29 июля 1991 года президент США Джордж Буш-старший вместе с женой Барбарой гостил на подмосковной даче первого и последнего президента СССР Михаила Горбачева. Они обсуждали разные вопросы: положение дел на Ближнем Востоке, ситуацию в Восточной Европе и события, разворачивающиеся внутри СССР. А Советский Союз трещал по швам, разваливался, по окраинам страны уже начинались межэтнические столкновения. Кремль растерянно пытался что-то предпринять, но реальных рычагов управления страной становилось все меньше и меньше. Однако Джордж Буш говорил Горбачеву, что распад СССР не в интересах Америки. Еще Буш сказал, что поедет в Киев, столицу советской Украины, чтобы убедить украинцев не выходить из состава СССР.

Украина еще была республикой Советского Союза, еще подчинялась Москве, и Горбачев мог запретить американскому президенту лететь в Киев. Но не сделал этого. Почему? Ответа на этот вопрос нет. А Украину, Украинскую Советскую Социалистическую Республику, сотрясали митинги и демонстрации, она переживала невероятный подъем национального движения. Тысячи людей на фоне экономического упадка в СССР в целом выходили на митинги с требованием независимости Украины от СССР. «Украина без Москвы» — главный лозунг киевских, львовских, харьковских митингов 1990–1991 годов. Партийное руководство УССР, поначалу перепуганное всплеском гражданской активности, вскоре осознало, что это движение к независимости можно и нужно возглавить с выгодой для себя. Перед партийными чиновниками возникали головокружительные перспективы стать президентами, премьерами, министрами независимого государства. Но открыто выступать против Москвы в Киеве пока боялись.

1 августа 1991 года прилетевший в Киев Джордж Буш выступил в Верховной Раде. Он, в частности, сказал:

Это был, конечно, вызов Москве, который она проглотила. А в Киеве поняли — Запад на их стороне, а Кремль бессилен. Через две с половиной недели в Москве произошел путч, неудачная попытка смещения Горбачева, его подавили 21 августа, а 24 августа 1991 года внеочередная сессия Верховной Рады приняла «Акт провозглашения независимости Украины». В декабре там прошел референдум о суверенитете, и сразу после его проведения Джордж Буш распорядился признать независимость Украины. А еще до референдума это сделала Польша. Почему и для чего Западу в целом и США в частности была нужна независимая Украина, предельно прозрачно объяснил американский политолог, социолог, бывший советник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский в своей книге «Великая шахматная доска: господство Америки и ее геостратегические императивы»:

Збигнев Бжезинский

Эти слова многое объясняют в том, что же и почему происходит на Украине сейчас. Они показывают, насколько для Запада важен контроль над Украиной. Точнее, насколько важно не дать ей войти в российскую политическую орбиту. И почему изо всех сил Брюссель и Вашингтон поддерживают украинский политический проект.

Есть распространенное мнение, что украинский национализм и украинское государство — это проект Австрийского генерального штаба, запущенный в годы Первой мировой войны. Но Первая мировая давно закончилась. И Вторая тоже. А проект живет. И конечно, в разное время на украинский проект оказывали влияние внешние силы, туда и правда были вложены австрийские, немецкие, а теперь вот и американские деньги. Но бессмысленно поливать землю и ждать, что что-то прорастет, если ты не уверен, что в ней есть зерно. И невозможно адекватно бороться против явления, не обнажив его корни. А чтобы понять суть явления, нужно знать его историю: как оно развивалось и жило. Сейчас многие из нас пытаются найти ответ на вопрос, почему часть населения Украины вдруг стала испытывать такую ненависть к Москве, к России. Может, это справедливо, может, и правда Россия так уж плоха?

Национализм и русофобия на Украине действительно имеют давнюю историю. Но штука в том, что сами украинцы зачастую не имеют никакого отношения ни к ней, ни к тому, что эти явления стали частью украинского политического ландшафта.

Любой разговор об Украине стоит начинать с истории. В противном случае разобраться, откуда взялась нынешняя Украина, где ее корни и кто же такие украинцы, вообще невозможно.

Итак, все мы знаем еще со школы, что первым русским государством была Киевская Русь. Что, впрочем, не совсем точно. Потому что ни в одной летописи, ни в одном историческом документе такого словосочетания вы не найдете.

Все соседи и сами жители называли это государство, со столицей в Киеве, просто Русью или Русской землей. Именно под этим названием оно фигурирует в «Повести временных лет», написанной современником Владимира Мономаха киевским монахом Нестором. Никакой «Киевской Руси» жители Европы и Азии в 8–14 веках не знали. Более того, до 19 века это словосочетание не использовали и российские ученые. Всегда говорили о просто Руси, ну или Древней Руси.

Термин «Киевская Русь» появился лишь в 19 веке, и не в Киеве, а в Москве. Одни исследователи считают, что его придумал Николай Карамзин, другие полагают, что это был историк Михаил Погодин. Так или иначе, из научных кругов в относительно широкий обиход он попал благодаря трудам Сергея Соловьева. Правда, профессор Московского университета имел в виду не само древнерусское государство в целом, а именно вот ту самую его часть, вокруг Киева. Говоря по-современному, Киевскую область. Потому что в других частях своего фундаментального труда «История России с древнейших времен» Соловьев также упоминает «Русь Черниговскую и Русь Ростовскую или Суздальскую». В концепции «смены столиц», придуманной Соловьевым, первой столицей древнеславянского государства был Новгород, второй — Киев, третьей — Владимир-на-Клязьме, четвертой — Москва. Русь же при этом оставалась единым государством.

Примерно так же понимал термин «Киевская Русь» и другой историк 19 века, Николай Костомаров, это легко отследить по его книге «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Василий Ключевский, говоря о Киевской Руси, тоже имел в виду именно что центральную часть древнерусского государства. Дмитрий Илловайский в книге «О начале Руси» также противопоставляет две части одной обширной страны — «Русь киевскую» и «Русь черноморскую». То есть никто из русских ученых 19 века, употребляя термин «Киевская Русь», не подразумевал Русь в целом. В самом конце 19 века одиозный историк Михаил Грушевский, на жизни и деятельности которого я остановлюсь чуть позже, писал о «Киевском государстве», этакой древнеукраинской державе, но и он не применял термин «Киевская Русь».

В привычном для нас смысле, как название всего русского государства, этот термин стали широко использовать уже после краха Российской империи, в СССР. Он появился в учебниках 1934 года, написанных одновременно с «Кратким курсом истории ВКП (б)». Учебники писались по указанию Сталина и прошли его личную правку. Академик Борис Дмитриевич Греков, выступавший редактором при подготовке разделов, повествующих об истории государства до 17 века, писал:

Борис Дмитриевич Греков

В 1939 году Греков написал труд «Киевская Русь», а в 1944 году — «Культура Киевской Руси», оба получили Сталинские премии. Важно понимать, что именно Борис Греков ввел в оборот употребление термина «Киевская Русь» в его нынешнем значении. Как территории всего Русского государства. Почему и зачем это было нужно, какую роль играла Украина и украинство в национальной политике большевиков, мы рассмотрим позже. Сейчас же важно зафиксировать один факт: до конца 30-х годов 20 века ученые историки термином «Киевская Русь» оперировали весьма ограниченно, и не по отношению ко всей Руси.

Жители Древней Руси тоже не считали, что живут в «Киевском государстве». То есть всем было понятно, да, Киев — это стольный град. Киевский престол первый среди всех. Государство же русское. Или Русь.

Русское государство, как считают историки, возникло на берегах Днепра в 9 веке. «Повесть временных лет» — наиболее ранний из дошедших до нас древнерусских летописных сводов — дату определяет довольно конкретно.

«В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом. Вот почему с этой поры начнем и числа положим».

Упоминания о русах есть и в западных источниках. В официальной франкской хронике рассказывается о византийском посольстве, прибывшем в Ингельгейм ко двору императора Людовика Первого Благочестивого 18 мая 839 года. Вместе с византийцами прибыли и люди, которых летописец именует «росами».

«Он (Феофил) также послал с ними тех самых, кто себя, то есть свой народ, называли Рос (Rhos), которых их король (rex), прозванием хакан (chacanus), отправил ранее ради того, чтобы они объявили о дружбе к нему, прося посредством упомянутого письма, поскольку они могли (это) получить благосклонностью императора, возможность вернуться (на родину), а также помощь через всю его власть. Он не захотел, чтобы они возвращались теми (путями) и попали бы в сильную опасность, потому что пути, по которым они шли к нему в Константинополь, они проделывали среди варваров очень жестоких и страшных народов».

Арабские географы 10 века Аль Истахри и Ибн-Хаукаль тоже пишут о русах как о большом народе, населяющем междуречье Днепра и Волги.

«И русов три группы. Группа, ближайшая к Булгару, и царь их в городе, называемом Куйаба, и он больше Булгара. И группа самая верхняя из них, называемая ас-Славийа, и царь их в городе Салау, и группа их, называемая ал-Арсанийа, и царь их сидит в Арсе, городе их. И достигают люди с торговыми целями Куйабы и окрестностей ее. Что же касается Арсы, то я не слышал, чтобы кто-либо упоминал о достижении ее чужеземцами, ибо тамошние убивают всех чужеземцев, к ним приходящих. Сами же они спускаются по воде для торговли и не сообщают ничего о делах своих и товарах, и не позволяют никому следовать за собой и входить в страну их. <…> Вывозят из Арсы черных соболей, черных лисиц и олово (свинец?) и некоторое число рабов».

Куйаба, как полагают современные историки, — это Киев. Славийя — скорее всего, Старая Ладога, или Новгород. Но и само происхождение русов до сих пор остается загадкой. Есть лишь несколько версий. Есть мнение, что росы/русы/русь — это одна из местных славянских народностей, возможно, славянские выходцы из балтийского региона. По другой версии, русь — это славянизированная иранская народность, вероятно, потомки сарматов. Интересно, кстати, что и польская аристократия в период расцвета Речи Посполитой относила себя именно к сарматам.

Третья версия — та самая «варяжская». Согласно ей, русы — это выходцы из Скандинавии. Так или иначе, но очевидно, что первоначально русь/русы были довольно близки по культуре и психотипу местному населению. Принципиально вот что: никто из арабских и византийских историков или европейских хронистов не упоминает ни Украину, ни украинцев.

Русь/русов все знают. Украинцев нет. Русы совершают набеги на Византийскую империю. В «Повести временных лет» русов называют «безбожными», потому что они не крещены.

«В год 6374 (866). Пошли Аскольд и Дир войной на греков и пришли к ним в 14-й год царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян, дошел уже до Черной реки, когда епарх прислал ему весть, что Русь идет походом на Царьград, и возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда, множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и смочили в море ее полу. Была в это время тишина и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русских, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

Вообще, что интересно, первая попытка систематизировать русскую историю, понять, кто такие русы, откуда они взялись, была предпринята в 18 веке, причем не русскими учеными, а немецкими.

Это как раз они и создали ту самую норманнскую теорию происхождения русов, суть которой весьма проста. Варяги-норманны, выходцы из Скандинавии, пришли и создали государство славян. Причем, по немецкой версии, их позвали сами славяне, которые, дескать, убедились, что сами они создать государство неспособны. И вот пришельцы из-за моря разделили северные территории: Рюрик стал княжить в Новгороде, его брат Синеус в Белозерске, другой брат, Трувор, в Изборске. Впоследствии сын Рюрика, Игорь, распространил свою власть на юг, захватил Киев. При его сыне Святославе и при внуке — Владимире Святославовиче, что крестил Русь в 988 году, Киевское государство достигло огромного могущества.

Как отмечал в своей работе «Неизвращенная история Украины-Руси» историк Андрей Дикий:

«Только иностранцы, писавшие нашу историю, могли создать такую, унижающую национальное достоинство теорию, которая сделалась господствующей в русской историографии на полтора столетия. Надо помнить, что создавалась эта теория в эпоху, когда вся Россия после революционных перемен Петра перестраивалась по немецким образцам и когда немцы были непререкаемым авторитетом в науке и всюду занимали ключевые позиции, а в России только что воцарилась немецкая Гольштейн-Готторпская династия. (Карл Петр-Ульрих, герцог Гольштинский, женатый на принцессе Ангальт Цербстской, — Петр III.)

Взгляд Европы на Россию тогда был, как на землю, если не совсем дикарей, то как на землю полудикарей, некультурных азиатов — «московитов». Пришельцы с Запада принесли этот взгляд с собой, и когда они, в качестве российских академиков и профессоров, стали писать русскую историю, то и изобразили ее как историю дикарей, которых организовали в государство пришедшие с Запада «варяги».

В 19 веке в русской историографии уже прочно укоренилась мысль, что «норманнская теория» — это не более чем русофобские, ложные измышления. Все русские историки 19 века, кроме разве что Михаила Погодина, который и свою магистерскую диссертацию «О происхождении Руси», написанную в 1825 году, посвятил отстаиванию «норманнской теории», сходились на том, что никакого «призвания варягов на царство» не было. Василий Ключевский, например, писал: «Призвать-то призвали, но в качестве кого?» Он полагал, что варягов-скандинавов и правда призывали на Русь, но лишь в качестве наемников, для усиления княжеских дружин.

В действительности территория будущей Руси всегда была заселена разными племенами. Киммерийцами, скифами, сарматами, актами, а к концу первой половины первого тысячелетия нашей эры, то есть к 500-м годам, население южной, средней и северо-западной части великой Русской равнины стало преимущественно славянским.

Античные историки называли эти племена склавинами и антами. Византийский историк Прокопий сообщает, что cклавины и анты говорят на одном и том же языке. Это же самое подтверждает и готский историк 6 века Иорда, который говорит, что это «великий народ», состоящий из «бесчисленных племен». Об антах академик Алексей Шахматов писал:

«Славяне и анты — это две отрасли некогда единого племени. Анты — восточная часть этого распавшегося племени. Все, что мы знаем об антах, с совершенной ясностью ведет нас к признанию их восточными славянами, следовательно, предками русских».

Русский и советский историк, академик Николай Державин в своем труде «Происхождение русского народа» писал:

«…анты не только предки восточных славян, но и создатели всей их культуры. Предшественниками Олега и Игоря были антские князья: Межамир, Издачич, Хвалибуд и неизвестные владельцы приднепровских кладов».

Археологические раскопки начала 20 века доказали, что на всей территории Русской равнины уже в первые века нашей эры находились славянские и антские поселения. Окрестности Киева, верховья Дона, Волги и Западной Двины, Галиция, Закарпатье, Псков были местами расселения славян, у них были общие корни, общая языческая религия, общая культура и, что особенно важно, — общий язык. Легендарные Кий, Шек и Хорив — основатели Киева, вероятно, были как раз антско-славянскими князьями. К 8 веку славянские племена расселились по всей территории будущей Руси.

