейчас жалеют, что не погибли на месте. Инквизиция делала все, чтобы этот дерзкий столичный штурм был первым и последним.

Несколько дней после еретической атаки Рейхар не появлялся в здании Трибунала, он выхаживал раненых сектантов и бродил по городу, собирая сплетни, глядя на то, как столица приходит в себя. Ранним утром он выходил из подвала, где прятались еретики, и возвращался только через двое суток, принося еду и новости.

— Наши большей частью в Трибунале, — рассказывал Рейхар Груму, пока тот, морщась от боли, жевал разведенную в холодной воде крупу, — кое-кого уже сожгли, но я не видел. Раненых лечат только так, чтоб до суда дожили, чтоб казнить живыми. А кто так доживет, тех вовсе не лечат, люди говорят, так калечных к столбам и вяжут. Во всем городе облава идет, Инквизиция мстит за штурм. Родственников в Трибунал тащат, сочувствующих ереси — всех.

— Хет, должно быть, говорит теперь: «Если бы они меня послушали», — Грум усмехнулся. — Прав был старик. А мы все неправы.

Никто ничего не отвечал, и в этом всеобщем молчании отчетливо было слышно признание поражения.

— Говорят, на Архипелаге то же началось, что у нас, в поселениях свои инквизиторы, — продолжил рассказывать Рейхар. — Местных дикарей для Церкви воспитывают.

— А у них и правда глаза зеленые? — спросил Виль.

— Я не видел, — ответил Рейхар. — Но могу отправиться через Океан и узнать, если ты так хочешь. В королевстве охота на ведьм началась. Женщин жгут теперь за колдовство.

— Их тоже из-за нас? — спросил Грум, почти желая, чтобы Рейхар ответил «да, из-за нас», чтобы чувствовать душевную боль, соизмеримую с чувством вины. Страдание было необходимо ему, но Рейхар словно не заметил тревожного, темного от предвкушения душевной муки взгляда, только покачал головой:

— Сомнительно. Говорят, что королева взревновала одного из своих фаворитов и велела своему духовному наставнику извести всех красивых женщин в королевстве как колдуний. Теперь так — чуть только девка красивая, сразу ее в Трибунал. А если еще и письму и чтению обучена… Король одобрил, ересь-то повыжгли, казну наполнять нечем, а тут новая дичь для Псов. В общем, жгут уже по две-три в день. Да еще от сект город вычистили, разве что вот цеховых мастеров не трогают пока. Имущества конфисковали столько, что уже самим много, дома пустые стоят, кабаки закрыты. Кто может, из города бегут, но это непросто. Дочерей в основном вывозят, но если найдут — сожгут сразу. Крестьяне еще приходят торговать, но жен своих на рынок тоже уже не отпускают. Кое-кого из врачей сожгли, опять же за колдовство.

— Ох, тьма темная. Скажи, Волк, вот и какой мне смысл теперь поправляться, — вздохнул Грум. — Ну, выйду я отсюда — кабаки заколочены, красивых баб не осталось, кругом монахи. Ох, даруй мне, Господь, добрую смерть.

— Уходить надо… Город сгнивает, — пробормотал полуразборчиво Манур. При штурме Трибунала ему сильным прямым ударом проломили челюсть, и объяснялся он теперь все больше знаками и все больше непристойными. Чрезвычайно доходчиво, впрочем.

— Да, надо, — согласился Рейхар, — но пока нет возможности. Сейчас улицы почти пустые, одни монахи отрядами перемещаются. Скоро инквизиторы крови напьются и ослабят хватку, тогда уйдем. Просто подождать…

— Ослабят они, как же. За пять лет что-то не ослабили, все сильнее впиваются, — Грум лег на пол и затих. Ему становилось все хуже, мощный когда-то организм обессилел от кровопотери, уныния и недостатка пищи.

— Подождать надо, — повторил Рейхар, не зная, как возразить.

— Совсем немного, — сказал вдруг Виль. — Уже готовы ружья, я уверен.

— Ах, да! — воскликнул Рейхар, довольный, что может сменить тему. — Чудесные ружья из пророчества нашего Виля, которые должны были появиться сегодня! А ведь я совсем забыл о нашем споре, Грум.

— Как и я, — Грум Лариному открыл глаза. — Так что, Виль? Где же ружья?

— Я не знаю, — Виль улыбнулся как ни в чем не бывало. — Руис говорил, что ружья точно есть, но они не у него. Сказал, в другом месте держит, для сохранности. Наверное, когда придет время, он Волку их отдаст, а Волк — нам.

— Я Руиса в глаза не видел, — Рейхар покачал головой. — И ружья тем более. Вряд ли Руис вообще интересуется, живы ли мы еще. Но Виль… Эх, Виль, ну как же так! А еще Пророк. Мог бы сразу предупредить меня, что я проиграю Груму дюжину бутылок отменного вина.

Виль сконфузился и ответ взгляд, а мужчины рассмеялись и над его смущением, и над всей нелепостью ситуации.

— Но ружья готовы, — бормотал Виль. — Ведь Руис сказал, что мои слова сбылись и ружья есть. Он ведь не мог меня обмануть.

— Может, и есть. Но кому из них стрелять? Что ж, пора идти, — Рейхар поднялся на ноги и отряхнул одежду от пыли. — Держитесь пока, я приду завтра. Постараюсь добыть свой проигрыш.

— Тебя-то что ж еще не схватили, Волк? — спросил вдруг Пегр. — Всех похватали, тебя — нет. Почему ты не в Трибунале?

— Закройся, — зарычал Грум, и в его голосе слышны были прежние нотки сильного и властного человека.

— А когда меня арестовывают, — серьезно ответил Рейхар Пегру, — так я сразу честно говорю, что несу голодным раненым еретикам еду и воду. И добрые слуги Церкви тут же меня отпускают, прослезившись и благословив.

Еретики посмеялись над невеселой шуткой, и Рейхар покинул подвал. На самом деле за эту дюжину дней его арестовывали уже дважды.

В Трибунале царило оживление: множество новых дел требовало рассмотрения, множество осужденных ожидали казни. Из шести личных агентов Слепца на докладе присутствовали только трое, остальные пропадали где-то в городе, в своих сектах.

— Что ж, дети мои, пока все складывается очень удачно, — проговорил с обычной доброй улыбкой Слепец, благословив своих личных агентов. — Теперь люди всего Королевства знают, что любой, кто попробует покуситься на Трибунал, несомненно потерпит поражение. Если бы не было твоей секты, сын мой Рейхар, пришлось бы, пожалуй, инсценировать нападение на здание самим. Я удовлетворен твоими действиями, Еретик.

Рейхар благодарно склонил голову, принимая похвалу. Слепец был доволен им — за одобрение старого Вожака любой из братьев готов был сделать что угодно.

— Но все остальное мне не нравится, — Вожак недовольно поджал губы. — Псы словно дичают. Я с самого начала был против охоты на ведьм, Псы отнимают у нас первейший и простейший путь проникновения в дикую стаю.

Братья разом согласно кивнули — женщина приносила еретической секте много пользы, ей, как никакому мужчине, удавалось и собрать новости, и распространить нужные сплетни, и добыть пищи, когда секта зарывалась в грязь, но Ордену еретичка была стократ полезнее, редкие братья-волки попали в свою секту не через близость с сектанткой.

— Великий Инквизитор был неумолим, прямой приказ королевы и одобрение короля… Этот бой мы проиграли, дети мои.

— Так это правда? — спросил Рут. — Насчет королевы и ее фаворита.

— Августейшие особы тоже люди, хоть и избранные Господом нашим на царствование, — вздохнул Слепец. — Псы же звереют из-за своего обета целомудрия. В местностях начали жечь детей, это мне тоже не по душе, но детей новых нарожают, а вот женщины — совсем плохо. Что ж, такова воля Господа, и пока воля его не переменится, мы смиримся. Рейхар, сын мой, принес ли ты Ордену добрые вести?

Рейхар начал доклад, и когда рассказал, что обещанные Пророком волшебные ружья так и не появились в секте, Вожак разочарованно махнул рукой:

— Ружей нет. Руис на свободе. Пользы от этих останков твоей секты больше нет. Везвер, сын мой, говори.

Рейхар понял, что его еретиков арестуют со дня на день. Логово их было известно Вожаку, значит, совсем скоро туда заявятся монахи-псы и заберут всех. Радость от похвалы растаяла утренним туманом, осталось чувство недоделанной работы. Несколько дней назад Слепец требовал от Еретика результатов, и вот срок вышел, а у него ничего нет. Пока еретики еще не арестованы, следовало приложить все усилия к тому, чтобы найти ересиарха. Хватит жалеть раненого Грума. Рейхар не любил пытки, ему, как врачу, претило увечить тело, но иного выхода теперь не оставалось, кроме мясника Лариному, в лицо таинственного ересиарха не видел никто из оставшихся на свободе еретиков. Впрочем, был еще Виль, но причинять боль этому мальчишке было бессмысленно — Рейхар знал такой тип людей, неспокойный, истеричный, больной душевно. Он помнил рассказы самого Виля и других еретиков, как Руис, чтобы вызвать у мальчишки-пророка предсказания, причинял ему боль, то вывихнув пальцы, то выбив сустав, то используя нож. Испытывая мучение, Виль быстро соскальзывал в особенное состояние, в котором мог пророчествовать. Словно прятался от боли в собственных видениях. Поэтому пытать пророка-Виля не имело никакого смысла: парень спрячется в бреду и окончательно сойдет с ума раньше, чем что-либо расскажет. «Но почему ты не сбежишь от Руиса, если он тебя так мучает? — спросил однажды Рейхар, увидев длинные белесые шрамы от ножа на плече мальчишки и убедившись, что, кроме Виля, его никто не слышит. — Сейчас ты волен идти куда угодно, Руис тебя уже не будет искать». «Я не проживу один, — просто ответил мальчишка, — кому нужен больной подмастерье? Куда я пойду? Он меня хотя бы кормит…»

Выслушав отчеты и отдав несколько мелких указаний, Вожак благословил Волков, и братья покинули его кабинет.

— Плохо, что женщин жгут, — сказал Рейхару брат Рут, когда они вместе подошли к выходу из крыла. — Еще хуже, что жгут без разбору. Хоть бы у нас осведомлялись, которая нам еще нужна. У меня-то сейчас секта мужеская, а вот брат Тенх из кожи вон лезет — сожгли его последнюю еретичку, а ведь уже и сговор с ней был, что приведет на сходку.

— Нелегко ему будет, — согласился Рейхар.

— А ты ведь, кажется, был близок с той Тшев, брат Еретик, — проговорил Рут неуверенно, словно припоминая.

Он внимательно разглядывал висящую на стене гравюру, изображающую житие святого Кару, и Рейхар был благодарен Руту за то, что он не смотрел на него.

— Да, был, — сказал Рейхар и счел нужным пояснить. — Только благодаря ей я вошел в секту. К тому же она переписывала книги, а значит, и хранила их.

— Плоть обоих Тшевов обратят в пепел сегодня, — Рут намеренно употребил официальную церковную формулу. — Ты будешь присутствовать?

— Нет, — сказал Рейхар.

— Почему? — крепенький и невысокий, еще ниже самого Еретика, брат Рут резво отвернулся от гравюры и теперь с интересом заглядывал Рейхару в глаза.

— Я ведь никогда не хожу на казни, — ответил Рейхар. — Ты же знаешь, дикие твари могут проклясть нас перед смертью. Один ты не боишься вечной тьмы, брат.

— Сказать откровенно, брат Еретик, большинство из них вообще не думают о нас, — доверительно сказал Рут. — Они узнают меня, но очень скоро им становится не до тех, кто собрался на них поглазеть. Проклинают только те, у кого перешиблен позвоночник, они долго не чувствуют огня. Но и они клянут не меня, а Псов. Я много лет провожаю плоть своих еретиков в пепел. Еще ни разу я не был проклят.

— С кем ты теперь работаешь, брат? — Рейхар сменил тему, и Рут послушно прекратил разговор об Улии и Ромуре Тшевах.

— О, очень милая, безобидная секта, — улыбнулся Рут. — Сопроводишь меня, брат Еретик? Так вот, очень интересная ересь — они представляют Мир как сферу, сообщающую два особенных грандиозных сосуда. Конструкция напоминает песочные часы с нашим Миром в центре. Отягощенная грехами душа отправляется вниз, в королевство мук и боли, легкая от благости душа попадает вверх, в королевство радости и наслаждений. Им запрещено пить вино и брагу, вдыхать дым бредовых трав, красть, убивать, иметь жен и детей. Моя бы воля — я бы оставил их в покое, они сами вымрут через пару лет. Не от гнева Церкви, так от собственной скуки. Но Вожак решил, что раз мирское бытие у них безрадостное, так пусть хоть кончина будет яркая. Как костер. Месяца за два управлюсь, больше не понадобится…

Они говорили о пустяках до входа в часовню.

— Сегодня казнят Тшевов, — напомнил в финале беседы Рут, придержав Рейхара за рукав. — Проводи их, брат Еретик, это моя просьба. Если боишься, что тебя проклянут, знай — я возьму это проклятие на себя.

— Я боюсь не проклятия, — медленно проговорил Рейхар, признаваясь в этом уже не Руту, но скорее самому себе.

— Я вижу, — кивнул Рут. — Я понимаю. Ты жил с ними целый год, ты убивал слуг Церкви вместе с ними. А потому ты должен узнать, все ли еще ты Волк Господень. Можешь не говорить мне о том, что увидишь, но ты должен знать это сам.

— И что мне делать, когда я узнаю?

Рут выдержал взгляд Рейхара с обычным беззаботным выражением круглого лица:

— Это ты тоже решишь сам. Я лишь хочу избавить тебя от сомнений, брат.

— Убереги тебя Господь от вечной тьмы, брат, — Рейхар смотрел, как уходит Рут.

Быть может, Рут Ленер и прав. Что, если Рейхар больше не Волк Господень, что, если это его прозвище — Еретик — стало его подлинным именем? Тогда ему следует уйти, иначе в один момент он предаст и Вожака, и Рута, и саму Церковь так, как много лет предавал в пасть Псов свои дикие стаи. Следовало выжечь сомнение в своей душе тем же огнем, что обратит в пепел плоть Улии Тшев. На миг Рейхар ощутил ту же жажду страдания, которая терзала все эти дни Грума Лариному. Рейхар развернулся и направился к месту казни, поправляя капюшон так, чтобы не быть никем узнанным.

С площадки так много месяцев уже не выветривался запах паленых волос и мяса, что это зловоние стало собственным запахом этого места, и Еретик подумал, что если вдруг когда-нибудь здесь перестанут жечь грешников, воздух не сможет очиститься от смрада за много лет. Рейхар подавил желудочный спазм и задышал ртом, но на языке быстро образовался этот особенный привкус жаркого, нечистот и пепла. Он встал среди прочих монахов и принялся рассматривать лица живых, чтобы не видеть дымящихся скорченных фигур, прикованных к столбам.

На аутодафе в числе прочих уже вели Улиу и Ромуру, последний допрос всегда был формальным, кратким. Ромуру тащили двое монахов, позвоночник у него был перебит, и в сознании Рейхара эта картина странно совмещалась с воспоминанием об аресте Ромуры. Тогда его, ослабшего ногами от ужаса перед Инквизицией, тащили в Трибунал, сегодня, парализованного ниже пояса, тащили на костер. Улиа шла сама, Псы только придерживали ее за руки.

— Раскаиваешься ли ты в свершенных еретических деяниях и богопротивных мыслях, обвиняемая Улиа Тшев? Готова ли ты к тому, чтобы примириться с Церковью во веки веков? — спросил комиссар Трибунала Улиу, когда ее подвели к столбу, и она молча покачала головой. Тогда комиссар перешел к Ромуре:

— Раскаиваешься ли ты…

— Молчи, брат! — крикнула Улиа, но рот ей тут же зажали.

— Раскаиваешься ли ты, Ромура Тшев, в свершенных еретических деяния и богопротивных мыслях? — комиссар подошел ближе к бледному мужчине и чуть наклонился к нему. — Готов ли ты примириться с Церковью и принять ее милосердие?

— Нет, — голос у Ромуры был высоким и звонким от страха. — Мне не нужно милосердие!

Улиу уже приковали к столбу. Палач вышел на площадку и говорил о чем-то вполголоса с одним из стражников.

— Подумай, Ромура, — комиссар повернул к себе лицо Ромуры, взяв за подбородок, — только примирение с Церковью дарует тебе ее милосердие.

— Молчи! — Улиа, которую уже оставили монахи, дернулась в цепях. — Пусть сами жрут свои подачки! Псы! Ублюдки!

Монахи уже принялись приковывать Ромуру к столбу, как вдруг еретик разрыдался и принялся кричать, что да, он раскаивается в деяниях, он желает примириться с Церковью, он просит Церковь о снисхождении. Рейхар смотрел под ноги. Он слышал, как заплакала Улиа, когда комиссар удовлетворенно объявил, что Церковь являет милость свою для еретика Ромуры Тшева. Удавили Ромуру быстро и ловко, когда он затих, Рейхар позволил себе поднять лицо и посмотреть на Улиу. Эту казнь он должен был видеть от начала до конца.

Палач уже запалил факел и теперь дожидался, когда комиссар опросит еще нескольких избранных еретиков о том, раскаялись ли они. Церковь считала каждого еретика, принявшего ее милосердие, своей победой, но предлагала свою милость не каждому, но лишь выбранному из прочих, важному в секте еретику. Особенно ценны были примирившиеся с Церковью ересиархи, их имена хранились в записях отдельно и оглашались в проповедях. Ромуре Тшеву милосердие было предложено, чтобы сломить волю Улии Тшев, но Рейхар знал, что она никогда не примет «подачку».

— Свидетельствую, — забубнил комиссар, едва только последний еретик отверг милосердие, — что вина этих людей доказана неопровержимо. Повинны они в святотатстве, в поклонении не Господу, но иным нечестивым материям, коих не существует вовсе, в одичании повинны и в том, что совращали невинные детские души, внушая еретические мысли…

Палач уже приблизился к Улии и подпалил солому, так просто и привычно, что Рейхар едва ли не обозлился на него за эту равнодушную деловитость. Солома вспыхнула не сразу, чуть погодя, но когда пламя занялось, Улиа забилась в цепях с такой силой, что Рейхар услышал, как трутся и смещаются по столбу цепи. Солома возле столба Ромуры тоже пылала, и Рейхар увидел, как взметнувшийся огонь достигает колен мужчины. Подол темного смертного одеяния Улии горел, серый удушливый дым поднимался вверх и слышен был треск, словно рвалась ткань. Улиа била ногами в землю, насколько позволяла цепь.

— Брат, — шепнул вдруг подошедший монах, — брат Еретик, почему ты здесь?

Рейхар повернул голову, рядом стоял один из Волков.

— Слепец отдал распоряжение об аресте твоей стаи, — тихо проговорил монах, — тебе разве не следует быть там?

— Да, — Рейхар неловко кивнул брату-волку, — следует… Храни тебя Господь, брат.

Рейхар направился к выходу с площадки и теперь только услышал, как за его спиной закричала Улиа. Это не было похоже на обычный визг испуганной женщины, не походило и на крики боли, исторгаемые обыкновенно пламенем из живого тела. В голосе Улии Тшев не было слышно ни страдания, ни муки, но только пугающая сила, и ненависть, и угроза. Так можно было бы в самом деле проклинать, так можно было бы благословлять на бой, так можно было бы петь, но не гореть в огне!

Рейхар так и не обернулся, он ускорил шаг и почти влетел в здание Трибунала. Через дюжину минут он бежал по улице, направляясь к подвалу, в котором оставил еретиков, но и здесь, далеко от площадки для казней, он все еще явственно слышал громкое и жуткое пение охваченной очищающим огнем Улии. Рейхар лихорадочно искал в себе ересь, словно слепо шарил нечуткой рукой в темном сундуке. Разве не жаль ему крепкого молодого тела красивой женщины, что скоро повиснет в цепях почерневшим огарком? Жаль. Но разве не требует дело Церкви уничтожать каждого, кто проповедует еретические мысли и смущает умы людей пагубной для души выдумкой? Требует. Рейхар знал, что Церковь права. Он месяцами наблюдал за сектой и знал, что Улиа заслуживает только костра и что ей дарована была возможность принять милосердие Церкви, но девушка сама отвергла его, как отвергала многие годы. И еще Рейхар знал, что он нужен Церкви. И что Господу нужен сильный, здоровый Волк, способный гнать стаю в пасть Псам. Волк, не отягощенный ни сомнением, ни жалостью. А потому и явил Господь волю свою, уведя Рейхара с казни в тот самый момент, когда душа его уже почти была готова дрогнуть. Рейхар замедлил скорый шаг за несколько домов от нужного ему здания и выбросил из головы все мысли о казнимой девушке — ни ее телу, ни ее душе уже не требовалось ни сострадание, ни внимание.

Едва только спустившись в подвал, Еретик понял, что опоздал. В глаза ему бросилось огромное обмякшее тело мясника-Грума, прислоненное к стене. Страшная рана на его груди более не кровоточила, глаза были закрыты, а из коченеющих пальцев вывалилась рукоять тяжелой сабли. Пол вокруг Грума был измазан душно и тошнотворно пахнущей кровью, Рейхар подошел ближе и движением ладони открыл глаза погибшему в бою мужчине. Умерший с закрытыми глазами будет видеть теперь лишь вечную тьму, и Церковь предписывала своим слугам закрывать глаза мертвым диким тварям, но Еретик видел, что Господь помиловал этого человека. Грум просил сегодня утром Господа о доброй смерти, и Вседержащий даровал ее, чем явил свою волю и свою милость. А значит, Грум, как прощенный Господом, заслуживает видеть после смерти Мировой Свет и не монахам-псам спорить с божественным решением.

Еретик оглянулся вокруг, больше никого в подвале не было, выживших увели в Трибунал монахи. Он подошел к противоположной стене, где обычно сидел Виль, постоял там немного, досадуя, что не успел выведать у мальчишки о ересиархе, и повернулся уже обратно, намереваясь уходить, но вздрогнул и замер. В том, что теперь Грум Лариному смотрел неподвижным взглядом прямо на Рейхара, не было ничего удивительного — Рейхар сам открыл ему глаза, но выражение лица покойника было таким суровым, что встревоженному событиями этого дня Рейхару почудилось, что Грум все еще жив. Еретик несколько секунд выдерживал взгляд мертвого, а затем осторожно уклонился в сторону, почти ожидая, что Грум переведет взор и туда. Но мертвец сидел и смотрел в стену за спиной Еретика. Тогда он вернулся к телу и теперь только заметил, что ладонь Грума опущена в лужицу его собственной крови, уже приобретающей плотность и клейкость, а рядом на полу криво начертаны буквы «к хету». Букву «у» Грум писал совсем слабыми пальцами, она заваливалась набок и нижняя ее черта уходила резко вниз.

Больше Еретик не медлил. Он стер ногой буквы, опасаясь, что послание достанется не тем людям, затем покинул подвал и направился к дому, где скрывался господин Борте Хет, ученый старик, которого в секте уважали, хоть и не настолько, чтобы прислушаться к его совету оставить мысли о штурме Трибунала.

Сильнее прочих Рейхара беспокоила мысль о Виле. Слабый нервами мальчишка не вынесет пытки, очень быстро он впадет в истерику, прекратить ее будет невозможно, и пророчества Виля скрасят однообразные и унылые рабочие часы палача, но пользы принесут мало. К нему требовался иной подход, но рассуждать об этом нужно было раньше. Оставался единственный шанс — упросить Слепца забрать Виля у инквизиторов-псов и допрашивать самим. Быть может, Вожак Ордена все же не до конца разочаровался в этой секте и Еретик сможет убедить его в том, что ересиарх еще может быть схвачен.

В доме, где нашел пристанище господин Хет, было тихо, и Рейхар в нерешительности постоял возле двери, предчувствуя что-то неприятное, болезненное, вроде засады. Но когда он распахнул дверь и двинулся вперед по темному коридору, он наткнулся взглядом не на ружья «змеиных женихов» из числа Псов, не на острия клинков и не на мощный монашеский кулак, но на нечто странное, продолговатое, виднеющееся в дверном проеме, чего там не должно было находиться, но что находилось. Не до конца понимая, что он видит, Рейхар приблизился к неподвижным предметам, у которых не было опоры, а разглядев их, опустил взгляд. Перед ним свисали две старческие ноги. С левой сполз мягкий остроносый тапочек и валялся теперь на полу. Рейхар поднял его и надел зачем-то обратно, словно бледная и сухая ступня господина Хета еще могла чувствовать холод или неудобство.

Рейхар опоздал и сюда, Борте Хет повесился, не дожидаясь, когда за ним явятся монахи-псы. Волк Господень пригнулся и вошел в комнату, стараясь не задеть висельника. Оказавшись в комнате, Рейхар обернулся и увидел, что на глаза старика надета плотная черная повязка — старый философ и после смерти отвергал учение Церкви, отвергал Мировой Свет, который еще мог бы увидеть, если Вседержащий Господь одарит его милостью. И пусть много лет ученый таил свою веру от людей, проповедовал скрытность и осторожность, в своей смерти он решился наконец заявить Миру, что ни Свет его, ни Господня милость Борте Хету не нужны.

Самоубийство считалось Церковью грехом непростительным, оскорбляющим Господа. Один их основных догматов Церкви гласит, что Господь лишь по милости своей, лишь из любви вынимает души людей из плотной, как камень, Тьмы, окружающей Мир, и дарует им жизнь. Отвергать этот чудесный дар — страшный грех, и если бы повесившийся еретик не был уже мертв, Церковь, без сомнения, опалила бы его праведным гневом и причинила жестокие страдания. Но еретик, презирающий Господа настолько, что лишил себя жизни, не был достоин даже очищающего огня — спасти такую душу не стоило труда инквизиторов.

В острой пронзительной тишине Рейхар услышал вдруг легкий, будто шорох ткани, мерный звук дыхания. Волк Господень обернулся на звук и увидел, что в углу сидит неподвижный, весь съежившийся и большеглазый мальчишка-пророк.

— Виль, — позвал Рейхар, но юный еретик не отзывался. Он не сводил глаз с мертвого ученого, и Рейхару пришлось подойти к Пророку и потрясти его за плечо.

— Виль, посмотри на меня.

Пророк моргнул и пошевелился, словно намеревался сделать какое-то движение, но обессилел на полдороге. Рейхар взял лицо Виля в ладони и силой повернул к себе, отводя взгляд мальчишки от тела господина Хета.

— Волк, — проговорил Виль, разлепляя бледные губы.

— Да, — Рейхар поднял Пророка и прислонил его к стене, загородив собой тело Хета. — Да, это я. Смотри на меня, Виль. Ты можешь идти?

— Куда? — спросил Виль. — Грума убили, я видел. Я пришел туда, а он еще теплый. Он написал на полу, чтобы я шел сюда, а здесь… Это все, Волк.

— Что все?

— Никого не осталось, — Виль запрокинул голову и широко раскрытыми глазами посмотрел в потолок, чтобы не пролить слез. — Все мертвы, Волк. Никого больше нет. Только Руис, но он теперь не примет меня. Он боится.

— Иди за мной, — сказал Рейхар. — Я тебя спрячу.

Принятое им решение удивляло его самого. Ничто теперь не мешало отдать мальчишку братьям-псам — большинство еретиков мертвы, им юный Пророк больше не понадобится.

— Спрячешь?

— Да. Среди тех, кто схвачен, есть кто-то, кто может выдать Руиса?

— Нет, — Виль покачал головой. — Вряд ли. Он ведь таинственный ересиарх, мало кто видел его в лицо. Грум мертв, господин Хет мертв, Вего, Улиа… Все мертвы. Только я свободен.

— Пусть так и останется, — Рейхар схватил мальчишку за руку, вытащил из угла и с силой вытолкнул в коридор.

Поспешные шаги Виля удалялись, а Еретик все еще стоял перед господином Хетом. Черная повязка на глазах старого ученого ужасала монаха-волка и вызывала жалость к обреченной на вечную тьму душе. Рейхар хотел уйти из этого дома и не мог. Он еще не объяснил сам себе, что дает ему право просто уйти.

Еретик взял табурет, отброшенный самим Борте Хетом, когда тот уже висел в петле, и встал на него, почти сравнявшись с покойником в росте. Внезапно Еретик понял, что было не так с этим мертвым стариком — в комнате совсем не ощущалось резкого запаха испражнений, обыкновенно сопровождающего усопших. Видимо, господин Хет заблаговременно подготовил свое тело к страшной смерти… Именно эта мысль заставила Еретика спуститься с табурета на пол и выйти из комнаты. Из уважения к Груму Рейхар открыл ему глаза, чтобы Мировой Свет принял душу и растворил в себе. Но из уважения к старику философу Рейхар оставил его таким, каким Хет выбрал сам. Отчего-то Рейхару казалось, что он может решать за Грума Лариному, простоватого лицом и духом, но не должен препятствовать в заблуждении Борте Хету, философу, человеку не храброму, но обстоятельному, мудрому и решительному. Он не увидит Света, но он именно так решил.

Что ж, пусть покойники будут мертвы, а живые займутся делом. Еретик выскользнул из дома, поднял на ноги сидящего на корточках Виля и повел прочь, придерживая за плечо. Мысли Рейхара скакали быстро, не оформляясь в слова. Никто, кроме этого мальчишки, не может отдать ему, Еретику, и Церкви ересиарха Руиса. Но при этом мальчишка не вынесет процедуры дознания, а значит, отдавать его Псам бессмысленно, они уничтожат его тело и, что хуже, сокрушат слабый разум. Значит, долг Рейхара укрывать Виля до тех пор, пока Виль не расскажет, где найти ересиарха. Но если об этом узнает хоть кто-то, пусть даже его, Еретика, собственные братья-волки, Вилю не жить. Значит, придется молчать о Пророке и в собственном Ордене.

От мысли о том, что ему придется лгать всем, включая Вожака, у Еретика заныли виски. Не столько от страха перед наказанием за ложь, которое неминуемо ждет его, когда правда всплывет, сколько от чувства неправильности, чувства отвращения к самому себе. Рейхар был взрослым мужчиной и хорошим агентом, ложь не была для него в новинку, он большую часть жизни лгал всем, кого видел перед собой, и лгал себе. Он мог сколько угодно водить за нос Псов, стражников и мастеровых, торговцев и простых горожан, симпатичных девиц и верных друзей, но лгать Ордену, воспитавшему его, — не значит ли это предавать Орден? И Еретик мгновенно возненавидел шагающего рядом Пророка, из-за которого все это крутилось в голове. Но оставить его не мог.

Наутро Еретик проснулся под вой сирены, в коридоре кто-то бежал, тяжело топая, слышались крики и чей-то яростный громоподобный рев. В реве явно угадывалась фамилия самого Еретика. Полуодетым и полусонным, он выскочил в коридор, где его чуть не затоптал несущийся, как лавина, старшина Унару. У старшины было два автомата, две рации, глаза у него были дикие, форма расстегнута на груди.

— Массаракш, — орал он, — Китт! Двигаем!

Он зачем-то сдернул с левого плеча автомат, сунул его в руки ничего не понимающему Китту и рявкнул:

— Бегом!

— Куда?

— К халатикам! Бегом, Китт, бегом! — он схватил Чейза за шиворот и потащил перед собой, как щенка. — Да что ж ты не шевелишься, массаракш!

— Да что стряслось-то? — заорал в ответ Еретик.

— Тревога! — Унару вопил, как глухой. — На Зону напали!

Дальше они говорили на бегу.

— Когда напали?

— Сейчас!

— Кто?

— Да кто их разберет! Уроды какие-то! — Хрег выругался и, не сбавляя хода, перекинул свой автомат поудобнее. — Нам надо халатиков выводить, давай, Китт, хватаем бумаги их, хватаем Старика, хватаем Кима и двигаем в запретку. Сюда эти уроды, надеюсь, не дойдут, но скоро администрация начнет затопление Зоны. Кровь из носу, надо успеть! Массаракш-и-массаракш-и-массаракш!

В архиве лаборатории метались халатики, что-то роняли, суетились и спешили. Одновременно с тем, как к ним ворвались Хрег и Чейз, в другие двери вошел профессор Шеклу и удивительно быстро навел порядок.