Интересно, что сами славяне называли себя по-разному, в зависимости от племени. А вот в иностранных хрониках слова «русы», «рось», «русь» встречаются постоянно. Кто-то упоминает, что Волга называлась именем «Рось», арабские летописцы еще в 713 году пишут о некой «Руси» поволжской, готские хронисты пишут о племени «росомонов», есть византийские и персидские свидетельства существования города «Росия» где-то в устье Дона. В конце 8 века, по сообщениям опять же византийских летописцев, некая «Русь» напала на крымский город Сурож, это теперь Судак.

Европейские и византийские источники, впрочем, не дают ответ на вопрос — кто такие русы/русские, откуда взялось это название, но они явно свидетельствуют, что древнее государство русов существовало и что со временем его столицей стал Киев. Вообще, большое количество русских летописей было утрачено, и не только во времена монгольского нашествия. В 1018–1019 годах в Киеве, по сути, правил польский король Болеслав вместе со своим союзником и зятем Святополком Окаянным. Поляки вывезли часть русских летописей. Многие документы погибли в 1812 году при пожаре в Москве, когда ее подожгла армия Наполеона.

Однако в целом большинство историков сейчас сходятся на том, что когда в Киеве начал править Олег — это 879 год, согласно «Повести временных лет», — существующее государство уже называлось Русским.

Поскольку в этой книге не преследуется цель описать подробно всю историю Древней Руси, мы лишь вместе вспомним общую хронологию событий, чтобы было легче потом понимать, каким образом коверкали историю Руси для узкополитических интересов те или иные группы.

Итак, князь Олег, тот самый, которого мы помним по стихотворению Пушкина, заняв престол, подчиняет себе и Руси Любеч, Чернигов, Смоленск. Затем завоевывает Новгород.

Он совершал походы против хазар, в 907 году подошел к Константинополю и заключил мир с Византией. Причем в этом походе, согласно «Повести временных лет», принимали участие и воины финно-угорских племен, которые уже стали частью Русской земли. К этому времени, кстати, греческие источники начинают называть Черное море «Русским морем».

После смерти Олега власть досталась князю Игорю, который погиб от руки древлян. Впрочем, средневековый польский историк Ян Длугош писал, что Игорь погиб в схватке с полабскими славянами, даже уточнял, что убил Игоря вождь полабов Никсин. Сын Игоря Святослав большую часть времени проводил в военных походах. Русью правила его мать, княгиня Ольга, которую в западных хрониках называют «княгиня русов», то есть мы снова видим, что Европа, Византия и арабский мир никак не сомневаются, что за народ живет в государстве со столицей в Киеве. Святослав уничтожил Хазарию, обложил данью волжских болгар, захватил Приазовье и город Тмутаракань. Он был убит в бою с кочевниками, когда возвращался из очередного похода. Впрочем, перед этим он успел поделить свое государство между тремя сыновьями: Киев отдал Ярополку, Туров — Олегу, Новгород — Владимиру.

После смерти Святослава началась лютая междоусобица. Опекуны юных князей принялись делить власть и страну. Победил князь Владимир. 17-летний парень, по нашим временам совсем неразумный подросток. За шесть лет, к 986 году, он объединил все земли восточных славян в одно огромное государство Русь. Он вернул все земли, что были потеряны за годы смуты, он расширил границы Руси до реки Сан на Западе, он разгромил под Краковом войско польского короля Болеслава Храброго. В 988 году он крестит Русь, превратив ее в крупнейшую православную державу на востоке Европы.

Владимир изменил систему управления государством, отдав каждому из сыновей и родственников «удел» — свое княжество. Новгород — Ярославу, Галицию — Судиславу, Полоцк — Изяславу, Смоленск — Станиславу, Туров — Святополку, который в историю войдет под прозвищем Окаянный, Владимир Волынский — Всеволоду, Тмутаракань — Мстиславу Удалому, Ростов Великий — Борису, а Муром — Глебу. Себе Владимир оставил Княжество Киевское. Что обращает на себя внимание в этом списке княжеств и городов.

Карта Русского государства во времена Владимира

Владимир-Волынский — это нынешняя Западная Украина. И Галиция со столицей во Львове — это тоже Западная Украина. Но в 11 веке они были частями Русского государства. И даже жителям Российской империи, скажем, в год начала Первой мировой войны, в 1914-м, было очевидно, что и Владимир-Волынский, и Галиция — это все исконно русская земля. В 19 веке был такой ученый, лингвист и историк Пантелеймон Кулиш, к его биографии мы еще не раз вернемся. Сейчас же упомяну, что он считается одним из отцов-основателей украинского сепаратизма. Его главная заслуга в этом смысле состоит в том, что именно Кулиш создал письменность для украинского языка. Точнее, для малороссийского наречия — так его называли не в 19-м даже, а еще в начале 20 века. Его алфавит, известный как «кулишовка», стал основой и современной украинской письменности. К концу жизни Кулиш отошел от идей украинства, украинского и малороссийского сепаратизма и стал страстным сторонником единства Руси. Так вот в 1890 году в журнале «Киевская старина» Пантелеймон Кулиш писал следующее:

«Слово «Русь» принесли нам варяги. Слово «росс», а за ним и «Россия», пошло меж нами от греков. Велику и Малу Россию знали еще до татарского лихолетия, и один из наших князей подписался князем «малороссийским». В XVI столетии венецианец Контарини, идучи через наш край из Луцка в Киев, звал его Russia Bassa, и в XVI столетии восточный (цареградский) патриарх издал середь нас грамоту, зовучи наш край Малою Россиею».

Владимир очень скоро понял, что поторопился с делением Руси на уделы. Святополк, сын старшего брата Владимира, решил, что имеет больше прав на Киевский престол, чем сам князь Владимир. Многие историки полагают, что к участию в заговоре имела отношение и Византия, потому что константинопольских монархов очень пугало крепнущее, растущее год от года государство к северу от имперских границ. Святополк был женат на дочери польского короля Болеслава Храброго, и вместе с ним и князем Ярославом он начал войну за престол. В ней погибли Владимир и три его сына — Святослав, Борис и Глеб.

После начался, как говорят историки, период междоусобиц, хотя правильнее называть это гражданской войной. Она шла 20 лет и закончилась только в 1036 году, когда под властью сына Владимира, Ярослава Мудрого, вновь были объединены все русские земли. Только Закарпатье не удалось отбить у венгров. И малая часть Галиции осталась за Польшей.

Собственно подробное исследование истории киевского периода Русского государства не является главной целью этой книги, поэтому позволю себе не углубляться во все детали, не пересказывать биографии всех князей, а лишь в общих чертах напомню хронологию событий. После правления Владимира Мономаха, внука Ярослава Мудрого, начался новый период распада Руси. Формально главным считался Киевский великокняжеский престол, ему подчинялись прочие уделы, но на самом деле длившаяся сто лет — с 1132 года — княжеская междоусобица превратила Русь в легкую добычу завоевателей.

За эти сто лет на Киевском великокняжеском престоле сменилось 48 князей. Нередко для захвата «стольного града» они привлекали наемников — викингов или, что чаще, половцев. Кочевники-половцы, понятное дело, приходили воевать на стороне одного из князей не только за деньги, которые в то время были все же понятием куда более условным, чем сейчас, но и за возможность безнаказанно пограбить мирное население. Более того, видя княжью междоусобицу, понимая, что Русь защищать особо некому, половцы почти каждый год совершали набеги, причем не только на юго-восточное пограничье, но и на крупные города Приднепровья. Согласно летописям, большие набеги были в 1150, 1153, 1155, 1159, 1161, 1164, 1167, 1168 годах. Это только те, которые зафиксированы, и это только те летописи, что дошли до нас, не сгорели, не были уничтожены.

Гражданская междоусобная война на Руси отличалась жестокостью русских князей по отношению к своему же, русскому, населению. Взятие Киева в 1169 году Андреем Боголюбским, внуком Владимира Мономаха, сыном Юрия Долгорукого, князем Суздальским, было чудовищно кровавым. Ипатьевская летопись описывает его так:

«…и два дня грабили весь город, Подол и Гору, и монастыри, и Софию, и Десятинную Богородицу, и не было помилования никому и ниоткуда. Церкви горели, христиан убивали, других вязали, жен вели в плен, разлучая силою с мужьями, младенцы рыдали, смотря на матерей своих. Взяли множество богатства, церкви обнажили, сорвали с них иконы, и ризы, и колоколы, взяли книги, все вынесли смольняне, и суздальцы, и черниговцы, и Ольгова дружина. А поганые зажгли монастырь Печерской Святой Богородицы, но Бог молитвами Святой Богородицы оберег его от такой беды. И было в Киеве стенание, и туга, и скорбь неутешная, и слезы непрестанные. Все же это случилось из-за наших грехов».

Впрочем, надо понимать, что грабить Киев пришел не только Андрей Боголюбский. Вместе с ним свои войска привели еще 11 князей — отобрать престол у Мстислава Изяславича. Это были князья не только северорусские, то есть суздальские или владимирские, но и южнорусские — Волынские Ростиславовичи, Черниговские Олеговичи, Переяславский князь Глеб. Это пояснение к тому, что сейчас на Украине историки пытаются объяснить — Украина была всегда, и вот уже, дескать, в 1169 году «клятые москали», ненавидевшие все «украинское», разграбили Киев, столицу древнеукраинского государства. На самом же деле все князья, участвовавшие в столетней смуте, считали себя русскими. Никаких украинцев никто не знал.

Впрочем, слово «украина» в летописи встречалось уже тогда. Все та же Ипатьевская летопись рассказывает о походе русских князей против половцев в 1187 году. Половцы, узнав о том, что на них идет русское войско, бежали за Днепр. На обратном пути один из князей Владимир Глебович «разболеся болестию тяжкою, ею же скончался». И далее летописец уточняет, что «был князь добр, и крепок на рати (то есть в бою), и мужеством крепок показашеся, и всякими добродетями наполнен, и о нем украина (в оригинале «Оукраина») много постона».

Ныне украинские ученые историки часто сслыаются на то, что вот оно, доказательство того, что Украина существовала уже тогда. На самом же деле Владимира Глебовича оплакивала не мифическая протоУкраина и даже не все русские княжества.

Украина в этом случае означает Переяславское княжество, которым он владел. Это южное пограничье русских земель, и слово украина-окраина уже тогда означало «приграничная территория». Кстати, в сербском языке до сих пор осталось слово «pokrajina», которое переводится как «провинция, область». Мы чуть позже увидим, что слово «украина/оукраина» в русском языке встречалось очень долго именно в значении «пограничье», но, что самое интересное, такое же значение оно имело и в польском языке.

Однако вернемся в разоренный Киев 1169 года. Долго сидеть в разгромленной великокняжеской столице Андрей Боголюбский не стал. Он просто провозгласил себя великим князем, но вернулся в свою землю, во Владимир. Киев к этому времени свой статус политического центра русского мира уже потерял. Безусловно, все помнили, что в Киеве Русь была крещена, что духовный центр, духовный корень Руси находится именно здесь, но жить на берегах Днепра стало почти невозможно. Гражданская война, половецкие набеги, сокращение торговли, ставшая опасной перевозка товаров по Днепру, падение уровня жизни создали условия для серьезных миграционных процессов. Население потянулось из Приднепровья на русский северо-восток, защищенный густыми лесами и болотами, или на русский запад, в Галицию и Волынь, потому что туда кочевникам было просто тяжелее добираться. Владимиро-Суздальская, Ростовская земля, вся северо-восточная область начали быстро заселяться, а области, прилегавшие к Киеву, так же стремительно стали пустеть.

В очередной раз Киев захватили, разгромили и сожгли в 1203 году смоленские и черниговские князья, в 1235 году черниговские уже сами, при поддержке наемных половцев, снова ограбили бывшую столицу. Киев был в таком ужасном состоянии, что когда Батый с войском подошел к нему в 1240 году, он увидел, что часть городских оборонительных сооружений так и не восстановлена после междоусобиц и в стенах города зияют незаделанные проломы от прошлых, русских, осад.

Так что в конце этого страшного междоусобного столетия каждый князь захватывал Киев лишь для того, чтобы считаться главным среди прочих, чтобы формально обладать великокняжеским престолом. Но после разорения Киева он отправлялся в свою вотчину, в свою столицу.

Когда на Русь пришли монголы, Киев взяли уже они, через два года после начала похода, в 1240 году. И существование независимого русского государства от Карпат до Оки прекратилось. В истории Руси началась новая страница.

С этого момента русский народ стал, вероятно, самым разделенным народом. Потому что, по сути, возникли два новых центра русского мира. На северо-востоке начало расти и крепнуть будущее Московское государство. На юго-западе, в предгорьях Карпат, стало укрепляться Волынско-Галицкое княжество. Каждый из этих центров мог стать будущим объединителем русского мира. Однако никаких сомнений в том, что это были части некогда единого государства, быть не может. Галицко-русский историк и публицист, сын литературоведа Юлиана Яворского, живший в США В. Ю. Яворский как-то отметил, что даже в названиях городов и мест отразилась вся эта русская миграция с Юга на Северо-Восток.

«В связи с огромным наплывом переселенцев в Суздальскую землю в XII–XIII вв. там началось строительство многих новых городов и селений. Многие из них получили названия покинутых в Киевской Руси городов, как, например, Звенигород, которых было несколько в Киевской и Галицкой земле, Переяславль, называемый Южным или Русским в Полтавской области, и появившиеся на реке Трубеже Переяславль-Рязанский, впоследствии Рязань и Переяславль-Залесский во Владимирской области. То же можно сказать и о Вышгороде, Стародубе, Галиче и некоторых других, названия которых встречаются в старинных киевских летописях. Из старинных актов XVI века известно село Киево в Киевском Овраге в Московской области, село Киевцы близ Алексина в Тульской области. Названия киевских речек Лыбедь и Почайна были перенесены в районы Рязани, Владимира и Нижнего Новгорода, как и название днепровского притока Ирпень, на приток Клязьмы во Владимирской области, или приток Оки в Калужской области был назван Киевкой. Из этих нескольких примеров видно, что переселенцы из Киевской Руси принесли на северную украину и названия дорогих их сердцу оставленных городов, селений, речек и даже оврагов.