— Доктор, пожалуйста, подберите чертежи с пола. Да, эти тоже. Старшина, свяжитесь, пожалуйста, с постами охраны. Жив ли там кто-нибудь еще? Господин лейтенант, помогите мне с бумагами, будьте любезны. Нет, мальчик мой, уничтожать ничего не нужно, скоро все затопит и без нас. Доктор, примите успокоительное, аптечка на стене позади вас. Соберитесь, господа, не теряйте присутствие духа! Кто-нибудь видел Кима? Хоть кто-нибудь!.. Господин Унару, прошу вас, найдите мальчика. Поспешите, он мог потерять сознание от волнения! Только бы не было приступа…

— Понял, Старик, сейчас притащу. Лейтенант, — старшина снял с пояса запасную рацию и через всю комнату бросил Еретику, — связь по двоечке!

Еретик на лету перехватил рацию и, кивнув, мол, понял, настроил сначала на общую частоту. Из динамика слышалась то ругань, то треск, то стрельба. «Любой ценой, — повторял кто-то, — вы слышите? Массаракш, любой ценой остановить штурмующих! Любой ценой…»

— А это точно не учения? — жалобно спросил кто-то из младших научных сотрудников, в дрожащую ладонь ему тут же сунули пузырек успокоительного.

— Господа! — Шеклу снова повысил голос. — Господа, это не учения, это действительная тревога. Внимательно посмотрите на себя и друг на друга. Все здесь?

— Фешсу! Нужно выпустить доктора Фешсу из заключения, — вспомнил вдруг доктор Доов. — Он же все еще в карцере сидит!

— Как в карцере? — подскочили младшие научные халатики.

— Я займусь, никому не расходиться! — бросил Еретик и, выскочив за дверь, направился прямиком к карцеру.

В коридорах завывала сирена и плясали по стенам желтые и красные блики, но было непривычно пусто. Никто не метался от стены к стене, как подсознательно ожидал Еретик, никто не выскакивал из дверей и не жался трусливо по углам. Все халатики скопились в архиве и укладывали пачки бумаг и кассет с пометкой «эвакуировать в первую очередь» в четырехколесную повозку с высокими бортиками.

Солдатня билась насмерть где-то на подступах к научному комплексу, двери в который были намертво заблокированы электроникой, а кое-где еще и заперты механически изнутри деятельным старшиной.

Повезло им всем, что на Зоне есть такой старшина. Сам Еретик ничего не смог бы сделать, у него нет никаких особых предписаний на случай атаки. А у Хрега вот все есть, он вроде как даже и не нервничает, только сердится и торопится.

Добежав до маленького тюремного блока, Еретик настроил рацию на нужную частоту и нажал тангенту:

— Горец, Еретик у восьмерки, как там мелкий? Прием.

Некоторое время рация молчала, затем раздался характерный шум и послышался шум тяжелого дыхания и низкий голос:

— Все путем, Еретик, нашел, откачал, сунул на каталку, везу к Старику. Какого хрена ты делаешь в восьмерке? Прием.

— Открываю Призрака, нельзя его оставлять. Прием.

— Добро, Еретик, — отозвался Унару. — Поторопись, пауки скоро умоют руки. Прием.

— Понял тебя, Горец. Уроды к нам еще не дошли? Прием.

— Пока нет, но не рассиживайся. До связи.

— До связи, — Китт прикрепил рацию к карману и, держа наготове пропуск, заменявший в Зоне 15 и удостоверение личности, и ключ ко всем замкам, бросился к карцеру, где содержался доктор Фешсу.

Фешсу стоял возле двери, прислонившись к толстому непробиваемому стеклу широким залысоватым лбом, и совершенно спокойно, без явных эмоций смотрел, как приближается бегом Еретик, как он с хлопком прижимает ладонь к сканеру и затем, едва дождавшись подтверждения, сует в щель приемника пропуск.

— На Зону напали, — бросил Еретик, едва дверь отворилась. — Поторопитесь, доктор, материалы уже собраны, все намереваются…

— Да, я понял, — Фешсу вышел из карцера, потирая широкие ладони. — Спасибо, что пришли за мной. Теперь идите, времени мало.

— Мало, — согласился Китт, еще не понимая. — Поэтому шевелитесь, доктор, атакующие могу прорвать оборону.

— Я останусь здесь, лейтенант Китт, — проговорил Фешсу. — Пожалуйста, окажите мне услугу, скажите всем, что я погиб.

— У нас же есть шанс спастись… То есть да, вас расстреляют на поверхности, но все же… Вы стыдитесь возвращаться на поверхность? — спросил Еретик, и доктор Фешсу покачал головой, улыбаясь:

— Нет, мне нечего стыдиться. Разве что того, что действовал я недостаточно эффективно. Совсем близко отсюда станция монорельса, и, как я понимаю, электричество нам еще не отключили. Я уезжаю в комплекс «Луч», к добровольцам и «Старушке». Там есть система самоуничтожения, мой пропуск еще действителен, и я смогу ее запустить. Кто бы ни были эти люди, они, совершенно очевидно, пришли за излучателем, а значит, мой долг — сделать все, чтобы он им не достался. Я слишком долго… так скажем, хулиганил, чтобы он и нам-то не достался, что уж говорить о захватчиках.

— Да, хулиганили вы изрядно, доктор, — признал Китт. — Вы совершенно уверены, что хотите именно так погибнуть?

— Мне всегда нравилось, как вы формулируете задачу, уважаемый Китт. Да, я уверен. Вы ведь не будете мешать мне умереть так, как я желаю, господин лейтенант? — доктор Фешсу снова улыбнулся, ожидая ответа Еретика.

Еретик помолчал, глядя Фешсу в глаза, и затем протянул ему руку:

— Всего хорошего, доктор, для меня честь быть с вами знакомым. Я вас очень уважал как ученого, надеюсь, вы не в обиде на меня.

— Нет, не в обиде, — Фешсу без промедления пожал руку Еретику. — Я тоже рад был знакомству с вами, господин лейтенант. И я очень рад, что на этот раз вы все поняли и не препятствуете мне. Спасибо.

Он еще раз крепко стиснул ладонь Китта и грузно побежал по направлению к платформе монорельса.

— Скажите, каково в Области Отклонений? — крикнул Еретик Фешсу, и тот остановился, обернулся и крикнул в ответ:

— Очень страшно, лейтенант! Там в дыму или в странном мареве очень много машин и странных предметов… Как будто решения, поджидающие тебя в тумане… Или смерть. Очень страшно, но безумно здорово! Удачи вам!

Когда запыхавшийся Еретик вернулся в архив, халатики все еще суетились, но теперь уже вокруг Кима, который действительно лежал на больничной каталке.

— Где Фешсу? — раздалось сразу несколько голосов, и Китт покачал головой:

— Мертв. Материалы собрали?

— Так точно, господин лейтенант, — Шеклу снял, затем надел очки. — Как мертв? Неужели захватчики?..

— Он решил умереть и умер, — ответил Еретик и жестом прекратил все расспросы. — Все в сборе? Старшина, веди!

Унару взялся за тележку с документами и проверил нагрузку на встроенных в нее весах:

— Четыреста килограммов, как в аптеке. Мы с Киттом разбираемся с документами, Старик разбирается с теми, кого эвакуировать. Бегом!

Ослушаться старшину никто не посмел, все действительно побежали. Тележка была спроектирована так, чтобы при максимальной загрузке ее мог катить и один человек, но вот выгружать ее удобнее и быстрее будет двоим. Китт и Унару выкатили тележку в коридор без таблички, запретную зону, пробежали до того места, где рельсы поворачивали, и Унару, отстранив лейтенанта, с силой толкнул тележку. Она весело понеслась по рельсам, а старшина потащил Китта дальше:

— Там система уклонов, сейчас она сама докатится до шлюза. А мы по лесенке, как люди. Что там с Фешсу?

— Пошел взрывать «Старушку», как я понял. Там действительно система самоуничтожения? Или он вручную собрался излучатель разбить?

— Ага, система есть, — старшина выбежал на лестничную площадку. — Правда, ее можно и с пульта активировать, ну да ладно. Его решение, не нам мешать.

Они спустились уровнем ниже и выбежали в тупик. К тормозным буферам стремительно приближалась беспризорная тележка. Последние полметра рельсы задирались вверх под углом в сорок градусов, и, взлетев на возвышение, тележка автоматически зацепилась за крюк и остановилась.

— Разгружай-ка! — скомандовал старшина и, щелкнув центральным замком, отцепил ковш тележки от колесной рамы.

Вдвоем они задвинули коробку с материалами в шлюзовое отверстие, и пока Китт задраивал шлюз, Унару отцепил замок стопора, и тележка скатилась под уклон вниз.

— Я запру, крути давай, — старшина задраил еще один люк, и Еретик, дождавшись кивка Хрега, начал откручивать здоровенный серый вентиль, подавая воздух высокого давления в камеры капсулы и вытесняя балласт.

Он представил себе, как капсула с документами начинает подниматься вверх, преодолевает стопор и взлетает к поверхности озера, как пробка. Пока ее запеленгует береговая охрана, пока подгонят катер… Оставалось надеяться, что материалы не перехватят неизвестные захватчики.

— Все, массаракш, — старшина вытер рукавом усы, затем взмокший лоб. — Теперь в зону эвакуации, это на два уровня вверх. Бегом!

— С аквалангами всплывать будем? — спросил Еретик.

— Нет, — старшина ухватился за лестницу и поднялся по ней в три мощных приема. — Без аквалангов будем, массаракш. Беги давай, лейтенант, и береги дыхание. Авось еще пригодится когда-нибудь. Ты же небось привык дышать.

— Привык, конечно, — подтвердил Еретик. — Всю жизнь этим занимаюсь как-никак. Я еще и есть привык, не поверишь.

— Буржуй и сибарит!

Они поднялись наверх, вернулись в коридор запретной зоны и побежали дальше. Где-то уже слышались пальба и крики.

— В зоне эвакуации никого нет, — нахмурился Хрег. — Не понимаю ничего, Старик должен быть привести людей…

— Что-то там случилось, пока мы бумаги грузили, — Еретик сел на желтый ящик с аквалангами и откинулся спиной на стену. — Может, штурмующие прорвались в лабораторию? Слышишь, стреляют?

— И чего тогда стреляют? — старшина снова вытер усы и лоб рукавом. — Жди здесь, рацию слушай, я зажму говорилку. Если что нехорошее услышишь, сразу рви в капсулу и всплывай. За документы головой отвечаешь.

Не дожидаясь ответа, Унару снял автомат с плеча и, небрежно держа его в одной руке, побежал обратно.

— Нравится человеку гоняться туда-сюда, — сказал устало Китт, глядя на стремительно удаляющуюся спину Хрега. — Ему бы в марафонском забеге участвовать. На первенство среди рядового состава. За трехлитровый кубок пива.

По рации был слышен только топот старшины, затем в динамике что-то зашуршало и стало почти тихо.

— Массаракш, — голос старшины был тихим и напряженным. — Халатиков повязали по дороге. И я их всех не вытащу. Так… Сиди на месте, Еретик, я слышу, как ты хочешь прибежать мне на помощь.

Китт, действительно уже вскочивший с места, послушно сел обратно на ящик.

— Ага, вижу мелкого. Старика уже увели. Переходим в режим тишины, через десять минут не приду — всплывай. Ну, массаракш, с богом… До связи.

Еретик повесил рацию на пояс и направился к лестнице, упиравшейся в потолок. Рядом с ней в потолке зиял круг открытого люка. Еретик поднялся по лестнице и сунул голову в люк — здесь была небольшая комната, часть которой занимал пульт запуска спасательных капсул. Если верить табличке с нашлепками технических осмотров, капсул было две, каждая рассчитана на четыре человека. Две лестницы вели наверх, в шлюзовые камеры.

Еретик спустился обратно и подумал, что десять минут еще не прошло, а уже очень хочется залезть в спасательную капсулу и отправиться на поверхность. Администрация не спешила затапливать Зону, видимо, их захватчики не оставили живых в А-секторе. В голове Еретика мелькнула мысль о Сой, но он заставил себя не думать ни о чем, кроме старшины, который вот-вот прибежит из лаборатории.

Десяти минут не прошло, когда из-за поворота появился старшина. Он несся, как товарняк, в ладони у него все еще был автомат, на плече безвольно, как кукла, висел Ким. По мере приближения поезда «Хрег Унару» стало заметно, что старшина доволен собой. Он на бегу стащил Кима с плеча и скомандовал Еретику:

— В пультовую!

Чейз забросил автомат наверх, буквально взлетел в люк и втащил в комнату бессознательного парня. Уложив его на пол, Китт влез в шлюзовую камеру одной из капсул и протянул руки, дожидаясь, пока Унару сунет ему Кима.

Шлюзовая камера была очень маленькая, ждать пришлось, скорчившись в три погибели. Наконец, Хрег поднял Кима вверх, и Чейз, держа приходящего в себя мальчишку одной рукой, а другой хватаясь за поручни, втащил себя и свою ношу в капсулу.

Уложив Кима в капсуле, Еретик начал спускаться за автоматом, но тут люк снизу захлопнулся, и не стало слышно ни звука.

— Хрег! — закричал Ким из залитой аварийным красным светом капсулы, но тут же снова потерял сознание.

— Хрег! — Еретик отпустил тангенту и даже зачем-то приник ухом к динамику. — Горец, прием! Ты как? Прием!

— Ну, как тебе сказать, лейтенант, — в голосе старшины явственно сквозила ирония, и даже треск рации не мог ее заглушить. — Если не считать того, что вот-вот Зону затопят, то все прекрасно. Вот разве что вооруженные уроды сюда нагрянут с минуты на минуту, но и это, чтоб ты понимал, пустяки.

— Ты чего люк закрыл?

— Да вот, думаю встретить гостей. Они там топочут вовсю, а у меня теперь, спасибо, друг, целых два автомата! А, как известно, настоящему горцу больше и не надо. Настоящему горцу двух славных автоматов с лихвой хватит…

— Открой дверь, Хрег! — заорал Еретик. — Немедленно открывай дверь!

— Да нет, поздно уже. Что мне делать наверху? Куда идти? Зартак взорвали, а другой земли я под себя не найду. Нет больше для меня никакого верха. Слушай меня… Хорошо слышишь? Внешний шлюз я запер, ты запираешь шлюзовую камеру, говоришь об этом мне, и я вас тут же с пульта отцепляю от базы. Как понял, Еретик? Прием!

— Открой дверь! — вопил Китт в рацию.

Вместо ответа с той стороны люка раздалось несколько мощных ударов чем-то тяжелым по металлу.

— Я сломал дверь и сим разговор на эту тему объявляю оконченным, — сообщил Унару, снова появившись в эфире. — Ты меня понял? Запираешь шлюзовую камеру и даешь мне сигнал. Я вас отправляю. Понял?

— Понял, — Китт помолчал, и старшина снова заговорил:

— Давай иди, меня уже тошнит от твоих переживаний по ту сторону переборки!

— Не поверишь, меня точно так же тошнит от перспективы лезть в капсулу с парнем, у которого в больничной карте пометка «клаустрофобия», а потом всплывать на поверхность озера, где на берегу шныряют захватчики! Без автомата всплывать, заметь!

Старшина расхохотался в рацию:

— Ключи под ковриком, лекарство от укачивания в бардачке, бак полный. Развлекайтесь, но будьте дома до полуночи. Жду сигнала к отправке.

Еретик развернулся и полез в капсулу.

— Мы его не там бросим, правда ведь? — бормотал Ким в бреду. — А профессора унесли, жалко его как…

Еретик молча задраил люк в капсулу и нажал на тангенту:

— Хрег, еще не поздно подняться к нам.

— Ты в капсуле, Еретик? Люк задраил? — спросил старшина.

Фоном его словам была близкая стрельба.

— Задраил, Горец.

— Ну все, бывай тогда. До связи!

— До связи, — ответил Еретик и ощутил, как подается в балластные камеры воздух, а затем как отцепляются стопоры.

Капсула отделилась от шлюза, и связь пропала. Везде горели аварийные красные лампочки, забранные решетками, из-за чего капсула была похожа на лабораторию фотографа с тяжелой паранойей.

Еретик проверил запасы еды, наличие плавсредств и аптечку. Все было на месте, комплект для выживания в лесу, сигнальные средства, не хватало только шумного Хрега Унару. Но его теперь всегда будет не хватать, потому что он никогда не появится.

Ким пришел в себя, и его сильно трясло.

— Тебе плохо? — спросил Еретик, понимая, что вопрос звучит глупо. — Ким, успокойся, я врач в пятом поколении. Что чувствуешь? Что-нибудь болит?

— У меня клаустрофобия, — сообщил Дасаи, часто сглатывая и озираясь по сторонам. — Стены сжимаются, вокруг вода, я чувствую.

— Я знаю. Объясни, зачем ты с клаустрофобией сунулся в подземную базу? Верх же сообразительности, Ким, посуди сам, — Еретик прикинул, как бы отключить мальчишку на те двадцать минут, что они будут всплывать, и принялся копаться в аптечке в поисках какого-нибудь наркоза.

Ничего подходящего не находилось, глубина озера всего ничего, никаких препаратов, серьезнее стимуляторов и обезболивающих, нет.

— Я и не совался, меня привезли. Меня не спрашивали, хочу ли я там работать. Меня никогда не спрашивают, — Ким неглубоко и быстро дышал. — Нас сейчас раздавит, господин лейтенант. Всмятку, да? Это же гроб, самый настоящий, железный гроб. И здесь заканчивается воздух. Почему вы не взяли акваланг?..

— Стоп! — гаркнул Чейз, и Ким замолчал.

Очень хотелось подойти к мальчишке, зажать ему рот, контролируя дыхание и не позволяя перегружать легкие, крепко держать за руки, чтобы не надумал колотиться о стены в припадке. Но того, кто боится закрытых маленьких пространств, так только до истерики доведешь. А у Кима еще и сердце не выдержит, пометку о сердце Еретик тоже видел. У него вообще много разных пометок в карте.

— Дыши глубоко и редко, иначе у тебя будет гипервентиляция. Закрой глаза и представь себе, что поднимаешься по лестнице.

— Но… — начал Ким, и Еретик снова повысил голос:

— Не перебивать, не обсуждать — выполнять. Вдох. Закрыл глаза. Выдох. Лестница наверх, ступенька за ступенькой. На этом сосредоточься.

— Понял, — парень послушно задержал дыхание и зажмурился.

Через минуту ему стало легче, богатое воображение всегда выручает.

— Спасибо.

— Не открывай глаза пока, представь, что ты в поле.

— Я никогда не был в поле, — мальчишка выдохнул медленно, через силу. — Но у меня хорошо развито пространственное воображение… Хорошо, я попробую.

Ким расслабился и свернулся клубочком на полу, подтянув колени к подбородку и обняв их обеими руками.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Еретик. — Ну, помимо того, что ты сейчас находишься в поле и вокруг тебя бесконечный воздух.

— Я не знаю, — Ким часто облизывался и все пытался растянуть трясущиеся губы в улыбке, но получалось плохо. — Смерть не входила в мой научный опыт.

— Война идет, Ким, — больше Еретику нечего было на это ответить.

Они молчали, слушая, как потрескивает обшивка под воздействием внешнего давления, как работает гидравлика. Еретик с трудом мог представить, как Дасаи объясняет себе наличие всей этой какофонии в своем воображаемом поле.

— Я хотел бы написать книгу, — сказал вдруг Ким. — В ней бы совсем не было диалогов, одни только описания. Что-нибудь о путешествии в земли, где совсем нет людей и поэтому не с кем разговаривать.

— Лучше напиши такую книгу о большом городе, там тоже не с кем бывает поговорить, — предложил Еретик. — Когда выберемся отсюда, тебе можно будет делать что угодно. Напишешь хоть сотню разных книг.

— Так проект закроют? — с надеждой спросил Ким.

— Нет, ни в коем случае, это крайне перспективное исследование. От него не откажутся. Просто излучатель уничтожен, а часть документов погибла на Зоне 15. Правда, главное мы успели вынести. Надеюсь, материалы попадут к нам, а не к врагу. Если же нет, то восстановление всех материалов займет продолжительное время. К тому же нам нужно будет подобрать помещение и персонал. И это, заметь, при условии, что найдется, кому смотаться в Область Отклонений и отыскать там нужный элемент. Или же найдется умник, который сможет создать такой элемент в наших условиях.

— Там, в общем-то, ничего сложного и нет, — Ким лег на пол и заложил руки за голову. — Все возможно повторить, учитывая, что абсолютно все нужные чертежи и записи со мной.

— Как это с тобой? — удивился Чейз. — Успел сунуть в карман пару бумажек?

— Нет, я помню, — просто ответил Ким и без паузы проговорил: — Очень жалко Хрега. Как думаете, лейтенант Китт, он сможет спастись?

— Не сможет, Ким. Никто, кто там остался, не выжил. Если даже кто-то уцелел при нападении, то в любом случае Зона 15 уже, должно быть, затоплена.

— Но там же эти желтые ящики через каждые пятнадцать метров, — Ким перестал жмуриться, повернулся на бок и приподнялся на локте, разглядывая Еретика. — Хрег может добыть акваланг, даже несколько аквалангов, если захочет, выплыть через наш или соседний шлюз и подняться на поверхность.

Еретику не хотелось отвечать, но будет правильно расставить все по местам, чтобы у паренька не было иллюзий:

— Нет, Ким. Я думаю, Хрег погиб в ту самую минуту, что мы отчалили. Я говорил с ним, пока мы не отвалили и не прекратилась связь. Там была стрельба, значит, штурмующие добрались до пультовой. И до Хрега.

У Кима сделались такие глаза, что Еретик засомневался, действительно ли нужно было говорить все это. Кто он такой, чтобы лишать мальчика надежды?

«Это не надежда! — мысленно одернул Чейз себя. — Эти ящики — это всего лишь иллюзия, бессмысленные умозаключения. Никакой пользы они ему не принесут. Впрочем, и правда пользы не приносит… Может, было бы лучше, если бы он считал, что старшина жив. Что он спасся и переведен на другой объект. Кто у него есть, кроме старшины? Ни семьи, ни друзей, ни коллег теперь… Еретик, ты идиот…»

— Он погиб, как герой, Ким, — сказал Еретик, вовсе не уверенный, что мальчишку эта информация утешит. — Он исполнял свой долг до конца, как ему и подобало.

— Его долг был умереть в коридоре Зоны? Или ему подобало захлебнуться? — голос Кима звучал не то плаксиво, не то издевательски. — И он ради этого жил?!

— Прекрати истерику, Ким. Его долг был спасти важных сотрудников и материалы. Это он и сделал, он пожертвовал ради нас своей жизнью, а ты теперь пускаешь сопли. Будь мужчиной, Ким. Хрег погиб как герой, и тебе следует быть ему благодарным и гордиться его мужеством и его отвагой.

— А не имеет значения, кто как погиб, — Ким перевернулся на живот и уткнулся лбом в пол. — Не важно. Герой или трус… Умный, дурак… Все, кто умер на Зоне 15, в конечном итоге совершенно одинаково мертвы.

Еретик протянул руку и отвесил парню такой подзатыльник, что у того лязгнули зубы, а из носа закапала кровь.

— За что? — подскочил Ким, утираясь.

— Да, все, кто умер на Зоне 15, мертвы совершенно одинаково, тут ты прав, — Еретик чувствовал, что его несет, но остановиться не мог. — Но наше к ним отношение должно быть разным. Наша память о них должна быть разной. И если ты, зная, как он жил и как погиб, не делаешь для Хрега исключения, причисляя его к какой-то безликой массе трупов, если он как человек уже для тебя ничего не значит, то ты не достоин ни его дружбы, ни памяти о нем.

Носовое кровотечение удалось остановить только после всплытия. Первые минуты Еретик и Ким дышали настоящим воздухом и только потом сообразили, что надо выбираться из воды. Повезло, что всплыли близко к суше, а не посередине озера.

Одновременно с тем, как они открыли капсулу, неподалеку всплыла еще одна, и Еретик вдруг поверил, что там сейчас окажется старшина Унару со своими двумя автоматами и дурацкими шуточками, но капсула оказалась пустой. Все просто — с пульта Хрег отправил в плавание обе спасательные капсулы.

— У меня плохая свертываемость, — оправдывался Ким, когда Еретик помогал ему надеть спасательный жилет. — Всегда так было. Простите, что я там… Ну, в капсуле…

— Ничего. Я понимаю, — Еретик проверил, как держится жилет. — Плавать умеешь?

— Нет, конечно.

Рейхар укрывал Виля уже семь дней. Дом, который Рейхар занял, был холодным и давно уж нежилым, мебели не осталось, что не забрали при аресте хозяев монахи, то растащили потом соседи, зато грязи хватало с лихвой. Выбирать, однако, не приходилось. Рейхар и Виль вымели часть мусора, разогнали совсем уж наглых крыс и обосновались в этом брошенном владельцами темном жилище. Дырявый сбоку чан для воды нашел Виль, если поставить чан под наклоном и не наливать воды доверху, она не достигнет отверстий. Виль же принес две охапки соломы — за бледность и худосочный вид мальчишку пожалел трактирщик и выдал солому задаром. Но вскоре заняться снова было нечем, и на четвертый день, от собственной скуки и еще затем, чтобы сблизиться с Вилем, Рейхар принялся обучать парнишку большим числам и грамоте, для чего принес в дом несколько свечей и Книгу Мира, сказав, что свечи украл, а книгу вынес из собственного бывшего дома. Отчасти это было правдой, время от времени Рейхар действительно наведывался в дом, в котором жил весь год, и приносил оттуда то, что не нашли в тайниках тупоумные мародеры — бумагу, свечи, перья или книги.

Пророк оказался смышленым малым, учился он охотно, задавал разумные вопросы, отчасти бравируя тем, что когда-то давно его образованием занимался старый господин Хет, и вскоре совсем оттаял. Рейхар развлекал мальчишку смешными байками о пациентах, отчасти правдивыми, но по большей части вымышленными, учил немного фехтовать длинными сучьями, еще не пошедшими на растопку, и даже демонстрировал танцевальные движения, модные при дворе в прошлом сезоне. Пророк Виль хохотал, и Рейхар сам улыбался против воли — искренний веселый мальчишка вызывал в нем симпатию, даже если эта неуместная в темное время искренность есть лишь следствие тяжелой болезни юной души. Не прошло и недели, как Рейхар мог похвастаться тем, что окончательно завоевал доверие еретика: пророк Виль много и подробно рассказывал о своем нищем и полном болезней детстве, таком, что было просто удивительно, как парень дожил до своих лет. Рейхар сделал вывод, что Господь берег жизнь Виля для чего-то важного и даже позволил себе думать, что эта поистине удивительная благосклонность Господа к мальчишке как-то связана с ересью Массаракша, Инквизицией и Орденом. А Виль, словно читая мысли своего спасителя, принимался рассказывать о том, как попал в секту Мира Наизнанку и даже, и это было гораздо более ценно для Рейхара, чем все остальное, рассказывал о ересиархе Руисе.

— А ведь Руис совсем не чуткий, — сказал вдруг на седьмой вечер Виль, листая Книгу Мира. — Я совсем недавно догадался. Потому он держит при себе тех, у кого хороший глаз на людей. Улиу к себе подпускал, Вего и этого… Кауду, да. А сам-то Руис людей не видит, не чувствует, потому никому и не доверяет. Как корка на нем, когда царапина заживает, из-за нее он никого почуять не может. Слишком он хитрый, и от каждого хитрости ждет, не знает, кто человек преданный, а кто предатель. И сам себе тоже не верит, говорит, «уж я-то себя знаю», и смеется, смеется…

Этой ночью Рейхар собирался на доклад к Генералу, но рассказ Виля заинтересовал агента, и он решил отложить визит в Трибунал. Генерал как никто понимал, насколько важна работа его верных людей, а потому не требовал обязательного присутствия каждого из своих Волков на регулярных донесениях. И Волки приходили тогда, когда была возможность сообщить Ордену по-настоящему важные вести.

— Вего — это тот, хромой? — нахмурился Рейхар, припоминая.

— Да, хромой. Он всегда врал, что это его в схватке Пес поломал, а на самом-то деле он сам в канаву свалился, когда от монахов бежал. Оступился и перепрыгнуть не смог, вот же не повезло! А когда прыгал, ногу поранил, и грязь вся в рану попала, должно быть, из-за этого-то он хромал потом. И представляешь, так он хорошо в помоях укрылся, что Псы его не учуяли. Он потом от стыда придумал про драку.

Виль засмеялся, видимо представил себе тощего и несуразно длинного Вего в канаве, а Рейхар, который до того весь вечер молчком чинил одежду, заговорил сам и принялся расспрашивать дальше, но не настойчиво, чтобы не вспугнуть, а почти лениво. Словно бы от слишком легкой занятости рук и слишком тяжелого бездействия ума.

— Я так и не видел Руиса. Грум говорил, Руис ко мне присматривается. Да сколько ж можно присматриваться? Неужто я так пригож, что он и за год не нагляделся? Вот же, никак не хочет лицо показать…

— Руис очень боится Псов, — охотно пояснил мальчишка. — Но всем он говорит, что его потаенность добавляет ему значительности. Важности, что ли. Господин Хет ему говорил, люди за тебя умирать не пойдут, они тебя не знают. А Руис знай отвечает — за меня умирать не надо, пусть за нашу веру умирают, если уж на то пошло.

— Хет разумно говорил, но и Руис не сглупил, — отметил словно бы про себя Рейхар, зная, как Виля восхищает способность других людей складывать слова в рифму. — Ну а выглядит-то он как, этот моряк-наемник?

— Да как моряк и выглядит, — Виль почесал нос. — Мелкий, даже мне по плечо, а ноги кривущие, чтоб в качке устоять. Крепкий он такой. И, знаешь, скорый он. Бывает, сердится, да так и бегает от стены к стене, совсем как ты, за нож хватается, зубы скалит, ругается всеми словами, каких я и не знаю. Но он злее. Ты вот яришься, да остываешь быстро. А Руис и загорается мигом, и горит долго. А потому мстит не сразу, выжидает. Господин Хет говорил, у Руиса ум недалекий, зато хитрость — зверская.

— Думаешь, он бы меня принял?

Виль принялся тереть уши, размышляя: узнав от Рейхара, как это важно, когда к мозгу приливает кровь, он всеми силами старался улучшить кровообращение в голове и, будучи уверен, что уши непосредственно примыкают к мозгу, тер ушные раковины так, что они краснели. Рейхар не разубеждал юного Пророка — выглядел он в такие моменты ужасно забавно.

— Думаю, да, — проговорил Виль, когда, по его мнению, кровь от ушей прилила к мозгу. — Ты человек ученый, Руис к таким тянется. Господина Хета к себе приблизил, а ведь спорил с ним, сердился, сколько раз зарезать обещал! Но понимал, что там, где ему ума не хватает, там ему господин Хет нужен. А теперь Хета нет, он себе другого разумника подыскивает. Может, как раз тебя-то и возьмет — многих перебили ведь.

— Да, — задумчиво протянул Рейхар. — Интересный он, этот Руис.

Идея стать советником при ересиархе Рейхару очень нравилась — подобраться иначе к Руису нечего было и мечтать. Вот она, удача!

— Да, про море он интересно рассказывает, — согласился Виль. — Про толстых белых птиц, которые могут унести человека с палубы, рассказывал. И про девиц без исподнего, которые в море живут, волосы у них длинные и по ветру вьются, а голоса звонкие и «чарующие» — красивое слово, правда? И еще про корабли, про арр-борт-дашь, про акул…

— Абордаж, — поправил Виля Рейхар. — Нет же, я не о том, не о рассказах. Я о существе его, о характере. Интересная персона.

— Ты тоже, Волк… Ох…

Внезапно Виль отбросил от себя книгу, и Рейхар удивленно поднял глаза. Юный пророк оледенел лицом, расширившиеся глаза его уставились в одну точку, а по телу прошла волна крупной дрожи. Рейхар метнулся к мальчишке и успел подхватить на руки ослабевшее и ставшее сразу неудобным и неловким тело.