Самым же убедительным и неопровержимым доказательством переселения огромного количества населения из Киевской Руси в северные украины представляет собой весь богатырский киевский эпос, созданный и запетый в Киевской Руси еще до XIV века, то есть до появления на юге России литовцев и поляков, о которых в нем даже не упоминается. Весь цикл былин о могучих богатырях времен Владимира Святого был совсем забыт в тех местах, где он был сложен, после происшедших там опустошительных татарских набегов. Впоследствии, уже в XV столетии, когда началось возвращение далеких потомков населения Киевской Руси, выселившегося в XII–XIII столетиях на юго-запад, о нем уже не вспомнили и запели новый эпос казацких дум о борьбе с татарами, турками и поляками: очередными народными врагами. Но на севере, в Приуралье, в Олонецкой и Архангельской областях, в далекой Сибири и во всех других местах расселения киевских переселенцев богатырские былины Киевской Руси сохранились во всей своей свежести, неизменной форме и напевности. В центральной Великороссии, где уже забыли склад былинного стиха и утеряли искусство его петь, живая память о русских богатырях, оберегавших на юге русский народ и русскую землю от степных орд, сохранилась в прозаических сказаниях».

Но если историю Северо-Восточной Руси, Московского княжества, мы отлично знаем, то история Южной Руси для нас обычно сплошная загадка. Мы ее просто не изучаем. И можно сказать, что Украина как государство, восприятие Украины как чего-то особенного, признание особой «украинской» истории заложено в наших школьных учебниках. Ведь как нам преподают историю в школе? Вполне линейно. Древняя Русь — Киевская Русь — нашествие монголов — 300 лет ига — возвышение Московского княжества — укрепление Московского государства — рождение Российской империи.

Такая схема была в советских учебниках, она осталась и в современных, а появилась она еще в царской России и была призвана продемонстрировать полнейшую логичность воцарения на престоле династии Романовых. В этой убийственной для национального восприятия схеме заложена страшная идеологическая бомба. История Западной и Южной Руси нами в школах порой вовсе не изучается. Вот после нашествия монголов Западная Русь словно погружается во тьму. Ее история перестает нам быть интересной. В лучшем случае, мы изучаем историю Великого княжества Литовского, причем в учебниках она изложена так, что становится ясно — Литва была всегда врагом Москвы и всего русского. На самом же деле, Великое княжество Литовское и Русское (а именно так звучит его полное название) было всего лишь западнорусским государством, конкурентом Москвы, и для русских людей очень долго сохранялся внутренний выбор «на какой Руси жить хорошо?»

Мы в школе часто читали Пушкина, его известное стихотворение «Клеветникам России», где есть такие строки:

О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Что возмутило вас? волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы.

Нынешнему школьнику, да и взрослым, малопонятно, при чем тут Литва. Какие там славяне, если они, литовцы, вообще-то не славяне. Но вот Пушкин в начале 19 века еще помнил, что Литва, точнее Великое княжество Литовское, — это государство, в котором говорили на русском, где религией было православие, где возникло русское книгопечатание — а вовсе не в Москве, как мы привыкли считать.

Итак, попробуем кратко, но по порядку разобраться в истории Западной Руси и княжества Литовского. Потому что историю Московского княжества, а потом и государства, мы и так неплохо представляем (точнее, должны представлять).

Мы уже говорили, что Западная, или, как часто принято ее еще называть, Галицко-Волынская, Русь росла и крепла экономически и политически, потому что туда устремились беженцы из Приднепровья. С одной стороны, отражая притязания на свои земли польских и венгерских королей, местные князья также участвовали в междоусобице, захватывали Киев и к началу монгольского нашествия сделали Галицко-Волынское княжество сильнейшим среди русских. В том, что они считали себя русскими, никаких сомнений нет. Галицко-Волынская летопись совершенно определенно характеризует князей как русских, землю — как русскую, а галицкого князя Романа, с правления которого и начинается список, как «приснопамятнаго самодержьца всея Руси».

Начало правления князя Романа совпало с важными историческими событиями. Под натиском крестоносцев пала Византия, и в 1204 году вместо нее была создана Латинская Империя. Православная Русь стала новым объектом экспансии католического Запада. И вот, собственно, поэтому соседи Галицко-Волынской Руси — Польша и Венгрия — начинают войну против нее. При этом Папа римский предлагает князю Роману стать первым русским королем. Принять католицизм, признать главенство папы — за это Роману пообещали помощь и поддержку. Князь Роман папских послов выслушал и отправил восвояси. Вскоре он довольно внезапно умер, и, по предположению летописцев и историков, его смерть случайной не была.

Карта Галицко-Волынского княжества в 13–14 вв.

После смерти князя Романа его вдова была вынуждена обратиться к королю Венгрии за помощью и покровительством. Иначе она с малолетними детьми вряд ли смогла бы сохранить трон от притязаний бояр. В 1206 году в титуле короля Венгрии появились слова «король Галича и Владимира». Историк Андрей Дикий в книге «Неизвращенная история Украины-Руси» писал, что роковые последствия этого шага сказались много столетий спустя:

«Последствия этого добавления к титулу сказались много столетий спустя: в 1772 году, при разделе Польского государства между Австрией, Пруссией и Россией, Австрия получила Галицию. Австрийский император тогда был и «Королем Венгрии» и как таковой был признан Россией и Пруссией «законным» наследником Галицкой Руси».

Впрочем, заступничество венгерского короля все равно не помогло. Вдова князя Романа была вынуждена бежать с детьми в Венгрию, в княжестве началась смута, которую смог остановить новгородский князь Мстислав. Он выдал дочь замуж за сына Романа, князя Даниила, сам себя провозгласил Галицким князем, а после его смерти в 1228 году юный Даниил Романович занял княжеский престол. Эта история довольно много проясняет в системе отношений Киевской Руси. Для жителей Галиции, точнее для галицких русских, новгородский князь Мстислав Удатный (то есть Удачливый, кстати, дед Александра Невского) не был чужаком. Он был своим, русским, и его воцарение на галицком престоле поддержало все уставшее от смуты население. Это к вопросу о том, что, дескать, Восток и Запад Руси (или иначе Московия и Украина) всегда противостояли друг другу. Именно это пытается внушить украинская историография. В действительности же русские в Новгороде или Галиче не видели никакой разницы между собой.

И тот же князь Даниил Романович еще совсем молодым принимал участие в знаменитой битве на реке Калке в 1223 году. В ней участвовали объединенные силы русских князей — от западных до северо-восточных. Это снова к вопросу о якобы традиционном противостоянии русского Востока и Запада.

Князь Даниил стал одним из влиятельнейших, как сейчас сказали бы, «политических игроков» своего времени. Он смог отстоять свое Галицко-Волынское княжество от правителей Польши и Венгрии, пытавшихся вмешиваться в его дела.

Даниил, впрочем, не смог объединить Русь, хотя и очень сильно стремился это сделать, не смог он и противостоять в полной мере монголам. Когда после взятия Киева Батый двинулся на запад, в Галицко-Волынскую Русь, он уничтожил город Галич, а Даниил не добился помощи от венгерского короля. В итоге Даниил Романович, как прочие русские князья, был вынужден поехать в Орду и получить у хана ярлык на княжение. Он не стал восстанавливать почти полностью уничтоженный Галич, он построил новую столицу, город Холм, и основал Львов, назвав город в честь старшего сына Льва.

Даниил, конечно, понимал, что бороться с татарами ему одному не по силам. И пока его двоюродный брат Александр Невский отражал атаку рыцарских орденов на Северо-Западную Русь, на Новгород и Псков, Даниил пытался найти союзников на Западе — в Польше и Венгрии. В Риме понимали, что князю Даниилу деться особо некуда, и сделали ему то же предложение, что прежде делали его отцу. Пообещали поддержку католических государств и титул первого русского короля. Если он согласится принять корону от Папы римского. Даниил долго раздумывал, взвешивая все за и против, он помнил, что его матери поддержка венгерского короля не очень-то и помогла. Он помнил также, что в 1240 году венгры и поляки не поддержали его в борьбе с войском Батыя. В итоге он все же согласился, впрочем, короновался тихо, незаметно для своих подданных, в небольшом городе Дорогичине.

Вскоре после этого Даниил решил совершить военный поход против монголо-татар, полагая, что ему поможет Запад. Помощь он, конечно, не получил, а потом ему пришлось отбиваться от войска литовского князя, после этого, в 1259 году, татарский корпус полководца Бурундая вторгся в Галицию, и Даниилу пришлось заплатить контрибуцию за поход против татар, а заодно и уничтожить часть укреплений вокруг западнорусских городов. Сказать, что Даниил был возмущен предательством Запада и вероломством «союзников», значит не сказать ничего. Он порвал все связи с Западом, он отказался от королевского титула и был вынужден заново выстраивать отношения с татарами, которые хоть и требовали дань, хоть и лишали Галицко-Волынскую Русь части суверенитета, но тем не менее не вынуждали отказаться от православия, переходить в язычество или несторианство (а именно эти религии были распространены у татар).

Даниил умер в 1264 году, через год после своего двоюродного брата Александра Невского, который отличался от него тем, что никаких иллюзий по поводу Запада с самого начала не строил. Видимо, потому, что столкнулся с агрессией в самом начале своего княжения и гораздо раньше Даниила понял, что с татарами придется как-то уживаться, и, собственно, тонкая политика по отношению к Орде позволила ему в итоге сосредоточиться на отражении агрессии Ливонского и Тевтонского орденов.

После смерти Даниила и его брата Василия их сыновья Лев и Владимир раздельно, но в целом согласованно и умно управляли землями: Лев — Галицкой, а Владимир — Волынской Русью. С татарами, учитывая опыт отца и дядьки, они сумели стать этакими политическими попутчиками, и как раз татарская конница помогла братьям отбить у Венгрии Прикарпатскую Русь, а у Польши Люблинскую землю. После их смерти вся Галицко-Волынская Русь оказалась под властью князя Юрия Львовича, который стал называть себя «Королем Руси». Именно с правлением Юрия связан очень важный эпизод общерусской истории. Для укрепления православия в Галицко-Волынской Руси, где все больше и больше распространялось влияние католицизма, он добился у Константинопольского патриарха посвящения митрополита для своего княжества.

Киевский митрополит Максим, считавшийся митрополитом «всея Руси» еще в 1299 году, оставил Киев и переселился в отдаленный Владимир на Клязьме, в Суздальском княжестве. Так вот когда князь Юрий Львович отправил кандидата на место Галицкого митрополита Петра в Константинополь для посвящения, митрополит Максим умер. А патриарх Афанасий посвятил Петра не в митрополиты Галицкие, а в митрополиты всея Руси. Вернувшись на Русь, Петр поначалу поселился в Киеве, потом во Владимире Суздальском, а потом в Москве. Русский галичанин Петр стал первым московским митрополитом, и именно этот факт нахождения митрополичьего престола в Москве способствовал усилению Московского государства.

Митрополит Петр. Икона

Два сына Юрия Львовича, Андрей и Лев Второй, погибли в 1323 году в боях с татарами. В отличие от отца они не смогли найти в них союзников. Князем стал поляк, Болеслав, сын Мазовецкого правителя, который вел такую внутреннюю и внешнюю политику, что его возненавидело все население — от крестьян до бояр. В 1340 году он был отравлен, а по всему княжеству прокатилась волна антипольских и антикатолических погромов. И с этого момента на 37 лет Галицко-Волынская Русь превращается в поле столкновения интересов Венгрии, Польши и Литвы. В 1387 году Русь разделили. Галиция отошла к Польше, Волынь к Литве, а Прикарпатская Русь к Венгрии. Северо-Восточная Русь ничем не могла помочь братьям на западе, озадаченная борьбой с татарами, вопросами выживания и сохранения идентичности.

Но то, что Западная и Северо-Восточная Русь не просто являлись частями некогда единого государства, а были связаны не только династическим единством, когда князья с Запада отправлялись княжить на Северо-Восток и наоборот, но и общими традициями, верой, языком, наконец, — это непреложный факт. Галицко-Волынская летопись написана на понятном даже нам языке.

«Въ лѢто 6732. Приде неслыханая рать, безбожнии моавитяне, рекомыи татаръве, придоша на землю Половецькую. Половцемь же ставшимъ, Юрьгий Кончакович б'Ιί болийше всихъ половець, не може стати противу лицю их, бѢгающи же ему, и мнози избьени быша до ріікы Днепра. Татаром же возвратившися, идоша в вежа своя. ПрибѢгшимъ же половцемь в Рускую землю, глаголющимъ же имъ рускимъ княземь: «Аще не поможета намъ, мы нын'Іі исѢчени быхомъ, а вы наутрѢе исѢчени будете».

(В год 6732 (1224). Пришло неслыханное войско, безбожные моавитяне, называемые татарами; пришли они на землю Половецкую. Половцы пытались сопротивляться, но даже самый сильный из них Юрий Кончакович не мог им противостоять и бежал, и многие были перебиты — до реки Днепра. Татары же повернули назад и пошли в свои вежи. И вот, когда половцы прибежали в Русскую землю, то сказали они русским князьям: «Если вы нам не поможете, то сегодня мы были побиты, а вы завтра побиты будете»).

В конце 16 века Галицко-Волынская Русь снова заявит о себе, став центром антипольского восстания, которое приведет к частичному воссоединению Руси в 1654 году, во время Переяславской рады.

Вообще же, есть один важный факт, который говорит о многом. Даже спустя столетия жители Галиции продолжали ощущать себя русскими. В 1931 году в Польше проходила перепись населения. Так вот, на вопрос о национальной принадлежности 1 196 855 галичан — а Галиция была тогда частью Польши — ответили, что они «русские», еще 1 675 870 назвали себя «украинцами». В 1937 году в Закарпатской Руси, то есть в нынешней Ужгородской области, которая в начале 20 века была частью Чехословакии, решили на референдуме обсудить вопрос о том, на каком языке стоит вести преподавание в школах — на русском или украинском? За русский язык высказалось 86 % жителей Закарпатья.

По сути, до конца 14 века Галицко-Волынская Русь и Владимиро-Суздальская Русь продолжали оставаться частями одного некогда единого русского государства. Ведь даже наш главный письменный источник, отражающий историю Руси, — «Повесть временных лет», мы знаем в двух списках — Лаврентьевском и Ипатьевском. Первый — это Владимир, второй — это как раз Галицкая Русь. И за редкими расхождениями в фактах это идентичный текст, это один и тот же язык, одна культура, одна традиция.

Кстати, история Великого княжества Литовского — это во многом и русская история. Что звучит для нас довольно странно. Но тем не менее каких-то лет 150 назад это было очевидно каждому образованному жителю Российской империи. И тем более живший еще раньше Пушкин это помнил и про «волнения Литвы» писал, как про волнения не той небольшой Литвы, что ныне находится на берегу Балтики, а Литвы Русской. О которой мы почти ничего не знаем.

Памятник «Тысячелетие России»

8 сентября 1862 года в присутствии Александра Второго в городе Пскове открыли памятник «Тысячелетие России». Дата, надо сказать, и сейчас считается весьма условной. Возникла она из текста все той же «Повести временных лет». Там говорится, что в 862 году в Новгород был приглашен на княжение глава варяжских дружин Рюрик. «Те варяги назывались русью, и от тех варягов прозвалась русская земля».

В 1857 году Комитет министров Российской империи поднял вопрос о сооружении памятника первому русскому государю Рюрику. В итоге решили ставить памятник всей истории страны. Его фотографии может без труда найти каждый, а житель Пскова так и вовсе может сходить на него посмотреть. Вокруг основания памятника установлены шесть скульптурных групп.

Это 31 фигура просветителей земли Русской, 26 фигур государственных людей, 36 фигур военных людей и героев, 16 фигур писателей и художников. Понятно, что на государственном уровне долго и серьезно обсуждалось, кого же увековечить на этом памятнике. Интересно, что там не нашлось места для, например, Павла Первого, Аракчеева, Бенкендорфа. Не рискнули туда поместить и Ивана Грозного, при котором Россия победила Казанское и Астраханское ханства, начала всерьез покорять и присоединять Сибирь, который, наконец, стал первым русским царем. Но тем не менее слишком спорной оказалась фигура Ивана Четвертого, особенно из-за кровавой расправы, учиненной опричниками в Новгороде в 1570 году. Серьезные споры вызывало размещение фигуры Николая Первого, которую все же добавили в последний момент.

Скульптура Довманта на памятнике

И вот интересная и важная деталь: из 109 бронзовых деятелей восемь — это не русские, и пять из них являются представителями Великого княжества Литовского. В условном разделе «государственные люди» России изображены три Великих князя Литовских: Гедимин (в литовской истории известный как Гедиминас), Ольгерд (Альгирдас) и Витовт (Витаутас). Среди «военных людей и героев» России рядом с бронзовым князем Александром Невским находится скульптура литовского князя, а впоследствии князя Псковского Довманта (Даумантаса). Рядом с фигурой героя Куликовской битвы великого князя Владимирского и Московского Дмитрия Донского стоит Великий князь Литовский Кейстут (Кястутис). По поводу этого памятника русский историк славист Александр Гильфердинг писал:

«В памятнике тысячелетию России мы поставили изображения великих людей литовского народа. Мы дали место между деятелями истекшего тысячелетия русской земли не только человеку, как Довмонт, усыновленному Россией и прославившему ее имя в самую мрачную эпоху народного унижения; мы приняли в ряд наших государственных строителей и героев Гедимина, Ольгерда, Витовта, Кейстута, этих витязей древней Литвы, которые не раз приводили в трепет русские полки и русских князей. Нами руководило верное историческое сознание; мы хотели засвидетельствовать на нашем памятнике, что прошлая жизнь литовского народа, пока он действовал самостоятельно, была частью жизни русской земли, что слава Литвы есть слава России, что Россия приняла наследство, пожала плоды исторической деятельности литовского народа».

Скульптура Кейстута

Литовские князья на памятнике «Тысячелетие России» представляют период с середины 13 до середины 15 века. Именно в это время, когда разрушилась Русь Киевская, когда значительная ее часть оказалась под властью Орды, когда Галицко-Волынская Русь выживала, как между молотом и наковальней, между Ордой и Папским престолом, Литва стала еще одним центром собирания русских земель.

Появление Великого княжества Литовского на арене мировой истории можно считать внезапным. Во времена Киевской Руси о литовцах вообще не было ничего известно. Русские хроники 10–12 веков свидетельствуют, что балтийские племена в то время платили дань русским князьям. Прежде всего полоцким. В Ипатьевской летописи полоцкие князья Всеслав Микулич, Андрей Володшич, Изяслав и Василько упоминаются также как князья Литвы.

Однако при этом известно, что с 1198 года начинаются периодические вторжения литовцев в полоцкие земли, затем в псковские, волынские и смоленские.

В начале 13 века литовские племена были вынуждены объединяться. Уже в 1219 году между Галицко-Волынским княжеством и князьями Литвы и Жемайтии был заключен договор, причем среди старших литовских князей упоминается Миндовг. Именно он стал в итоге первым лидером Литовского государства. Над литовцами нависла такая же угроза, как и над Русью. Западный крестовый поход против схизматиков и язычников.

В Риге было основано католическое архиепископство, созданы два рыцарских ордена для колонизации Балтии, земли литовцев и латышей заселялись немецкими колонистами. Князь Миндовг пытался противостоять агрессии всеми средствами, и военными и дипломатическими. Он крестился, принял католичество, случилось это в тот же год, когда Даниил Галицкий признал себя подданным Папы римского. И вот интересно, что Миндовг и Даниил сблизились. Им обоим приходилось противостоять и Западу, и татарам, сын князя Даниила, Шварна, женился на дочери Миндовга. Впрочем, и литовский князь никакой помощи от святого престола не дождался, как и Даниил, и вскоре Миндовг вернулся к традиционным литовским языческим верованиям. Великое княжество Литовское, видимо, начало создаваться в 40-е годы 13 века. Миндовга призвали на княжение в Новогрудок, который стал центром его владений. Литовский князь без борьбы и насилия смог присоединить к Литве так называемую «Черную Русь», это города Гродно, Волковыск, Новоградек, Слоним.

Миндовг умер в 1263 году, и началась смута. Характерно, что одновременно с ним умер и князь Даниил, а в Северо-Восточной Руси умер князь Александр Невский. Смута в Литве продолжалась почти полстолетия, до 1316 года, когда во главе объединенного Литовского государства стал выдающийся человек, вождь одного из племен — Гедимин. Именно он строит укрепленные города и замки, среди них Вильно, который он делает столицей своего государства. Гедимину надо было поднимать государство, искать союзников, это был вопрос выживания нации, вопрос сохранения ее идентичности, да и страны, наконец. Он стал расширять свое влияние на юг и на юго-восток, где находились удельные княжества бывшей Киевской Руси. Надо сказать, ему удавалось укреплять свое влияние без войны и давления. Кому-то он предлагал союзы, кому-то договоры, где-то заключал выгодные браки между наследниками. Гедимин женил, например, сына Ольгерда на витебской княжне, получив под контроль Витебское и Полоцкое удельные княжества, с 1320 года Ольгерд уже провозглашается князем Витебским. Белая Русь и Полесье становятся частью Великого княжества Литовского. После битвы на реке Ирпень, где он разгромил войско киевского князя, под его контроль попадает большая часть исконно русской земли, Киевской Руси.

В современной Литве не слишком акцентируют на этом внимание, но факт остается фактом — русские земли были в культурном и религиозном плане куда более развиты, чем литовские. У литовцев не было еще своей письменности, летописей, именно поэтому так трудно сейчас установить процесс формирования Литовского княжества. Русская культурная традиция брала свое начало в Византии, в днепровской купели, и как когда-то Русь получила от более высокой цивилизации культурные основы, так и Литва приняла русскую культуру, а русский язык стал государственным языком княжества. Литовско-Русское, точнее Русско-Литовское государство быстро росло и крепло. Туда бежали жители Приднепровья, измученные набегами кочевников. Русские княжества, граничащие с Великим княжеством Литовским, входили в орбиту его влияния совершенно добровольно.

Гедимин погиб в 1341 году, его сыновья Кейстут и Ольгерд были людьми очень разными. Один — ярый язычник, другой — князь Витебский, русский по духу и по вере человек. Но оба оказались правителями достойными и умелыми. В течение 36 лет они управляли разными частями княжества. Кейстут — литовской, а Ольгерд — русской. Ольгерд расширял влияние княжества все дальше на юг и юго-восток. В 1363 году он одержал победу над татарами в битве под Синими Водами. Литва вполне серьезно намеревалась отбить у Польши Галицию, а у Венгрии Закарпатье. В княжество Литовское входили Смоленск и Брянск, союзником было Тверское княжество. И вот ответ на вопрос, почему Ольгерд оказался на памятнике «Тысячелетие Руси»: только десятую часть государства составляла как таковая Литва. Девять десятых — это были земли бывшего Киевского государства, которые благодаря литовским князьям сохраняли язык, веру, культуру и, что важно — никогда не платили дань монголам. То есть когда мы читаем в учебниках нечто вроде «вся Русь была обложена данью, за которой регулярно приезжали специальные сборщики, баскаки», то надо понимать — или автор лукавит, или он не считает Южную Русь — Русью, или просто неграмотен, или он осознанно совершает идеологическую диверсию.

Для русских людей начала 14 века не было разницы между Русью Литовской и Московской. Даже более того, большинство представителей тогдашней, как сейчас сказали бы, «политической элиты», или «политического истеблишмента», были уверены, что именно Русско-Литовское государство станет преемником Киевской Руси, потому что никаких внешних предпосылок для возвышения русского северо-востока вроде бы не было. Да и Киев, откуда Русь началась, где была крещена, находился под контролем Литвы. Русский северо-восток во времена Ольгерда — это такая анти-Литва. Хуже климат, меньше территория, нужно платить дань татарам, вертикаль власти не выстроена. Еще только идет собирание земель, сильные удельные князья борются с Москвой, например Тверской князь, на дочери которого был женат Ольгерд. И на самом деле, русская история могла пойти совсем иначе. Ольгерд, являясь по духу глубоко русским человеком, всерьез был настроен собрать под своим руководством все земли бывшего Русского государства, или, скажем привычнее, Киевской Руси. И совершенно не факт, что эта объединенная Ольгердом Русь не стала бы такой же империей, как Русь, объединившаяся вокруг Москвы.

Но все нарушила смерть Ольгерда. И как часто бывает, смерть великого правителя породила смуту. Его наследник, сын от второй жены, от княжны Тверской, Ягайло (Яков) принялся воевать со своим дядей язычником Кейстутом. А старший сын Ольгерда князь Андрей был недоволен условиями завещания отца. Дело в том, что завещание Ольгерд составил, нарушив традицию, и отдал корону не Андрею, как было заведено, а младшему сыну.

Из-за этого старшие Гедиминовичи открыто перешли на сторону Москвы. Ягайло же стал искать помощи у татар, обещая в случае военного похода против московских князей ударить по ним с запада. Сыновья Ольгерда едва не сошлись напрямую в битве, определившей весь ход истории Руси. На Куликовском поле на стороне Димитрия Донского боролись Ольгердовичи — полоцкий князь Андрей, как раз которого завещание оставило без короны, и его брат, брянский князь Димитрий. А Ягайло спешил на помощь к Мамаю, но к битве опоздал.

Это, по сути, была не просто битва Московского княжества против ордынского ига. Литва и Москва, а иначе говоря, Русь Литовская и Русь Московская, стояли там в одном строю. О чем очень часто умалчивают авторы современных учебников и книг, лаконично именуя князя Андрея просто князем полоцким, не уточняя, чей он сын. А ведь именно это — прямое доказательство того, что даже через сотни лет после нашествия Орды Русь оставалась единым организмом.

Князья Владимир Андреевич и Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский в засаде. Гравюра из «Лицевого летописного свода»

И вот еще одна важная деталь битвы на Куликовом поле. Там же принимал участие, командуя засадным полком, князь Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, двоюродный брат Андрея Ольгердовича. Так вот «Волынский» в его фамилии означает именно что место рождения. Волынь, которая сейчас находится на Западной Украине. То есть он не считал себя чужим в Москве, где будучи безудельным князем, сделал отличную военную карьеру, прославившись не только участием в Куликовской битве, но и, например, походом на Волжскую Булгарию.

Но вернемся к событиям в Литве. После битвы на Куликовом поле положение Ягайлы стало критическим. Против него ополчились и русские, и литовские княжества. Но в этот момент снова сыграла свою роль, можно сказать, случайность. В Польше умер король Людвик, который был одновременно и королем венгерским. Конечно, встал вопрос о том, кто теперь займет престол. Королевой стала дочь Людвика, Ядвига. А Ягайло сделали предложение, от которого вообще не отказываются, в его положении тем более: жениться на Ядвиге, стать королем польским и великим князем литовским одновременно, получить поддержку католической церкви.

14 августа 1385 года в городе Креве был подписан договор об объединении двух государств. Ягайло перешел в католическую веру, обязался он и всех литовцев покрестить по католическому обряду, а также ввести им латинский алфавит. Согласно документу, «Кревской унии», все русские земли Великого княжества Литовского тоже становились частью объединенного Польско-Литовского государства. В 1386 году Ягайло перешел в католичество, короновался под именем Владислава Второго, в течение одного года все остатки языческой веры в Литве были уничтожены. Именно при Ягайло, в 1387 году, был заключен договор, по которому Галиция стала составной частью Польши. Не объединенного государства, а только польских земель.

Кревская уния стала, возможно, главным историческим событием в совместной истории трех государств — Руси, Литвы и Польши. И последствия унии откликаются по сей день. Именно тогда началась политика окатоличивания русских земель, которая спустя два столетия привела к тому, что уже в едином польско-литовском государстве вспыхнуло восстание, точнее, война.

Но совершенно очевидно, что до Кревской унии государственность Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского (а именно так оно именовалось в официальных документах) была по сути своей продолжением древнерусской. «Русская Правда» Ярослава Мудрого долгое время являлась основным источником права, регулирующим государственно-правовую жизнь Великого княжества Литовского. Языком официальных документов был западнорусский письменный язык, называемый также русинским или руським. На нем написан «Статут Великого княжества Литовского», о котором мы упомянем чуть позже. После Кревской унии свой шанс объединить все русские земли под своим началом Литва потеряла. Московское государство его обрело.

Если посмотреть на карты 15–16 веков, то становится ясно, кому из двух государств была больше выгодна Кревская уния. Территория Великого княжества Литовского была куда больше территории Польши, и, конечно, именно польские магнаты полагали, что уния станет сделкой, которая принесет не только политическую, но и вполне ощутимую финансовую выгоду. Поначалу казалось, что объединенные в союз государства смогут противостоять вызовам времени — давлению Орды, усилению Москвы, нападкам Запада. Но слишком уж разные и в укладе, и в культуре, и в религиозной традиции были Польша и Литва, а именно последний фактор сыграл роковую роль в истории Литовской Руси.

Карта Великого княжества Литовского в 15 веке

В этой книге мы не станем подробно останавливаться на истории возвышения и укрепления Москвы. В конце концов, каждый из нас учил (или должен был учить) это в школе, и хотя бы в общих чертах имеет представление о Владимиро-Суздальской Руси, московских князьях, о борьбе с Ордой и Литвой. Сейчас важно лишь подчеркнуть, что после Куликовской битвы, как сейчас бы сказали, политический вес Москвы невероятно увеличился, стало ясно, что на авансцену мировой политики выходит новый игрок и что есть новый кандидат на роль «собирателя русских земель». Для Литвы это означало потерять все. Огромную роль играл, конечно, тот факт, что именно в Москве находился теперь патриарх всея Руси, и для православного населения Литовской Руси было понятно, что общий русский духовный центр расположен там.