— Вот, — шептал мальчишка. — Вот оно… Топит, топит… Темно…

Растерянный Рейхар перевернул мальчишку набок и принялся пальцем нащупывать язык Виля, опасаясь, что в припадке пророк прикусит или проглотит его, но Виль вдруг сильно укусил самого Рейхара и заверещал:

— В черном! В черном! Они идут!

Монахи? Братья в черных рясах? Рейхар быстро уложил Виля на его тюфяк и ринулся к окну, ожидая уже увидеть факелы, но улица была темна и пуста. Тогда Еретик, не доверяя обзору, пробежал к двери и выскочил наружу, прислушиваясь, но в вечернем воздухе было отчетливо слышно только, как бессвязно вскрикивает Виль.

— Господь, да это же видение! — сообразил Еретик и бегом бросился обратно в дом.

Рейхар часто слышал о видениях пророка, о том, как он в беспамятстве лежит и говорит о картинах Истинного Мира, Массаракш, но ни разу не наблюдал такого приступа ясновидения сам. Ничего торжественного или чудесного в откровениях пророка не было, мальчишку колотило на тюфяке, на губах его видна была пена. Доктор Китт не раз видел такие приступы у обычных людей, но никто не называл их пророками. Только больными.

Виль уже перевернулся на спину и бился на соломе, выгибаясь всем телом. Он сучил ногами, словно в скорой пляске, и ударял руками об пол с такой силой, что Рейхар испугался, что сейчас мальчишка раздробит себе кисти.

— Башни! Колдовские башни! — кричал он. — Исторгают звук… Исторгают неслышный, злой, неслышимый звук… В черном! В черном!

Рейхар ничего не понимал в пророчествах и оттого не знал, как прекратить это безумие. Даже отворить пророку кровь не представлялось возможным, бредовых же трав, успокаивающих воспаленный разум, доктор при себе не имел. Опасаясь, что в дом ворвутся люди, Рейхар попытался зажать Вилю рот, но тот с невероятной для такого тощего и хилого тела силой вырвался из хватки и заорал:

— В черном! Они… Тяжелыми шагами… Сметают крепости! Огонь! Огонь!

В голосе сумасшедшего появились яростно-истерические нотки. Чужие нотки, — вдруг понял Еретик, — это уже не Виль.

— Как… Капли крови! На мечах!

Еретик разглядывал кричащего в приступе ясновидения Виля. Юный пророк изменился внешне, стал жестче выражением лица, словно впадал в боевой раж, но у него не хватало сил на действия. Еретик видел таких, кто в бою теряет человеческую личину и крушит все, что попадется. Будь Виль поздоровее сложением — Рейхар вряд ли смог бы удерживать его.

— Орлы… Отцы! Отцы довольны!

Это он об усилении роли Церкви в Королевстве, — понял Еретик. Да, святые отцы будут довольны. Но сметенные крепости — да не война ли это? Огонь указывает явно на огонь Святой Инквизиции… Да нет, не Рейхару гадать о том, что пророчит бьющийся у него в руках мальчишка. Нет, об этом нужно будет рассказать Вожаку. Из носа по щеке пророка побежала быстрая струйка крови, перетекла под шею, и на пол часто закапали темные капли. Это хорошо, что кровь сама растворилась, это славно, ему должно стать полегче.

— Люди в огне! Поют в огне, — заходился сиплым криком Виль, он уже терял голос. — Вперед! В огонь! Они поют в огне!

Рейхар закрыл глаза на миг — он вспомнил казнь Улии Тшев и саму ее, прикованную к столбу, обложенную горящей соломой, кричащую страшным певческим голосом.

— Тише, Виль, — Рейхар держал мечущегося в страшном бреду пророка, пачкал ладони в его крови и пене и уговаривал, словно мальчишка мог сквозь пелену видения услышать простые человеческие слова. — Кто они? Кто?

— Они бегут, о, они нападают, — затараторил Виль, словно объясняя кому-то. — А те — ждут в укрытии! Ждут, ждут, ищут командира… Они будут стрелять в командира! Подзорная труба! Они стреляют дальше, они стреляют в важных… Они смотрят в трубу! И — выстрел! Они стреляют в главных! Ждут, ждут командира! Убьют его!

— Кто Виль? Кто они? — спрашивал Рейхар.

— Они! В черном! — Виль горестно всхлипнул, и по его щекам вдруг побежали слезы, смешиваясь с кровью. — Руис… Уходи, уходи, Руис… Волк гонит Руиса… Гонит Волк!

И тут Рейхар, сам не до конца осознавая, что делает, наклонился к пророку и спросил:

— Где Руис? Виль, где мне найти Руиса?

— Порт, — сказал в ответ Виль, — в голове… Голова в порту… Пират в голове… Огня!

Пророк зашептал что-то едва слышно и Рейхар приблизил ухо к губам мальчишки, как тот вдруг закричал с новой силой, и Еретик, отпрянув, так и сел на полу, оглушено мотая головой и сглатывая, чтобы прочистить забитый криками слух.

— Последнее ружье! Последнее ружье! Не отдавай ему, не… Это последнее… Это последний ствол! Не отдавай его…

— Где?! — Рейхар схватил Виля за плечи и, уже не обращая внимания на болезненное состояние мальчишки, с силой встряхнул. — Где последний ствол?

— Штуц, это ведь он… Не отдавай… — прошептал Виль и обмяк в руках Рейхара, плача, но тот уже узнал достаточно.

«Голова в порту», должно быть трактир «Голова», там собираются контрабандисты, продажные девки и моряки. Немыслимо, ересиарх скрывается в полном морского люда кабаке! Не в подвале заброшенного или даже жилого дома, не в пещере за городом, как предполагал кто-то в Ордене, а в «Голове», в соседнем здании от портового отделения Трибунала. Впрочем, должно быть, в этом есть смысл… Что же до ствола, то над этим следовало еще поразмыслить. И над тем, кто такой этот «Штуц», тоже, но только после поимки Руиса Амены. Однако бросить мальчишку Еретик не мог, он все же был врачом и клялся Господу беречь его создания, а потому долго еще сидел подле прерывисто дышащего пророка, вытирая его лицо и изнемогая от желания немедленно броситься в Трибунал и доложить Вожаку о том, где прячется ересиарх Массаракш.

Виль очнулся внезапно, словно Господь зажег его сознание, как свечу. Он открыл глаза, слепо щурясь и часто моргая, но не видел ничего вокруг.

— Волк, — прошептал пророк. — Где ты, Волк?

— Я здесь, Виль, — Еретик нащупал артерию Виля и подсчитал эхо ударов сердца. — Все хорошо, все закончилось. Пульс успокаивается.

— Да, я знаю, — Виль поднес слабую руку к горлу, сглотнул вязкую слюну и поморщился, видно саднило. Голос пророка был хриплым. — Я кричал, да? Что я видел?

— Ты разве не помнишь?

— Нет… Когда приходит так — я не помню. Бывает лучше, бывает… По-другому. Бывает чисто, легко, как будто летишь. А бывает вот так, когда тонешь в темноте, когда рвет этой темнотой… Если так, как сейчас, то я не помню.

Рейхар вздохнул, но внутренне он был рад, что пророк не запомнил короткого допроса:

— Ты говорил о ком-то в черном, я решил, что к нам идут монахи.

— В черном? — Виль нахмурился. — Нет, Волк, они совсем другие… Они идут тяжелыми шагами и поют… Я видел их раньше, да, но что еще? Я рассказал тебе о серебряных искрах в бесконечной черноте?

— Нет, Виль, об искрах ничего не было.

— Жаль, — Виль утомленно закрыл глаза. — Они такие красивые.

— Мне нужно идти, Виль, а тебе нужно поспать сейчас.

— Я не усну, пока ты не вернешься, — тихо проговорил Виль, не открывая глаз.

— Боишься еще одного видения?

— Нет. Нет, никогда не бывает два раза. Боюсь Псов. Если я сильно кричал, кто-то мог услышать и позвать их, монахов.

— Я постараюсь обернуться как можно быстрее, — пообещал пророку Рейхар и торопливо покинул их убежище.

Дорога была неблизкой, но окрыленный удачей Рейхар почти летел к зданию Трибунала и не замечал расстояний. Теперь ему было в чем отчитаться перед Вожаком. Как же мудро он поступил, что задержался этим вечером для разговора с Вилем! Ведь не будь Рейхара дома, Виль метался бы в припадке один, быть может, даже покалечился бы без присмотра… Но главное — эти свои откровения он выкрикивал бы пустому равнодушному дому. Некому было бы спросить бедного мальчишку о том, что действительно важно. Но неужели ружья все же существуют? Значит, люди Руиса добыли чудесные стволы, но по каким-то причинам остался всего один — последний. И где он хранится, нужно узнавать у Виля.

Едва войдя в простой, почти без обстановки кабинет, Еретик преклонил колено перед Генералом Волчьего Ордена и был допущен к руке.

— Благословите, святой отец!

— Я слышу, ты торопился ко мне, сын мой. Час уже поздний, куранты отсчитывают ночь. Что заставило тебя сначала опоздать, а затем так поспешно бежать по лестнице, что голос твой до сих пор скачет как по ступенькам?

— Святой отец, — голос Еретика звенел от волнения и гордости, — я нашел ересиарха! По моим сведениям, он скрывается в трактире «Голова», что в порту.

— Ты уверен?

— Да, — сказал Рейхар, но через секунду добавил: — Вряд ли он находится там полные сутки, святой отец, но если устроить засаду…

— У нас есть описание его внешности, — перебил Еретика Слепец и щелкнул пальцами. — Пошлите соглядатая в «Голову», пусть посмотрит.

Один из охранников покинул кабинет и Слепец протянул руку, нащупал макушку Еретика, все еще коленопреклоненного и возложил на нее ладонь, благословляя:

— Да пребудет с тобой Мировой Свет. Встань, Рейхар, мой мальчик. Если твои слова подтвердятся, мы совсем скоро будем ликовать и праздновать победу Ордена над этим таинственным главарем диких тварей.

Еретик поднялся на ноги и замер в ожидании, стараясь не производить ни звука. Скоро вернулся охранник Слепца, шепнул что-то своему господину, Вожак кивнул и сказал Еретику:

— Агент отправлен в «Голову», мой Еретик, ты можешь подождать возвращения внизу. Я позову тебя.

Еретик поклонился и покинул кабинет Слепца. Спускаясь вниз он пытался привести в порядок мысли и успокоиться, но когда закрыл за собой дверь, принялся ходить из угла в угол. Сколько понадобится времени? Еретик представил себе человека Ордена, отправившегося в порт, как он идет по городским улочкам в простом платье, как сворачивает к реке. Еретик мысленно проходил каждый шаг с этим неизвестным агентом, молился, чтобы его не прирезал пьяный матрос, чтобы не остановили Псы, чтобы не удавили в кабаке за излишнее любопытство. Сколько времени нужно, чтобы узнать, не проводит ли здесь время человек с такой-то внешностью? Чтобы втереться в доверие к какому-нибудь пьянчужке, заказав ему выпивку, чтобы к слову пришелся нужный вопрос. Или договориться о цене сведений с подавальщиком. Или…

— Может, нам не нужно ни с кем связываться? — спросил Ким. — Вдруг диверсанты помимо того, что прокололи все противогазы там, у озера, еще и слушают все разговоры?

— Разговоры с Имперским Разведывательным Управлением? Мне сердечно жаль этих диверсантов, — Еретик похлопал парня по плечу. — Все в порядке, Ким, я позвоню и вернусь. Это займет часа два, может, три.

Еретик сошел на платформу и направился прямиком к привокзальной станции метрополитена. Обычной толкучки там не было, словно половина столичного народа вдруг раздумала ездить под землей, поэтому Китт купил на последние деньги один жетон, быстро миновал турникеты и, дождавшись нужного состава, сел в вагон.

Рядом со столичным зданием Управления есть станция общественного метрополитена, но есть и собственная станция. Сейчас туда не попасть, а было бы удобно подняться на обычном эскалаторе прямо в закрытое помещение в подвале Управления.

Через полчаса Еретик был в Управлении. Еще через полчаса его личность была установлена, и его пропустили дальше в здание. А еще через двадцать минут лейтенанту Китту сообщили, что его хочет видеть полковник Мору и с ним представитель Императорской Гвардии. Еретик переоделся из гражданской одежды в родную серую форму, получил новые документы и выговор за утерю предыдущих и был препровожден в один из залов для совещаний.

Представитель Императорской Гвардии был маленького роста, но из-за худобы и особенного сложения казался выше. Движениями он напоминал насекомого, и поскольку он не представился, Еретик тут же про себя окрестил его «сверчок». Когда значительно позже оказалось, что за глаза этого представителя называют не иначе как Кузнечик, Еретик не удивился.

— Здравствуйте, лейтенант Китт, — проговорил «сверчок» и даже поднялся, чтобы пожать Еретику руку.

Полковник Мору кивнул Чейзу вместо приветствия и так же молча указал глазами на стул, приглашая присесть. Еретик подумал, что было бы здорово, если бы он всегда выражался односложно и совсем не жестикулировал. «Приветствие, — сказал бы он Еретику, даже не кивая. — Стул. Разговор».

— Позвольте начать нашу беседу с вопросов, — «сверчок» положил перед собой папку с гвардейским значком в левом верхнем углу. — Вы были куратором Группы А в Зоне 15. Верно, лейтенант Китт?

— Так точно, — ответил Китт. — Был.

— Вы на протяжении месяца курировали работу биологической лаборатории Л-1. Верно, лейтенант Китт?

Из-за манеры сначала высказывать факт, а потом спрашивать «верно?», Китт заподозрил, что чудесным беспроводным образом подключен к волшебному детектору лжи.

— Так точно. Курировал.

— При штурме Зоны 15 вы вывезли на поверхность младшего научного сотрудника Кима Дасаи и некоторую часть материалов исследования. Верно?

— Так точно, — Еретику этот странный допрос иррационально нравился. — Вывез.

— Поднявшись на поверхность, вы через пять дней добрались до столицы и оттуда, вернее отсюда, связались с Управлением. Верно, лейтенант Китт?

— Так точно. Добрался и связался.

— И Ким Дасаи все это время был при вас?

— При мне, — подтвердил Китт.

— Вам известно местонахождение младшего научного сотрудника Кима Дасаи в данный момент? — «сверчок» затаился, даже словно стал меньше ростом и смотрел на Еретика круглыми глазами, ожидая ответа.

— Известно, — ответил Еретик, бросив взгляд на Мору, но полковник сохранял безразличное выражение лица. — Он в поезде, на котором я прибыл сюда.

— Точнее, пожалуйста, — голос у «сверчка» был почти умоляющим.

— Точнее — пожалуйста, — Еретик старался, чтобы голос его не звучал издевательски, только вежливо. — Центральный вокзал, второй путь, поезд номер сорок шесть, вагон девятнадцатый. Это товарный поезд, купе там нет.

— Он там один?

— Насколько я знаю — да, один.

— Благодарим за сотрудничество, — гвардейский чин выглядел так, словно после двадцатичасового забега по пустыне ему впервые дали вволю напиться.

Он подозвал к себе кого-то из помощников и сказал ему на ухо несколько слов. Помощник исчез за дверью, и «сверчок» расслабленно улыбнулся.

— А зачем Императорской Гвардии Ким Дасаи? — поинтересовался Еретик.

— Для продолжения исследования А-излучения, — ответил «сверчок», поглядывая зачем-то на полковника.

— Разве Гвардия занимается научными изысканиями подобного рода? — удивился Еретик. — Кажется, это был наш проект.

«Сверчок» некоторое время набирал воздуха в легкие и выдыхал, так ничего и не сказав, он долго облизывал губы и тер нос, подбирая слова, так что отвечать на вопрос пришлось в итоге полковнику.

— Захват Зоны 15 произвела Императорская Гвардия, — произнес Мору.

— Зачем? — тупо спросил Китт после паузы.

Это было так же невероятно, как если бы правая рука начала вдруг, яростно царапаясь и щиплясь, отнимать игрушки у левой.

— Император принял решение о переносе исследований в другой комплекс, — дипломатично ответил «сверчок».

— А просто сказать нельзя было?

Стало ясно, почему на поверхности не было никаких следов столкновений. Наземной охране гвардейцы просто приказали очистить периметр.

— Это не важно, лейтенант, — проговорил Мору. — Важно другое. У Гвардии нет специалистов нужного класса.

— Да, — перебил полковника «сверчок». — Практически все, работающие в Зоне 15, мертвы, и у нас нет кадров, осведомленных в полной мере о том, как конкретно шли исследования А-излучения.

— В самом деле, мертвы? Так это, наверное, потому, что вы их всех убили, — вежливо предположил Еретик.

— Не время, лейтенант Китт, — сказал Мору, но Чейз видел, что полковник на его стороне. — Представитель Гвардии не закончил.

— С нами скоро будет сотрудничать профессор Верьямер Шеклу, и Ким Дасаи наконец-то найден… Мы официально просим вас, лейтенант Китт, также участвовать в дальнейшем освоении известного вам объекта, — речь была обращена к Китту, но «сверчок» выжидающе поглядывал на Мору.

Некоторое время полковник размышлял:

— Я не против, чтобы вы работали с Гвардией, лейтенант Китт. Но и приказать этого не могу. Не важно, кто завершит исследование: Управление или Императорская Гвардия. Важно, чтобы материалы были в надежных руках. И в пределах Империи.

— Вы смогли вывезти излучатель из Зоны 15? — спросил Еретик.

На миг ему стало жаль Фешсу, пожертвовавшего собой, чтобы «Старушка» не досталась захватчикам. Неужели не успел? Или его пропуск-ключ не сработал?

— Нет, к сожалению, нет, — «сверчок» набрался смелости и пошевелился — развел руками. — Удаленный комплекс был уничтожен полностью, там нечего было даже восстанавливать. Но у нас есть материалы о прототипе из Института Исследований Областей Отклонений, мы воссоздали излучатель, и он готов к работе.

— Тогда зачем вы нападали на Зону 15? Если у вас были чертежи, если у вас были материалы из ИИОО, — Еретику захотелось кого-нибудь ударить.

— Я не уполномочен отвечать на подобные вопросы, — «сверчок» смотрел куда-то в сторону. — Операцию я не планировал и ею не руководил. Все, что от меня требуется — пригласить вас на совместную работу.

Китт вспомнил Хрега, отправившего с Зоны 15 две капсулы разом, чтобы не оставить ни себе, ни другим никакой надежды на его спасение. Вспомнил, как кто-то кричал в рацию: «…любой ценой остановить, массаракш, любой ценой!» и как доктор Дект Фешсу пожал ему руку перед тем, как отправиться в комплекс «Луч».

— В этой папке начальные данные по возобновленному исследованию, — представитель Гвардии придвинул папку ближе к Китту.

Еретик молчал.

— В мои обязанности не входит говорить об этом, — «сверчок» участливо смотрел на Китта, — но мне и не запрещали. До затопления из Зоны 15 была выведена часть сотрудников административного и научного сектора. Насколько я могу судить, приоритетной задачей было именно спасение научных сотрудников и администраторов, связанных с проектом А.

— Спасение, — повторил Еретик, даже не добавляя сарказма в голосе.

Зачем здесь излишние колкости, выбор слова сам по себе ирония.

— Если вам станет от этого приятнее, я могу сказать «изъятие» или «похищение». Все это не важно, господин лейтенант. Важно только то, что исследование все еще продолжается. Так вы согласны сотрудничать с Гвардией или же ваше личное отношение помешает вам работать на благо Империи?

Еретик сосредоточился на настоящем. «Важно, чтобы материалы были в надежных руках», — сказал Мору пару минут назад, значит, не доверяет гвардейцам и хочет, чтобы в исследовании был его человек. Значит, его истинная задача — присматривать за Кимом и профессором Шеклу и, так же как на Зоне 15, писать шифровки полковнику.

Еретик взял со стола папку и сказал:

— Я согласен.

— Тогда вы сегодня же уезжаете из столицы. Надеюсь, работа с Гвардией придется вам по вкусу, господин Китт, — «сверчок» встал из-за стола. — Что ж, разрешите на этом откланяться. Всего хорошего господа. Полковник. Лейтенант.

Представитель Императорской Гвардии вышел из комнаты, и двери за ним затворились. Мору поднялся и подошел к окну, сцепив руки за спиной.

— Вы все решили правильно, Еретик. Надеюсь только, что мы еще не опоздали.

Этой ночью Еретик спал плохо. Он отсутствовал четыре дня и вернулся в столицу Империи поздним вечером, когда уже изрядно стемнело. Сойдя с поезда, он удивился, что ночное небо мерцает непривычно ярче, чем городские улицы. Метрополитен был давно закрыт, и Еретик пошел пешком. Добравшись до центра, он вышел на знакомый перекресток двух широких улиц, где один угол занимало целиком одно из зданий Управления. Самое известное в Империи. Оно темной тушей возвышалось над соседними домами, и Еретик знал, что под землю оно уходит на какое-то количество этажей, но точное их число знали, должно быть, только Мору и его коллеги, не ниже полковника званием. Впрочем, Мору давно вне чинов, а полковничьи погоны носит, говорят, из сентиментальности.

Четыре дня назад за пять сотен километров отсюда в гвардейском исследовательском комплексе он должен был поговорить с Верьямером Шеклу. Поговорить в итоге не дали, на следующий день в комплекс его уже не пустили, и еще два дня Еретик бездельничал пока не получил предписание вернуться в столицу. Глупо все получилось. И профессора Шеклу очень жалко.

Получив у безразличного дежурного адрес нового временного жилья и ключи, он доехал на служебной машине с засыпающим водителем до дома и до полуночи занимался уборкой. Квартира была маленькая — спальня, кабинет и через недлинный коридор с дверью в санузел маленькая пыльная кухня. Еретик вымел из углов кабинета сухую коричневую листву, налетевшую из открытой настежь форточки, вымыл пол и подоконники, вытер везде пыль и, утомившись, лег спать без ужина. Вообще-то он легко привыкал к переменам, всегда любил оказываться в новых местах и никогда не испытывал бессонницы от того, что спит не в своей постели. Учитывая, что за годы службы на ИРУ понятие «своя постель» стало совсем уж расплывчатым. Но сегодня Еретик спал плохо: ему отчего-то приснился старшина Хрег Унару. Все такой же, каким был на Зоне 15, живой и веселый.

На плече у старшины был чистенький блестящий автомат. Старшина оглаживал усы и говорил, посмеиваясь:

— Так что, массаракш-и-массаракш, едешь ты со мной на Зартак? Слышишь, лейтенант Китт? Я долго ждать не буду! Маленькое горное село, заметь, тоже. Перевал закроется, и все, придется куковать здесь до весны!

— Но Зартак же уничтожен, — говорил Еретик. — Помнишь, доктор Доов говорил, что сброшены бомбы. Нам некуда ехать, старшина. Зартака нет.

— Да что же ему сделается? — искренне удивлялся Хрег. — Это все пропаганда, лейтенант. Чтобы людей озлобить, чтобы армия озверела. А ты не верь. Что ты как доброволец? Тебе говорят, а ты не верь. Вот же он, Зартак! Он вечен!

Еретик оборачивался и действительно видел, что они со старшиной стоят на сияющем, как Мировой Свет, белом снегу, что совсем рядом течет говорливая и быстрая речушка, а к близким, мерцающим потусторонней лазурью небесам тянутся величественные горные вершины. Кое-где на склонах еще был туман.

— Так что, идешь со мной, лейтенант? — нетерпеливо спрашивал Унару, и Еретик, обернувшись к нему, видел, что старшина сильно обгорел, усы опалены и в груди страшная, но уже не кровоточащая рана. Форма на нем порвана, от рукава остались одни лоскуты, а автомат оплавлен и покорежен, словно попал в огромное колесо.

— Ты мертв, — вспоминал тут Еретик. — Мы с Кимом были в капсуле, а ты заблокировал люк изнутри. Ты остался на Зоне 15.

Хрег долго молчал, глядя на Еретика, потом воскликнул:

— Массаракш, ну и как хочешь! Уговаривать не буду! Живи в своем аду, задница!

Старшина развернулся и пошел к речке, сильно прихрамывая и волоча за собой, как прикованную к ноге тяжелую гирю, собственную черную тень.

На берегу он все же снова обернулся, заглянул в глаза Еретику и кивнул, мол, пошли, но тот покачал головой:

— Я останусь пока здесь, старшина. Нужно присмотреть за Кимом, парнишка у гвардейцев. И нужно найти Сой, не знаю, где она. И все халатики, наверное, разбрелись кто куда, а ты же знаешь, они беспомощные, как пятилетние. Ты пока женись там на хорошей девушке да строй дом. А мы все к тебе приедем в гости, хочешь? Главное, чтобы ты успел разбить свой виноградник, старшина. Договорились?

Хрег задумчиво пригладил неровно опаленные и жесткие усы окровавленной израненной рукой, кое-где почерневшей от глубокого ожога, и кивнул Еретику:

— Договорились, лейтенант. Жаль, что ты не идешь со мной. Перевал закроется, никак не пройдешь… Ну, бывай. До связи!

Старшина ступил в воду и пропал, а Еретик вдруг проснулся, чувствуя себя так, словно только что разошелся со старым приятелем на перекрестке.

— Все правильно, — бормотал он, вслушиваясь в тишину ночной комнаты, в то, как из неисправного крана капает вода на кухне, как тикают часы, как идет на улице дождь. — Все правильно. Зартак мертв, и Унару мертв. Все правильно, ему там самое место. Они друг другу подходят. Зартак вечен, и Унару вечен. Все теперь правильно.

А утром, едва рассвело, Еретик завтракал пустым чаем и ничего правильного в своем сне уже не видел. За окном было совсем по-осеннему прохладно и дождливо; Еретик вымыл за собой чашку и посмотрел на улицу. Удобно, что раковина расположена близко к окну, здесь будет приятно мыть посуду. Интересно, сколько он здесь еще проживет?

Послонявшись по комнате, Китт решил приняться за докторскую и через несколько минут сообразил, что не помнит темы. Автореферат кандидатской помнит почти наизусть, а докторская вот вылетела из головы. Не зная, чем заняться, Чейз принялся формулировать тезисы к новой диссертации об А-излучении, сожалея, что так и не удалось сделать вскрытия добровольцев с Зоны 15. Он смог даже набросать «новизну и актуальность», но стало ясно, что без данных это так и останется баловством, средством убить время. Жаль, нельзя связаться с Кимом, мальчишка наверняка сохранил в голове бешеное количество информации.

Когда лейтенанту Чейзу Китту пришло сообщение от Императорской Гвардии, что он временно отстранен от работы в Группе А, он не удивился. Гвардия перегрызлась с разведкой, двор перегрызся между собой, Их Императорское Величество волнуются и не знают, на кого можно положиться. Все вполне закономерно, хотя халатиков жалко.

Удивился лейтенант Чейз Китт тогда, когда без сигнала вызова на маленьком черно-белом экранчике видеофона возникло изображение полковника Дишлава Мору. Этот звонок закономерностью уже не был.

Разговор с Мору занял сорок минут. Еретик рассеянно подумал, что столько времени полковник не уделяет, должно быть, даже собственной семье. Да и есть ли у него семья? Должно быть, есть, Мору дворянин, он обязан оставить потомка, наследника рода. С другой стороны, эта информация засекречена так, что узнать подробности не удастся, пока Мору-младший не вступит во владение земельным наделом. Интересно, в какой провинции у Мору земля… Еретик думал о чем угодно, только не о том, что говорил ему полковник. Он хотел прожить еще хотя бы день как обычный человек, не зная, что будет дальше.

Китт открыл неприятно пустой холодильник и осмотрел запасы. Пять яиц и кусочек сала, одна банка тушенки, одна рыбная консерва. В отделении с крышечкой, где каждая семья традиционно хранила лекарства, валялось несколько концентратов, галеты из армейского сухого пайка и плитка горького шоколада в блестящей обертке. Внизу, в ящике для овощей, скучала одинокая луковица. На холодильнике лежала четвертушка белого хлеба и початая упаковка чая. Это паек на полторы недели, но он Еретику не понадобится. Так что попируем напоследок. Как странно знать, что все, что тебя окружает, — уже не для тебя.

Еретик разогрел сковородку, выложил на нее четыре пластиночки белого сала, красивого, с темной вкусной полоской. Дождавшись, пока начнет шкворчать, всыпал несколько оторванных руками кусочков мякиша белого хлеба, затем добавил лук колечками и снова подождал, и ждал до тех пор, пока не пришла пора переворачивать ставшее почти прозрачным, сало. Тогда он вбил в сковороду все пять яиц, и некоторое время на него таращились пять желтых бессмысленных глаз. Он поперчил, посолил и снял сковороду с огня только тогда, когда желтки чуть схватились. Он любил, когда желтки остаются жидкими, чтобы можно было макать в них хлеб. Отец тоже так любил, но мама всегда поджаривала яйца с двух сторон. Непонятно, зачем она это делала, никто в семье не любил такую еду. Из вредности, должно быть.

Правда, когда мама умерла, отец тоже начал поджаривать яйца с двух сторон, но Чейз уже не протестовал. Всем нужна память, хоть какая-то. Поэтому люди ставят монументы вождям, скульптурные группы воинам и Огни Вечной Славы идеям.

Еретик доел яичницу, убрал посуду и вымыл стол. Все действия казались бессмысленными. Зачем делать уборку на кухне, если завтра уже некому будет в ней готовить? Хотелось сидеть дома и убивать время за дурацкой докторской диссертацией, но Еретик пересилил себя и отправился на улицу. Ему нужно было увидеть столицу такой, какой она стала за то время, что он провел вдали от нее. Еретик больше года был то на одном, то на другом объекте, да и в прошлый приезд, совсем недавний, он столицу толком не увидел. Сначала был в метрополитене, потом в Управлении — не было времени на знакомство с изменившимся городом.

Город был молчаливым, влажный воздух иногда прорезал звук сирены или чей-то дробный топот, но большую часть времени царило приглушенное многозвучие, сливающееся в белый шум и потому незаметное, — звук двигателей и покрышек, ветер, кашель прохожего. Высокие здания в старом имперском стиле сменились типовыми домами в четыре этажа — Еретик удалялся от центра города.

Когда-то давно весь город ограничивался центром, кое-где еще сохранился крепостной вал, а на востоке высилась непрестанно реставрируемая сторожевая башня — сначала там был склад, потом клуб азартных игр, потом музей, снова склад, и теперь башня пустует. За века столица разрослась, появились индустриальные районы с заводами и железной дорогой, там и сям появились вокзалы и автобусные парки, выросли целые кварталы новостроек. Город откусывал от окружающего все новые пространства, превращая куски леса в парки, пустыри в стадионы, и все дальше на север росло старое кладбище. На нем, как в миниатюрном городе, появлялись новые кварталы. Но теперь и их не хватало.

Теперь все вокруг серое, отталкивающее, больное. В лучшем случае, невыразительное, блеклое какое-то. Где улыбчивые люди? Где музыка? Война все испоганила. Высосала из Саракша все радостное, как холод высасывает из тела тепло. Все сожгла, все заразила гнилью, разложением. Все тлен. Никакой надежды не оставалось — в мировых войнах не бывает победителей, только те, кто выжил. Остальные не в счет.

Еретик и сам не замечал, как в его мысли проникал полковник Мору, просто ловил себя на том, что уже два квартала размышляет об утреннем разговоре. Размышлять об этом он не хотел, ему хотелось думать о прошлом. Еретик сердился на себя, сосредоточивался и старался думать об отце, о городе, о винах — о жизни. Но вскоре уже снова понимал, что все его мысли занимает звонок полковника. В конце концов он перестал бродить по улицам и мучить себя. Еретик сел на скамеечку в унылом сквере и дал себе волю думать о том, о чем нужно, а не о том, о чем было бы приятно.

— Вас отстранили, Китт, — сказал Мору вместо приветствия.

— Да, полковник, меня известили несколько минут назад. Говорят, что временно, но я полагаю, что окончательно.

Полковник приложил к глазам указательный и большой пальцы и ненадолго зажмурился:

— Положение тяжелое. Мы больше не контролируем процесс. Никто не контролирует. Гвардейцы загубят исследование.

— Не думаю, полковник, — возразил Еретик, и Мору отнял руку от лица. — У Гвардии есть доступ к кадрам — Киму Дасаи и Верьямеру Шеклу, у Гвардии наверняка есть соответствующее помещение. Все будет так же, как на Зоне 15, но без нас.