Разумеется, Кревская уния вызвала очень жесткую реакцию, особенно среди крупного и мелкого русского православного дворянства, более того, многие помнили, что совсем недавно Ягайло выступил на стороне Орды против Москвы, помнили, и что старшие Ольгердовичи выбрали сторону Московского княжества. Внутренний кризис после унии вылился в борьбу Ягайла с его братом Витовтом, и после кровавой войны в 1392 году было подписано соглашение, по которому Витовта признали пожизненным правителем Литвы, Ягайло остался польским королем.

Период правления Витовта стал временем нового расцвета Великого княжества Литовского, временем нового расцвета русской культуры в этом государстве. Государственные документы 14–15 веков, язык княжеского двора, язык дворян, магнатов и шляхты — древнерусский язык, язык Киевской Руси, язык летописей, «Повести временных лет». Этот язык украинские националисты сейчас называют древнеукраинским, белорусские — древнебелорусским или древнелитвинским, но если взять и прочитать, например, грамоты Витовта, то становится очевидно, какой же это был язык. И в те времена он был одинаково понятен жителям и Полоцка, и Москвы, и Киева, и Рязани.

«Грамота Великого Князя Витовта 1390 года

Мы Великий Князь Витовт чиним знаемо сим нашим листом, кто на него узрит или услышит чтучи. Досмотрили есмо того, жаловал Князь Андрей Васило на Свидригайла, а Свидригайло жаловал на Андрея. И мы того досмотрили и разделили и развели того на полы, што от Андреева села половина поля тянет, то есмо [6] повернули к Андрееву селу; а што от Свидригайловы земли половина поля того, то есмо повернули Свидригайлови. Андрей имает володети на своей половине, а Свидригайлови оукронича не уступати и володети у своей половине оукронича, а Андрею неокупати. А на то на все дали есмо Андрею сюю нашу грамоту и печать свою приложили. А дана у великий четверток Априля у 3 день 6898 году».

Текст воспроизведен по изданию: Грамота великого князя Витовта 1390 года. Временник императорского общества истории и древностей российских. Книга 3. 1849

В русскую историю Витовт вошел не только как мудрый князь, но и как великий полководец. Он воевал с Ордой, его русско-литовские войска громили крымских татар. В 1399 году в битве на Ворскле он возглавил объединенное литовско-русско-польское войско, которое поддержали даже крестоносцы.

Но он не смог одолеть армию хана Тимура Кутлуга, был ранен и сам едва не погиб.

Но, вероятно, самую важную победу своей жизни Витовт одержал в 1410 году в битве при Грюнвальде. В 1409 году началось восстание против крестоносцев в Жемайтии, это регион на северо-западе современной Литвы, между низовьями Немана и Виндавы.

Великое княжество Литовское поддержало жемайтов, Тевтонский орден, который два века вел политику аннексии славянских и балтийских земель (как удивительно ничего не меняется в истории), начал против Жемайтии войну. Польша, разумеется, поддержала Великое княжество Литовское и пообещала начать войну против Ордена и вторгнуться в Пруссию.

6 августа 1409 года великий магистр Тевтонского ордена Ульрих фон Юнгинген объявил войну Польскому Королевству и Великому княжеству Литовскому. Крестоносцы тут же захватили несколько приграничных селений и укреплений в Польше и Литве. Война, которая в польской историографии называется Великая война (Wielka wojna), которую изучают в школах Литвы, Белоруссии и Украины и вообще не изучают в школах России, растянулась на два года. А между тем это была русская освободительная война, именно в ней была остановлена на долгие века, практически до 1914 года, немецкая экспансия на восток.

Войско Тевтонского ордена к началу 1410 года состояло из почти 60 тысяч человек, среди них были наемники из Европы.

Польская армия насчитывала 42 польских хоругви, 7 русских и 2 отряда наемников. В литовской армии было 40 хоругвей, из них русских 36. Общая численность союзнической армии превышала 60 тысяч человек. В составе литовского войска был чешский полк, которым командовал впоследствии знаменитый вождь гуситов Ян Жижка, пришли с отрядами Новгородский князь Лугвений Ольгердович и татарский хан Джелал ад-Дин, один из самых влиятельных и ярких сыновей хана Тохтамыша.

14 июля объединенная армия подошла к месту будущей битвы, между селениями Танненбергом и Грюнвальдом. 15 июля 1410 года состоялась великая битва, великая победа польского, литовского и русского оружия, главное сражение Великой войны. Прочесть подробное описание Грюнвальдской битвы каждый может без труда хотя бы в Интернете, сейчас же, пожалуй, я ограничусь простым перечислением русских полков (или, как принято говорить, «хоругвей»), участие которых в сражении точно установлено. Это были хоругви Смоленская, Мстиславская, Оршанская, Лидская, Полоцкая, Витебская, Пинская, Новогрудская, Брестская, Волковысская, Киевская, Кременецкая и Стародубовская.

Победа в битве при Грюнвальде отмечается в Польше и Белоруссии, в Литве. В России это событие, после которого Тевтонский орден никогда не смог восстановиться и обрести былую силу, отчего-то не считается значимым. Ему не отведено особого места в школьных учебниках, это вообще не считается русской победой. Вот именно с таких проявлений великорусского снобизма по отношению к Западной Руси, к Литве, с этого неприятия западнорусской истории как общерусской и начиналось впоследствии «украинство».

В начале 20 века великий философ и публицист Василий Розанов напишет, что «центр украйнофильства в велико-россофильстве. Как только мы сами теряем универсальность, мы получаем вокруг себя сепаратизмы», и будет прав. И чуть позже мы отдельно разберем, как повлияло на историю России это пренебрежение своими же корнями. И в этом смысле присутствие князя Витовта на памятнике «Тысячелетие Руси» не могло серьезно изменить ситуацию.

А пока вернемся к правлению Витовта. Он едва не стал первым литовским королем. В 1429 году в Луцке встретились правители нескольких европейских государств, чтобы обсудить турецкую угрозу и дальнейшую судьбу Литвы. Приехали император Германской империи Сигизмунд, Великий Князь Московский Василий II, король Польский Ягайло, король Дании Эрик, посол от императора Византии, от Папы римского, два татарских хана, господарь Молдавии, два гроссмейстера Тевтонского ордена Крестоносцев и сам Великий князь Литвы — Витовт. И там было решено позволить создать независимое от Польши Литовско-Русское королевство. Конечно, не согласились поляки, которые решение опротестовали и покинули конференцию. Позже, чтобы не дать Витовту короноваться, польские агенты перехватили послов Императора, которые везли Витовту корону, и тем задержали коронование.

Витовт умер, короны так и не получив, а с его смертью отпал и вопрос о создании Литовско-Русского независимого королевства. После его смерти Великим князем Литвы был избран Свидригайло, родной брат польского короля Ягайла, тот даже сам приехал в Литву, чтобы поздравить брата. Но вскоре польские магнаты при поддержке католической церкви и при помощи части литовско-русской шляхты, принявшей католичество, свергли Свидригайло, на его место был возведен Сигизмунд, ревностный католик, который тут же стал претворять в жизнь политику окатоличивания русского населения.

Дело в том, что еще в 1413 году была подписана Городельская уния — договор великого князя литовского Витовта с королем Владиславом Ягайло. По сравнению с Кревской унией, Городельская была куда более жесткой, потому что совершенно недвусмысленно определяла присоединение Литвы к Польше. Витовт, например, по этому акту признал верховную власть короля, часть вотчинных прав на Литву, которыми обладал Ягайло, переходила польскому государству как таковому, и как следствие, титул верховного князя Литвы становился элементом польского королевского титула. Именно тогда в Великом княжестве Литовском ввели административное деление по польскому образцу, литовские бояре-католики получили такие же права, как и польская шляхта, и польские гербы. Православные бояре никаких равных прав не получили.

По сути, Сигизмуд просто дал идеям Городельской унии новое развитие, что вызвало страшное недовольство среди русского населения. В Литве вспыхнула гражданская война, русские пошли против поляков, причем значительная часть русской элиты выступила на стороне Польши.

Это и все дальнейшие события в Литве лишний раз подтверждают тезис о том, что любая интеграция — это в первую очередь интеграция элит. И современная нам «евроинтеграция» на Украине, и евроинтеграция 15 века. В 1440 году Сигизмунда убили православные магнаты-заговорщики.

Новым князем Литвы стал второй сын Ягайло, Казимир. Его старший брат Владислав после смерти отца правил Польшей. В 1447 году Казимир встал во главе и Польши, и Литвы после смерти брата. Новому князю пришлось весьма непросто. С одной стороны, польская и русско-католическая шляхта вместе с духовенством требовали усиления интеграции Польши и Литвы. С другой — русские православные бояре и князья были категорически против этого, против окатоличивания русских земель, и в объединенном государстве они ревностно оберегали свою русскую идентичность.

Большинство историков соглашаются, что Русь Литовская и Русь Московская были в историческом смысле двумя путями развития русского мира. Это был выбор пути на долгие века. В Московском государстве почти сразу установилась монархия жестокого, восточного типа, при этом права бояр, князей и дворян были сильно ущемлены. С другой стороны, крестьяне в Москве до конца 16 века могли спокойно уходить от одного помещика к другому.

В Литве избрали другой путь: крепкое дворянство, широкие права магнатов и шляхты, усеченные права Великого князя и почти полное бесправие крестьянства. В этом смысле Литва во многом скопировала польскую социальную модель. При этом именно в Руси Литовской зарождались ростки русского парламентаризма, если угодно — русского общества «европейского типа». Ведь в Литве были и вольные города, жившие по Магдебургскому праву, и парламент — шляхетские сеймы. Объединенное польско-литовско-русское государство и правда могло бы стать центром славянского, русского мира. Если бы не одно «но». Если бы у королей и князей объединенного государства хватило дальновидности и понимания, если бы они объявили, что в этом государстве нет наций и религий второго сорта. Но случилось иначе.

Еще в правление Казимира недовольные положением дел приграничные князья несколько раз переходили на сторону Москвы. Но надо понимать, это же не был переход одного князя, который сел на коня и уехал со свитой на Северо-Восток. Князь переходил со своей землей и населением. Поэтому слияние и поглощение Литовской Руси полякам приходилось проводить крайне осторожно. Например, когда в Киеве умер князь Симеон Олелькович, который был зависимым от Литвы, но все же самостоятельным, Казимир ликвидировал Киевское княжество, создал воеводство и назначил туда воеводой католика-литовца Гаштовта. В Киеве вспыхнуло восстание горожан, город достался полякам только после его подавления. Чтобы было понятно современному читателю, что тогда происходило в Литве, объясним это на таком примере. Вообразите, что завтра чиновники в России решат ликвидировать Башкирию в составе Российской Федерации, а вместо нее создать Уфимскую область, где будет править не президент, а губернатор. Реакцию башкир и татар, населяющих республику, представляете?

Так что в 15 веке речь шла не просто о формировании новых административных единиц. Шаг за шагом, планомерно ликвидировались остатки самостоятельности Западной Руси. Ведь еще раньше, при Ягайле, Галицко-Волынское княжество было превращено в Русское воеводство со столицей во Львове. Вот, кстати, тоже важный факт. Для поляков не было никаких сомнений, что за народ населяет Галицию и Волынь, ведь назвали воеводство именно «Русским».

Когда в 1492 году Казимир умер, Литовско-Русское княжество тут же выбрало себе отдельного Великого князя. Им стал младший сын Казимира — Александр. Его старший брат, Ян-Альбрехт, стал королем Польши.

Литва при новом князе постаралась всерьез отгородиться от Польши. Русская шляхта продавила законы, по которым полякам было запрещено не только покупать земли в Литве, но даже там жить. Впрочем, вскоре им снова пришлось сближаться. Московское государство потребовало у Литвы вернуть «исконно русские земли». Московские войска вторглись в Черниговскую землю. Так вот самое ужасное для магнатов в Польше и Литве было то, что русские города войскам Москвы практически не сопротивлялись, а напротив, встречали их как освободителей от польских оккупантов. Например, в Брянске горожане не только без боя открыли ворота московской армии, но и оборонялись потом от польско-литовских войск. Война возобновилась через несколько лет, и Александр, ставший по традиции после смерти брата и великим князем, и польским королем, ее проиграл. Москва забрала себе не только Чернигов, но и Рыльск, Новгород-Северский и Стародуб.

Осознание себя частью большого русского народа было свойственно жителям Западной Руси долгие века. Даже в 1914 году во Львове, после сотен лет, проведенных под властью Польши и Австро-Венгрии, русское население встречало русских солдат как освободителей.

Впрочем, надо сказать, что в 15 веке, во время войны с Москвой, немало представителей православной шляхты Литовско-Польского государства воевали за него совершенно искренне. И дело было не только в их шляхетских вольностях, не только в том, что это была борьба за сословные интересы. Думаю, правильным будет сказать, что они боролись за свою Русь. За то, как они понимали ее и видели, не принимая деспотичного устройства Руси Московской.

Вот, например, судьба князя Константина Ивановича Острожского. Защитник православия в Литве, именно благодаря его усилиям, просьбам к королю было установлено юридическое положение православной церкви в Литве. Он дружил с митрополитами, способствовал народному просвещению и половину жизни воевал с Москвой. В 1497 году, в 37 лет, Константин Острожский стал гетманом литовским. А в 1500 году началась война с Русским государством, в которое выросло Московское княжество. Константин Иванович стал во главе литовского войска, 14 июля оно было разбито русским войском во главе с князем Даниилом Васильевичем Щеней. Вообще правильнее в этом абзаце было бы написать так: 14 июля русские войска сошлись с русскими, и одни русские победили других. Русско-литовские войны 16 века — это в действительности большая национальная трагедия русского народа. За научными терминами мы теряем суть происходившего, а именно, что две части Древней Руси схватились, выясняя, кому дальше быть центром русской цивилизации и какой путь эта цивилизация выберет.

Портрет Константина Ивановича Острожского

Острожского взяли в плен, отвезли в Москву, оттуда сослали в Вологду. В 1506 году князь Острожский согласился служить русскому государю. Ему был дан сан боярина, он принес присягу Василию Третьему. Под предлогом осмотра вверенных ему войск Острожский уехал из Москвы и сбежал в Литву. Ему дали должность старосты луцкого и маршалка — то есть военно-гражданского начальника всей Волыни.