— Не будет так же!

Впервые на памяти Еретика полковник Мору повысил голос.

— Чего вы опасаетесь? — спросил Еретик, и бледные сухие губы полковника тронула кривая ухмылка.

— Ружья. Землетрясения. Падения Империи. Много чего, — ухмылка пропала. — Того же, чего и все. Нет, больше. Я больше знаю, чем все.

Они помолчали.

— Император слаб, Еретик, — заговорил Мору. — Он не держит власть.

— Сохранение Империи, по-вашему, не требует сохранения Императора? — уточнил Еретик. — Одно возможно без другого?

— Разумеется. Империя — это земли и власть. Династия выродилась. Принц — безответственный недоумок. Бесполезный шлак. Иных наследников нет. Эта ветвь рода мертва.

Еретик припомнил юного принца и понял, что спорить с Мору по меньшей мере бессмысленно. Потому что полковник прав.

— Что вы предлагаете, полковник?

На окраинах города пахло гарью. В центре этого почти не чувствовалось, но здесь запах был таким сильным и едким потому, что здесь жгли тела мертвецов. Еретик рефлекторно задержал дыхание, стараясь удержать на лице безразличное выражение. Он в детстве придумывал себе разные тренировки, одна из них была не морщиться брезгливо, когда пахнет какой-нибудь гадостью. Еще он капал воском на ладонь, учился длительное время не дышать под водой, ходил босиком по крапиве и битому стеклу, тренировался долго висеть на руках и пару раз на спор прыгал со второго этажа. Было и еще что-то из числа этих тренировок, но сейчас Еретик уже не помнил.

Китту не хватало воздуха, но он не рискнул дышать ртом, решил, что это будет все равно, что грызть почерневшие останки. И подумал вдруг, что этот запах гари стал собственным запахом этого места и что, если когда-нибудь война закончится, воздух здесь за много лет не сможет очиститься от смрада. Наверное, это лучший памятник жертвам войны. Можно проходить мимо скульптурных групп, не обращая на них внимания, можно цинично прикуривать от Огня Вечной Славы, но попробуй быть равнодушным, когда ощутимо тошнит от дыма горящих тел. Никакой цинизм не поможет уберечь обоняние от этого плотного, как материя, прошибающего до самого мозга запаха.

Хотелось, чтобы прекратился дождь и подул ветер, но осенью редко бывало сухо. И до снега еще далеко. Когда настанет зима, она все спрячет. Интересно, какова война зимой? Должно быть, еще хуже, потому что все время холодно и нечего есть. С другой стороны, холод анестезирует, может быть, не так больно умирать. Хотя, какая разница, сам он до зимы не доживет. Интересно, доживет ли кто-нибудь до весны?

Сначала Еретик услышал звук подъезжающего грузовика и потом боковым зрением увидел, как выворачивает из-за угла кабина. В кузове лежали горкой какие-то не то мешки, не то свертки. Откуда-то поползли люди, большей частью солдаты, остальные нищие. Все были мокрые и шатающиеся, натыкающиеся друг на друга, но не сворачивающие с пути. Казалось, что в естестве их нет никакой мысли, одни рефлексы.

— Рота, массаракш, подъем! — надрывался кто-то суетливый. — Разгружай-ка.

Еретик подошел ближе, силясь сообразить, что за свертки разгружают солдатики, и вдруг понял — вот они, трупы, которые будут здесь сожжены. Топливо для памятника войне. Только неясно, откуда оно, это топливо.

«Погибшие… Но фронт далеко, не везли же сюда через пол-Империи. Жертвы бомбардировок? — терялся Еретик в догадках. — Не видно ранений. Химические атаки?..»

Солдатики медленно и неловко, как автоматы, сгружали тела в кучу. Глаза у живых были пустые, тусклые, как пуговицы, без выражения. Ни брезгливости в них не было, ни страха. Должно быть, часто тренировались…

— Эй, боец, — Еретик окликнул водителя, который курил, высунув ноги из кабины и глядя на небо. — Подскажи, откуда груз?

— Так местные все, — ответил солдатик, скосив глаза на Китта.

— Городские столкновения? — предположил Чейз, и солдат покачал головой, затягиваясь так глубоко, что казалось, он весь внутри наполнен дымом.

— Не, это которые от голода. Вишь, распухлые какие? С голодухи все. Ну и от болезней тоже. Холодно и сыро, воспаление легких у каждого второго. А которые с городских-то боев, так они израненные все, пока сгружаешь — весь перемажешься, не в одном, так в другом. А эти целые вон. Ничего.

— Часто в городе сражения? — спросил Чейз, и водитель бросил сигарету в мягкую, как масло грязь, спрыгнул сам и втоптал окурок подошвой сапога в самую жижу.

— Не. Мародеров да распухлых чаще возим. А так, чтоб в городе грызлись, это редко. Ну раз в неделю, может. Эта… оппозиция все буянит. Недавно в столице, а, господин офицер? — водитель запустил руку в карман и вытянул оттуда пачку сигарет, предложив Еретику.

— Не курю, — сказал Еретик. — В городе я с прошлого вечера. Что за оппозиция может быть в столице?

— Ясенно, — боец губами вытащил из пачки сигарету и прикурил, заслоняя огонь зажигалки ладонью. — Есть тут такие оппозиционеры. Откуда только берутся? Массаракш, как вши наползают. Как крысы. Все восстают, все требуют чего-то, вот тебе и городские столкновения. Где оружия-то столько накопали? Это если где в стране такое, сразу бы бомбой накатили им в глотку, чтобы заткнулись… А тут столица все-таки. Бомбы нельзя, вот и прут, скоты. В центр-то города они небось не лезут, там тебе и гвардия, массаракш, и чего еще душа пожелает. А тут, по окраинам, бывает, что и постреливают. Раньше еще все демонстрировали чего-то. Демонстрациями ходили, но пару раз расстреляли толпу в упор, так больше не ходят. Массаракш-и-массаракш, на фронт бы их всех, сволочей…

Боец черно выругался и снова затянулся так, словно был одним большим легким.

— Хотя поговаривают, что это не оппозиция никакая, а просто люди от голода с ума сходят. Я сам-то демонстраций не видел.

«Император не держит власть», — вспомнил Чейз слова полковника. Что ж, похоже, и впрямь не держит, если уж не где-нибудь, а в самой столице на протестные демонстрации набирались толпы, которые приходилось расстреливать. Раньше такого и представить себе было нельзя, значит, что-то изменилось.

Из подвала большого бестолкового здания выползали все новые люди, неотличимые от остальных, такие же спотыкающиеся, мокрые и измученные. Кто-то прямо при солдатах стаскивал с трупов сырую грязную обувь, кто-то, подобострастно глядя на бойцов снизу вверх, клянчил сигаретку, кто-то молча ходил между тел, разглядывая лица.

— Чтобы удержать власть, Император начнет использовать излучатели, — сказал Мору. — На населении Империи. Пассивное излучение. Круглосуточное.

Еретик молчал достаточно долго, чтобы полковник продолжил:

— Этого нельзя допустить.

— И нужно захватить «Старушку»?

— Да, лейтенант.

— Мне?

— Да, лейтенант.

— Эй! Лейтенант!

Еретик повернул голову на оклик и увидел милого капитана Эштаву. Она стояла возле подъезда невысокого дома, нетерпеливо притоптывая ногой в высоком сапожке. На двери была большая табличка, но отсюда Китт не мог разобрать буквы. В руках у Сой была папка, голос у Сой был все такой же — звонкий, с металлом.

— Господин лейтенант! — Эштаву помахала рукой, офицерская дамская шинель распахнулась, и под ней стала заметна черная форма.

Китт, кивнув на прощанье водителю, который не обращал на него внимания потому, что неотрывно смотрел на Сой, направился прочь от грузовика.

— Госпожа капитан, какими судьбами в этом районе? — Китт пожал женщине руку, испытывая желание учтиво поцеловать тыльную сторону ладони. С Сой всегда хотелось быть предупредительным, остроумным и изобретательным. — Мне кажется, это не лучшее место для прогулок красивой дамы.

— Совершенно с вами согласна, господин лейтенант, — Эштаву сильно похудела, отчего синие глаза казались еще больше на остром лице, но выглядела весьма бодрой и энергичной. — Не проводите ли меня в центр?

— Почту за честь, сударыня.

Шагая в ногу, они вышли на бульвар, и Еретику показалось, что город не так уж уныл и безразличен ко всему. Война идет, но и жизнь продолжается, и разгуливающие по улицам красивые женщины лучшее тому подтверждение. Эштаву болтала без умолку, а Чейз был рад ее видеть и рад знать, что она жива и здорова.

— Так что я теперь в Императорской Гвардии, — рассказывала Сой. — Повезло устроиться туда после инцидента на нашей Зоне 15.

— Не самый очевидный выбор работы, — отметил Еретик, — учитывая, что инцидент на нашей Зоне 15 состоял в том, что гвардейцы всех нас чуть не поубивали.

— Все это чудовищное недоразумение, — убежденно ответила Сой. — Из-за режима повышенной секретности все перепуталось и… К тому же гвардейцы вывезли нас на поверхность, а сами большей частью не спаслись из Зоны, когда ее затопило. Так что я считаю, что мы в некотором смысле квиты.

— А как же «всем радостно погибнуть при затоплении Зоны 15, чтобы информация не досталась врагу»? — серьезно спросил Еретик.

— Вопросы чести стали неактуальны, господин лейтенант, — развела руками Сой. — Наивысший приоритет теперь у вопросов выживания. А что ты делал в районе сожжений? Не лучшее же место для прогулок… Где ты сейчас работаешь?

— Да все там же, в ИРУ. Сейчас у меня вынужденная передышка, к сожалению, вот и сижу в столице. После разрушения Зоны 15 мне предложили сотрудничать с Гвардией в исследованиях, но пока это сотрудничество заключалось в полном моем ничегонеделании, а утром меня официально временно отстранили. Видимо, уважаемая Гвардия рассудила, что лучшая помощь, на которую я способен, это абсолютное бездействие. Знаешь, как родители говорят детям, хочешь помочь — не мешай.

Сой легко сжала пальцы, покоящиеся на предплечье Чейза.

— Я хочу с тобой поговорить. Присядем?

— С удовольствием, госпожа капитан.

Он действительно рад был ее видеть, ее присутствие помогало ему отвлечься от мыслей о завтрашнем дне. Приятно вспомнить прошлое в обществе Эштаву, хотя она и в Гвардии. Еретик смахнул сор со скамейки, и они с Сой сели рядом, глядя перед собой. Напротив и чуть в стороне была еще одна скамеечка, за ней тосковали пыльные деревья, за деревьями пустовала дорога, за дорогой высились дома.

— Давным-давно, еще на Зоне 15, когда ты принес мне цветы, я мечтала, что однажды мы выйдем на поверхность. С ума сойти, настоящие цветы! Где же ты их нашел тогда, господин лейтенант?.. — проговорила Сой и улыбнулась, даже голос ее стал мягче. — Я мечтала, что мы с тобой будем гулять вдвоем по старому городу, сядем вот так на лавочку на пустом бульваре, поговорим о том о сем.

— Я полагаю, ты сейчас не о том, что мечты сбываются? — спросил Еретик, и Эштаву отрицательно покачала головой.

— Я о том, что мечты сбываются, но, к сожалению, не так и не тогда, когда нам это нужно, — Сой резко выдохнула, и нежное выражение ее лица пропало, уступило место холодной деловой сосредоточенности. — Что ж… Я хочу, чтобы ты работал в Императорской Гвардии на благо Империи и Его Величества.

— Сой, я же половину своей сознательной биологической жизни работаю на благо Империи в Имперском Разведывательном Управлении, — заметил Китт. — Ты всерьез считаешь, что этого мало?

— Я считаю, что тебе нужно перевестись в Гвардию.

— Но чем плохо ИРУ?

— Я считаю, что тебе нужно перевестись в Гвардию, Чейз, — упрямо повторила Сой.

Они помолчали.

— У меня есть разрешение полковника Мору работать с Гвардией по проекту А. Работающее, действительное разрешение. Я был в комплексе один-единственный раз, когда нужно было поговорить с Шеклу, и то не поговорил. Сой, меня отстранили от работы над проектом сегодня утром. Зачем мне к ним переводиться? Как я понимаю, Гвардии мое участие совершенно не нужно.

— Ты неправильно понимаешь, Чейз, — Эштаву облизнула губы быстрым нервным жестом и сразу стала похожа на синеглазую ящерку. — Тебя не приглашали к активной работе по проекту только потому, что тебе не доверяли. Тебя отстранили опять-таки потому, что тебе все еще не доверяют. А не доверяют тебе именно потому, что ты работаешь на Управление, а точнее, на полковника Дишлава Мору.

— Тогда зачем отправляли запрос на мое участие в проекте?

— Об этом я позаботилась, — Сой вздохнула и откинулась на спинку скамейки, папку она положила себе на колени. — То, что я тебе сейчас скажу, секретно. Секретно от всех, Чейз, без исключений. Ты понимаешь?

— Я умею обращаться с засекреченными данными, Сой, — мягко проговорил Еретик, и Эштаву, усмехнувшись, кивнула.

— Да, уверена, что так. Слушай меня, Чейз. Имперскому Разведывательному Управлению в том виде, в каком оно существует сейчас, скоро придет конец. Вас расформируют, раскидают по отделам, кого-то, возможно, уничтожат… Да нет, не «возможно уничтожат», а совершенно точно уничтожат. И будет новая разведка. Будет организовано новое ИРУ, и контролировать все будет Гвардия, и только Гвардия. Вашей серой формы скоро не станет, останется только черная. Ты был с нами на Зоне 15, поэтому я хочу, чтобы ты работал над проектом А в новом гвардейском комплексе.

— Почему в новом? — мгновенно отреагировал Китт на легкую неестественность в стальном тоне Эштаву. — Что случилось с предыдущим?

— Несчастный случай, — и снова в голосе было что-то неправильное. — Два дня назад. А может, диверсия твоего ИРУ, расследование еще ведется.

— А как Ким? Он не был ранен?

Сой замолчала. Поднялся ветер, погнал по дорожке опавшую листву и мелкий мусор. С ветвей деревьев падали капли.

— Ким Дасаи погиб, Чейз. Несчастный случай в исследовательском корпусе, о котором я говорю, это взрыв большой мощности. Была повреждена проводка, и двери заблокировались. Никто не смог выйти из лаборатории, кто не задохнулся в дыму — сгорел заживо. Мне жаль, если тебя опечалят эти новости.

Еретик вспомнил слова Кима о том, как он боится огня. Больше всего на свете. Говорить об этом с Эштаву не хотелось. Вообще ни о чем больше не хотелось с ней говорить, ни о Киме, ни о Гвардии, ни о войне, ни о мире. Потому что это он отдал Кима гвардейцам и Сой, а они его не уберегли.

— Там ты сможешь переждать эту войну, занимаясь своим любимым делом, работая по специальности. Там ты сможешь проработать полжизни, Чейз, — продолжала Сой. — В наше время это дорогого стоит!

— Я же говорил тебе, что и так полжизни работаю на Мору.

— Твой распрекрасный Мору — старый дурак, и он обречен! — прошипела Сой. — Как и все твое Управление. Как ты не понимаешь, Чейз, единственный способ выжить в этом мире — стать одним из них!

— Ты сама в это не веришь, Сой, — сказал Китт. — Послушай себя. Ты же говоришь «одним из них», а не «одним из нас».

— Форма речи, — отмахнулась Эштаву. — Я ведь знала, что ты был там, Чейз, и приехала, чтобы увидеться с тобой.

— Да, я уже понял, что ты тут не просто так прогуливалась в районе сожжений. Тебя послали меня завербовать?

— Меня никто не посылал, я сама вызвалась, — раздраженно поправила его Сой. — И не завербовать, а поговорить. Убедить тебя в том, что с нами тебе же будет лучше. Я уверена, что мне удастся это сделать, потому что я сама убеждена в правильности принятого мною решения. Это война внутри войны, Чейз. Я ставлю на Гвардию и от всей души рекомендую тебе сделать то же самое. Мору не сможет защитить тебя, он себя-то защитить не в состоянии. Я ведь знаю, и все в Гвардии, кому это интересно, знают, что он не говорил с тобой с того самого момента, как дал добро на участие в исследованиях. Он не позвонил тебе, даже когда ты приехал в столицу. Знаешь, почему он не выходил на связь с тобой все это время?

Еретик внимательно посмотрел на Эштаву. Госпожа капитан. Бедная девочка. Бедная, глупая, сильная девочка. Предательница, рассудительная и бессердечная мразь, но до чего ее жалко, дурочку.

— Нет, Сой, я не знаю. Почему?

— Да потому, что ему все равно. Он не сможет уберечь своих людей, а Гвардия сможет. Ты всю службу был мальчиком на побегушках у Мору, но я понимаю, что ты определенным образом привязан к Управлению. И я понимаю, что для тебя, быть может, слова о чести мундира и верности форме не пустой звук, но сейчас не время цепляться за чемодан со старьем, потому что сейчас он тянет тебя ко дну!

— Вопрос не чести, но выживания? — спросил Еретик.

— Да, Чейз, как я и говорила, вопросы чести безнадежно устарели, — решительно проговорила в ответ Сой. — Ты знаешь, что у Гвардии есть собственный излучатель и что Его Величество Император уже принял решение о серийном производстве излучателей в рамках борьбы с вероломным врагом?

— В самом деле? — спросил Китт.

«Так и выжила, — говорил давно, словно в прошлом веке, старшина Унару, — что она всех страшнее и безжалостнее». Еретику хотелось оставить Сой здесь на скамеечке, а самому отправиться куда-нибудь подальше. Куда-нибудь за город. А лучше сразу за океан, на маленький остров вдали от материка, где никого нет, не было и не будет.

— В самом деле. Но это не все. Излучатели будут использоваться не только для войны, но и для мира. Как мирный атом, Чейз!

Синие глаза капитана Эштаву воодушевленно сверкали, на ее щеках появился румянец, а на губах — улыбка.

— Пассивное излучение? — обреченно спросил Еретик.

Ответ был очевиден, но менее гнусным от этого не становился.

— Верно! Мы понесем культуру в массы, минуя человеческую лень и прочие факторы. Мы дадим людям образование, долг и смысл в жизни. Разве это не прекрасно? Что они сейчас? Бессмысленный скот, полуразумные животные, толпа. Мы воспитаем из них людей, Чейз. Мы дадим им все!

— И отнимем то, что даровал Господь? — вырвалось у Китта против воли, он совсем не хотел спорить с Сой, да еще и приплетать в разговор религию.

— Никто не будет отнимать жизни, мы и это внушим им, полный, нерушимый, абсолютный запрет на любые убийства себе подобных! — запротестовала Эштаву, но Еретик предупреждающе поднял руку.

— Да нет же, Сой, я о свободе воли.

— Что они с ней делают, с этой свободой? — Эштаву криво усмехнулась. — Едят ее? Пьют ее? Думают о ней?

— То же, что и мы, Сой, пользуются, — начал Китт.

Эштаву с неизъяснимым презрением в голосе перебила его:

— Плохо пользуются, Чейз. Посмотри вокруг, идет война не на победу, на уничтожение. Они же не доросли до свободы, она вредна им. Я знаю, что ты мне ответишь, я много думала. Ты скажешь, что мы, может, тоже не доросли… Но, Чейз, у нас есть ресурс, способный изменить облик мира к лучшему. Это будет глобальная школа для нового ответственного общества, которое больше не будет капризничать и отлынивать от уроков. Неужели ты не хочешь быть причастным к этому процессу и этому ресурсу?

Еретик вдруг подумал, что если бы ее облучили в Гвардии и такую, запрограммированную, натравили на него, это было бы лучше и понятнее, чем знать, что все это она произносит по своей воле. Что это не заложенные извне, но ее собственные мысли. Может, она и права — не все доросли до свободы.

От этой мысли ему стало совсем тоскливо.

— Однажды профессор Шеклу сказал, что главное не то, какими ресурсами мы обладаем, а то, как мы ими распоряжаемся. И еще сказал, что мы обязаны оставаться людьми… Впрочем, я внимательно слушал тебя, Сой, и услышал все, что ты хотела мне сказать. Ты потратила на меня кучу времени, надеюсь, у тебя не будет неприятностей. Теперь я должен подумать, слишком много информации для моей разленившейся без работы головы.

— Подумай хорошо, лейтенант Китт. Для меня действительно очень и очень важно, чтобы ты был одним из нас, — последние слова она произнесла с нажимом.

Капитан Эштаву улыбнулась и встала со скамеечки, протянув руку Еретику для прощания. К тротуару за деревьями подъехал черный автомобиль с затемненными стеклами, и Китт ухмыльнулся — все как в фильмах про шпионов. Наверное, все это должно произвести на него какое-то впечатление, но Еретик не совсем хорошо понимал, какое именно впечатление предполагали в Гвардии. Вероятно, уважение, а может, страх. Но в любом случае, Еретик должен бы всеми силами желать тоже красивый автомобиль с водителем и черную форму. Но он отчего-то совсем этого не хотел.

Перед тем как исчезнуть в глубине салона, Сой обернулась и крикнула:

— Подумай, Чейз!

Еретик кивнул ей на прощанье, и она уехала. Должно быть, больше они не увидятся. Хорошо бы, если так.

Некоторое время Еретик размышлял о том, что за ним, несомненно, следят гвардейцы, потом размышлял о том, что Мору об этом позаботится. Потом подумал, что нужно поразмышлять о Киме, но ничего не получилось, все размышления разбивались о тяжелое чувство вины. Чего ему стоило не отдавать Кима этим болванам в черном? Спрятать мальца в каком-нибудь брошенном доме, каких достаточно в любом городе, да подкармливать из собственного пайка. Киму не привыкать сидеть взаперти. А Мору сказать не сразу, через недельку — полковник бы точно понял. И уж наверняка полковник извлек бы выгоду из того, что одаренный парнишка в руках у ИРУ, а не Гвардии. И почему-то плохо и неприятно, что во сне Еретик солгал старшине Унару — он сказал, что присмотрит за Кимом. Уже не присмотрит. Нельзя лгать мертвым, потому что они уже не смогут тебя простить.

Еретик поднялся со скамейки, направился вверх по улице, пытаясь стряхнуть с себя острую жалость к мальчишке, который умер самой страшной из всех смертей, которые могли бы выпасть на его долю. Знание о погибшем Киме странно, но полно срифмовалось с тем запахом горелого в районе сожжений. И Еретик понял, что для него памятником войны будет именно это знание и это соответствие. Мимо скульптуры можно пройти и не заметить, огонь погаснет, а запах выветрится, пусть и через сотню лет, но вот выстраданное знание никуда не денется от тебя до тех пор, пока при тебе твоя личность.

Впрочем, памятники делаются для того, чтобы память прорастала в будущих поколениях. В тех молодых и веселых мальчиках и девочках, у которых нет собственного знания о прошлых событиях или людях, которых они не знали. Им твое знание будет так же безразлично, как безразличен трехметровый памятник храброму воину с винтовкой. Разве что молодым и веселым мальчикам у монумента легче назначать свидания молодым и веселым девочкам. Тем, в научный опыт которых никогда не входила смерть.

— Я завишу от вашего решения, Еретик, — Дишлав Мору опустил взгляд на пачку сигарет. — Положение предельно серьезное. Если мы не захватим излучатель, нам придется использовать иные меры воздействия.

Впервые на памяти Еретика полковник Мору изъяснялся так пространно. Должно быть, положение и впрямь серьезнее некуда.

— Какие меры, полковник? — спросил Еретик, и Мору поднял голову, посмотрев в глаза своему агенту.

— Вирус «Хатшайна». Ваша «Серая смерть».

Утром Рейхар поднялся около четырех часов, когда цеховые подмастерья только начинали раздувать горны, раскладывать по местам инструменты и ожидали прибытия мастеров в готовые к работе цеха. Это время всегда было самым тихим и самым прозрачным, Мировой Свет набирал силу, и чувствовалось, что через несколько часов он разгорится еще ярче, даруя себя смертным людям и храня в себе бессмертные души.

— Куда ты собираешься? — спросил Виль, пока Рейхар, уже успевший умыться и набрать свежей воды в чан, натягивал сапоги. С самого пробуждения каждое движение отдавалось ноющей болью в застуженной спине, но Рейхар немного размял ее ладонями по кругу, и боль отступила на время. Прогреть бы ее углем или горячей водой, и неудобств не будет.

— Попробую сегодня обратиться к одному пожилому господину, который привык просыпаться до рассвета и ложиться до темноты, — ответил Еретик Вилю. — Я лечил его несколько лет подряд и все это время терпел его занудливость и нравоучительный тон. Он должен мне помочь. Хотя бы и по старой памяти.

— Ты оставил о себе настолько хорошую память, что пожилой господин не устрашится даже инквизиторов? — спросил Виль уныло, и сомнения в его голосе хватило бы, чтобы скисло ведро парного молока.

Молока… Волк потряс головой, заставляя себя перестать думать о еде.

— Думаю, он уже слишком стар, чтобы бояться. Ты чем-то встревожен, Виль?

Пророк покусал губы в задумчивости, не то не решаясь сказать, не то сомневаясь в собственных словах:

— Да… Я боюсь, что больше не увижу тебя.

— Так тебе снова было видение? — заинтересовался Рейхар и даже прекратил воевать с сапогом. — Почему же ты меня не разбудил? Виль, тебе следовало немедленно позвать меня.

— Нет, Волк, нет, — Виль замахал руками, — ничего не было. Это просто чувство, но мне сложно его объяснить.

— Что ж, уверяю тебя, все будет в порядке, — подбодрил юного пророка Еретик. — Я постараюсь принести еды сегодня, если не заработаю, так найду, где украсть. А ты не выходи из дому и не говори ни с кем.

— Помню, — кивнул Виль. — Но все же будь осторожен и оборачивайся почаще, хорошо, Волк? Вдруг за тобой следуют.

— Всенепременно, — Рейхар постучал подошвой в пол, проверяя, хорошо ли сел сапог, потрепал мальчишку за плечо и вышел из дому.

Кружил по городу Еретик довольно долго. Он заходил в нетронутые еще Инквизицией лавки, терялся на постепенно наводняющемся торговцами, покупателями, ворами и стражниками рынке, петлял в грязных переулках, пока не убедился, что никакой слежки за ним нет. Только тогда он направился к настоящей своей цели — к оружейнику, укрывавшему единственный существующий в Мире волшебный еретический ствол.

Штуц Гартунг богато жил и справно работал — Инквизиция медлила допрашивать лучшего оружейника столицы, а возможно, и всего королевства, старейшину своего цеха. Мастеров трогали лишь тогда, когда приходили серьезные доносы и закрывать глаза на отъявленные и публичные богохульства становилось совсем невозможно.

До прихода Псов в Инквизицию палачи никогда не портили мастерам рук и глаз — столице нужны были здоровые опытные ткачи, кожевники и красильщики. Теперь же, когда Трибуналом правили Псы, считалось, что столице нужнее здоровые души, и все знали — попавший в церковную тюрьму цеховой мастер не вернется оттуда ни больным, ни здоровым. Знали об этом и те взрослые уже мужчины, которых мастера до сих пор держали в подмастерьях, и многие из этих мастеров отправились в Трибунал только потому, что кому-то из их помощников надоело ходить в мальчишках, надоело быть в свои-то годы жестоко поротым за любые проступки. Бывшие подмастерья писали доносы, а затем приходили в опустевшие мастерские своих загубленных инквизицией хозяев и начинали работать в них, так же набирали помощников, так же пороли их, и многие так же отправились в Трибунал, по такому же доносу, как писали сами. Но Штуц Гартунг инквизиции не боялся, весь город считал, что оружейник даровитый, набожный человек и серьезный до суровости. Однако теперь Еретик знал доподлинно, что этот крупный и кажущийся неповоротливым мужчина подчиняется Руису, а значит, чудесный ствол хранит не по незнанию, но по собственной злой и безбожной воле.

Войдя в мастерскую, Рейхар поймал за шиворот пробегающего мимо вихрастого мальчишку-подмастерье:

— Где ваш старейшина?

— А ты сам кто будешь? — нахальный парень оглядел Рейхара с головы до ног, в мастерских любой щенок чувствовал себя выше нежданного гостя.

— Доктор, — ответил Рейхар. — Позови хозяина цеха, да поживее.

Подтолкнув мальчишку в глубь помещения, Еретик принялся разглядывать людей, но не слишком внимательно, чтобы в нем не заподозрили шпиона. Впрочем, углядеть в мастерской мало что возможно, оружейники были одним из самых уважаемых цехов, наравне с часовщиками и типографами, мастерские их занимали внушительную площадь.

— Господин доктор, — вернувшийся мальчишка почтительно остановился в нескольких шагах, — просят пройти в комнату.

Рейхар кивнул, и мальчишка проводил господина доктора на улицу, чтобы не вести через мастерские, и там уже, проводив за угол, указал, как пройти к Гартунгу.

— Найдете сами? — волновался парень. — Мастер мне велел не задерживаться, несоленого ведь сожрет…

— Найду, — ответил Рейхар.

Он прошел вдоль стены, поднялся по лестнице и, поприветствовав кого-то из мастеровых, околачивающихся в коридоре, отворил дверь.

Штуц Гартунг поднялся навстречу входящему Рейхару, и Рейхар изумился габаритам мастера-оружейника. Пожалуй, если бы Гартунг и впрямь решил подраться с Лариному, Рейхар не смог бы так сразу решить, на кого из двоих гигантов ставить в этом поединке. Оружейник приветственно поднял руку:

— Здравствуйте, Волк, Руис как-то говорил мне о вас. Рад познакомиться. Как там мальчишка, в порядке?

— Я тоже рад, господин Гартунг, вот только я не знаю никакого Руиса. Зато с братом, смею уверить, все в порядке, — Рейхар бессмысленно улыбнулся. — Он чувствует себя лучше, надеюсь, скоро он совсем поправится.

— Вы о чем это? — оружейник непонимающе нахмурился, но затем усмехнулся. — А… Нет, вы это бросьте, Волк, нас здесь никто не подслушает. Псы не посмеют в цех сунуться. У нас секретное право есть, его и Корона, и Церковь чтут.

Рейхар знал, что отчасти старейшина прав — издавна существовало цеховое право на тайну ремесла и на месть. Чужака, проникнувшего в цех с целью подсмотреть секреты ремесла местных мастеров, могли не только жестоко изувечить, лишив зрения, языка и кистей рук, но и убить. В теории оружейники могли обвинить любого, кто без приглашения явился в цех, в том, что он выведывает секреты, будь то заблудившийся безумный нищий или даже монах самого Ордена. Но Рейхар знал и другое — доносили в Трибунал не подосланные Инквизицией в цех монахи-псы, а сами мастеровые.

— Хорошо, пусть так, — Еретик не стал тратить время на пустые споры со старейшиной. — Я пришел за стволом.

— А вот про ствол мне Руис ничего не говорил, — теперь Гартунг смотрел на Рейхара тяжело и с недоверием. В цехах его, наверное, боятся больше, чем кого бы то ни было из мастеров, такой взгляд пригвождал к месту и заставлял вспомнить все проступки, и только замысленные казались уже совершенными, а совершенные, но незначительные, казались непростительными.

— Уже и не скажет, — Еретик не отвел взгляда. — Его схватили Псы прошлой ночью, он успел отдать мне приказ до ареста.

— Не может быть…

Оружейник сел на место с совершенно обескураженным видом, уже не такой грозный, каким предстал перед Еретиком всего минуту назад.

— Я ничего не знаю об аресте.

— Никто не знает, господин Гартунг. И не узнает. Было решено опровергать все слухи о том, что Руис схвачен. И когда произойдет казнь, мы скажем, что это был вовсе не Руис, но обман, провокация Псов. Настоящий же Руис все еще жив, он свободен, он отдает приказы и полон решимости сокрушить власть Церкви. Руис сам выбрал это — не зря он столько лет не показывал своего лица никому, кроме приближенных. Пусть люди верят в него, он нужен им — непобедимый и неустрашимый.

Оружейник слушал Рейхара, и на его открытом живом лице без труда можно было прочесть каждую мысль.

— Кто это решил? — только и спросил он, когда Еретик закончил говорить.

— Придумал это еще господин Хет. Руису понравилось, это ведь делает его символом нашей веры, а значит, почти бессмертным. Виль поддержал его по каким-то своим соображениям, я не знаю их. Есть и другие люди, но я все же не рискну называть их имен здесь, — Еретик лгал, намеренно упоминая лишь тех еретиков, которых Штуц уже не сможет спросить лично — старый ученый мертв, ересиарх арестован, а Виля прячет сам Рейхар, и ради безопасности Пророка никому не расскажет о его местонахождении.

Рейхар молчал, он уже видел — Гартунг верит ему. Теперь же главное не нарушить это хрупкое доверие неосторожным словом.

— Почему же они прислали вас, Волк, а не кого-то из тех, кого я знаю, кому доверяю? — старейшина мял в руках какую-то тряпицу.

— Потому что я не боюсь, — легко проговорил Еретик. — Потому что мало кто остался на виду у инквизиторов, а из тех, кто зарылся в грязь, я один решаюсь свободно ходить по городу, пусть и не в каждом его районе. И при этом я знаю правду. Потому что мне верит Виль, потому что мне доверял Руис. А еще потому, что кое-кто из тех, кого вы знаете и кому доверяете, боится сам нести ответственность за последний, единственный ствол.

Еретик блефовал напропалую, но по презрительной кривоватой усмешке старого оружейника он видел, что попал в точку — есть среди скрытых членов секты осмотрительные трусы.

— Конечно же, вы можете оставить ствол себе, — сказал Рейхар. — Я доложу Руису, что его приказ не выполнен и вряд ли теперь за это будет какая-то кара. Может, вы и впрямь будете охранять его лучше… Но я действительно думаю, что Руис знал, что приказывал и что безопаснее будет забрать ствол. У вас ведь семья и дело…

Это было почти чуточку лишним, оружейник опять поджал губы и нахмурился.

— Итак, я жду вашего слова, — продолжил Еретик, словно не заметил. — Я бы хотел уйти отсюда как можно раньше: слежки за мной не было, я удостоверился по пути, но меня все же видели цеховые работники.

— Они ничего не скажут, — отмахнулся Штуц, и Рейхар незаметно перевел дыхание — он смог сменить направление мысли оружейника. — Что ж, раз так… Обождите здесь, Волк, я принесу то, за чем вы пришли.

Гартунг вышел, оставив Рейхара одного в комнате, и вернулся через дюжину минут, неся чудесный еретический ствол в темной промасленной холстине.

— Что же в нем удивительного? — спросил Рейхар, сдерживая порыв схватить ношу оружейника и немедленно выскочить на улицу.

— А тебе не рассказали? — изумился оружейник так, что перешел с Рейхаром на «ты».

— Не до того было, — сказал Еретик.

— Ах да, — Штуц понимающе кивнул. — Сейчас покажу.

Мастер развернул из тряпки ствол, по виду не отличавшийся от обыкновенных ружейных стволов, и повернул дульным срезом к окну, противоположному к Рейхару.

— Смотри-ка сюда. Что видишь?

Рейхар скользнул взглядом по стволу и пожал плечами.

— Да ты поближе глянь-то. Прямо вот глазом приникни, смотри на свет.

Еретик послушно приложил глаз к срезу и увидел две закрученные широкой спиралью светлые полоски внутри ствола.

— Это что?

— Винтованные нарезы, — с гордостью и торжеством проговорил оружейник, словно представлял старым друзьям смышленого первенца.

— Так ведь… — Еретик отвел взгляд от ствола и посмотрел на Штуца. — Делают ведь прямые, верно? Неужели все это только ради спиральных нарезов?

— Много ты понимаешь, — беззлобно усмехнулся мастер. — У одного нашего криворукого подмастерья ствол при нарезке провернулся, вот и нарезы вышли кривые. Ну, то есть это он так говорит, что провернулся, а я вижу, что от кривых рук таких нарезов не бывает… Пришел, значит, ко мне с таким порченным стволом и говорит — опробуй, мол, мастер Гартунг. Я как непотребство это увидел, аж плюнул с расстройства — материал-то загубил, а закупать сейчас недешево, Псы многих торговцев пожгли, оставшиеся цены заламывают. Хотел уж выбросить, да вот меня интерес взял, взорвется бронза или не взорвется, если из такого выстрелить? Вроде как не должна. Но ведь нарезы-то кривые, значит, и пуля криво пойдет. Или нет? Так я заинтересовался, даже зарок дал один… Не важно какой. И тут же Руис приходит, про новые ружья выспрашивает, нет ли, мол, чего странного и подходящего у меня. Может, думаю, винтовальный ствол пророку привиделся, а он, болезный, и объяснить не может, потому как нашему ремеслу не обучен. В общем, собрал я ружье, мальчишку одного позвал, которого не жалко, за город вышел подальше и говорю — стреляй. Малец мне — куда? А я возьми, да и скажи — а вон, в бочку. И что ты думаешь? За пятьдесят шагов попал паршивец! И ствол целехонек. Я говорю — давай-ка дальше отойдем. В общем, и за сотню шагов попал, хоть и краем, но это не из-за ружья, это у мальца глаз неверный был. Тут уж я сам взялся. А стрелять-то я умею, как не всякий умеет, и скажу тебе, Волк, как на духу, это диво, а не ствол. За двести шагов я в бочку шесть пуль из десяти уложил. А на следующий день из десяти — восемь пуль. Восемь пуль! За двести шагов! Ты понимаешь?

— Я не верю, — прошептал Еретик, и Гартунг довольно захохотал.

Говоря о своем полуслучайном изобретении, он изменился на глазах — из угрюмого оружейника, походящего на насупленную гору, он стал разговорчивым, жестикулирующим мастером с живыми блестящими глазами, и даже словно бы помолодел.

— Сам, Волк, не верил! Хорошо еще, что в мастерской ничего не знают: мальчишка тот уже никому не расскажет, не вернется он в город, а прочие про порченый ствол и думать забыли. Подмастерье тот, что ствол мне подсунул, так и не сознался, как додумался до нарезов: все про эти мерзкие гремящие дымы бормотал… Скорее всего, подсмотрел где, но я теперь так думаю, что пращ могла на мысль навести. Камень закрученный дальше летит, вот и в стволе закрутку смастрячил. Жаль подмастерья, башковитый был… Я ведь и еще три ствола таких сделал, да уже загубил остальные, пока уверялся да пристреливался, вот он один и остался, — мастер ловко завернул волшебный ствол обратно в кусок промасленной холстины, а сам принялся отирать руки чистой тряпкой. — Еще не стреляный, чистый. Если будешь пускать его в ход, так знай, что пуля входит туго. Заворачиваешь ее в масляную тряпицу или в кожу, а потом колотушкой стучишь. Или камнем, если колотушки нет под рукой. Как в ствол впихнул, так дальше шомполом продвигай, пока не упрешься. Непросто, да, я вот думаю, как бы это дело облегчить. А, кстати, еще есть у меня мыслишка одна, все не знал, куда бы сподручнее приспособить, а теперь вижу, все одно к стволу этому. Совсем доброе ружье получится, не чета нынешним «змеям». Значит, слушай… Ты в нашем деле смыслишь что?

— Оружейником мне не бывать, — признал Рейхар, — но ружья люблю. Пока в грязь не зарылся, такая «змейка» была у меня ладная! Приклад — чеканное серебро. Не змея — птица. Твоего цеха, кстати, работа, столичная.

Штуц довольно хмыкнул:

— Вижу, работу нашу ценишь… Ну, слушай, ежели к дульному срезу посадить этакую малую деталь, выступ, а к казенной части также выступ, но с пропилом. Понимаешь?

Оружейник вновь развернул и поднял ствол, показывая, где приблизительно следует располагать выступы.

— Так же можно его ровнее держать при прицеле! — воскликнул Рейхар потрясенно. — Какая простота! Как же раньше не додумались? Всего-то в прорези дальний выступ совместить…

— Вот оно. Понимаешь! — засмеялся Гартунг. — А вот еще замок фитильный…

Объяснял оружейник путанно, сбивчиво, торопясь. Потом плюнул, наскоро завернул ствол и сбегал за уже готовым, собранным ружьем, показал Рейхару, что в механизме замка следует выбросить, а что прибавить, и Еретик без труда уловил главное:

— Постой, постой, мастер. То есть, когда спускаешь пальцем рычаг, от него тлеющий фитиль сам опускается к затравке?

— Опускается и закуривает порох. Я потому эту приспособу решил «курок» назвать. И коротко, и по существу. Курок. Нравится тебе, Волк?

Еретик в изумлении рассматривал ружье, в которое еще не были внесены никакие изменения, и думал — зачем же Гартунгу, этому талантливому оружейнику, его похвала? Штуц, старейшина столичного цеха, лучший мастер местности, если не всего королевства, и вдруг ждет оценки какого-то доктора, который и в ружьях, может, понимает, только если ему три раза объяснить, а на четвертый раз в лоб ударить. Оценки человека, которого впервые видит… Грех тщеславия был одним из любимых грехов исповедника пяти обетов Рейхара Китта.

— Это немыслимо, — сказал Рейхар наконец. — Ты гений, Штуц, но это ведь уже совсем не «змея». Ты изобрел совершенно иное, новое ружье.

— Винтовальный ствол Виля, да выступы, да курок мой, — при перечислении у оружейника блестели глаза. — Нам и Корона будет не угроза, не то что Трибунал.

Еретик вздрогнул. Он уже проникся искренней симпатией и уважением к гениальному мастеру, как тот сам напомнил ему о необходимости как можно скорее уничтожить секту, что без труда могла теперь вывернуть Мир наизнанку с помощью этих новых волшебных ружей, способных прицельно бить за две сотни шагов.

— Да, — сказал Еретик, — не угроза. Но теперь мне пора идти, Штуц. Будь осторожен, нам еще понадобятся твои ружья.

— Еще бы, — серьезно кивнул Гартунг.

Рейхар забрал новый ствол и направился к выходу, но, еще не взявшись за ручку двери, он обернулся:

— Послушай, Штуц, ты ведь не дурак и не ребенок, ты старейшина, уважаемый человек. Почему ты мне рассказал про свои изобретения, почему не побоялся? За них ведь любой из твоего цеха отрезал бы мне язык, если не голову.

Штуц уже сидел за своим стволом, очищая руки от остатков масла. Он поднял на Рейхара взгляд и вздохнул:

— Ты ведь сам сказал, Волк, что Виль тебе верит, что Руис тебе доверял. А еще ты не оружейник, сам новое ружье не соберешь. Мой цех тебе не поможет, устав запрещает, да и боятся меня, а пока ты до другого города доедешь, если доедешь, я уже армию соберу с новыми ружьями.

Рейхар кивнул и, попрощавшись, вышел.

Оружейник был прав, сам Рейхар не смог бы собрать новое ружье, насадить выступы на винтованный ствол, добавить в механизм замка «курок» и прочие усовершенствования Штуца, а до мастерских другого города несколько дней езды, и это при наличии сильного выносливого скакуна, запасов еды и воды и гарантии безопасного проезда. Но Гартунг забыл о монастыре Ордена Псов, до которого меньше суток неспешной скачки. Там, за высокими стенами, словно в миниатюрном городе, располагались свои мастерские. Там были свои красильщики и часовщики, свои ткачи и лудильщики, свои плотники, свои лекари, свой монетный двор, и еще, конечно, там были свои оружейники. Осталось лишь уговорить Генералов обоих инквизиционных Орденов принять эти ружья.

Город был светел и пах ружейным маслом и почему-то давлеными яблоками. Рейхар больше не кружил по улицам, он направлялся к инквизиционным Генералам. В здании Трибунала Рейхар сразу прошел в оружейную, снял кольца с одной из орденских «змей» и надел их снова, «обвенчав» длинный изогнутый приклад с новым винтованным стволом. Затем, уже вооруженный новым ружьем, Рейхар направился к Генералу Ордена Волков, но немедленно был задержан неожиданно бдительной охраной. Монахи вдруг сочли, что вооруженный человек может быть опасен.

Больше чем через час Слепец лично явился в камеру к Еретику в сопровождении своих незаменимых охранников.

— Ты и правда собирался покушаться на мою жизнь, о, дикая тварь, неблагодарный Еретик? — со смехом спросил он.

— Псы — болваны, — прошептал Рейхар, зная, что только Слепец хорошо его услышит, и поднялся с пола. — Святой отец, мой Генерал, простите меня. Я не уверен, что смогу хорошо стрелять сегодня. Мои добрые братья во Церкви подбили мне прицельный глаз.

Слепец перестал улыбаться.

— Не удивлюсь, если это сделано специально, Генерал-Пес с самого начала был настроен весьма скептически. Но ты ведь можешь еще передвигаться, сын мой?

— Да, святой отец.

— Тогда идем во двор. Жошуа Вер ожидает нас там, и его выводок тоже.

— Да, святой отец.

Монахи в черных рясах плотно обступили Еретика и только после прямого приказа чуткого к движениям Слепца отстранились от агента. Во дворе Рейхару выдали ружье, отобранное в драке, и тот первым делом посмотрел внутрь ствола, а затем даже засунул в ствол указательный палец и пощупал стенки.

— Это не то ружье, Генерал, — сказал он.

— Принесите то ружье, которое было конфисковано у этого человека, — невозмутимо проговорил Слепец, и кто-то из монахов бросился в здание.

— Я теряю терпение, — Генерал Ордена Псов демонстративно зевнул. — Дюжину раз массаракш! Долго еще этот твой Еретик будет занимать у меня время, Слепец?

— Ровно столько, сколько потребуется, Жошуа. Будь твои Псы послушнее, мы бы уже закончили смотр, — Вожак помедлил. — Или они, напротив, слишком послушны?

Жошуа Вер ничего не ответил, только скривился.

— Кто же изготовил этот ствол, Еретик?

— Старейшина оружейного цеха, святой отец. Штуц Гартунг.

— Городской Совет старейшин цехов давно требует нашего пристального внимания, — проговорил Слепец. — Но этим мы займемся позже. Что ж, сын мой, время настало, покажи теперь нам, что же такое еретическое ружье.

В этот момент принесли нужную «змею», и Рейхар принялся заряжать ружье, то молясь, то богохульствуя про себя. Толстая, обернутая в кусочек кожи пуля отказывалась проталкиваться в ствол. Рейхар стучал по пуле колотушкой, как рекомендовал Штуц, но входила она все равно медленно и туго. Рейхару казалось, что он уже вечность возится с этим проклятым еретическим ружьем. Болел глаз, вся половина лица словно горела, пот катился градом, но главное — сильное, мучительное ощущение нескончаемого позора. Двое Генералов инквизиционных Орденов внимательно смотрели и слушали, как терзает Рейхар новый ствол, как он изводится с упрямой пулей, во дворе царила мертвая тишина. Когда пуля достигла наконец приличествующего положения в стволе, Рейхар украдкой глянул на виднеющиеся храмовые куранты. Восемь минут — только на зарядку. Если теперь он еще и промахнется…

Еретик протер глаза от заливающего их пота, медленно поднял ружье, прицелился в бочку, установленную на расстоянии девяноста пяти шагов и выстрелил.

— Попал в цель, — произнес Слепец раньше, чем рассеялся дым. — Отлично. Скажи, мой мальчик, оружейник открыл тебе, каково расстояние верного боя этого ружья?

— Штуц утверждает, что попадал в бочку восемь раз из десяти с расстояния в две сотни шагов, святой отец.

— Поразительный результат! — Вожак вроде бы совсем не удивился. Он просто не представлял себе этого расстояния, никогда не видел его, но он хорошо знал цифры и понимал, что еретическое ружье бьет и дальше, и точнее обычных «змей».

— Да, святой отец, это невероятное ружье, — сказал Еретик. — Я могу предложить еще несколько усовершенствований, изобретенных Штуцем Гартунгом. С ними такая «змея» не будет знать себе равных. Конечно, наши городские мастера не прикоснутся к этому ружью, цеховой закон запрещает им, но каждое из приспособлений могут сделать монастырские оружейники. Я смогу хорошо объяснить им, что требуется выполнить, святой отец, и Церковь получит новые ружья в самый короткий срок.

— Чудесно. Что ж, я считаю, что это оружие должно служить нам — Церкви и Короне, а вовсе не еретикам. — Слепец повернул голову к Жошуа Веру и спросил вкрадчиво: — А вы что скажете, брат мой Пес?

— Мешкотно, — надменно изрек Генерал Ордена Псов Господних. — Массаракш, да его бы дюжину раз не то что из арбалета, из «змеи» бы в упор застрелили! Камнем бы пришибли! Он же битую дюжину минут заряжал это свое ружье.

— Восемь, брат мой, — тихо поправил Генерала-Пса Слепец, и Рейхар на миг задумался, подсказал ли ему время кто-то из бдительных волков-охранников, или старый Вожак слышит ход времени так же, как слышит дыхание и сердцебиение людей.

— Не имеет значения, — отмахнулся Жошуа. — Все равно при существующей тактике войны эти ружья больше помеха, чем подмога.

— Значит, раз ружья требуют, мы изменим тактику войны, — твердо сказал Рейхар. — И я могу сказать, как именно.

Еретик лгал, он не думал ни о какой новой тактике и даже не предполагал, что разговор об этом вообще зайдет. И еще, это было опасно и, может статься, даже глупо, спорить с Жошуа Вером. Но Еретик намерен был лгать и драться за эти ружья хоть с Генералом Псов, хоть с самим Великим Инквизитором.

— Мы слушаем, — сказал Вожак, и Жошуа Вер неприятно улыбнулся волчьему агенту, опасный, сильный.

— И мы смотрим, Е-ре-тик, — произнес Генерал-Пес, словно бы откусывая каждый слог.

— Мы обучим обращению с новыми ружьями нескольких людей, — принялся рассказывать Еретик, едва ли не на ходу придумывая эту новую тактику, обращая в слова неясные картины в сознании и упоминая то, о чем бредил ночью пророк Виль. — Пусть их будет не больше дюжины. Этот отряд стрелков будет поражать те цели противника, которые будут указаны особо. Священников, командиров, героев — в целом лидеров. Быть может, кто-то из стрелков будет столь талантлив, что сможет даже перебить пулей древко знамени врага… Это будут далеко летящие и точные пули, направляемые верными стрелками Церкви. Остальные пусть воюют так, как привыкли. Таким образом, эти ружья будут полезны.

— Массаракш, да наши арбалеты ничем не хуже этих еретических ружей, разве что быстрее, — проворчал Жошуа, недовольный, что волчий агент возражает ему.

— Хуже, Генерал, — сказал Рейхар. — А что заряжаются эти ружья медленно, так стрелков Церкви никто не будет торопить. Бой будет идти, а стрелкам останется лишь находить особенную цель и сражать ее издалека, так что пули врага просто не долетят до них. Противник же будет пребывать в панике и смятении, не понимая, кем и откуда произведен выстрел.

— Нет, мне не нравится, — Генерал-Пес угрожающе понизил голос. — Как воевали, так и будем воевать. Ни к чему слугам Церкви нечестивые ружья предателей Господа!

— В таком случае я забираю ружья еретиков себе, — нимало не задетый ни тоном, ни ситуацией, произнес Слепец. — Я обучу своих волчат обращению с ними, и посмотрим, добьются ли они успеха. И если добьются — пошлем их в герцогства. Ты ведь знаешь, Король хочет стать Императором, Жошуа, для этого ему нужно окончательно и бесповоротно подчинить себе все провинции — и еретическую Айю, и непокорную Шуурхе, и погрязший в разврате город-полуостров Фрунк.

— В этих провинциях есть Инквизиция, — набычился Жошуа Вер.

— В этих провинциях есть Инквизиция уже почти три года, — подтвердил Вожак, улыбнувшись, и устремился взором куда-то вверх, словно мог разглядеть Мировой Свет невидящими глазами, затянутыми белизной, как паутиной. — А беспорядки продолжаются. Ты не справляешься, Жошуа, не пытайся отрицать это. Отдай мне провинции, а я передам их Императору. Вместе с новыми точными и дальнобойными ружьями — «волчьими ружьями», хорошо звучит, как ты считаешь? Передам их с изъявлениями почтения и уверениями в верной службе на благо Империи. От своего и только своего имени, Пес.

— Даю тебе дюжину дней, — сказал Генерал-Пес после долгого молчания. — Ты покажешь мне, чему обучились твои Волки.

— Две дюжины, — сказал Слепец. — Мне потребуются еще ружья, а значит, и время на их изготовление. Ты ведь помнишь, что сказал мой агент — требуется внести улучшение в конструкцию ружья.

— Хорошо, — сказал Жошуа раздраженно, — через две дюжины дней я приду сюда же и посмотрю, как стреляют твои Волки. Если стрелять они будут метко, тогда я дам тебе и своих одаренных стрелков. Но если, массаракш-и-массаракш, дюжину раз массаракш, стрелять они будут скверно, Слепец, Великий Инквизитор об этом узнает! И скверно будет всему твоему Ордену.

Генерал и его охрана удалились, и Еретик почувствовал, словно ему стало легче дышать. Слепец, помолчав, протянул руку к Рейхару и поманил:

— Подойди ко мне, Еретик. Как же это вышло удачно, Еретик и ружья еретиков… Я думаю, тебя нужно достойно поощрить, но только после того, как ты доработаешь ружья, найдешь среди своих братьев-волков пять человек, талантливых к такому устройству, и обучишь их. У вас будет шесть ружей, и когда придет назначенное время, вы заставите Жошуа скулить и жрать собственные лапы от зависти и жадности. И мы еще подумаем, брать ли в обучение далекой и меткой стрельбе его монахов-псов.

— Но если мы не справимся…

— Будет досадно, не спорю, — Слепец склонил голову с легкой улыбкой. — Я ведь тоже очень надеюсь на эти ружья, сын мой. Я рассчитываю на них. Но что до угроз, то Жошуа блефует и пугает нас, Еретик. Даже если он и впрямь донесет о нашем провале Великому Инквизитору — что с того? Да, Орден Волков всеми силами пытается подчинить Короне взбунтовавшиеся дичающие провинции, и, да, для того Орден использует даже еретические механизмы. Но чему же тут удивляться — всех достойных ученых выжгли Псы, остались только подпольщики. А к подпольщикам доступ имеем только мы, Волки. Потому Жошуа и бесится, поверь, если бы ружья нашел он, он бы ни секунды не сомневался в их пользе для Церкви и Короны. Но ружья принадлежат не ему. Какая несправедливость.

— Но в таком случае, зачем нам вообще нужен Генерал Вер и его щенки? — голова у Рейхара шла кругом от удара арестовавшего его монаха, пережитых волнений и обычного голода. — Ведь все может быть именно так, как вы сказали, святой отец. Мы отдадим Короне провинции, а Великому Инквизитору — волчьи ружья и волчьих стрелков.

— Потому, разумеется, что сам Великий Инквизитор из Псов Господних, мой мальчик… Впрочем, все это сложно, я не жду от тебя верных суждений о том, чего ты не способен уразуметь. Делай свое дело, Еретик, высокую же политику Церкви оставь старому умному Волку, который давно наточил зубы на костях глупых Псов.

Слепец тихо рассмеялся и потрепал Рейхара по руке.

— Но как же ты порадовал меня сегодня Рейхар! Завтра же с утра отправляйся в монастырь Саракш-Нихе, документы будут готовы к тому времени, и агент в монастыре будет осведомлен о твоем прибытии. Там найдешь себе учеников среди юных волчат, обучишь их, как пользоваться новыми приспособлениями, и пусть пока тренируются с твоим ружьем, привыкают к дальности боя. Вернешься сюда с новыми ружьями и новыми стрелками. Я рассчитываю, что сам Великий Инквизитор почтит нас своим присутствием.

— Я хотел бы просить вас, святой отец, — сказал вдруг Рейхар прежде, чем окончательно решил, стоит ли сейчас это говорить. С одной стороны, опасно, с другой — Вожак в добром расположении духа, быть может, и есть возможность добиться своего.

— О чем же?

— О пророке Виле, — Рейхар глубоко вздохнул. — Его видения чудесным образом подтвердились, еретическое ружье уже создано и скоро будет усовершенствовано. И если он принес нам эти ружья, кто знает, святой отец, что еще он нам принесет. Пока я вижу, что эта дикая тварь приносит нашему Ордену только успех — ересиарха и ружья. И если он приносит прок нам, то, значит, приносит его и Короне, и всему королевству, будущей Империи. Я прошу вас не отдавать приказа о его аресте еще некоторое время и дозволить мне работу с ним, поскольку лишь мне он теперь доверяет и лишь со мной он готов делиться своими видениями. Я рассчитываю вскоре выведать у него и другие секреты.

Слепец долго молчал.

— Что ж, это правильно. Нельзя жечь такого полезного еретика так сразу.

— Да, святой отец.

— Оставляю его тебе, Рейхар. Попытайся добыть из него еще какие-нибудь ружья. А еще лучше — защиту от ружей. Кто знает, против кого повернет эти ружья само время…

— Сделаю все возможное, святой отец.

Еретик насилу не расхохотался прямо во дворе, но сумел сдержать себя, и только уединившись в здании Трибунала, он позволил себе слабость и рассмеялся едва ли не навзрыд, закрыв лицо руками. Все получилось. Все получилось! Еретик не до конца верил, что смог все это провернуть — он, исповедник пяти обетов Рейхар Китт, принес своему Вожаку ружья, он же обезопасил Виля, он же получил задание подготовить братьев-волков, а значит, как минимум две дюжины дней ему не придется работать с еретиками. Скоро он поедет в монастырь, вырвется наконец из опостылевшего города хоть на несколько суток. Там, в монастыре, он расскажет оружейникам про ружья, покажет, как расположить новые приспособления Щтуца, весь процесс будет подчинен ему, а значит, все будет сделано именно так, как того хочет Генерал Ордена Волков Господа. Плохо, что оружейника Штуца арестуют сегодня же, доносов на него достаточно, но хорошо, что он никому из еретиков не расскажет, кто забрал винтованный ствол. И даже если уже успел кому-то рассказать — доктор Китт уезжает из города! Еретик хохотал, сбрасывая напряжение, прижавшись спиной к стене, и гнал от себя мысли о том, что будет с Вилем, когда Вожак решит, что больше ему не нужен ручной еретический пророк.

Возвращался Рейхар, когда было еще светло. Из инквизиторской казны ему были выделены деньги, и домой он нес копченый бараний бок, ароматный настолько, что даже насытившийся в трапезной Трибунала Рейхар сглатывал слюну. Нес он также хлеб, лук и вино. Торговка фруктами, слишком безобразная, чтобы монахи-псы ее приняли за ведьму, неизвестно почему задержавшаяся возле рынка со своим товаром аж до вечера, состроила ему глазки, словно не заметила у Еретика опухшего и налитого красным и синим кровоподтека во всю скулу. Рейхар, усмехнувшись, взял у нее несколько красных, гладких и блестящих, словно облитых цветным воском, яблок. Для Виля. За то время, что они скрывались здесь, Пророк сильно похудел, кожа у него стала совсем бледной и прозрачной, на внутренней стороне руки выступали синие вены, от постоянного недосыпания, волнений и плохой пищи мальчишка стал вял. Конечно, по уму, следовало бы купить мешок репы и крупы, скоро зима, и надо запасать пищу, а появление в доме мяса вызовет подозрения, но Рейхар солжет, что мясо он купил на деньги, взятые с того пожилого состоятельного пациента, о котором лгал утром, вино принял от него же в дар, а хлеб, лук и яблоки попросту украл. Вот завтра на вырученные от врачебной работы деньги он купит все, что нужно для долгой зимовки. По ночам теперь холодно и сыро, значит, нужно утеплить дом со стороны ветра, запастись тряпьем, дровами и соломой. А если удастся добыть достаточное количество свечей, то можно будет принести Вилю правильные книги. Он ведь, должно быть, за всю жизнь и книг-то видел одну только эту их еретическую чушь, которая была сожжена инквизиторами на площади после штурма. Не сразу и не настаивая, но, может, удастся сделать из мальчишки если не истинно верующего, то хотя бы не такого явного еретика. А там, глядишь, стрелки освоят ружья, и Рейхару, и Пророку это зачтется, в Королевстве станет спокойнее, и Слепец не будет требовать казни.

Грамоте Виль выучился поразительно быстро, теперь, пожалуй, Рейхар обучит его кое-каким простым лекарским приемам и будет брать с собой на редкие врачебные работы. Пусть перетирает травы, кипятит в воде инструмент, вправляет суставы или держит лампу, или миску с водой, или пациента. Заодно увидит, как из рук в руки переходят деньги, тогда у Виля будет меньше вопросов, откуда они берутся, и больше желания влиться в жизнь города, начать работать самому.

Размышляя так, Еретик прошел по неторопливо темнеющим в предчувствии ночи улицам и повернул к жилищу. Дверь в дом была распахнута, и Рейхар заволновался. Виль оставить дверь открытой не мог, слишком он страшился монахов-псов. Ускорив шаг, Еретик вбежал в дом и сразу понял, что внутри никого нет. Еще не обшарив все углы, не заглянув под лестницу, он чувствовал царящую в доме пыльную неподвижную пустоту и все же убеждал себя, что Пророк где-нибудь отыщется, спит себе, укрывшись тряпьем. Но Виля не было. Солома в углу была холодной, свечи не горели, но вот уровень воды в чане был меньше того, какой утром видел Рейхар. Значит ли это, что Виль днем был дома и пропал только к вечеру? Брошенное впопыхах возле двери сочное яблоко блестело веселым красным боком на грязном полу.

Виль ушел или же его увели? Быть может, он покинул дом сам. Мальчишка мог каким-то чудом узнать, что Рейхар из инквизиционного Ордена, и сбежал в страхе. Привиделся ему Рейхар в рясе в очередном бреду, вот он и скрылся. Или его забрали люди Руиса, кто-то из самовольных храбрецов ведь наверняка остался в живых. Или какой-то новой секте понадобился известный среди еретиков «ярмарочный урод», которому можно ломать пальцы, доводя до истерики, а потом слушать прекрасный, как сказка, бред о черной пустыне и огненном шаре…

Рейхар подобрал с пола бутылку, бездумно отер ее ладонью и вышел на улицу. Картина его мира рушилась на глазах. Он не выполнит задания Слепца, не обучит Виля медицине, не будет рассказывать ему о пациентах по вечерам. Только теперь Рейхар осознал вдруг, насколько он на самом деле сильно привязался к странному парнишке-еретику. Рейхар откупорил бутылку и отпил кисловатого красного вина, а затем уселся на порог и попытался унять тревогу. Быть может, он, доброе сердце, вышел помочь какой-нибудь немолодой сударыне или хромающему старичку и вот-вот вернется…

— Благородный господин, — прошепелявил кто-то рядом, и Рейхар повернул голову — заплывший глаз едва различал предметы, приходилось смотреть другим.

Рядом с домом сидел нищий старик. Грязные до жесткости лохмотья едва ли оберегали костлявое тело от ветра. Спутанные космы скрывали лицо нищего, но Рейхару вдруг почудилось, что старик походит на Борте Хетта, и он вздрогнул.

— Чего тебе?

— Благородный господин, — повторил нищий, — не угостите ли вином бывшего поэта? Это ведь вино у вас…

— Вино, — согласился Рейхар и хотел было протянуть бутылку старику, но передумал. — Повремени, я схожу за бокалом.

Бокала в доме, конечно, не нашлось, Рейхар вынес старику глиняную миску и наполнил ее вином, отстраненно удивляясь, до чего она оказалась глубокая.

— Держи. Ты сказал, что ты поэт?

— Бывший, господин, бывший, — старик принял миску обеими руками. — А вы знаете толк в посуде, господин доктор! Приятно видеть, что в этом городе кто-то еще понимает, какими на самом деле порциями приличествует пить благородные напитки!

— Откуда ты знаешь, что я доктор?

— Я слышал, так вас называл ваш младший братишка, господин. Я ведь обитаю здесь, возле этого дома. Вы, должно быть, и не замечали меня.

Это верно, Еретик никогда не видел нищего старика, пока тот сам не обратился к нему, но теперь, пожалуй, припоминал, что этот комок грязи действительно шевелился на краю зрения каждый раз, как он выходил из дому или возвращался домой.

— Как тебя зовут? — спросил Еретик, глядя на то, как жадно нищий лакает вино из миски.