Он воевал с Москвой еще и в 1508 году, в награду его назначили паном Виленским, и только после этого Острожский стал частью высшей литовской знати. В русско-литовской войне 1512–1522 годов Острожский осаждал Смоленск, потом разгромил московские войска под Оршей, в 1517 году под Опочкой потерпел страшное поражение от воевод Федора Телепнева-Оболенского и Ивана Ляцкого и бежал в Литву, бросив артиллерию и обоз.

Острожский защищал свою Литовскую Русь не за деньги, он был талантливым политиком и полководцем, прекрасно образованным, в Москве он сделал бы хорошую карьеру. Но для него выбор в пользу Литвы был совершенно очевидным. И тут еще стоит отметить такой факт — литовско-русская знать, дворянство, была куда более образованной, нежели московская. Литва, бывшая в известной степени частью Европы или как минимум не настолько изолированная от Европы, как Москва, куда раньше стала развивать образование и культуру. Например, Ягайло в 1409 году поручил отдать специальный дом для размещения бедных студентов, особенно тех, которые «прибыли из Литвы и Руси». Русско-литовские магнаты и дворяне знали иностранные языки, читали и писали на латыни.

Портрет Франциска Лукича Скорины

Именно в Литовском княжестве была напечатана первая книга на русском языке. Именно в Литве работал русский первопечатник Франциск Лукич Скорина, уроженец Полоцка. Его в современных источниках часто называют белорусским или восточнославянским первопечатником и философом, а заодно сообщают, что он перевел Библию на старобелорусский или, в других вариантах — западнорусский язык. Смысла вступать в полемику тут, наверное, нет, но стоит лишь посмотреть на титульный лист Библии Скорины 1517 года, чтобы понять, каким сам первопечатник считал язык своих книг. На титульном листе там ясно написано: «Библия руска, выложена доктором Франциском Скориною из славного города Полоцка».

Франциск Скорина родился в конце 15 века, первоначальное образование получил в Полоцке. Латинский язык изучал в школе монахов-бернардинцев, он учился в Краковском университете, закончил его со степенью бакалавра. Степень доктора медицины он защитил в Падуанском университете в Италии. В архивах университета осталась актовая запись, датированная 5 ноября 1512 года: «… прибыл некий весьма ученый бедный молодой человек, доктор искусств, родом из очень отдаленных стран, возможно, за четыре тысячи миль и более от этого славного города, для того, чтобы увеличить славу и блеск Падуи, а также процветающего собрания философов гимназии и святой нашей Коллегии. Он обратился к Коллегии с просьбой разрешить ему в качестве дара и особой милости подвергнуться милостью божьей испытаниям в области медицины при этой святой Коллегии. Если, Ваши превосходительства, позволите, то представлю его самого. Молодой человек и вышеупомянутый доктор носит имя господина Франциска, сына покойного Луки Скорины из Полоцка, русин…»

Термином «русин» или «рутен» называли русских в Европе — Австрии, Германии или Италии — еще в 19 веке, этот же термин был в ходу в польском языке еще в 30-е годы 20 века. Например, жители Волыни вспоминают, что перед Второй мировой войной они все еще называли соседей по деревням не «украинцами», а русинами.

В 1517 году Скорина основал в Праге типографию и напечатал кириллическим текстом «Псалтырь», первую печатную русскую книгу. Затем следует Библия. Его основным меценатом был как раз Константин Острожский, гетман Литвы. В 1520 году Скорина перебрался в Вильно, нынешний Вильнюс, столицу Княжества Литовского, там в своей типографии он в 1522 году издает «Малую подорожную книжку», а в 1525 году печатает книгу «Апостол».

В 1534 году Франциск Скорина отправился в Москву. Его оттуда прогнали за то, что он русский, но не православный, а католик. Книги, что он привез с собой, сожгли как греховные. В этих двух судьбах — Скорины и Острожского — хорошо видно отличие Руси Литовской от Руси Московской, и стоит признать, их сравнение оказывается не в пользу последней. В отличие от Литвы, Москва не просто не развивала гражданские институты и не способствовала образованию, а напротив, культивировала дремучее мракобесие. Судьба московского первопечатника Ивана Федорова (которого мы привыкли считать русским первопечатником, отказывая Скорине в его этнической принадлежности и отдавая его имя и заслуги на откуп украинским и белорусским националистам) тому доказательство.

Иван Федоров родился между 1510 и 1530 годами, по всей видимости в Московском государстве, потому что к своему имени он часто добавлял термин «москвитинъ», то есть из Москвы. Есть версия, что он так же, как и Скорина, учился в Краковском университете, а потом в Москве он стал диаконом в Кремлевском храме Николы Гостунского.

В 1552 году царь Иоанн Четвертый решил начать книгопечатание в Москве. Из Дании приехал типограф Ганс Миссингейм, в Москве был устроен печатный двор, и в 1564 году там была напечатана первая московская книга «Апостол», которую вместе с Петром Мстиславцем выпустил Иван Федоров. На следующий год в типографии Федорова вышла его вторая книга, «Часовник».

А через некоторое время Иван Федоров покинул Москву, причем уехал он в Великое княжество Литовское. По одной версии, он бежал из Москвы от преследований со стороны недоброжелателей, по другой — ее предложил русский и советский историк академик Михаил Тихомиров, — просто бежать со всем типографским оборудованием Федоров бы не смог. И скорее всего, сам царь Иван Четвертый отправил печатника в Литву, чтобы как-то усилить влияние православной церкви на этих территориях. Но не так уж и важно, почему Иван Федоров уехал из Москвы. Важнее то, что в Литве он не ощущал себя чужаком, продолжал печатать книгу на русском языке, говорить на русском языке, а у православного гетмана Ходкевича он снова открыл типографию в его имении в Заблудове. Более того, сам Федоров пишет, что его принял Великий князь Литовский и польский король Сигизмунд Август.

«Егда же оттуду сѢмо преидохом, и по благодати богоначалнаго Исуса Христа, Господа нашего, хотящаго судити вселеннѢй въ правду, въсприяша насъ любезно благочестивый государь Жикгимонтъ Август, кроль польский и великий князь литовъский, руский, пруский, жемотиский, мазовецкий и иных, съ всѢми паны рады своея».

«Когда же оттуда (из Москвы. — Прим. авт.) мы приехали, и по благодати богоначального Иисуса Христа, Господа нашего, управляющего миром по справедливости, то принял нас любезно благочестивый государь Сигизмунд Август, король польский и великий князь литовский, русский, прусский, жемайтский, мазовецкий и прочая, со всем своим окружением».

Некоторое время Иван Федоров прожил у Константина Острожского в городе Острог, и там была напечатана «Острожская Библия», первая в истории Библия на церковнославянском языке. Закончил свои дни он в Русском воеводстве, в городе Львове. Русский московский первопечатник Иван Федоров был похоронен в русском городе Львове, на кладбище Святоонуфриевского монастыря. И во Львове до сих пор стоит памятник Ивану Федорову, а другой русский первопечатник, Франциск Скорина, в соседней с нами Белоруссии считается одним из величайших исторических деятелей за всю ее историю. В его честь названы высшие награды страны: медаль и орден. Его имя носят университет в Гомеле, центральная библиотека. В России имя Франциска Скорины почти неизвестно. Оно не упоминается в школьных учебниках, а если такое случается, то его называют литовским или белорусским ученым. Но не русским.

Иван Федоров

Получается, мы сами препарируем нашу русскую историю, создавая почву для дальнейшего раскола и сепаратизма. Хотя еще раз стоит подчеркнуть — в 15–16 веках ни у кого, например в Европе, не было сомнений, что Литовское княжество населяют русские люди. Такие же, как в Москве. И все знали, что те шляхетские роды, которые мы привыкли считать польскими, в действительности как раз являются именно что русскими — Вишневецкие, Сангушки, Дубровицкие, Мстиславские, Дашковы, Солтаны, Гулевичи, Потоцкие.

Польскими они стали считаться в результате глубокой интеграции литовской и русской шляхты в польские высшие круги, продолжавшейся весь 16 век. После смерти Александра в 1506 году князем Литовским стал третий сын короля Казимира, Сигизмунд, в польскую историю вошедший под именем Сигизмунда Старого. При нем Польско-Литовское государство почти непрерывно воевало с Москвой, и вести войну без поддержки православного русского населения и шляхты было, конечно, невозможно. Потому он прекратил агрессивное окатоличивание русских воеводств, и как раз при Сигизмунде в 1530 году был обнародован и вступил в силу известный «Статут Литовский» — документ, на основании которого Великое княжество Литовское получило отдельное от Польши административное деление и отдельное управление. Статут был написан на русском языке, точнее на его западнорусском диалекте. Современные белорусские источники называют его, разумеется, старобелорусским, украинские — соответственно, староукраинским. Чтобы не вступать в пустые дискуссии, приведем просто отрывок из Статута, который даст ясное понимание, что же это был за язык. Например, раздел о «мытах», то есть о таможнях. Прижившееся на Северо-Востоке Руси слово «таможня» имеет тюркское происхождение, это производное от слова «тамга» — собственность, клеймо или печать. Слово «мыта» — древнерусское, оно в значении «сбор» употребляется еще в Русской Правде Ярослава Мудрого. Итак, цитата:

«Хто бы новые мыта установлял.

Теж приказуем: абы жаден чловек в панстве нашом Великом князстве Литовском не смел нових мыт вымышляти а ни уставляти ни на дорогах, а ни на местех, а ни на мостах и на греблях, и на водах, а ни на торгох в именях своих, кроме которые были з стародавна уставленые, а мели бы на то листы предков наших великих князей або нашы. А хто бы чолвек мел уставляти нове мыта, тогды тое имене, у котором уставил, тратит и спадывает на нас — господаря».

Даже не зная нюансов, в целом смысл текста понять можно. И без сомнения, это русский язык. Вот перевод текста.

«Об установке новых таможенных постов.

Также приказываем: чтобы никакой человек в подвластном нам Великом княжестве Литовском не смел новых таможенных постов придумывать и устанавливать ни на дорогах, ни в городах, ни на мостах, ни на переправах, ни на реках, ни на рынках в своих владениях, кроме тех, которые были установлены в стародавние времена, и на их установку имели бы разрешения от предков наших великих князей или же от нас. А если какой-либо человек такие посты установит, тогда то имение (территорию, владение), в котором он пост установил, он утрачивает и передает нам, своему господину».

А вот небольшой фрагмент из письма Ивана Грозного князю Андрею Курбскому, написанного через тридцать лет после Первого Литовского Статута (были ведь еще и Второй, и Третий). Каждый может сам сравнить, насколько эти тексты похожи, и дать ответ — на каком же языке писали в Литве.

«Мне убо трею летъ суще, брату же моему лета единого, родителнице же нашей, благочестивой царице Елене, в сицеве бедне вдовстве оставшей, яко в пламени отвсюду пребывающе, ово убо от иноплеменных язык откруг приседящих брани непремерителныа приемлюще от всех язык, литаонска, и поляков, и перекопий, тарханей, и нагай, и казани, ово же от вас изменников беды и скорби разными виды приемлюще, яко же подобно тебе, бешеной собаке, князь Семен Белской да Иван Ляцкой оттекоша в Литву и камо ни скакаше бесящеся, — в Царьградъ, и в Крым, и в Нагаи, и отовсюду на православие рати воздвизающе».

(Мне было три года, брату же моему год, а мать наша, благочестивая царица Елена, осталась несчастнейшей вдовой, словно среди пламени находясь: со всех сторон на нас двинулись войной иноплеменные народы — литовцы, поляки, крымские татары, Астрахань, ногаи, казанцы, и от вас, изменников, пришлось претерпеть разные невзгоды и печали, ибо князья Семен Бельский и Иван Ляцкий, подобно тебе, бешеной собаке, сбежали в Литву и куда только они не бегали, взбесившись, — и в Царьград, и в Крым, и к ногаям, и отовсюду шли войной на православных».)

Ну и для закрепления еще один фрагмент — из жалованной грамоты Великого князя Литовского Свидригайло, 1408 год:

«Милостю Божою мы, великий князь Швидригайлъ Литовскій, Русскій и иныхъ, чинимъ знаменито и даемъ вЂдати симъ нашимъ листомъ каждому доброму, нинешнимъ и потомъ будучимъ, хто нань возритъ или его чтучи услышить, комужъ коли его будеть потребно, ижъ видевъ и знаменовъ (sic) службу намъ верную, а нигды неопущеную, нашего верного слуги, пана Петра Мыщица, нашего кухмистра, и мы порадывшися зъ нашими князи и зъ паны, и зъ нашою верною радою, дали есмо ему и записали за его верную службу село въ Кременецкомъ повете, Борщанку, а борокъ и селище Кандитовъ, а лесъ Дедовъ, со всемъ, што къ тымъ селомъ изъ века и зъ давна слушало и тягло, вечно и непорушно ему со всЂми уходы и приходы, зъ приселки и зъ селящи, и зъ нивами, и зъ пашнями, и зъ лесы, и дубровами…»

(Милостю Божьей мы, великий князь Свидригайло Литовский, Русский и прочая, публично извещаем и сообщаем этим нашим указом, каждому верному подданному, кто сегодня живет, и потомкам, кто его прочтет или услышит читаемым, всякому, кому он понадобится, мы, видя и оценивая службу, нам верную и тщательную, слуги нашего Петра Мыщица, нашего кухмистра, и мы, посоветовавшись с нашими князьями и панами, дали мы ему и записали на его верную службу село Кременецком повете (районе. — Прим. авт.), Борщанку, бор и селище Кандитов, лес Дедов, со всем, что к тем селам издавна относилось и что с них собиралось, с доходами и расходами, с населением, навсегда и неизменно ему со всем нивами, пашнями, лесами и дубравами…»)

Мало того, что понятно — все три фрагмента написаны на одном языке, так еще и язык Ивана Грозного, то есть московский диалект, выглядит куда более тяжеловесным и трудным. Именно поэтому, как мы увидим потом, реформу русского языка во времена Петра Первого проводили как раз таки западнорусские просветители. «Статут Литовский» установил русский язык как государственный на всей территории княжества, обязательный для всего делопроизводства. Для всех актов, судов, административных документов. И, конечно, «Статут Литовский» — это лишнее доказательство того, что русская культура 15–16 веков была едина. Статут сильно ограничил права польской шляхты в Литовском княжестве. Им запретили занимать какие-либо должности, покупать имущество, русская шляхта получила гарантии своих старых прав и главное — право на православное вероисповедание, и при этом равноправие с католическими магнатами. Надо понимать, что без этих прав и привилегий вся Западная и вся Юго-Западная Русь, входившая в Литву, превращалась в потенциальный источник сепаратизма русских дворян и шляхты.