— Когда-то меня называли Дармид. Дармид Шнеер, господин, — старик отер губы нечистой ладонью и слизнул с нее вино вместе с грязью, чтобы не пропало ни одной капли дармового напитка. — А теперь зовут «нищий» или «крыса». Иногда еще «вор», и не могу сказать, что это незаслуженно: о, я вор, но я не враль, благородный господин!

— Ты был здесь весь день, Дармид?

— Конечно, господин доктор, — с готовностью согласился старик. — Мне ведь все равно больше некуда пойти. Впрочем, я с удовольствием вернулся бы в свое старое жилище, обнял толстушку-жену, но жена моя, прими ее Мировой Свет, давно почила на века, а дом отошел за долги еще старой Инквизиции. Инквизиция была совсем другая — в те времена за грехи еще брали дома, теперь только души. Не трудитесь говорить, что меня ждет костер за такие речи, господин доктор, я уверен, что поэты прощены и хранимы Господом. Вы скажете, что мой вид говорит обратное, а я вам скажу…

Рейхар глубоко вдохнул:

— Так ты знаешь, где теперь мой брат?

Нищий засмеялся хрипло и заискивающе:

— Да, это я знаю. Но я не знаю, что вы мне дадите, если я вам открою эту тайну.

— Я уже налил тебе вина, — напомнил Рейхар.

Если бы Дармид потребовал чего-то еще, денег или пищи, Рейхар выбил бы не опорожненную и наполовину еще миску из рук старика, и ударил бы его со всей закипающей в нем яростью, и жестоко, как умеют монахи Инквизиции, выбил бы из него правду о том, куда делся Виль. И старик чутьем нищего ощутил страшную в безжалостности угрозу, исходящую от Еретика. Бывший поэт притянул миску к морщинистой и темной от грязи груди и закивал:

— Да, благородный господин щедро заплатил мне вперед, грех жадничать. Вашего братишку увели монахи около часа назад. Трое их было, господин.

— Не может быть! — воскликнул Рейхар.

— Ну, отчего же? — рассудительно проговорил нищий, баюкая на груди отработанное вино. — Нет, я ведь не спорю, мальчонка он, должно быть, добрый, братишка-то ваш. Так только ведь Псы — они не разбирают…

Бывший поэт говорил что-то еще, но Рейхар молча поднялся, стискивая в руке горлышко бутылки, и вошел в дом. Он с трудом удержался от того, чтобы не опустить бутыль на голову нищему, просто вымещая злобу. Еретик не сделал этого, но не потому, что жаль было бы вина. Дармид Шнеер все же был здесь ни при чем, а вот Генерал-Пес…

Рейхар развел огонь в очаге, очистил лук, порезал хлеб и мясо и принялся ужинать, но он не чувствовал более аромата еды, все казалось ему пресным, а вино пилось как вода. Еретик не глядя брал со стола и кусал то яблоко, то луковицу, но не ощущал разницы во вкусе. Должно быть, ее и не было.

Виль был прав, когда волновался утром, чувствовал опасность. Но, как это бывает с пророками, он не смог точно определить, кому эта опасность угрожает. «Я боюсь, что больше не увижу тебя», — сказал Виль при их последнем разговоре. Если бы только сам Рейхар догадался тогда, что это значит! Он мог бы спрятать Виля в другом месте, доложил бы об этом Слепцу после демонстрации, и Генерал-Пес остался бы с пустой пастью, глупо щелкал бы зубами, выл бы в злобе и бессилии.

Еретик почувствовал, как стемнело на улице. Мировой Свет угас, и во всем Мире воцарилась темнота, заполнив до краев Чашу божьей ладони. Так господь дает отдых смертным людям, зная, что их слабые тела не могут долго выносить бодрствование. Мальчишкой Еретику всегда интересно было, что происходит с душами, отошедшими к Свету, когда наступает ночь. Больше всего он боялся, что они снова умирают там, бестелесные, сверкающие, но отец как-то объяснил Рейхару, что ночью вознесшиеся на небо души засыпают, но не потому, что устали бодрствовать, а чтобы увидеть прекрасные сны, дарованные Господом. Они засыпают, и ему бы следовало. И этой ночью ему тоже следовало бы уснуть, сгрести всю солому в теплый угол и забыться сном. Больше ему некого охранять, больше некого убеждать погасить свечу и отложить книгу, больше некому уступать лучшую постель.

Рейхар понимал, что Жошуа мог и не знать, что Еретик просил своего Вожака о Виле и тот милостиво дозволил своему агенту беспрепятственно работать с мальчишкой. Но Рейхар был уверен, что Жошуа Вер отдал приказ о поимке Пророка назло Ордену Волков. Слепец уязвил Генерала-Пса на сегодняшней демонстрации еретических ружей, и тот решил отомстить, отобрать у Волков того, кто принес эти странные винтованные ружья в Мир. Да, ударил он не по Слепцу, конечно, и даже не по слабому в ничтожестве своем Еретику, всего лишь агенту Ордена, но по тому, кто был беззащитней всех, по самому хрупкому элементу механизма, по самому слабому звену цепи. По хилому и больному мальчишке, пророку Вилю.

Еретик возвращался домой, проверял квартиру и снова бродил по городу, исковерканному войной. Люди на улицах были серьезны, и каждый из них был явно голоден и болен. Добровольцы в черной форме с яркими желтыми повязками выглядели немного лучше, видимо, сказывалось наличие казенного пайка. Совсем не было видно детей. Зачем добровольцы в столице?

Разговор с полковником Мору беспрестанно прокручивался в голове Еретика, словно если он хотя бы сейчас придумает какой-то другой ответ, иной выход, то Мору и его неизвестные союзники откажутся от своего плана.

— Вы не можете использовать вирус, — перед внутренним взором Еретика вспыхивали изображения обезображенных чумой тел, внутри этих вспышек таись даже запахи. Результаты вскрытия раскрывались из сухих строчек рапорта командованию в объемные цветные картины, гнойные, кровавые.

— Нам придется.

— Не существует противоядия!

— Я знаю.

— Эпидемию невозможно будет удержать!

— Я знаю.

— Но тогда…

— Есть выбор, — Мору отложил пачку сигарет и двумя движениями пальцев подровнял ее по краю стола. — Излучатели или серая чума.

Еретик не думал долго:

— Что от меня требуется, полковник?

Дождь был тоже какой-то серый и кисловатый на вкус. Еретик спрятался под козырек высокого здания с выбитыми стеклами. Рядом стояла серьезная девочка-доброволец лет семнадцати в явно перешитой, с чужого плеча черной форме и берете. Желтая повязка добровольца на рукаве и никакого оружия. Даже дубинки. Что она будет делать с мародерами, буде таковые ей попадутся? Заговорит насмерть? У нее были светлые, почти как у семьи Киттов, серые глаза, они могли бы сойти за брата и сестру. Еретик представил, как выглядело бы ее лицо через двое суток после заражения «Хатшайной», и отвернулся.

— Вам нужно войти в охраняемый район. Затем в здание. Пробиться к излучателю. И суметь включить его.

— Меня будут искать?

— Безусловно.

Еретик вышел из-под козырька и направился дальше. Дождь его больше не заботил, он стремился уйти от изъеденного глубокими язвами красивого девичьего лица. Редкие, сгорбившиеся, как он сам, прохожие походили на размытые бескровные тени.

— Вы отправляетесь на задание утром. Днем излучатель перевезут. И я не знаю куда. То, что мне известно местонахождение излучателя на завтрашнее утро, — почти чудо.

— Мне понадобится оружие, полковник.

— Вы его получите.

— Вы используете вирус в случае моей неудачи?

— Да. Но в случае вашей неудачи вам будет все равно.

— Я буду мертв.

— Безусловно.

— Как вы остановите чуму в этом случае?

Еретик поднял голову и уткнулся взглядом в чудом сохранившуюся витрину. На темном лице глаза Китта казались белыми, как у вареной рыбы. Все остальные витрины вокруг были разбиты, и Еретик, удивившись, почему цела эта, перевел взгляд на название магазина. «Книжная лавка господина Берву». Неудивительно, что магазинчик не тронули — на войне никому не нужны книги, пока не станет холодно. Зимой книги можно будет жечь. Или даже есть, если станет совсем плохо.

— Зараженный район будет уничтожен.

— Это не гарантирует защиты от проникновения вируса в соседнюю местность. Чума распространяется очень быстро, мы такой ее создавали. Бежавшие люди-носители, зараженная пища и вода, грызуны…

— Значит, мы уничтожим и соседнюю местность.

— Это безумие, полковник.

— Выбор за вами, Еретик.

И после паузы:

— С вами будут трое наших людей. И оружие. План здания получите сегодня днем.

Еретик отошел от витрины книжного магазина и направился обратно. Через полчаса Китт вернулся домой и некоторое время стоял в комнате, с неприязнью глядя на видеофон. На кухонном столе он нашел запечатанный пакет, в пакете был план здания, под планом — пропуск с фотографией Китта, но на чужое имя.

План здания Еретик изучал не один час, хотя ничего сложного не было. Столичное гвардейское училище высотой в четыре этажа, каждый этаж — длинный просторный коридор, где по одну сторону — окна с широкими подоконниками, а по другую — двери кабинетов, и еще подвал. Две лестницы по краям коридора, одна центральная лестница с первого этажа на второй. И еще два лифта, громадных, тяжелых, совершенно лишних, на взгляд Китта. Зачем в училище лифт, в котором можно везти рояль? А пара таких лифтов? Имперская гигантомания обычно смешила Китта, но сейчас раздражала.

Потом он еще несколько часов упражнялся в стрельбе. Все происходящее было выморочено, дико, нереально. Ему нужно будет поесть, выспаться и к утренней смене караула быть уже в здании, где Имперская Гвардия держит излучатель. Именно завтра, не сейчас, не через неделю. Потому что завтра днем «Старушку» перевезут неизвестно куда.

И поэтому Еретик приходит утром в здание бывшего училища. Воспользовавшись помощью троих агентов Мору и прорвавшись к «Старушке», он переключает ее в положение «депрессии», и на него, как и на всех, кто попадает в радиус излучения, накатывает эта нечеловеческая страшная тоска. Одновременно с тем, как Еретик пробивается к пульту управления излучателем, вторая группа захватывает пункт дистанционного управления и оттуда управляет «Старушкой». Если второй группе не удастся выполнить задание, Еретик будет рыдать и корчиться в депрессии, пока не умрет, вряд ли в этом состоянии он или кто-нибудь другой догадается выключить излучатель. После захвата пульта дистанционного управления и отключения «депрессии» в здание врываются верные Мору и его неизвестным союзникам люди и захватывают излучатель. После облучения человек несколько минут ничего не соображает — у него нарушены восприятие и координация движений, получивший огромную дозу облучения, ошалевший от переизбытка эмоций и впечатлений мозг медленно приходит в себя. За это время захватчики успеют перебить тех, кто остался в здании. Вероятность, что в пылу сражения они прикончат и Еретика, велика, но он старается не думать об этом. Таким образом, здание захвачено, излучатель в руках оппозиции Императору, а дальше путч. Государственный переворот. Захват власти. Выигранная с помощью излучателей мировая война. Никакой «серой смерти» в приграничных областях. Всеобщее благоденствие. Занавес. Как же давно он не был в театре…

В распоряжении путчистов всего две дивизии, вся их надежда на «Старушку», а значит, на Еретика. И вот он стоит в темноватом сыром подвале, стреляет в круг, нарисованный на стене неуместно веселенькой желтой краской, и снова, и снова, и снова прокручивает в голове простой и безумный план. Дойди до здания, захвати излучатель с тремя людьми, включай его, плачь о своей никчемной жизни, убивайся по тому, как страдает твоя страна, и молись, чтобы вторая группа не полегла на подступах к удаленному пульту.

— Что за безумный план, полковник? — он сумел сдержать вопль и оставить на лице лишь выражение удивления — не шока, не злости и не страха.

— Другого нет, — сухо ответил Мору.

— Но зачем нужна наша группа? Пусть те парни из второй группы захватывают дистанционку, и дело сделано.

— Нужно быть уверенными, что враг не испортит излучатель. Не уничтожит его, когда потеряет контроль. Важно сохранить этот экземпляр. Многие материалы пропали на Зоне 15. Излучение «депрессии» не позволит никому приблизиться и разбить объект. Для этого нужна ваша группа.

— Почему именно я? Есть же полевые агенты.

— Вы обученный работник Управления. Вы в курсе событий. Вы знаете, как обращаться с излучателем. И у нас мало верных людей. Катастрофически мало. Но большие планы. Империя должна жить, Китт.

— И кто же станет Императором? — спросил Еретик, стараясь, чтобы его разом охрипший голос звучал насмешливо.

— Кто-нибудь, — полковник пожал плечами. — Последние три сотни лет это не играло решающей роли. Власть должна быть анонимной. Важны те, кто за спиной.

— Те, кто за спиной, намерены использовать «Старушку» и последующие излучатели того же типа как средство облучения населения Империи?

— Никогда, Китт. Этого хочет Император и Гвардия. Мы не допустим такой грязи.

— Ваше слово, полковник?

Полковник Мору смотрел прямо в глаза Еретику.

— Сейчас я не просто полковник разведки Дишлав Мору. Я дворянин, — с достоинством произнес он. — Я ручаюсь честью, лейтенант Китт.

Еретик поднялся в квартиру, сел за стол и сжег план и конверт в массивной пепельнице. Пепел смыл в раковину и долго мыл руки с мылом. Мору ручался честью, в конце концов, это именно то, о чем мечтал бы профессор Верьямер Шеклу, если бы только мог еще мечтать.

Еретик вспомнил беседу профессора Шеклу с гвардейскими чинами. Это и был тот единственный раз, когда Гвардия обратилась к Еретику за помощью, и последний раз, когда он видел профессора. В обязанности лейтенанта Китта входило убедить профессора Шеклу сотрудничать с Гвардией добром.

Комната была стандартной, выкрашенной в тошнотворный болотно-зеленый цвет. Находились в ней только стол, два стула, двое людей и одностороннее зеркало, через которое за беседой наблюдал лейтенант Китт и еще несколько незнакомых людей в гвардейской форме, но без знаков различия.

Профессор, еще больше похудевший и осунувшийся, сидел за столом, безвольно опустив руки на колени и глядя вниз. Чины были ласковы с Шеклу, как с младенцем.

— …постоянное пассивное излучение по всей стране. Вы не хуже нас представляете, какие здесь перспективы! — сорокалетний капрал, сытый и румяный, словно рекламировал профессору его «Старушку», надеясь продать подороже. — Несколько Центров излучения и передвижные излучатели. Установки на патрульных автомобилях стражей порядка. Да, в конце концов, индивидуальные излучатели, вроде огнеметов…

— Вы животные, — профессор поднял взгляд на капрала. — Вы пустые, бессмысленные животные, злобные в темноте своей.

— Вы не понимаете, господин Шеклу…

— Нет, это вы не понимаете! — рявкнул вдруг профессор, откуда только такой голос взялся в изможденном старческом теле. — Это бредни безответственного недоучки! Вы не понимаете, ведь при постоянном пассивном облучении угнетаются некоторые функции головного мозга! Способность к всестороннему анализу и критике ситуации… А то, что не используется, то в конце концов атрофируется! Как вам не приходит в ваши бестолковые головы! Ведь пассивное излучение не было изучено в течение длительного времени. Не исследованы его возможные побочные эффекты, отложенные реакции, эффекты накопления, аддикция к облучению и возможный синдром отмены… Как вы не понимаете, ведь облучение беременных женщин и плода… Через поколения проявятся чудовищные последствия. Я понимаю, что вам, вероятно, все равно, но… Господи боже, а что если сыграет эффект накопления и вместо послушного вашей воле народа вы получите толпу мычащих идиотов? Погибнет наука! Погибнет искусство! Вы будете подавать в ваших телепередачах единственную угодную вам картину мира, и люди разучатся мечтать, интересоваться, открывать неизведанное, удивляться! Любить! Они разучатся любить! Они же перестанут быть людьми, слышите, вы, подонки в форме!

После этого Еретику сообщили, что им все ясно и в его услугах пока не нуждаются. Профессора увели, застегнув наручники на его сухих руках с непривычно длинными грязными ногтями. А через два дня профессор повесился в своей камере. Изодрал белый халат на длинные лоскуты. Полковник Мору рвал и метал в своей обычной немногословной манере. Что ему еще оставалось, кроме как клясть собственную беспомощность.

О том, что Виль будет казнен сегодня, Рейхар узнал случайно — сутулый мальчишка-каллиграф, осунувшийся и бледный до болезненной синевы, как все работники пера, запинаясь и неловко дергая испачканной в чернилах и сведенной легкой судорогой от постоянного письма рукой, испрашивал у старшего писаря дозволения присутствовать на церемонии обращения в пепел плоти Пророка. Старший писарь, Безъязыкий Кенеп, поморщился, но кивком разрешил любопытному юнцу поглазеть на казнь, а затем удалился, передвигая скованные болезнью ноги и для устойчивости ведя ладонью по стене. Говорить Кенеп не мог уже пять лет, когда Орден Псов пришел в Инквизицию, его и еще нескольких писарей лишили языка. Жошуа решил тогда, что старшим столичным писарям нужны только пальцы, чтобы они могли писать, язык же для каллиграфов есть лишь опасное излишество. Теперь Кенеп никому не мог рассказать, что начало твориться в инквизиторской канцелярии при Псах.

Старший писарь монастыря Саракш-Нихе, того монастыря, где Рейхар дюжину дней обучал монахов точной и дальней стрельбе и откуда вернулся третьего дня, язык сохранил, но говорил несмело и мало, отчего тоже казался безъязыким. Он был боязливым старым человеком, и воспоминания о том, как зверствовали Псы, переделывая инквизицию под себя, обогащались теперь выдуманными деталями — страх делал старика большим фантазером, он боялся сочиненных им же странных вещей и молчаливо переживал свой ужас, не решаясь ни с кем разделить его. Саракш-Нихе был для него по большей части убежищем, нежели домом, но ни в Саракш-Нихе, ни в любом другом убежище, кроме, быть может, могилы, он не смог бы перестать бояться собственной памяти. Еретику было отчасти жаль старика.

Монахи в монастыре приноровились к стрельбе довольно скоро. Отвечая на донесения Рейхара, Слепец хвалил своего агента и выражал надежду, что на демонстрации умений стрелки покажут даже лучший результат, чем сам Рейхар. И Рейхар добился того, что время заряжения ружья сократилось с восьми минут до четырех. С этим достижением уже можно было показываться на глаза обоим Генералам.

Там, в монастыре, Рейхар занимал себя работой с раннего, темного еще утра и до поздней ночи, не позволяя себе расслабляться и не допуская мыслей о пророке Виле. Здесь, в столице, заняться было нечем — секта полностью уничтожена, таинственный ересиарх Руис Амена давно арестован и уже казнен. Рейхару с гордостью рассказывали, что Руис умолял о милости, когда его приковали к столбу, но Рейхар уже мог позволить себе сомневаться в этих словах. Скорее всего, изрыгал проклятья и богохульствовал до тех самых пор, пока еще мог выговаривать слова. Впрочем, быть может, репутация этого странного человека и не слишком хорошо соответствовала истинному его характеру. Рейхар сомневался уже во всем.

Пророк Виль все еще находился в пыточных, процесс по его делу был долгим — квалификаторы не то из развлечения тянули время, не то в самом деле желали досконально разобраться с непростым случаем. Рейхар уже знал, что одним из богословов был тот самый смешной пузатый «булочник», которого Рейхар помнил по судебному процессу над колдуном Ноолом с ученой собакой, умеющей узнавать время. Иногда Рейхару необычайно ярко представлялся изломанный, изувеченный, отощавший до кости Виль и низенький толстяк-квалификатор с цепким внимательным взглядом перед ним, одурманенным болью. Тогда Рейхар метался по комнате и не мог понять, что желает высказать его язык — молитву или богохульство.

И вот теперь суд завершен. «Булочник» и другие квалификаторы высказали свое мнение, приговор был оглашен, и еретический пророк будет сожжен сегодня в числе прочих. Рейхар склонил голову так, чтобы верхний край капюшона скрыл его лицо, и направился в крыло, где собирался Совет Церкви. Время от времени Вожак выбирал в сопровождающие на Совет кого-то из своих личных агентов, среди братьев это считалось привилегией. Рейхару была оказана честь присутствовать на Совете, но если раньше он был бы горд и счастлив таким признанием его заслуг перед Церковью и Короной, то теперь он шел на Совет, как на место казни. И вновь, думая об этом, он вспоминал, как во двор, на пропахшую болью и дымом площадку, вели Улиу Тшев и как он сбежал тогда с ее казни, не решившись смотреть на то, как ее плоть пожрет огонь. Все это время Еретик оправдывал себя тем, что сам Господь дал ему возможность покинуть двор, что как раз в тот момент, когда в костре кричала Улиа, Псы рвали «открытых» Рейхаром еретиков и он должен был находиться там. Но теперь он, монах-волк, исповедник пяти обетов и верный слуга Господа, спешил мимо двора, где чернела сотня столбов, и думал лишь о том, как спасти Виля если не от гнева Церкви, так хоть от костра.

До казни еще было полно времени. Пользуясь своим положением, личный агент Генерала Волчьего Ордена мог проникнуть в пыточные камеры и, солгав о приказе самого Слепца, вынести оттуда мальчишку, а затем спрятать его за городом. В столице сейчас опасно, но пока в Инквизиции не объявили охоту на него, Рейхара-Еретика, еще можно успеть покинуть город и укрыться за его пределами. Если Виль сможет перенести несколько дней пути, то они попробуют добраться до порта, а там Рейхар устроит мальчишку на какой-нибудь корабль из тех, что зовут «гордость Короны», и отошлет на Архипелаг. Подальше от столицы, от Трибунала, от этой площадки, где торчат горелые столбы и потемневшие от дыма и жара цепи все еще удерживают мертвые тела. Тут Рейхару пришла в голову мысль о том, что Виль, быть может, уже не в состоянии передвигаться, и тогда лучшее, что он сможет сделать для мальчишки, это умертвить его столь быстро и безболезненно, как это умеют врачи. Своей рукой освободить Виля от долгого мучительного умирания на костре было бы милосердно.

Рейхар поднимался по лестнице, чувствуя себя точно так, как чувствовал на первом своем задании. Тогда, девять лет назад, Ордена Волков еще не существовало, а он, молодой монах старой Инквизиции, исповедник двух обетов, впервые проник в секту язычников и проходил обряд посвящения. Отчаянно труся и в каждом жесте или слове еретиков ища и находя подтверждения того, что он раскрыт и ведут его не причащать таинствам множества богов, но убивать. Возможно, даже ритуально. Наверняка, очень мучительно. Юный Еретик шел в пещеру, сжимая в холодной влажной ладони угасающий дымный факел. Но его не раскрыли, и через полдюжины дней вся секта была схвачена его братьями, а Рейхара перебросили в другую местность. Через четыре года после этого Инквизиция изменилась до неузнаваемости, а Рейхара после множества страшных и тяжелых проверок приняли в Волчий Орден. Так он стал одним из самых успешных агентов местности, затем доверенным агентом самого Генерала Ордена, затем одним из претендентов на место Генерала и теперь — предателем.

Во главе стола сидел Главный Инквизитор, за те два года, что Рейхар провел в столице, он видел этого темноглазого высокого человека не больше полудюжины раз. От него не исходило никакого особенного ощущения силы или власти, не знай Рейхар, кто этот человек, он бы и не подумал его бояться. Но Рейхар знал и боялся. По правую руку от Инквизитора сидел Жошуа, Генерал Ордена Псов, позади него замерли двое монахов. Слева от Главного Инквизитора сидел Генерал Волчьего Ордена, за его плечом и занимал место Рейхар, рядом с братом Везвером, другим Волком Господа, которому сегодня была оказана честь присутствовать на Совете. Четверо казначеев — по одному от каждого Ордена, казначей Трибунала и казначей Короны, расположились по другую сторону стола и просматривали бумаги, ожидая, когда явится представитель Короны. Ни для кого не было неожиданностью, что секретарь Короля запаздывает, иногда Королем владело ребяческое настроение, и он подолгу заставлял ждать Совет, словно показывая, что страной все еще правит он, а не Инквизиция. Церковники были терпеливы и снисходительны.

— Займите своей место, — спокойно сказал Великий Инквизитор появившемуся в дверях секретарю, и прозвучало это как «знай свое место». Представители Церкви сдержали улыбку, секретарь же, дородный мужчина с дурной белой кожей и рыжеватыми, редеющими на макушке волосами, изнемогающий в слишком тесном костюме, густо покраснел и уселся на стул, сложив жирные руки на столе. Словно выстроил непроходимую стену между собой и представителями Святой Инквизиции.

— Генерал, — Великий Инквизитор повернулся к Слепцу, чтобы тот по интонации понял, что обращаются именно к нему, — доложите нам о ваших успехах.

После такого начала докладывать о поражении решился бы лишь и без того обреченный на мучительную казнь, а потому отважный человек. Слепец кивнул, не изменяясь в лице, благодаря за предоставленное слово, и развернулся к казначеям и секретарю, улыбаясь добро, как только и должен улыбаться старый священник.

— Да пребудет с вами Мировой Свет, братья мои, — белые, словно подернутые непроглядным молочным туманом, глаза Вожака слепо смотрели чуть выше голов казначеев. — Мы действительно добились определенного успеха. Столица нашего оберегаемого самим Господом Королевства, хранимый Церковью город, гордость Короны окончательно очищена от дикой ереси и колдовства.

Рейхар на мгновение задержал дыхание. Словосочетание «гордость Короны» употреблялось теперь чаще всего по отношению к новым королевским кораблям, нежели к чему-то другому, и Рейхар испугался, что Вожаку откуда-то стал известен его план посадить на такой корабль пророка Виля. Мысли метались, как встревоженные птицы в пустой келье без окон. Зачем его пригласили на Совет? Знай Слепец, что Рейхар предатель, его умертвили бы Волки Ордена, не допуская, чтобы об измене узнали Псы Господни…

— Теперь, когда всем очевидно, что реальная власть находится в руках Церкви и Короны, любое сопротивление будет подавлено, — продолжал Вожак. — Наши братья в местностях и на границах докладывают, что еретические секты вразумляются, узнав о том, какая месть пала на головы тех, кто покусился на Трибунал.

— Генерал, — Главный Инквизитор повернулся к Жошуа, и тот сложил правую руку в охранном жесте, энергично приложив кулак к груди:

— Вседержитель благоволит нам, благодаря преследованию ведьм, улицы столицы и других городов очищены от колдовского зла.

— И благодаря преследованию же опустели рынки, — проворчал казначей Короны. — И мастерские, должен заметить, тоже.

— Остались монастырские мастерские, — парировал Генерал-Пес. — Качество изделий ничуть не хуже, чем в городских мастерских.

— Вообще-то похуже, — королевский казначей поджал губы. — Да еще и товары из-за границы не ввозятся.

Он был прав, после того как столицу вычистили от ведьм и еретиков и распространять зло и богопротивные дикие мысли стало некому, оказалось, что работать некому тоже. Закрывались цеха и мастерские, таверны и публичные дома, гостиницы и ссудные лавки. Рабочие руки оставались только в монастырях — там производили некачественные, зато дешевые товары, ведь затраты на содержание рабочих составляла миска супа в день. Церковные привилегии гарантировали беспошлинный провоз этих товаров за границу, а недавние церковные полномочия гарантировали конфискацию контрабандных товаров из-за границы. Теперь дела таможни, а значит, и все внешние государственные дела перешли к Ордену Псов, а Волки Господа работали в соседних государствах в качестве шпионов.

— Зато из-за границы ввозятся опасные настроения, — проговорил вдруг Слепец. — Есть и тревожные вести. Полдюжины дней назад агенты мне доложили о новой популярной среди простого люда сказке…

— Сказке? — воскликнул королевский секретарь. — Массаракш! Этим Инквизиция занимается?

— Сказке, — кивнул Вожак и безошибочно перевел невидящий взгляд на секретаря, — Инквизиция занимается всем, что смущает душу подданных Короны. Эта сказка повествует о том, как мальчик отправился через темный лес к своей старому деду, но на дороге попался ему дикий серый волк. Мальчик был еще совсем юн и не знал, как опасны волки, а потому он вежливо поздоровался с лесной тварью и спросил, как бы поскорее перейти лес. Волк хотел было сожрать мальчишку, но услышал, что неподалеку бродят охотники. А потому он спросил у мальчика, куда он идет, и, получив ответ, указал ему самую долгую дорогу. Сам же побежал по короткой и был в доме старика раньше, чем несмышленое дитя. Зверь ворвался в дом и сожрал старика, а сам занял его место, и когда мальчик вошел в дом, набросился и сожрал и его. На его несчастье, мимо проходили те самые охотники, они бросились на шум и убили волка, разрезали ему брюхо, и оттуда вышли целы и невредимы и старик, и мальчик.

Рейхар украдкой глянул на Генерала-Пса, тот сидел с каменным лицом и смотрел прямо перед собой. Если бы не присутствие людей Короны, он, вероятно, уже требовал бы у Главного инквизитора отставки выжившего из ума слепого Генерала-Волка.

— Такую сказку рассказывают теперь в пограничных провинциях, в портах королевства, — продолжил Вожак после короткой паузы. — А вместе с тем рассказывают, что в Инквизиции появился тайный Орден… Орден Волков.

Наступила такая жуткая и гнетущая тишина, что Рейхар задержал дыхание, чтобы не нарушить ее и не привлечь к себе ничьего внимания.

— А еще говорят, — в голосе Слепца проявилась опасная холодная сталь, — что Старик — это Его Королевское Величество, а Мальчик — это юная Империя. Но вот о самом интересном рассказчики умалчивают — кто же такие эти Охотники?

— Что говорят об Ордене? — сухо спросил Главный инквизитор. Что-то в его осанке и голосе неуловимо, но явственно изменилось, теперь Рейхар испугался бы этого человека, даже не зная, что он — Великий Инквизитор и власть его не ограничена в Мире никем.

— Что это церковный Орден хорошо обученных палачей. Что Псы теперь будут лишь преследовать людей, неугодных Церкви и Короне, их делом станет лишь Охота. Но в застенках возможно будет увидеть теперь этих Волков, настоящих мастеров своего дела. Целый Орден палачей, натасканных, отборных.

— Неплохая идея, — Главный Инквизитор перевел взгляд на собственные руки. — Что вы думаете обо всем этом, Генерал?

Рейхар вспомнил о необходимости дыхания и осторожно выпустил воздух из легких. Почему-то вместо мальчишки из сказки он представлял себе Виля, а Слепца видел тем самым волком, что обманул и пожрал его.

— Это может быть простой догадкой людей, а может быть предвестником появления новой решающей силы в Мире. Или старой силы. Кто-то может готовить почву для появления этих самых Охотников, которые будут противостоять Церкви под видом спасения Короны от нас, верных слуг Господа. И я не исключаю, что кормить их будет собственно Корона.

Королевский казначей потрясенно уставился на Генерала-Волка и, явно стараясь преодолеть возмущение, воскликнул:

— Вы в своем уме? Нам, массаракш, себя прокормить нечем!

— Генерал предполагает, — примирительно сказал Главный Инквизитор, снова приобретая черты и интонации человека, а не ходячей угрозы, — что может найтись кто-то при дворе, кому выгодно будет ослабить роль Церкви на благословенном Юге.

— Я понимаю, — казначей скривился. — Продолжайте.

— Да-да, — склонил голову Слепец, — кто-то при дворе вполне может думать, что может обойтись и без Церкви. И потому он начал работу в пограничных провинциях и в портах, где традиционно сильна была ересь, а значит, и Церковь там работала с особенной, пусть и очищающей, жестокостью. Но я надеюсь, что этот кто-то не так глуп…

Старый Волк снова повернул голову так, что под взором его белых глаз оказался королевский секретарь.

— Я займусь этим, — прошептал секретарь, и Главный Инквизитор согласно кивнул:

— Да, вы займетесь этим. И я займусь. А теперь, я полагаю, мы обсудим Архипелаг.

— Позвольте! — королевский казначей оправился от потрясения и теперь копался в бумагах, выискивая нужный документ. — Позвольте, мы перейдем к делам Архипелага чуть позже. Вести оттуда действительно самые неутешительные… Но сейчас я должен вновь поднять тему конфискованного имущества.

Рейхар опустил глаза — все повторялось из заседания в заседание, в определенный момент всплывала тема осевшей в Трибунале, а значит, не дошедшей до королевской казны собственности еретиков. Уже через несколько минут зал Совета наполнился возмущенными криками и взаимными обвинениями. Казначей Псов разводил руками и указывал на казначея Трибунала, со словами «дело Ордена — поймать добычу, судит и конфискует все только Трибунал». Казначей Трибунала, мужчина с острым сухим лицом и неподвижным пустым взглядом, оставлявшем впечатление, что смотришь не в глаза человека, но в глаза старой ящерицы, спокойно переводил этот свой хладнокровный взор с королевского секретаря на королевского же казначея и уверял их, что как только еретики уходят в Мировой Свет с горьким дымом, их имущество уходит в казну. В том же, что к тому времени, когда происходит казнь, имущество это такое же невесомое, как дым, вины Трибунала нет никакой.

— Но как же так, — кричал, срывая голос, казначей Короны, и узкие кулачки его сжимались, а лысина его покрывалась испариной, — арестовываете вы, массаракш, зажиточного человека, а имущества от него, массаракш, остается с птичий хвост!

— Стало быть, не такой уж он и зажиточный был, — рассуждал казначей Трибунала, в ответ на что поднимался с места раскрасневшийся секретарь Короля и крики продолжались.

Сидел молча один только казначей Волчьего Ордена, и только он да Слепец позволяли себе легчайшие полуухмылки. Их вся эта денежная возня мало касалась, тайный Орден Инквизиции питался из инквизиторской же казны, но к приходу денег никакого отношения не имел.

— Так что же предлагает Его Величество? — спросил вдруг Главный Инквизитор, и крики мгновенно стихли.

— Его Величество?.. — казначей осекся так резко, что закашлялся. — Право, не знаю. Я не имею на этот счет никаких распоряжений…

— Я имею распоряжения, — вздохнул тяжело секретарь Короля, приглаживая волосы рыхлыми вспотевшими ладонями. — Нам следует обратить теперь особенное внимание на соседствующие с нами земли, а после — и на Архипелаг.

Казначеи подобрались, переглядываясь, а Главный Инквизитор чуть наклонился вперед, словно чтобы лучше расслышать слова секретаря.

— Король предлагает войну?

— А как еще можно поработить, в конце концов, эти темные земли? — уныло спросил в ответ секретарь. — Вы ведь понимаете — там рудники, там лес, там плантации и земли, которых не хватает Империи. Да и что же есть подлинная Империя, если не захваченный весь без остатка Юг? Северная Империя сильна и стабильна, весь век они нависают над границами тяжелой и опасной медвежьей тушей. Король согласен повременить с войной на Архипелаге, но он требует… Да, массаракш-и-массаракш, он требует! Немедленно подготовиться к войне с соседними королевствами! А до того — объединить все наши местности под рукой Церкви. И предоставить людей для захвата колоний.

— Даже если Церковь согласится поддержать эту идею, — Генерал Ордена Псов говорил медленно, осторожничая, — нам потребуется время.

— У вас было достаточно времени, — секретарь снова нервно выставил руки перед собой. — Король тоже слышал о ружьях, он хочет, чтобы они подтвердили свою славу в провинциях.

— Так и будет, — сказал Слепец, словно бы совсем не удивленный требованием Короля, — но смею вас заверить, еще слишком рано для войны. Темные земли не готовы к немедленному «порабощению», как вы выразились, хотя я все же предпочитаю слово «освобождение». Мой Орден работает и на границах с темными землями, и в них самих, и я знаю обстановку в этих странах и знаю, на что способно Королевство. У нас есть большой шанс войти с оружием в Айю и посеять там смерть и ненависть, но будет лучше, если мы сделаем это через три года. К тому времени в провинции Айю, равно как и в Шуурхе, и в Фешкет и, возможно, даже в городе-полуострове Фрунк, будет подготовленное к принятию истинной власти разумное, воцерковленное население, ведь трибуналы там есть уже несколько лет и они вовсе не бездействуют. А у нас к тому же времени будет и сильный флот, и подготовленная армия, и приток средств из разработанных плантаций и рудников Архипелага.

— У вас, — нехорошо усмехнулся вдруг секретарь прямо в лицо Главному Инквизитору, — именно что у вас. Король крайне озабочен тем, что все это будет не у Короны, а у вас. Постройка флота — у вас, заготовка и поставка продовольствия — у вас, мастеровые — в монастырях. И все заказы теперь у вас, потому что больше их отдать некому, и больше половины земель — у вас. Короне кажется, что пришло время подтвердить свое право на все это!

— Иначе спустят Охотников? — участливо спросил Вожак, и королевский секретарь метнул на него тревожный взгляд.

— Я ничего не знаю ни о каких Охотниках. Но я знаю, что Его Величество не слишком довольно тем, что в Трибунале пропадают и средства, и земли. Не говоря уж о людях. И что же там все-таки с этими волшебными ружьями?

— Не волшебными, — холодно поправил секретаря Вожак, — это церковные ружья, здесь нет места никакому волшебству, запомните это хорошо. Ведь идет еще охота на ведьм.

Секретарь закусил губу, а Генерал-Пес неожиданно перевел взгляд на Рейхара:

— Пусть о ружьях докладывает брат-волк, который за них в ответе.

Главный инквизитор проследил взгляд Жошуа и кивнул Рейхару:

— Смелее, монах. Я слышал о твоем успехе, и всем нам не терпится увидеть, что же за ружья ты изобрел.

— Не я, — тихо сказал Рейхар, но Вожак перебил его, повысив голос:

— Прекрасная идея, братья. Я распоряжусь, чтобы все было подготовлено к демонстрации. А сейчас вернемся к Архипелагу…

Он махнул рукой в сторону двери, и Рейхар, поклонившись, покинул зал совещания. Собрать подготовленных им монастырских стрелков было делом дюжины минут. Вскоре все шестеро, включая Рейхара, уже топтались во дворе, каждый со своим ружьем, пристрелянным и любовно вычищенным.

— Верно ли, что сам Инквизитор будет? — один из стрелков, высокий нескладный деревенский парень, нервно сжимал в широких ладонях приклад своего ружья и тревожно поглядывал на здание.

— А то ему больше делать нечего, на вас любоваться, — ответил Рейхар. — Бочку видишь? В нее попасть нужно. Каждый в свою. Об остальном не думай.

— Это мы запросто, — усмехнулся другой стрелок. — Массаракш, в бочку! Делов-то…

— Смотрите у меня, — Рейхар поправил на плече собственное ружье, то самое, которое демонстрировал Генералам Орденов в день, когда арестовали Виля. — Промажете — в монастыре сгноят. Или в порт сошлют, матросне, которая ни ножа, ни Тьмы не боится, про Мировой Свет рассказывать. И меня вместе с вами.

Парень посерьезнел лицом и даже побледнел, сжал кулак в охранном жесте и со стуком спечатал кулак в свою грудную клетку:

— Удержи Господь. Не подведем, брат Рейхар, как положено отстреляемся. Вы уж на нас положитесь.

Рейхар кивнул своему отряду, в пятый раз перепроверил, чисты ли стволы, хорошо ли смазаны маслом и при себе ли у каждого из стрелков специальная колотушка и шомпол. Когда во двор вышел Генерал-Пес, стрелки уже устали волноваться и негромко переговаривались, припоминая монастырь, в который они уже не вернутся.

— Построиться, — приказал Рейхар, и отряд, повинуясь команде, поднял ружья на плечо и встал в линию.

Вслед за Жошуа Вером из здания Трибунала вышел Главный Инквизитор, казначеи и затем Слепец, которого вел под руку секретарь Короля, явно весьма напуганный Генералом-Волком. За Советом Церкви шли охранники из числа монахов-псов и личная охрана Слепца, зорко следящая за каждым движением представителя Короны, и тем еще более его смущающая.

— Брат Рейхар, — шепнул ближайший к Еретику стрелок, — который тут Генерал?

— Вон тот, здоровый, первым идет — это Пес. А старик белоглазый — это Волк, — сказал в ответ Рейхар. — Он слепой, потому не шепчи, он все одно слышит.

— Понял, — стрелок, сглотнул и уставился в мишень, словно самым интересным во дворе была именно она.

— Каково расстояние? — спросил казначей Короны, когда все наблюдатели заняли свои места в стороне от стрелков.

— Сто шагов, — определил на глаз Жошуа Вер. — Рейхар, поясни-ка нам, что за ружья ты принес. А затем все мы посмотрим, как они работают.

В нескольких словах, не слишком вдаваясь ни в подробности получения ружей, ни в подробности механики, Рейхар рассказал о ружьях, торопясь перейти к демонстрации.

— Что ж, пусть братья приступят. А ты, брат, покинь двор.

— Как? — Рейхар замер в движении, обескураженный тем, что его выгоняют.

— Пусть братья покажут, чему они научились. Как ты стреляешь, мы уже видели.

Рейхар повернулся к Вожаку:

— Святой отец?..

— Да, сын мой, иди, — Слепец покивал. — Я уверен, братья справятся и без тебя.

Рейхар поправил ремень на плече, неуверенно оглянулся на братьев и направился со двора. Он не сомневался, что у Генерала-Пса найдется какой-то план по срыву демонстрации, но не предполагал, что его просто вышвырнут, как только он подготовит себе замену. Братья стреляют метко, но все же Рейхар всей душой желал быть сейчас там, во дворе, рядом с ними, чтобы хотя бы одним своим присутствием вселить в молодых монахов уверенность и твердость руки. А может, уверенность была нужна не им, а ему…

— Заряжай, — прошептал Рейхар на ходу и нащупал на поясе деревянную колотушку, которую выточили там же, в монастыре.

Он не слышал уже, но знал, что некоторое время во дворе будет слышен только мерный стук. Его стрелки ловко вобьют обернутую в кожу каменную пулю в ствол, а управившись с колотушкой, возьмут в руки шомпола. Рейхар специально добивался, чтобы каждый из его стрелков переходил к следующей стадии одновременно с остальными, зная, что это всегда производит впечатление на смотрящих.

— Огонь! — шепнул Рейхар минуты через четыре, когда он уже вышел из здания Трибунала и свернул куда-то, не замечая направления.

Там, во дворе, отряд разом запалил фитиля, зажатые между губок ложа.

— Целься! — Рейхар прислонился к стене и закрыл глаза, представляя себе свой отряд и бессловесно молясь за него.

Внутренним взором он видел, как стрелки разом подняли ружья. Выступ на конце ружья, названный «мушкой» за малый размер, совместился с прорезью в ближайшем к стрелку выступе — «целике».

— Пли!

Воображаемый грохот оглушил Рейхара, и он открыл глаза. Прямо перед ним была площадка для казни.

Комиссар прохаживался вдоль столбов, ожидая, когда приведут осужденного. Монахи в угольных рясах стояли, опустив головы и сложив широкие рукава, напоминая стаю черных кладбищенских птиц. Рейхар приблизился к ним, намереваясь по обыкновению смешаться с этой безмолвной толпой, но братья вдруг разошлись в разные стороны, будто птицы разлетелись, напуганные человеком с ружьем. Ружье! Рейхар погладил приклад привычно отягощавшего плечо оружия и повернулся ко входу во двор.

Монахи вели к столбу пророка Виля, и Рейхар до рези в глазах всматривался в тощую фигурку мальчишки в простой темной робе, и силясь, и страшась увидеть следы пыток. На самом деле Рейхар вовсе не хотел знать, что сделали с мальчишкой палачи-псы, но принуждал себя смотреть внимательнее, пока наконец не увидел то, что искал. И только теперь позволил себе моргнуть. В темноте опущенных век силуэт Виля окаймлял свет.

— Раскаиваешься ли ты, Виль по прозвищу Пророк, в свершенных еретических деяниях и богопротивных мыслях? — Рейхар сглотнул комок в горле и открыл глаза, когда Виля приковывали к столбу, а комиссар замер над мальчишкой, вытянув шею. — Готов ли ты примириться с Церковью и принять ее милосердие?

— Нет, — сказал Виль и, подумав, вежливо добавил: — Спасибо, нет.

— Пойми, мальчик, — голос у комиссара стал почти человеческим, — только примирение с Церковью дарует тебе ее милосердие. Огонь очистит тебя, но ты не почувствуешь боли, понимаешь? Подумай хорошо.

— И что же это за очищение, — спросил Виль, — если тебе не больно?

Рейхар сжал приклад в ладони так, что крышка ящичка для ружейных принадлежностей больно врезалась в ладонь. Монахи отошли от столба, а Виль обвис в плотно охватывающих его тело цепях, словно отдыхая. Комиссар еще что-то говорил о святотатстве, одичании и зле для Мира, соблюдая протокол, но Рейхар его уже не слышал. Он смотрел на утомленно прикрывшего глаза Виля и почти желал окликнуть мальчишку по имени, чтобы встретиться с ним взглядом. И уже набрав в легкие воздуха, уже собравшись позвать еретика, Рейхар понял, что встретиться взглядом нужно не с ним, а с самим собой.

«Все ли еще ты Волк Господень?» — спросил брат Рут перед казнью Улии Тшев. «Заряжай», — шептал Рейхар несколько минут назад, выходя со двора.

Каждый из Волков знал, что ежечасно губит свою душу. С каждым глотком вина в компании веселых мужчин и женщин, не верящих в Господа, с каждой соблазненной еретичкой, с каждым убитым в схватке Псом Господа душа Рейхара и его братьев по Ордену погрязала во тьме и грехе все сильнее.

Палач с горящим факелом двигался медленно, словно пробирался вверх по течению быстрой горной речки. Так же медленно он опустил факел в солому, и Рейхар вспомнил, как скомандовал «Огонь!» монахам-стрелкам, ожидающим его приказа.

С каждой прочитанной страницей запрещенной книги, с каждым порванным, разбитым или сожженным символом Мира, с каждым произнесенным или подуманным богохульством Рейхар все сильнее отягощал свою душу. Он тратил таящееся в ней отражение Мирового Света на диких тварей, которым Инквизиция давала шанс на очищение, но которые не принимали его, бежали его, проклинали его. Он тратил на них годы своей жизни.

Солома занялась. Виль зашевелился в цепях, открыл глаза и принялся отдергивать ноги от горящей соломы и бессмысленно дуть на поднимающийся огонь.

«Целься!» — велел Рейхар своим братьям, пока ноги сами несли его сюда. Только сейчас цель его жизни полно совмещалась со служением Церкви и Короне, только сейчас Рейхар понял, что все это время он жалел открываемых им еретиков, страдал вместе с ними, губил себя вместе с ними, но все ради того, чтобы их душа пела в огне.

Виль дергался и кричал. Огонь уже расцвел в ногах пророка, пожирал край одежды и трещал в сучьях.

«Пли!» — командовал Рейхар. Только теперь он смог признаться самому себе, что ради того, чтобы пророк Виль, странный больной мальчишка, ставший ему почти братом, смог увидеть Мировой Свет, чтобы он был прощен Господом, Рейхар готов потратить еще год жизни. Что он готов еще не раз рискнуть собственной душой, ради единого шанса спасти каждого из еретиков, их заблудшие ошибающиеся души.

Виль уже не кричал, он пел, и Рейхар узнал те яростно-истерические интонации, что слышал в ночь, когда в холодном доме мальчишку крутило судорогами на соломенном тюфяке и рвало пророчеством:

Виль пел, задыхаясь в дыму, хрипло кричал что-то еще, но в голосе его не было боли, только восторг, только радость и какое-то странное потустороннее упоение — не болью, но чем-то, что выше, что больше, чем-то, что недоступно огрубевшей в борьбе душе Рейхара.

Рейхар не покинул площадку даже когда погас огонь. После того как все разошлись, он еще долго сидел возле стены, положив ружье на колени, и смотрел, как дымится обугленное тело, которое он называл Виль, и понимал, что оно никогда не было Вилем. Что настоящий Виль сейчас видит все так, как оно есть на самом деле, слившись с Мировым Светом. Почему-то хотелось, чтобы пошел дождь. Рейхар давно не чувствовал сладковатого запаха паленых волос и горького запаха горелого мяса, но понимал, что сам весь пропах дымом.

— Здравствуй, брат, — сказал подошедший Рут, но интонация у него получилась вопросительная. «Все еще брат?» — словно спрашивал он.

— Здравствуй, брат, — ответил Рейхар, и маленький, крепкий, как крестьянский сын, Рут, облегченно улыбнувшись, сел рядом с ним. — Ты ошибался, брат.

— В чем же?

Рейхар вытер ладонь о край изнаночной стороны рубахи, затем отер этой ладонью лицо и долго молчал, огрубляя и приземляя чувства так, чтобы они уместились в слова.

— Ты говорил, что смотришь на то, как плоть твоих еретиков обращают в пепел, чтобы удостовериться, что не испытываешь радости от их мучений, но и не испытываешь жалости к диким тварям.

— Да, все верно, — кивнул Рут.

— Все верно, — повторил Рейхар. — Ты убеждал себя и убедил меня, что жалость непозволительна. Что жалость делает нас слабыми духом, что она может сломить нашу волю и подвести к предательству веры. Но ты ошибался, брат. Мой враг, ересиарх Руис Амена, не жалел своих людей, которых послал на штурм Трибунала, хоть знал, что это убийство, что это будет не схватка, но бойня, не поединок, но мясорубка. Он не жалел пророка Виля, вызывая у него кошмарные видения на потребу жаждущим откровений еретикам. Он не жалел никого, и этим он отличается от нас. Мы — слуги Господа, а не дикие твари без совести, без жалости и без души. И то, что мы делаем, мы делаем не ради себя, не ради Вожака и уж конечно не ради Всемогущего Господа. Мы делаем это из жалости, брат. Мы делаем это ради них. А жалость есть признак человечности, признак чистой души.

Рейхар кивнул в сторону огарков, увитых цепями.

— Нам говорили это много раз, брат, но мы не слышали. Мы сосредоточивались на работе — выгони тварь в пасть Псам, они растерзают ее, и тварь больше не смутит непорочное стадо. Но мы не видели, что растерзанная тварь становится такой же непорочной, как и стадо, что мы оберегаем. Я боялся, что я перестану быть Волком, если увижу, как люди, которых я любил, страдают в огне, в который я сам привел их. Что я стану хуже служить Ордену или не стану служить вовсе. Я тоже ошибался, брат. Теперь я понял. И мой страх заменило это понимание. Теперь я буду служить так, как и должно служить Волку Господа. Безупречно.

Рут помолчал, перебирая в пальцах четки, затем глубоко вздохнул:

— Ты прав, брат. Я не душой, только разумом вижу, что ты прав. Должно быть, ты лучший Волк, чем я. Я, как твой ересиарх, не жалею тех, кому суждено умереть. Вожак велел мне найти тебя, он хочет говорить. Ждет во дворе, где сегодня были твои стрелки.

Рейхар с трудом поднялся с земли:

— Тогда я пойду. Прощай, Рут.

— Убереги тебя Господь от вечной тьмы, брат, — послышалось в ответ.

Рейхар направился к Слепцу и только на полпути сообразил, что нужно было спросить Рута, как отстрелялись монахи и следует ли готовиться к поощрению или к наказанию. Но тревоги не было, оглушающая пустота заполняла Рейхара, и сейчас он с одинаковым равнодушием принял бы и похвалу, и порицание. Впрочем, выйдя во двор, Еретик бросил взгляд на бочки, служившие мишенями его стрелкам. Все, кроме крайней, что предназначалась ему, были разрушены несколькими выстрелами. Крайняя же, целая, казалась неуместной среди обломков.

— Сын мой, подойди ко мне, — позвал Вожак, и Рейхар послушно приблизился к слепому Генералу и преклонил колено. — Прости меня, Рейхар, я не мог оставить тебя здесь. Жошуа нужна была маленькая месть, иначе он мог бы затребовать большой.

— Я понимаю, святой отец, — равнодушно сказал Рейхар.

— Твой отряд показал себя превосходно, ты хорошо обучил их. Секретарь Короля удалился восхищенный. Изобретенная тобой тактика одиночной стрельбы имела успех и у Главного Инквизитора. Теперь начнется производство твоих ружей. Не слишком массовое, должен признать, но достаточное, чтобы снарядить несколько отрядов, подобных твоему. Главный Инквизитор предложил название «Святая полудюжина», он очень воодушевлен… Война, которую пророчил твой еретик, совсем близка, я вынужден признать, что ошибался, когда рассчитывал на еще несколько лет покоя.

— Его сожгли сегодня, — сказал Рейхар.

— Я знаю, — Слепец поджал сухие губы. — Я не рискнул принимать меры к его освобождению и передаче Ордену Волков до того, как Главный инквизитор одобрит ружья. Теперь мы имели бы простор для маневра, но Жошуа все предусмотрел. Если бы сегодня твои стрелки не поразили цели, мы в один день остались бы и без пророка, и без ружей. И тогда Волки были бы сражены. Я — Генерал, я должен защитить свой Орден, свое детище. Я должен был выбрать что-то одно. Я должен был решить — ты и ружья или больной мальчишка-пророк, и я поставил на тебя, мой мальчик.

— Что теперь будет? — Рейхар поднял голову и оглядел темнеющее небо.

— Война, конечно. Король объявит себя Императором, и все мы умоемся кровью в мятежных провинциях. А после того как провинции будут подчинены, Император расширит свои владения от северной границы до стран Южного Предела. А потом, быть может, завоюет и его, но мы этого уже не увидим. Я уж точно, — Слепец улыбнулся.

— Нет, святой отец, — Рейхар перевел взгляд на верхушки деревьев, на крыши домов, — я хотел спросить, что теперь будет со мной?

Вожак покачал головой и негромко рассмеялся, тепло, по-отечески:

— А я-то все о политике, старый Волк… Конечно… Тебе пришло время уезжать, Рейхар. Я уже упоминал когда-то, что пора бы тебе отдохнуть, так вот настал момент. Слишком долго ты здесь, в столице, слишком многие тебя запомнили в лицо. Я лично выписал тебе документы, и ты уедешь в какую-нибудь мирную неблизкую местность, в спокойный небольшой городок у реки, где давно вычищена всякая ересь, а о чудесных столичных ружьях вообще не слышали. Там ты обзаведешься семьей. Женишься на воцерковленной девушке из хорошей семьи, надеюсь, не всех сожгли еще наши усердные в глупости братья во Церкви, будешь жить безмятежно, лечить людей… Преемственность — полезная, хорошая черта. Твой дед ведь тоже был врачом, верно, Еретик?

— Мой дед по матери был контрабандистом, святой отец. Своего отца я не знал.

— Замечательно. Если родится сын, воспитай его доктором, это очень почетно — заложить семейную традицию. Если склад его характера будет таким, какой пригодится Инквизиции, приведешь его в Орден, когда придет время, если же нет — он будет просто врачом из династии врачей, и никто не усомнится в твоей личине.

— Не уверен, что буду хорошим семьянином, святой отец, — усмехнулся Еретик.

Слепец покачал головой:

— Ты много лет открываешь ересь инквизиторам, в секте Руиса ты провел больше года. Неужели притворяться добрым мужем и отцом сложнее, чем дикой тварью из Мира Наизнанку, мальчик мой?

— Нет. Думаю, что нет, — ответил Рейхар, помолчав.

— Я тоже так думаю. Так ты будешь жить несколько лет, — продолжал Слепец. — А когда понадобишься Ордену, тебе сообщат. Но я постараюсь обходиться другими агентами столько, сколько смогу. Ты очень ценный Волк, Рейхар. Я должен сказать прямо, что не смогу оставить тебе в наследство наш Орден. Я часто размышлял, что ты как никто другой подходишь на роль Генерала. Но ты все же слишком известен для моего поста, и к тому же тебя ненавидит наш добрый брат Жошуа. Тебе достанется что-то вроде должности советника при следующем Генерале. Но это будет еще не скоро, что бы там ни думали себе юные волчата и старые псы. Я собираюсь пережить надвигающуюся войну в провинциях.

— Я был бы плохим Генералом, — сказал Рейхар рассеянно. — Ничего не понимаю в высокой политике. Я хотел спросить, святой отец, могу я оставить себе это ружье?

— Почему бы и нет, — ответил Слепец после минутного размышления. — Перевози его скрытно, сын мой, об остальном я позабочусь. Но ты слишком молод для сентиментальности, Рейхар. Что у тебя на душе?

Рейхар взъерошил волосы и снова посмотрел на разлетевшиеся от множества выстрелов мишени.

— Я почти десять лет в Инквизиции, святой отец. Пять лет я в Волчьем Ордене, с первого дня его основания. Вы сами принимали меня в Орден, я помню тот день, словно он все еще длится. Полтора последних года я в столице, но до того я был во многих местностях, многих городах. Я открыл светлому оку Церкви множество сект и множество еретиков привел к Псам. Но только сегодня я понял, что означает — быть Волком Господа. И сегодня же я должен уезжать, оставить служение своему Ордену, бросить все это и жить, как живут простые люди. Мне странно и страшно это, мой Генерал, святой отец, мне… То мне кажется, я потерял десять лет своей жизни, то, напротив, кажется, что потеряю все последующие, что проведу вне Ордена. И я не знаю, что мне делать теперь и как существовать.

Слепец закрыл глаза, словно зрение могло мешать ему размышлять или словно в непрозрачной белой дымке, затянувшей глазницы старика, могли отразиться настоящие мысли Генерала-Волка. Слепец вздохнул глубоко.

— Я скажу тебе, Рейхар. Отправляйся домой, упакуй вещи, а утром отправляйся в путь. Господь свидетель, мне жаль, что я не смогу сделать тебя главой Ордена. Я боюсь оставить свое детище дураку, Псу в серой шкуре, тому, кто не понимает нашего долга… Я вижу, тебе нужен приказ. Что ж, хоть и говорят, что хуже дела нет, чем ждать и догонять, я приказываю тебе ждать. Я приказываю тебе забыть, что ты Волк, усыпить в себе Господнего зверя. Растить сыновей, и лечить людей, и не помнить и не думать о том, кто ты на самом деле. И вспомнить все это только тогда, когда сама жизнь заставит тебя. Сейчас ты пойдешь домой и уснешь, а проснешься не Волком, но человеком. Пока ты Волк, ты не ослушаешься приказа, а человеком ты будешь счастлив простой и тихой жизнью вдали от лишней крови. Теперь иди, дай отдых старому слепому Генералу. Видит Бог, мне жаль отпускать тебя, мой волчонок.

Рейхар молча поклонился Вожаку и покинул двор. Вскоре он получил документы и деньги в канцелярии инквизиции, разобрал ружье и завернул его в тряпье, чтобы не привлекать внимания монахов-псов, контролирующих улицы.

Добравшись в темноте до своего старого дома, он поднялся наверх по узкой деревянной лестнице, вспоминая на ходу, на какие ступеньки нужно ступать, чтобы не издавать шума, но специально наступал так, чтобы слышать скрип. Дом был пуст, и тишина давила на Рейхара почти физически ощутимо. Так же тих был и город, по пути сюда Рейхар не встретил никого, кроме монахов. Казалось, столицу поразил мор и она вымерла целиком, не осталось даже тел. В редких окнах попадались теплые свечные огни, но и они казались тусклыми, словно призрачными. Рейхар проходил мимо, не сбавляя шага и отводя взгляд от чужого света.

Он ожидал, что уснет сразу, как только ляжет, но еще долго не мог забыться. Вязкое, как переваренная на медленном огне в жижу безвкусная крупа, сновидение то засасывало Рейхара, то отпускало, и он лежал, глядя в темное окно и слушая пустой город. Только под утро он смог наконец уснуть крепко, и на него обрушился тот старый кошмар о тонущем доме.

Снова Рейхар загребал воду и плыл наверх, задыхаясь и теряя зрение от недостатка кислорода. Снова Рейхар чувствовал, как сжимает его в плотной влажной ладони бесконечное и бездонное море, а из его пальцев выскальзывает рука Виля. Но на этот раз Виль очнулся вдруг, сделал несколько движений ногами, сам схватил Рейхара за руку и потянул за собой, вверх, к кромке воды, мерцающей, как Мировой Свет. Они всплыли, отплевываясь и широко открывая рот, пытаясь наглотаться досыта самого ценного, что только может быть у тонущего человека, — воздуха. А потом хохотали и кричали что-то безразличным и безмолвным небесам, сияющим зыбким ночным светом, светом надежды, который Господь оставляет сверкать ночью, чтобы человек не отчаивался во Тьме. Виль ложился на спину и, покачиваясь на ленивой волне, рассказывал Рейхару о черной пустоте и сотнях тысяч серебряных искр в ней и огромном огненном шаре, что плывет в этой пустоте и пышет жаром и светом на многие дюжины километров.

Рейхар проснулся до рассвета. Вчерашнюю пустоту души и разума наполнили умиротворение и покой, теперь Еретик был уверен, что Виль действительно прощен Господом. Рейхар вышел из дома и увидел редкие силуэты людей. Здесь были королевская стража, монахи-псы и несколько горожан. Нищий старик, которого Рейхар как-то напоил вином, деловито перематывал тряпкой ноги и что-то бормотал едва слышно. Кажется, то были стихи.

Мировой Свет становился все ярче. Сияние его насыщало воздух, разливалось вокруг, заполняя улицы, и в нем чувствовался острый холодный запах приближающейся зимы.

— Дармид, — позвал Рейхар нищего, и тот поднял на него морщинистое лицо и отвел от глаз спутанные пряди жестких седых волос. Он был нисколько не похож на Борте Хета.

— Что вам угодно, господин доктор? — откликнулся бывший поэт.

Рейхар, придерживая ладонью кошель с деньгами, чтобы нищий не сорвал его, подошел ближе:

— Знаешь, что рассветает, Дармид?

— Как что? — безразлично хмыкнул нищий. — Мировой Свет и рассветает.

— Нет, Дармид, ты не знаешь.

Рейхар рассмеялся и отправился в центр. Там он пересечет площадь и через несколько кварталов достигнет ворот, выйдя за которые он оставит позади и столицу, где по улицам бродят монахи в черном, словно призраки загубленных людей, и Инквизицию, где сцепились в вечной, пусть и незримой схватке Пес и Волк, и собственную старую серую шкуру, что теперь стала слишком тесна ему, человеку. Рейхар шел к воротам, за которыми где-то далеко отсюда начнется его новая жизнь — та самая, без лишней крови, как сказал старый слепой Генерал. Жизнь без еретиков, без предательства, без казней. Мировой Свет входил в силу, освещая путь Еретику.

Рассветала Империя!

Утром, до рассвета, Еретик выпил чаю, сжевал какую-то булку и от волнения не почувствовал вкуса. Он всегда с интересом слушал полевых агентов, которые утверждали, что ничего не боятся перед заданием. Летчики, с которыми он много общался при написании кандидатской, рассказывали, какой ужас они испытывают перед каждым своим полетом. А эти, видишь ли, не боятся выходить на задание, не боятся идти в тыл врага, не боятся показывать смерти фокусы. Лжецы. Лейтенант Китт очень боялся.

Еретик вышел на улицу, словно окунулся в сильно разбавленные чернила, поднял воротник пальто, закрывая шею от холода, и двинулся вперед, опустив голову. Через два перекрестка он достиг первого поста, где у подозрительных личностей, шляющихся по ночам, проверяли документы. У него не проверили.

Это Еретик умел хорошо — скрываться. Всех их учили этому в Управлении, и в конце концов у всех получалось, но у Еретика была словно некая предрасположенность, врожденный талант. Моложавый синеглазый лейтенант Вегру говорил им:

— Главное, это не то, господа офицеры, в каком состоянии ваше тело, но то, в каком состоянии ваш ум. Пусть десант головой кирпичи бьет, вам голова для другого нужна. Состояние вашей психики должно быть стабильно подвижным. Не слишком стабильным, чтобы вы не замерли в какой-то одной фазе, но и не слишком подвижным, чтобы вы не сошли с ума больше, чем от вас требует служба Его Императорскому Величеству.