Вместе с тем Статут лишил русских крестьян и тех немногих прав, которыми они когда-то обладали. Ликвидировались крестьянские выборные суды, теперь суд в крестьянских делах мог вершить только магнат, крестьян прикрепили к земле — то есть крепостное право в Литве возникло раньше, чем в Москве, крестьянам ввели новую повинность, барщину, дни, когда они были обязаны работать на своего феодала. Король при этом законодательно отказался от рассмотрения жалоб крестьян. Вместе с тем именно Статут ввел на территории княжества понятие вольного города. Города, живущего по «Магдебургскому праву», что давало широкое самоуправление горожанам и известную долю независимости от местных князей и шляхты.

Все три войны, которые при Сигизмунде польско-литовское конфедеративное образование вело с Москвой, наглядно демонстрировали, что Москва решительно взялась за собирание исконно русских земель. А еще то, что у населения Литвы эти идеи находят значительную симпатию. Хотя, конечно, православное население Литвы, в составе войск княжества, воевало против православных русских из войска московского. Впрочем, в этом не было конфликта «москалей» и «украинцев» хотя бы потому, что про последних тогда никто ничего не слышал ни в Литве, ни в Москве, ни в Европе. Но и потому, что в ту эпоху война русских против русских, татар против татар или арабов против арабов не считалась чем-то невероятным.

При сыне короля Сигизмунда, Сигизмунде Августе, произошло событие, определившее всю дальнейшую судьбу Польши, Литвы и Юго-Западной Руси. В 1569 году в Люблине был организован общий сейм, то есть съезд, польской и литовско-русской шляхты, а также духовенства. Там была предложена новая Уния, документ, в котором Польша и Литва признавались единым государством, Речью Посполитой.

С этого времени у страны появлялся один общий монарх, то есть польский король, общий сейм, то есть парламент, общая монета, полякам давали свободу расселения на землях Литовского княжества, само княжество оставалось вроде бы автономным и даже получало свою казну и войско, но вот все русские земли княжества присоединялись непосредственно к Польше.

Многие представители Литвы, в первую очередь русская шляхта, проект отвергли, они покинули Люблин, ничего не подписав. Но другие остались и подписали Люблинскую Унию, а 1 июня 1569 года Сигизмунд издал манифест об отторжении от Литвы русских земель. К Польше отошли огромные территории, населенные русскими, от Карпат до Припяти, от линии Каменец-Подольск — Умань — Днепр до Новгород-Северского, Стародуба, Глухова, Гадяча, Полтавы.

Литовская Русь прекратила свое существование. Несостоявшееся государство при других обстоятельствах могло стать центром русского мира, задать совершенно иной вектор развития русской цивилизации. Но обычно так и бывает: цена евроинтеграции — это независимость, это идентичность, это отречение от корней и отказ от суверенитета. Причем, повторимся, евроинтеграция касается в первую очередь правящих элит, обычные люди, как правило, в результате получают только новые проблемы. Европе для процветания нужна периферия, которая будет обеспечивать развитие центра, дешевая рабочая сила и пространство для экономической, прежде всего товарной, экспансии. Южная и Юго-Западная Русь в составе Польши и стала такой периферией. Причем для поляков не было никаких сомнений, что они заполучили именно русские земли. Во времена Стефана Батория Белая, Черная, Малая и Червонная Русь на латыни, на которой говорила вся польская аристократия, назывались Russia Alba, Nigra, Minor et Rubra. Причем у польской знати исконной Русью считалась Червонная Русь, позднее Русское воеводство со столичным городом Львовом.

В русском языке есть слово «быдло». Значение его объяснять, думаю, никому не надо. Но вот что интересно, перекочевало оно в русскую лексику из польского языка. В переводе с польского оно означает «скот, домашняя скотина». Этим же словом в Речи Посполитой было принято именовать крестьян, вне зависимости от национальной принадлежности. Но русским крестьянам приходилось куда тяжелее, чем польским. Вот только представьте: вчера ты жил в Литовском княжестве, где, конечно, ты был бесправным, но хотя бы никто не требовал от тебя отрекаться от веры и идентичности; сегодня ты оказался в Польше, Речи Посполитой, и вот у тебя новый помещик, магнат, он католик, с соответствующим отношением к тебе, к «быдлу». Что выражается не только лексически, русское население в новом государстве нещадно эксплуатировалось. Важный факт — весь 16 и 17 век Польша была главной житницей Европы. Но происходило это за счет вновь приобретенных земель. Лондон, Париж, Амстердам и Мадрид снабжались именно южнорусским хлебом. Чтобы этот хлеб был дешевый, требовалось, чтобы его себестоимость была близка к нулю. Собственно, это и обеспечивалось системой эксплуатации местного населения.

В Речи Посполитой были введены налоги: с жилья, налог на церковь, налог на армию, с крестьян собирались деньги на постройку мельниц и кабаков, шинков. Причем пользоваться этим крестьяне могли только за деньги, налогом облагалось все, что крестьянин произвел, крестьянин был полностью зависим от магната, от шляхтича, который мог судить его и даже казнить. На русских землях все активнее вводилась барщина, если сначала речь шла об одном дне барщины в неделю, то к концу 16 века количество дней увеличилось до 200 в году. Европа потребляла все, что производила Польша. Точнее, русские воеводства в составе Речи Посполитой. На экспорт помимо хлеба шел скот, сало, смола, деготь, поташ. В 1560 году только в Данциг для экспорта свезли 1,2 миллиона пудов хлеба, а в 1579 году уже 2 миллиона. Через Перемышль в 60-х годах 16 столетия прогонялось ежегодно по 20000 волов. Спрос на сельхозпродукцию в Европе породил еще более изощренную систему эксплуатации. Появились фольварки — хозяйства, в которых крестьяне работали только на панской земле, не имея своей, а все, что они произвели, получал хозяин. Как раз тогда и получило распространение пьянство на южнорусских землях. В шинках в течение зимы и весны, когда работы не много, шинкари отпускали крестьянам спиртное в долг. А летом крестьянин, работая на помещика, постепенно возвращал долги владельцам кабака. По сути, крестьяне работали за выпивку. Галицкий ученый В. Я. Яворский в своем труде писал:

Первое крупное восстание на религиозной почве случилось во время правления Стефана Батория в 1582 году, когда польский король ввел своим приказом Григорианский календарь для использования не только в повседневной жизни, но и в церковной, причем вне зависимости от конфессии. Баторий издал приказ о переходе на новый стиль не только в гражданской жизни, но и в церковной, всех вероисповеданий. Православные этому приказу подчиняться отказались и продолжили отмечать праздники по старому стилю. Львовский католический архиепископ Суликовский в канун Рождества 1582 года со своими прихожанами решил разобраться с непокорными русскими максимально жестко. Он повел толпу погромщиков по православным храмам, погромщики врывались, разгоняли молящихся, священников вытаскивали из алтарей, храмы закрывали. В ответ православные прихожане подняли во Львове восстание. Только вмешательство львовского православного архиепископа Балабана остановило настоящую войну.

И подобных случаев было множество — в Киеве, в Полтаве. Все это происходило на фоне усиления роли католической церкви. Магнаты, русская шляхта, поголовно переходили в католицизм, потому что в Речи Посполитой это был единственный способ сделать государственную карьеру. В 1609 году умер последний в стране православный магнат, Константин Константинович Острожский, сын того самого полководца Константина Острожского. Фактически происходило расслоение русского населения по социально-религиозному признаку. Дворяне, магнаты, все землевладельцы становились для народа чужаками и просто врагами. Православные жители вольных городов оказались в столь же затруднительном положении. Православных ремесленников не брали на работу, а по Магдебургскому праву ремесленник вне цеха не мог заниматься чем-либо.

Именно эти процессы в итоге и привели к восстаниям крестьян и казаков, которые начались в конце 16 века и стали одной из причин разрушения польского государства.

Православные жители Польши пытались сопротивляться, создавая «братства» — объединения для материальной помощи церкви и для поддержки друг друга. Они возникли во Львове, в Киеве, в Полтаве. Вот характерное письмо членов Львовского братства.

Причем Львовское братство было самым сильным. Например, в 1585 году патриарх Антиохийский утвердил устав Львовского братства и подчинил ему все остальные братства. В них вступали низшее духовенство и православная шляхта, они становились этакими центрами сопротивления католической экспансии. Но это уже не могло спасти ситуацию. Еще и потому, что в Речи Посполитой началась религиозная реформа, которая была призвана ускорить процесс дерусификации новых земель.

Понятно, что для православного населения Южной Руси Москва оставалась духовным центром православного мира, даже после многочисленных войн с Московским государством, ведь там находился патриарх всея Руси. Связь православных братств с Москвой превращала их не просто в религиозные объединения, а, как сказали бы сейчас, в агентов влияния. И еще при Сигизмунде Третьем при поддержке высшего католического духовенства два православных епископа, Кирилл Терлецкий и Игнатий Поцей, были посланы в Рим. С папой Климентом они обсудили возможность объединения, или унии, католической и православной церквей.

В Бресте в 1596 году созвали собор, на котором и было оглашено решение об объединении церквей, главой новой греко-католической, или, как ее еще называют, униатской, церкви был признан Папа римский, основные догматы были приняты также из католицизма, но в богослужении продолжали использовать церковнославянский язык, сохранили и внешнюю, обрядную сторону. Униатским епископам были обещаны места в сенате, все униатское духовенство было освобождено от налогов и податей.

Речь Посполитая, Польша, получив от Литвы все русские земли, получила и более чем реальный шанс стать одним из главных игроков в европейской политике. Она могла стать новым центром объединения славянского мира. Брестская Уния стала началом конца польской мечты. Там, где начинается национализм, заканчивается сила государства. И вот когда в Речи Посполитой всех, не принявших униатство, назвали еретиками, когда началось преследование православных, началось и народное сопротивление. Чуть раньше приводилась цитата о положении православных в Польше до Брестской Унии, так вот после нее все стало еще хуже. Униатские епископы при поддержке польского правительства захватывали православные церкви и монастыри и препятствовали проведению православных богослужений и совершению обрядов. Православных монахов ловили, заковывали в кандалы и сажали в тюрьму. При этом православный митрополит Михаил Рогоза сам стал униатом, большинство епископов последовали его примеру. Интересно, кто все же остался верен православной церкви? Это были епископ Львовский и епископ Перемышльский. Сейчас Львов — это Западная Украина, Перемышль — Польша. В польском сейме православный шляхтич Древницкий заявил:

Православный шляхтич Киевского воеводства Хоревич писал в мемуарах:

Восстания русского крестьянства начинают сотрясать Польшу с конца 15 века. В Прикарпатье и Закарпатье появляются отряды опришек. Откуда появилось это слово, установить точно невозможно, но оно схоже со словом «опричник» и русским словом «опричь», означающим, по словарю Даля, «вне, снаружи, за пределами чего». Опришки Карпат не были обычными бандитами, хотя жили от грабежа. В опришки шли крестьяне, и воевали они — а это была настоящая партизанская война — небольшими отрядами по несколько десятков человек. Опришки совершали набеги на поместья польских и венгерских землевладельцев, грабили и сжигали их вместе с документами на землю и крестьянскими долговыми расписками.

Вообще, вводя унию церквей, польские власти мечтали о культурном поглощении Южной Руси, и в целом мысль создать свою, особую квазирелигию для локального использования, чтобы сделать целый народ более лояльным, представлялась весьма удачным политическим проектом. Но вместо этого Уния окончательно расколола южнорусское общество. Пропольскую верхушку — русское дворянство и духовенство — возненавидела большая часть населения. И в 1654 году после нескольких лет войны под предводительством Богдана Хмельницкого произошло важное историческое событие — Переяславская рада — воссоединение русских земель, которое сейчас, начиная с 30-х годов 20 века, принято называть объединением России и Украины. И вот мы подошли к тому моменту, когда настало время разобраться, где же во всей этой истории Южной Руси, Московии, Руси Галицкой, Литвы и Польши все это время были Украина и украинцы. А то ведь странно получается, разговор у нас об Украине, и дошли мы уже до 17 века, а никакого украинского народа у нас до сих пор нет.

Итак, как уже упоминалось выше, слово «оукраина» или «украйна» в русском языке употребляется уже в 11 веке. Помните «и о нем оукраина много постона»? Большинство лингвистов сходятся на том, что это слово означало «пограничную территорию». И это не современная теория, сочиненная «злыми москаляками», которые пытаются опорочить все украинское. Еще в конце 19 века галицко-русский ученый, житель Львова, историк и мыслитель Осип Мончаловский (мы его вспомним не раз) писал:

В русских летописях еще в 1189 году упоминается галицкая «оукраина»: «еха ж Смоленъска вборзе и прихавшю же ко украйне Галичъкой и взя два города Галичъкые (приехал из Смоленска быстро к галицкой границе и взял два города Галицких), а вот летописное известие об отвоевании Даниилом Галицким пограничных с поляками русских городов в 1213 году: «Даниил еха с братом и прия Берестий, и Угровеск, и Столпье, Комов и всю украину». Слово «украина» в том же значении — приграничье, упоминается в русских и литовских документах 13–17 веков. Для Московского государства южной «украйной» была граница, за которой начиналось Дикое поле и откуда приходили кочевники. Окская Украйна — «Украина за Окой». В российском законодательстве 16–17 веков неоднократно приводится список городов такой Украйны: Тула, Кашира, Крапивна, Алексин, Серпухов, Таруса, Одоев.

Между 29 июля и 2 августа 1572 года в 50 верстах южнее Москвы проходило сражение, в котором решалась судьба Руси, Московского государства, да и Европы в целом. За год до этого крымско-татарское войско сожгло Москву. В этот раз хан Девлет Гирей собрал огромную армию и на Москву он шел не воевать даже. Побеждать. Уже были поделены земли, уже были обещаны мурзам наделы, а солдатам рабы. Помимо крымских татар в армии хана были турецкие и ногайские отряды. Хан полагал, что русские не смогут собрать большого войска всего через год после опустошительного набега. И он был прав, Москва выставила всего 25 тысяч, включая наемников, против 120 тысяч.

Но русские войска, сделав невозможное, победили. Командовавший войском князь Михаил Воротынский, кстати, запечатлен на все том же памятнике 1000-летия Руси в Новгороде. Геополитическое значение победы при Молодях было колоссальным. Москва отстояла свои завоевания — контроль над Казанским и Астраханским ханствами, Крым больше никогда не смог собрать столь же сильной армии, потеряв почти все мужское население в этом походе. Крымское ханство ослабило свою экспансию и на Южную Русь, то есть Польшу. Битве при Молодях посвящено немало работ современных историков, и потому я не стану подробно рассказывать о ходе сражения. Упомянул я ее лишь в связи с тем, что в документах, относящихся к событиям лета 1572 года, часто встречается слово «украина» или «украинские». Интересно посмотреть — как и почему. Приведу несколько цитат:

То есть очевидно, что украина — это граница. Украинные люди — те, кто несут службу по охране рубежей государства. Проще говоря, пограничники. И судя по приказам, Воротынский собирает войско, что называется, с миру по нитке. Оголяет все границы, снимает отовсюду бойцов, чтобы отражать атаку крымчаков. Украинные города — пограничные города. Но вот, пожалуй, самое интересное. Это из записей «Разрядной книги о «береговой службе» и отражении нашествия крымских татар» в 1572 году.