Еретик опустил взгляд на асфальт и побрел, с каждым шагом все сильнее отстраняясь от себя. Он забыл, кто он и куда идет, тело само двигалось по заданному маршруту. Движения были мягкими, одно вытекало из другого без резкого перехода. Люди реагируют на взгляд, они лучше запомнят того, кто смотрел им в глаза, нежели того, кто опустил взор вниз.

— Линия взгляда не должна подниматься на высоту выше сорока пяти градусов от уровня горизонта, — говорил лейтенант Вегру. — Двигаться вы должны плавно, чтобы ваше тело не замирало, привлекая внимание неподвижностью, и не бежало, привлекая внимание скоростью. Но главное — ум. Представьте себе, что вы на высадке. Выбросились из самолета, приземлились, и что первое делаете? Правильно, господа офицеры, проверяете «гром-звон». Если гремит-звенит, устраняете демаскирующую звуковую составляющую вашего передвижения. Так и здесь, подтяните мысли, как ремешки, вы не должны при ходьбе издавать звона. Вы не должны размышлять, планировать или вспоминать. Попробуйте для начала что-то монотонное говорить, кто умеет молиться — молитесь, можете петь, читать стихи или проговаривать детские считалочки. Но вы не должны помнить, кто вы. Тем более, если ищут именно вас… Представьте себе, что все мыслящие люди светятся. И от интенсивности их мысли зависит, насколько ярок их свет. Вы должны хорошо прочувствовать эту картину. Когда вы увлеченно о чем-то размышляете, сияние становится все ярче. Поэтому вы не замечаете нищих, копошащихся возле баков с мусором, — они не мыслят интенсивно, они заняты каким-то делом, а если и думают — так максимум о том, чем бы поживиться. Вы должны уметь сосредоточивать всю деятельность своего мозга на каком-то одном объекте. Умейте гасить свое сияние, умейте делаться менее яркими, не выбиваться из общей массы. Представьте себе физически, как свет, привлекающий к себе чужое внимание, уменьшается, словно сворачивается сам в себя, диаметр светового пятна, которое и есть вы, уменьшается, ваша заметность уменьшается. Сосредоточьтесь на чем-то одном, на этой картине уменьшающегося света, на детской считалке, на молитве…

Еретик, не задумываясь, сосредоточился на песне, которую пел старшина Унару, том переводе с горского языка. В нем не было ни рифмы, ни четкого размера, но слова странным образом умиротворяли Еретика, и он снова и снова повторял про себя:

Становилось светлее, Еретик миновал нескольких людей в форме. Один безразлично мазнул взглядом по сутулой уставшей фигуре горожанина в сером пальто и почему-то не обратил на него никакого внимания. Ему не пришло в голову спросить у этого объекта документы, как не спрашивают их у фонарных столбов, бездомных собак или ветра. Через минуту солдат уже не помнил, что мимо вообще кто-то проходил.

— И еще вы должны уметь становиться другим человеком. Женщины в этом плане даровитее, — признавал лейтенант Вегру. — Ей достаточно юбку новую надеть, глаза подвести, волосы завить, или остричь, или перекрасить — и она уже другая. Не из-за одежды, просто чувствует себя другим человеком. Ей и думать об этом не нужно, замечали ведь — новое платье надела, и уже и ходит по-другому, и уже говорит иначе, и осанка, наклон головы, и смех, — все другое. А ведь никто может и не знать, что в другой юбке у нее другая походка, она не из-за других меняется, а из-за себя самой, для себя самой. Вы должны чувствовать то же и поступать так же. Вспомните, наверняка что-то меняется, когда вы переодеваетесь из военной формы в гражданскую одежду. Теперь эту способность нужно развить. Меняете обувь — меняется походка, меняете широкие брюки на узкие, меняете оправу очков, меняете майку на рубашку и галстук — и вы не просто выглядите иначе, вы становитесь иным.

Еретик бездумно свернул в переулок, так же не осознавая себя, прошел еще квартал и остановился возле длинного, в четыре этажа, здания с высокими потолками, вычурной лепниной вокруг окон и широким парадным крыльцом. Отсюда Чейзу не было видно, но он знал, что наверху красуется герб Империи, вписанный по традиции в круг и полукруг — церковный символ. В те времена когда этот знак появился, люди еще считали, что Саракш есть полусфера, Чаша. Красивая идея. Когда ученые доказали, что Мир есть полая сфера, в Церкви случился «окружный раскол». Святые отцы дискутировали — следует ли изменять символику круг-и-полукруг на круг-и-окружность… Окружники уходили семьями в какие-то леса, строили там свои поселения, и на их воротах, и церквях был их символ. А казалось бы — какая разница?

Еретик не был верующим, но сейчас, перед тем как войти в здание с гербом, ему отчаянно хотелось начать молиться. «Как же там говорится? — бессвязно думал Китт. — Господь… какой он там? Всемогущий? Всеблагой? Вседержащий… Сохрани меня, Вседержащий Господи… Господи… Или не так? Дед мой, инквизитор, все эти молитвы точно знал. До старости дожил, правнуков нянчил… А я доживу? Я последний в роду, какие там внуки. И теперь уже не будет. Позвоню сейчас полковнику, скажу — давайте я попозже схожу за „Старушкой“, мне обязательно нужно оставить наследника, продолжить род. А как только появится сын, так я сразу и отправлюсь… Господи, да что ж такое. Только ведь и слов-то в голове, что это — господи-господи-господи. Как заело. Больше ничего сказать не могу. Все, хватит. Господи-господи-господи… Пошел, вперед!»

Когда он вошел в здание, ему кивнул боец с контрольно-пропускного пункта и нажал на кнопку, активируя турникет.

— Объект расположен в подвале здания, — сообщил Еретику Ганк, один из трех агентов полковника Мору. На нем была черная форма гвардейца и берет. Ганк был среди тех, кто пришел сменить посты этим утром и заступил на КПП вместе с двумя другими агентами.

— Вы хоть знаете, что за объект? — спросил Еретик, натягивая на припасенную агентами гвардейскую форму разгрузку, набитую гранатами. Все трое покачали головами:

— Никак нет, — Ганк вручил Еретику рацию. — Нам не положено ничего знать, мы только обеспечиваем вам проход к объекту.

Фаше, совсем еще мальчишка, безостановочно потирал лицо и шею:

— В подвал ведут две лестницы и два лифта. Сейчас нам нужно пройти охрану на проходной, дальше по коридору и выйдем на площадку. Там большой пост. И дальше либо по лестнице, либо с шиком, на лифте.

— Прорываемся к лифту, — Еретик зачем-то попрыгал, проверяя «гром-звон», понимая, что это, в общем, не требуется.

Первый пост на проходной они прошли без затруднений, сыграла роль форма, уверенный вид Еретика и знакомые лица агентов Мору. Четверо в ногу шли по коридору.

«Господи-господи-господи… Что я буду делать, если сейчас выскочит кто-то в черном и начнет стрелять в меня? Если не попадет — упаду на пол. Если попадет, впрочем, тоже упаду на пол. Ну и какая тогда разница, попадет или не попадет? Господи-господи-господи… Помню, как Зону 15 брали. Гвардейцы и брали, захватывали „Старушку“. Не захватили ее все равно, так зачем приходили? Построили бы сразу по чертежам, все были бы живы… Бессмысленная атака, глупость. А теперь мы здесь отбиваем новую „Старушку“ у гвардейцев. Если бы не отбирали, сейчас меня бы здесь не было… Господи…»

Их остановили в фойе возле лифта, и Соле, мгновенно сообразивший что к чему, вдруг швырнул Еретика за угол коридора. А потом началась пальба.

Еретик видел, как от стены под выстрелами отваливается побелка, видел, как Ганк сухо и точно стреляет одиночными, щурясь и сводя брови, словно ему плохо видно и он этим недоволен. Еще было слышно, как кто-то кричит, как входят в стену пули и застревают в ней, оставив проломленные внутрь дырки, как какие-то цветы. Китт забыл их название.

— Тревога! — орет гвардеец, стуча зачем-то кулаком по стене сбоку, словно передает ударами сообщение тем, кто сидит в соседней комнате. — Тревога, массаракш! Тревога! Тревога, массаракш-и-масс…

Его ударило очередью, и он упал, не успев закончить фразы.

«А это же я его убил, — подумал Китт с удивлением. — Когда же это все закончится?»

Автомат колотился в руках, отбивая Еретику плечо. Никакого мира вокруг не существовало — только фойе с роскошным лифтом, до которого нужно добраться, только аппендикс коридора, только маленькие кусочки свинца, плевки разъяренной смерти, пролетающие мимо, и над, и сквозь тебя. Лежащему рядом с Еретиком Фаше попали в голову, и Еретик на минуту перестал стрелять, чтобы вытереть себе лицо грязным рукавом.

— Лейтенант, — Ганк махнул рукой Китту. — Сюда!

Еретик поднялся с колена и в несколько неуклюжих шагов пересек коридор, словно не умея и не понимая пригнуться. Он снова упал на колено рядом с Ганком, и тот, кивнув, неловко прижимая локти к животу, выскочил в фойе. На полу гильзы, на них сыпется известь, и опять падают гильзы. И пахнет гарью.

«Сколько их там? Шестеро же, шестеро. Четыре и шесть. Зачем они в нас?.. Я же в их шкуре… На мне форма… Почему бессвязно? Не так, нет, нет. Почему я думаю так бессвязно? Я должен мыслить четко и не должен мыслить путано…»

— Вперед, лейтенант, — Ганк сел на пол рядом с Киттом и принялся искать что-то в кармане непослушными, мелко дрожащими пальцами. — Дальше чисто, но по лестнице не ходите. Давайте в шахту лифта, сбоку лестница.

— Уже все? — спросил Еретик, и Ганк, не удивившись, кивнул.

— Все и всех.

Ганк вынул ампулу из кармана, прихватил зубами пластик и стянул крышку, обнажая короткую иглу.

— Руки дрожат… Лейтенант, сделайте в шею. И сразу в шахту лифта.

Китт взял ампулу-шприц и привычно вколол Ганку стимулятор.

— Запомните, у вас одна светошумовая граната, одна дымовая завеса. Две осколочных…

Он еще что-то сказал, Еретик кивнул, мол, понял и побежал в фойе.

«Надо сосчитать… Зачем? Все одинаковые, черные. Один, два… Четыре, шесть… Семь… Сбился, но должно быть восемь. Ганк там прикрывает меня, а я иду один… Господи, пожалуйста. Больше никогда, никогда, слышишь? Только вот выбраться отсюда, и я никогда… Я тебе обещаю, я клянусь тебе, честью тебе ручаюсь, что больше никогда, никогда, никогда!»

Что никогда? Еретик и сам не знал. Приходило на ум что-то детское — я больше так не буду. Я никогда не буду плохо себя вести. Я больше никогда не сделаю ничего плохого…

Он замер у зеркальной дверцы лифта, глядя на себя. Он, никчемный и злой, с дурными белыми глазами, словно совсем без радужки, один белок, в котором едва виднеются точки съежившихся зрачков. Он, в откуда-то взявшейся грязи и в крови, с перекошенным не то от брезгливости, не то от страха лицом, держался за автомат и тяжело и шумно дышал.

— Зверье, — выплюнул он себе в лицо, сжимая зубы и скалясь от стыда. — Смотри на себя, доктор Китт!.. Мразь…

Дикий человек в зеркале, носящий гордую фамилию Китт, скалил в ответ зубы. В отражении коридора Еретик видел быстро и мерно бьющую по ковру ладонь мертвеца.

— «Старушка», — сказал себе Еретик, снова посмотрев в глаза. Зрачки медленно расширялись, приходя в нормальное состояние. — Не отвлекайся. Не важно. Потом.

Хотелось умыться и выпить бочку холодной воды. Можно даже теплой воды, но непременно бочку. Напиться и сунуть туда голову, а лучше перевернуть на себя.

Кнопка вызова лифта была разбита случайным выстрелом. Еретик автоматом развел дверцы лифта и пролез внутрь. Устроив чужой автомат так, чтобы дверцы не закрылись, Еретик пролез в шахту и, нащупав ногой первую ступеньку лестницы, начал спускаться. Потом подумал, забрался обратно и ударом вышиб автомат из пазов. Зачем он нужен? Двери закрылись, и стало темно. В этой темноте, стараясь не издавать шума, Китт спускался в подвал, аккуратно и внимательно нашаривая ступеньку носком ботинка.

Шахта была широкая, но Еретику скоро стало неуютно в ней. Все время представлялось, что вот-вот с верхнего этажа двинется громада роскошного лифта и неторопливо вытравит из шахты воздух, а затем выдавит и его самого, суетящегося, торопливо спускающегося вниз, как поршень выдавливает из шприца лекарство. Из-за атаки на пост во всем здании переполошились, Еретик время от времени слышал неясный шум. «Пусть они решат, что все нападающие там и легли, у лестничной площадки», — просил Еретик. Пусть они решат, что они были втроем — Ганк, Фаше и Соле, ушли с контрольно-пропускного пункта, и вздумалось им напасть на посты. Нет, выругался Еретик про себя, нас видели на проходной. Впрочем, мало ли народу пришло в здание утром, могли и не заметить… Пусть не запомнят.

Обмануть себя Еретик не мог, внутренний хронометр отсчитывал секунды, в которые будет обнаружен уничтоженный пост и объявлен режим «Крепость». Тик-так. Блокируются выходы из здания, все окна заслоняются щитами, все двери запираются, и к ним приставлен охранник. Тик-так, тик-так. Оружие снято с предохранителей и всем постам отдан приказ открывать огонь на поражение по людям, нарушающим регламент. Тик-так. Весь резерв поднимается в ружье и выдвигается на огневые позиции. Тик-так, тик-так, тик-так. Всему личному составу, кроме патрулей и высшего командного состава подразделений, запрещается перемещаться по этажам. Тик-так. Вся сигнализация приведена в боевую готовность. Тик-так… И потом начнется проверка шахты лифта — сюда спустятся злые вооруженные патрульные и, перекрикиваясь и непрестанно проверяя, все ли на месте, найдут его, скорчившегося, мягкого, такого живого, цепляющегося за лестницу. И мгновенно расстреляют. Не спрашивая ни имени, ни документов. Зачем им все это знать?

Одно хорошо, что ползти по лестнице Еретику осталось совсем мало. И еще хорошо, что никому не придет в голову кинуть в шахту гранату. Взрывом разнесет противовес, самим же не понравится. Но даже если просто высунутся в шахту и дадут очередь в стену, будет очень громко. Еретик помнил, как на учениях у него над головой дали очередь из автомата. Слух восстанавливался сутки.

Еретик остановился возле лифтовых дверей в подвал и подумал, что сейчас нужно остановиться, собраться с мыслями, переждать минутку. Просто отдышаться, всего минуту, не больше. Казалось, если вот прямо сейчас остановиться и замереть, то все как-то само собой закончится, его не заметят, о нем забудут. Вечером он вылезет отсюда, пойдет как ни в чем не бывало домой… Только дома уже нет.

Еретик просунул левую руку между ступеньками и, сжав локоть, крепко уцепился за шест. Он нашел единственную, имеющуюся в наличии светошумовую гранату и, пожалев, что больше нет, разжал проволочные усики и сжал в ладони. Другой рукой Китт нашарил в правом верхнем углу дверного проема два небольших ролика и, поддев нижний, бесшумно и без усилий отодвинул левую дверцу на сантиметр в сторону. Переложив гранату в правую ладонь и продев большой палец в кольцо, Еретик выдернул чеку. Он распахнул дверцу в шахту до конца, целую секунду держа гранату в ладони, выжидая время замедления, и метнул «вспышку» в открывшийся коридор. Пружина дверного механизма захлопнула дверь, Еретик спрыгнул на дно шахты и тут же услышал, как взорвалась «вспышка». И почти сразу услышал крик.

Еретик поднялся, снова открыл дверцу, держа наготове автомат, и быстро вылез на этаж. На посту было четверо гвардейцев. Сейчас они все лежали на полу, полностью потеряв ориентацию в пространстве. Резко пахло испражнениями, кого-то мучительно рвало, один из гвардейцев протяжно орал на одной ноте, не слыша себя. Резиновая шрапнель изранила лица.

Не оборачиваясь, Еретик побежал прямо по коридору. К этому времени — господи, господи, как долго все это тянется! — он уже устал бояться. Но все равно неумолимо ныл лоб, в который вот-вот должна была прилететь пуля из открывшейся двери. Ныла спина, там, между лопатками, когда он миновал ослепленный и оглушенный пост. И еще ныл палец на спусковом крючке, потому что нельзя убрать его и нельзя нажать до конца. Только напряженно упираться мякотью в нагретую собственным теплом сталь.

За дверью в конце коридора был излучатель. И там же была охрана. Сколько их? Четверо? Семеро? Пятнадцать? Еретик даже не думал героически ворваться в помещение и длинной широкой очередью перестрелять всех от бедра. Или четко и точечно в лоб, одиночными. Не такой уж он высококлассный стрелок. Вообще говоря, весьма посредственный стрелок, приходится ведь пользоваться оружием большого калибра. Он всегда немного завидовал виртуозам мелкокалиберной винтовки и пистолета. Нет никакой доблести и мастерства в том, чтобы разнести лицо врага из пистолета, в дуло которого можно, считай, кулак засунуть. А вот пристрелить противника из мелкашки, да с одной попытки — это мастерство точного выстрела именно в тот участок тела, попадание в который приводит к немедленной смерти. Такой человек перестрелял бы их всех и даже не остановился. Но Еретик такими талантами не обладал, поэтому он пинком распахнул дверь, швырнул в комнату «банку» дымовой завесы и тут же укрылся от автоматной очереди за стеной.

Через пару секунд помещение было задымлено. За дверью кашляли и матерились гвардейцы. Кто-то стрелял очередями в направлении двери. Хорошо, что не все сразу. «Банка» будет дымить меньше минуты, но Еретику вполне хватит времени…

Еретику вполне хватило времени, чтобы ворваться в комнату, одним прыжком перескочить через внезапно возникший из клубов дыма стол и в падении на пол успеть хлопнуть ладонью по пульту управления. По серой кнопке в ряду точно таких же кнопок. Они восстановили излучатель, но не стали различать кнопки. На первой «Старушке» депрессионное излучение включалось черной кнопкой. Кто-то продолжал стрелять. Дым вокруг, видимость около метра… Дым вокруг и все кнопки одинаковые. На что он нажал?

Раздался странный звук, похожий разом на свист и жужжание, и Еретик уже приготовился почувствовать эту смертную тоску, острую страшную, всепоглощающую, как вдруг в мозг его словно вонзили миллион длинных серебристых игл. И Еретик заорал от боли, которой никогда не испытывал, словно все его тело было мякотью под содранным ногтем и в каждую клеточку с частотой швейной машинки загоняли иглу, прошивая болью насквозь. Вскоре Еретик уже не мог кричать, потому что боль забила ему глотку. Она затуманила разум, отняла дыхание, отняла зрение, слух, все иные чувства, кроме самой себя.

Многим позже он вспомнит лицо гвардейца, который в пьяной от взрыва чувств агрессии избивал его ногами и орал:

— Ты не поешь! Нашу, массаракш, песню! Нашу песню, тварь, ублюдок! Не поешь, массаракш, с нами, да, сволочь? Выродок! — раздавалось одновременно с каждым ударом тяжелого сапога под ребра. — Выродок! Выродок!..

Еретик пришел в себя и почувствовал, что наступает вечер, но не мог понять какого дня. Этого же, когда он штурмовал гвардейское училище? Или прошел месяц? Не болели, пожалуй, только уши и мизинцы ног, все остальное отзывалось то острой и резкой, то тянущей болью при каждом движении. При дыхании болела грудная клетка, Чейз боялся сделать глубокий вдох, хотя чувствовал, что если будет и дальше дышать так же медленно и осторожно, то задохнется.

Во рту он языком, явно прикушенным несколько раз, нащупал острую твердую крошку и понял, что его неоднократно и душевно били в челюсть. Китт поворочал языком, собирая крошки по полости рта и сгоняя вязкую слюну с явным вкусом крови, а потом повернул голову набок и длинно тягуче сплюнул.

«Никогда не было так худо, — подумал он тихо, чтобы громкая мысль не отдавалась болью в страдающем мозгу. — Странно, что жив. Почему не убили? На кровати лежу. Потому что мягко и нигде не давит. Если бы давило — было бы больнее. Кажется, тепло. Звуков почти нет, значит, где-то в здании. В плену?»

— Лейтенант Китт, — раздался в помещении тихий женский голос. — Вы пришли в себя.

Последняя фраза не была вопросом, поэтому Еретик ничего не сказал. Он попытался открыть глаза, но, приподняв веки, ничего не увидел.

— Не вижу, — хотел сказать он, но получилось какое-то бульканье. Разбитые губы по ощущениям напоминали оладьи.

— Что? — обладательница голоса приблизилась.

— Глаза, — смог выговорить Чейз почти внятно.

— Здесь темно, — сказали ему. — Чтобы вас не потревожил свет. Если хотите, я включу ночник.

Еретик промычал что-то утвердительное. Даже боль, кажется, стала чуть слабее, когда он испугался, что ослеп. Хорошо бы поднять пальцы к лицу и удостовериться, что глазные яблоки вообще на месте и что это не фантомные боли в глазницах. Хорошо бы все тело так проверить, прощупать, прогладить, убедиться, что оно целое, настоящее, живое. Пересчитать пальцы, снова прижать ладони к лицу. Жаль, что нельзя пошевелить рукой. Правая почему-то болит сильнее, а левая, кажется, привязана.

В этот момент Еретик различил мутное сияние и медленно выдохнул. И сам не заметил, как задержал дыхание. Сияние двоилось, но Чейз смог разглядеть лампу на столике и женский силуэт рядом с ним.

— Я введу вам обезболивающее и стимулятор. С вами хочет побеседовать полковник. Как только действие препаратов закончится, вы уснете.

— Кто вы? — эти два слова получились более или менее разборчивыми.

— Сиделка. Медсестра. — Еретик мысленно усмехнулся — сиделка говорила отрывисто, почти как Дишлав Мору. — Лежите спокойно. При скудном освещении не так просто попасть в вену… Аккуратно, лейтенант, вы не чувствуете, но здесь капельницы… Еще препарат… Потерпите, лейтенант. Осталось всего два шприца… Готово, сейчас станет легче. Повремените. Я позову полковника.

Силуэт пропал, но в глазах явственно прояснялось. Странно, что она сказала «повремените». Как будто он сейчас вскочит и сбежит.

Боль не ушла, но словно притупилась. Развернулась спиной к Еретику, перестала на время грызть кости и внутренности, перестала на время размеренно бить тяжелой когтистой лапой в грудь, в такт ударам сердца.

Через несколько минут Еретик смог приподняться, опираясь левой рукой о стену. Действительно капельницы. Прозрачный раствор, желтоватый раствор и зачем-то пакет с мутной красной жидкостью. Кровь?

В таком полусидящем положении Китт и встретил Мору. Вошедшая с полковником медсестра помогла Китту сесть так, чтобы его спина и плечи покоились на подушке, и сразу вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

— Не отдавайте честь, — махнул рукой полковник, и Еретик мысленно удивился — ему почему-то даже не пришло это в голову. А должно бы. Наверное, сильная контузия.

— Вы перепутали кнопки, Еретик, — сказал полковник Мору. — Вы включили «энтузиазм». Вместо «депрессии».

— Это многое объясняет, — ответил Еретик.

Объяснять полковнику про дымовую завесу было бы глупо. И уже не важно.

— Гвардейцы чудом не уничтожили излучатель в буйном припадке. Нам очень повезло. И вам, лейтенант, тоже.

— Не уверен, что меня ваше везение касается, — сказал Чейз, аккуратно, чтобы не слетели капельницы, поднял левую руку и коснулся пальцами разбитого лица, чувствуя, что на щеку наложено несколько швов.

Но полковник Мору скупо качнул головой:

— С этим тоже повезло. У них было оружие. Они палили в потолок. Могли в вас. В остальном все по плану. Излучатель в наших руках.

— Что теперь?

Полковник присел на стул, вынул сигареты, затем вскинул голову, посмотрел на Еретика и, передумав, сунул пачку обратно в карман.

— Уничтожим дистанционный пульт управления. Это слабейшее звено системы. Строим более мощный излучатель. Планируем произвести еще сотню. Большую часть на границы. Оставшиеся переместим в новую столицу. Город значительно севернее. Несмотря на ошибку, вам все удалось. Ваша заслуга велика.

— Заслуга перед кем? — Чейз усмехнулся. — Перед чем? Перед Империей и Его Императорским Величеством? Это вряд ли. Тогда перед чем?

— Перед новым миром, — жестко сказал Мору. — Оставьте ваши проимперские настроения. Несвоевременные настроения. Империя была обречена. Вы знаете это не хуже меня. Империя воевала и проигрывала. Убивала свой народ. Империя была нежизнеспособна. Иначе мы бы с вами сейчас не говорили.

— Кто теперь у власти? — спросил Еретик.

— Власть должна быть анонимной. Важно не то, какие люди у руля. Важно то, куда они собираются рулить. Сейчас главное закончить войну. Мы ее закончим.

— Мы? — переспросил Еретик. — Значит, и вы у руля, полковник?

— Разумеется. Как и последние тридцать восемь лет. Я буду нужен любой власти. И такие люди, как вы, лейтенант, тоже.

— Предлагаете мне работу на новое правительство? — Китт посмотрел на тыльную сторону собственной ладони, пытаясь определить по повреждениям, как давно они были нанесены, но не хватало света.

— Не сейчас. В этом виде вы, лейтенант, мало что сможете сделать. Из училища вас вынесли в состоянии паштета. Без преувеличений. Впрочем, вы не полевой сотрудник. А научный сотрудник вполне может работать и с фаршем вместо скелета.

Мысли текли медленно, словно фильтровались через многослойную плотную вату. Путались в ней, процеживались по частям. А потом Еретик вдруг понял, что с ним стало.

— Меня не залатают? — только и смог спросить Чейз.

— Хромать будете всю жизнь. Вы ведь левша? Это хорошо, потому что правая рука будет плохо вас слушаться. Много швов — много шрамов. Повреждены внутренние органы. Будет пересадка. Тогда поживете еще. Если не будет отторжения. Сейчас война, мы найдем любую часть тела. Но пересаженный орган протянет лет пять. Максимум. Вы должны понять. Мы отложим вашу смерть. Не вылечим. Вы ведь сам врач.

— Да, я понимаю, — сил на отчаяние уже не было. — Какую работу я буду выполнять? Вы должны понимать, полковник, что если вы посадите меня за перекладывание бумажек, я сделаю с собой что-нибудь страшное.

— Вряд ли вы, лейтенант Китт, сможете сделать с собой нечто более страшное, чем с вами сделали гвардейцы.

Мору некоторое время раздумывал, словно отдыхал после произнесения такой длинной фразы, разглядывал Еретика.

— Вы поедете далеко отсюда. Эта ваша особенная реакция на излучение не позволяет использовать вас на фронте. Не позволяет использовать в столице. Вы поедете в Область Отклонений. Я читал ваше дело, лейтенант. Вы хотели там побывать. Пусть это будет наградой за службу. Поощрением от нового правительства. И залогом для будущих поощрений. Вы ведь примете перевод в Область, лейтенант Китт?

— Приму.

Чейз ожидал своей реакции на назначение, с легким интересом прислушивался к себе, рассчитывая, что испытает блаженство, гордость и воодушевление, но обезболивающие препараты приглушали не только страдание. Радость тоже.

— Хорошо, — в тоне полковника Мору Китту послышались разочарованные нотки. По-видимому, он, как и сам Чейз, ожидал более бурной реакции. — Поправляйтесь, лейтенант. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили ваши больничные карты. Чтобы вы знали себя. И могли оценивать свое состояние.

— Я вряд ли смогу сейчас что-то оценить, полковник, но со временем… — Чейз не договорил и сделал неотчетливый жест рукой. Действие препаратов заканчивалось, становилось все труднее удерживать внимание на чем-то определенном.

Мору кивнул.

— Вас еще что-то беспокоит?

— У меня нет детей, — Чейз пытался сфокусировать расплывающийся взгляд на полковнике. — Я последний в роду, на мне все закончится.

— Боюсь, с этим я вам помочь не смогу, — кажется, в голосе полковника Мору послышалось что-то похожее на иронию. — Может быть, вам еще повезет. У вас есть около пяти лет жизни. Может, успеете.

Усталость накатывала, как цунами. Родившись где-то в груди, она набрала силу уже в районе гортани, и слова с трудом пробивались сквозь толщу воды. Чейз тонул сам в себе, окунаясь на дно собственных глазниц и откуда-то из глубины рассматривая стену, выкрашенную в неясный бледный цвет, дверь с круглой ручкой, полковника Мору возле ночника.

— Выродком, — пробормотал Еретик.

— Вы говорите невнятно, лейтенант.

— Назвали меня выродком, — сказал Китт, только в процессе произнесения слов понимая, что он говорит, но еще не понимая, зачем он это говорит.

— Повторите.

Кажется, полковник подошел ближе. Его темный силуэт заслонил половину комнаты, словно полмира.

— Они называли меня выродком, — послушно повторил Еретик, стараясь говорить громче и четче. — За то, что я не пел с ними.

— Хотите, чтобы тех гвардейцев казнили, лейтенант? — спросил Мору, а может, Еретику только показалось, что спросил.

Он хотел бы, чтобы Мору спросил. Мору теперь один из этих «анонимных правителей», он может сделать что угодно. У него излучатель, кто с ним станет спорить? Сам Еретик бы ни в коем случае не стал, та боль была многократно страшнее этой. Сильнее той боли, должно быть, не существует, это порог, и если перейти за него — умрешь от шока или сойдешь с ума. Но что бы он ответил, если бы Мору спросил? Наверное, он бы сказал — да. От этой мысли стало противно, скользко и горько во рту, как будто Китт пожевал протухшую рыбью голову.

Хотелось напиться чего-то холодного, чистого. Хотелось самому вывернуться наизнанку и лечь горящими внутренностями на прозрачный лед. Еретик представил себе многометровую толщу льда и подумал, что от соприкосновения с охваченными жаром органами лед быстро таял бы, вокруг образовалась бы вода и он погружался бы все глубже и глубже.

Хотелось собрать боль в пульсирующий черный комок и сжечь, а пепел развести в холодном молоке, в сладком и темном вине, в собственной дурной крови и пролить в жирную всепрощающую землю.

Хотелось встать на утесе, чтобы ветер вышиб из тела страдание и развеял над океаном. Чтобы пошел дождь и каплями, как ударами, вбил боль в гладь воды, растворил ее без остатка, чтобы она никому не досталась.

Не начинался, но как будто продолжался долгий и выматывающий сон. Сон, полный голосов, звереющих глаз, звона, свиста и жужжания работающего генератора излучения. Бессвязное видение, нагромождение каких-то картин и лиц.

Внезапно сознание очистилось — вернулась боль и смыла изнеможение, которое оставляют стимуляторы, распадаясь в организме. Через несколько минут это пройдет, и он уснет, так что если Еретик хочет что-то сказать, самое время.

Мору в комнате уже не было, медсестра сидела возле стола.

— Сударыня, — проговорил Чейз.

Сиделка, подложившая книжку под абажур тусклой лампы так, чтобы свет попадал на всю страницу, подняла голову:

— Да, лейтенант.

— Распахните шторы, пожалуйста.

— Мало света? — спросила женщина. — Я могу включить верхний…

— Нет, — остановил ее Чейз и даже приподнялся, цепляясь за стену. — Я хочу видеть настоящий свет. Мировой Свет. Прошу вас.

— Конечно.

Женщина прошла в другой конец комнаты и потянула за шнурок. Шторы разъехались медленно, как занавес. Что он там думал о театре? Давно не был…

За окном буйствовал закат.

Наверное, это боль добавила яростных красок в привычное молочное сияние Мирового Света.

Еретик смотрел на пылающее багрянцем, словно окрашенное кровью закатное небо, и Еретику казалось, что во всем этом есть какой-то смысл, какая-то важная составляющая, некий символ, и что сейчас он его поймет и все станет ясно. Но голова была больной, глупой и тяжелой, и знала она катастрофически мало, да и все не то. Поэтому Еретик никак не мог осознать, что же происходит с его Миром, с его страной и с ним самим, а Мировой Свет тускнел на глазах.

Наступало темное время.