То есть современным языком это звучало бы так:

Как видно, никакого иного значения у слова «украина» вплоть до 19 века не было. Почему до 19 века? Об этом чуть позже. Но самое интересное, что и в польском языке слово «украина» означало пограничье, границу. И таким пограничьем сначала для Литвы, а потом Речи Посполитой были южнорусские земли, граничившие с Диким Полем, и так же, как Московское государство, Польша на этих украинах отражала крымские набеги. В польских источниках 16–17 веков упоминаются «замки и места наши Украйные», «места и местечки Украинные», «Украина Киевская». В польских документах, как и в русских, встречаются «украинные люди», «украинные слуги», «украинники», «обыватели украинные» и даже «паны воеводы и старосты украинные».

А вот российский историк, кандидат исторических наук Федор Гайда полагает, что появление термина «украинец» впервые документально зафиксировано в польских источниках во времена восстания Северина Наливайко. Это было первое крестьянское и казачье восстание, жесткой антипольской направленности, оно бушевало с 1594 по 1596 год и было ответом на политику дерусификации, которую проводили польские власти. Целью восстания было освобождение земли Поднепровья от польского влияния. В мае 1596 года, когда восстание уже было почти подавлено, Северин Наливайко отступал к русской границе. В его казацко-крестьянском войске было много женщин и детей, это были семьи восставших. К границе они не пробились, их блокировали, Наливайко схватили и сдали полякам перетрусившие казачьи атаманы, а поляки устроили бойню. Уже после сдачи войска казаков напали на ничего не ожидавших повстанцев и порубили их вместе с детьми и женами. Польский хроникер Бельский писал: «И так их рубили немилосердно, что на протяжении мили или больше трупы лежали на трупах. Было их всех в лагере вместе с чернью, женщинами и детьми около десяти тысяч, из которых спаслись не более полуторы тысяч…»

В этой бойне принимали участие иностранные наемники и всякие маргиналы, примкнувшие к отрядам польских магнатов. Командующий польским отрядом Станислав Жолкевский в рапорте королю Сигизмунду III от 10 июня 1596 года описывал события так: «Жолнеры, а особенно венгерская пехота и украинцы, будучи разъяренными на казаков, не только отняли у них свое имущество, но и их собственное, и убили несколько десятков человек; сдержать этих разъяренных нельзя было никаким способом, хотя я с панами ротмистрами и пытался сделать это всеми силами и способами».

Федор Гайда делает нелестный вывод о смысле слова «украинцы»:

Надо сказать, казачество вообще сыграло важную роль в процессе воссоединения Руси и — как ни странно — в процессе формирования идеологии украинства и украинского сепаратизма в Российской империи. Именно казачья мифология стала двигателем идеи о том, что Южная Русь всегда была особым государством. Об украинском казачестве написаны сотни книг, и сейчас, конечно, нет смысла подробно разбирать историю казачества, однако рассказ о жизни Южной и Юго-Западной Руси в Речи Посполитой без краткого экскурса в историю казачества будет невозможным.

Происхождение слова «казак» сейчас установить невозможно, но согласно основной версии, его корни следует искать в тюркских языках. Русский историк 19 века Николай Костомаров полагал, что запорожское казачество этнически было связано с кочевыми народами — печенегами, половцами. Другой русский историк, Петр Голубовский, в своем труде «Печенеги, тюрки и половцы до нашествия татар. История южнорусских степей IX–XIII вв.», изданном в Киеве в 1884 году, предположил, что между степным кочевым миром и русскими землями не было четкой границы, и на всем пространстве от Дуная до Волги печенеги, торки и половцы жили в русских владениях, сами русские основывали поселения в глубине тюркских территорий. Происходило сильное смешение кровей и культур. И уже в это время, по версии Голубовского, стали появляться русско-тюркские общины полувоенного-полукриминального характера.

Петр Голубовский

На основе текстов знаменитого «Codex Cumanicus» — письменного памятника старокыпчакского языка начала 15 века, единственный список которого хранится в библиотеке собора Святого Марка в Венеции, — Петр Голубовский сделал вывод, что слово «казак» происходит из языка кочевников-половцев и его значение — передовой стражник, дозорный. В лексике казаков было вообще немало тюркизмов. Слово «атаман» — это, по одной из версий, производное от «одаман», что означает старший среди чабанов сводного стада. Само такое многотысячное стадо называлось «кхош». Казацкий термин «кошевой атаман» как раз оттуда.

Возникновение казачества как социальной прослойки, как этакого русского субэтноса в первую очередь связывают с периодом после ордынского нашествия, когда земли к юго-востоку от Киева, по обеим сторонам Днепра, почти опустели. Постоянные набеги то волжской орды, то крымских татар, то ногайцев превратили эти места в безлюдный край. И под властью Великого княжества Литовского ситуация не изменилась. Юго-восточное пограничье оставалось этакой ничьей землей, по которой бродили отряды лихих отчаянных ребят — и русских, и татар. Они жили охотой, грабежом, часто в одном отряде были и христиане, и мусульмане.

С начала 16 века на южное пограничье бежало все больше русских людей, спасавшихся от притеснений со стороны польских властей, жизнь этих обитателей пограничья не подчинялась никаким государственным законам, и хотя эти земли формально принадлежали Польше, никакого влияния Речь Посполитая там не имела. Однако к середине 16 века польские власти решили использовать казаков в государственных целях и заключили с ними первый договор. В 1572 году король Сигизмунд Август подписал универсал, в соответствии с которым коронный гетман Язловецкий нанял для службы 300 казаков. При короле Стефане Батории казаки были собраны в полки Речи Посполитой для несения службы по охране границы и участия в войнах с Турцией и Швецией. Эти казачьи отряды получили название реестровых казаков. А вот запорожские казаки, не находившиеся на государственной службе, среди населения назывались низовыми, сечевыми или нереестровыми, они, собственно, и составляли Запорожскую Сечь.

На европейских картах 17 века впервые появляется слово «Украина», и это всегда пограничная территория, области расселения запорожских казаков. На карте Корнетти 1657 года, между «Bassa Volinia» и «Podolia» значится по течению Днепра «Ukraine passa de Cosacchi». На голландской карте конца 17 века то же самое место обозначено: «Ukraine of t. Land der Cosacken». То есть можно предположить, что и европейцы понимали под словом «украина» пограничную территорию, область, но никак не отдельную страну.

В Московском государстве примерно к 15 веку уже сложилась традиция называть земли Древней Руси, исконно-русские территории первого русского государства Малой Русью. Это, по сути, калька с византийской терминологии — Малая Русь и Великая Россия, то есть просто «большая». Поначалу Малой Русью или Малороссией называли только земли Галицко-Волынского княжества, а с конца 15-го — начала 16 века — все земли Юго-Западной Руси. При этом название Малая Русь не несет ничего обидного или оскорбительного. Напротив, «Малая» в данном случае означает «подлинная». Русский историк и славист Андрей Стороженко (под псевдонимом Царинный) писал: «… название «Малая» в приложении к Руси или России является самым почетным, какое только можно себе представить. Оно, по терминологии, усвоенной средневековьем от древнегреческих географов, определяет, что Русь или, по греческому выговору, Россия, собравшаяся в X веке около Киева, была первоначальной, исконной, основной Русью, прародиной русскаго племени»[3].

И даже когда эти земли находились под властью Польши, в Московском государстве, позднее в Российской империи, их называли Малороссией. Слово «украина», как мы помним, относилось к границе, и украинец в русском языке — это житель пограничья. В отношении жителей Южной Руси тогда применялись термины «малорос», «малороссиянин» или «запорожец».

В 19 веке в России и Малороссии стал популярен образ запорожского казака: он отважен, он борется за православную веру, этакий степной рыцарь. Историк 19 века Дмитрий Дорошенко, один из украинских политиков начала 20 века, сам происходивший из казачьего рода, писал про Сечь:

«Тут постепенно выработалась особая воинская организация наподобие рыцарских братств, что существовали в Западной Европе»[4].

При этом еще и считалось, что у казаков сложилось подлинное народовластие, равенство и братство. Как ни странно, но родился этот миф не в России 19 века, а в Речи Посполитой в 16 веке. Польский поэт Папроцкий противопоставлял загнивающей государственной элите лихих казаков. Дескать, лишь они спасали поляков от татарской экспансии. В 1572 году вышло сочинение, описывающее похождения казаков в Молдавии под начальством гетмана Ивана Свирговского. Там храбрые казаки с польскими фамилиями — Свирговский, Козловский, Сидорский, Янчик, Копытский, Решковский — сражаются с турками.

Конечно, казаки не были никакими рыцарями, и сравнивать их с орденом невозможно. И не были они защитниками православия, потому что вполне могли присягнуть крымскому хану и вместе с его войском идти грабить московитов или поляков. А захватив пленных, могли легко продать их в Крым. И конечно, никакой демократии и равенства среди казаков не было.

Реестровые казаки в 16 веке на польской службе разбогатели, стали превращаться в землевладельцев — земли просто захватывали — и добиваться таких же прав, как у шляхты. Но вот в годы СССР казачеству снова были приписаны все те мифологические свойства, которыми их наградили польские беллетристы и сами казачьи летописатели 18 века, которых я упомяну чуть позже.

«В ходе борьбы украинских народных масс против феодально-крепостнического и национального гнета, а также против турецко-татарских набегов, была создана военная сила в лице казачества, центром которого в XVI веке стала Запорожская Сечь, сыгравшая прогрессивную роль в истории украинского народа»[5].

На национально-освободительное движение в Малороссии начала 17 века (этот термин будет применяться и дальше) существует два взгляда. Прагматический и романтический. Согласно второму, вольнолюбивые казаки восставали против Польши, потому что не могли терпеть притеснений со стороны властей, и особенно потому, что не могли терпеть поругания православной веры. Согласно первому, прагматическому взгляду, все было куда проще: казачья старшина, то есть верхушка, люди сплошь богатые, просто с помощью восстаний хотели получить еще больше привилегий от польских властей и равных прав с польскими магнатами. Поляки отказались и получили войну. Население Малороссии, и не только русское (напомним, там селилось и немало поляков), к казакам относилось совсем не восторженно, небезосновательно считая их бандитами, дикарями и вообще людьми крайне опасными. Даже придуманный Гоголем Тарас Бульба, если тщательно вчитаться в текст, не выглядит справедливым рыцарем и защитником угнетенных.

Эпизод характерный. Тарас Бульба думает, как бы ему устроить небольшую победоносную войну, на которой можно и поживиться, и детей военной науке обучить. Для описания таких личностей в современном русском языке есть термин «полевой командир». Он дает наиболее точное представление о том, каковы были лидеры казачества. И в действительности казаки, например, к русским крестьянам относились ненамного лучше поляков, также презрительно называя их чернью и быдлом. Вчерашние бандиты, разбойники, попав на службу к польскому королю, став реестровыми казаками, начинали превращаться в нечто наподобие элиты. То есть они хотели бы считать себя особенными, им бы хотелось стать равными польским шляхтичам. Так, на конвокационном сейме 1632 года старшина реестровых казаков заявил:

О моральных принципах казаков и их полевых командиров говорит, например, такой факт — в 1618 году поляки собрали войско для похода на Москву, в нем помимо поляков были и 20 тысяч казаков под предводительством гетмана Сагайдачного. Они участвовали в боях, в осаде Москвы, едва оправившейся после событий 1612 года, но город так и не взяли. А Сагайдачный потом вроде бы даже каялся, что был причастен к братоубийственному походу. Произошло это, правда, после того, как поляки ему не дали обещанных привилегий. Однако это весьма показательная история: ради получения особых привилегий для себя, любимых, для казачества, казаки могли резать и русских тоже.

Вообще, к середине 17 века казачья старшина, казачья аристократия, стала довольно богатой прослойкой, ничем не хуже средних дворян. Дети казачьей аристократии учились в университетах, говорили на латыни. Но для поляков они все равно оставались дикарями с Поднепровья. Советская историография называла казачьи восстания «национально-освободительным движением украинского народа». Но надо сказать, что никакого украинского народа тогда не было, его не упоминают даже польские источники, и за свои права боролись только крестьяне, участники восстаний. Русский, точнее малороссийский, историк 19 века Владимир Антонович, один из отцов малороссийского автономизма, писал о положении дел в Речи Посполитой так:

Казаки боролись за привилегии, за возможность стать шляхтой, как русские или литовские дворяне, за включение в реестр. Особое раздражение казачества вызвало решение польских властей сократить число реестровых, то есть состоящих на госслужбе казаков, до 1000, а остальным надлежало стать крепостными крестьянами. То есть чернью и быдлом, которых и сами казаки ненавидели. В 20–30-е годы 17 века Малороссию то и дело охватывали восстания — то одного, то другого казачьего полевого командира.

В 1625 году происходит восстание Жмайло, в 1630-м — восстание Федоровича, в 1635 году — восстание Сулимы, в 1637 году — восстание Павлюка, в 1638 году — восстания Остряницы и Гуни. Восстания в Малороссии, понятное дело, поляки подавляли жестоко, и на фоне этого многие русские люди бежали в Слободскую Украйну. Эта особая пограничная область на юге Московского государства располагалась там, где сейчас находятся Харьковская и Сумская области Украины, часть Луганской области, часть Донецкой, почти вся Белгородская область России и несколько районов Воронежской и Курской областей.

Беженцы из Малороссии потянулись туда, на юг Русского государства, с середины 16 века. То есть эти территории и раньше были заселены, но именно в это время поток переселенцев увеличился в разы, потому что политика дерусификации Литвы и Польши превращала русских людей там в граждан второго сорта. Уходили поодиночке, семьями, селами, а Москва принимала русских беженцев-переселенцев, им выдавали помощь, оружие и землю. Для разросшегося Русского государства это была новая украина, новая южная граница, за которой начинались территории, контролируемые крымскими татарами, откуда они приходили с набегами. Там была построена так называемая «белгородской засечная черта» — ряд крепостей и оборонительных сооружений, которые шли с запада на восток, от Ахтырки через Новый Оскол и до верховьев Дона.

Большинство беженцев были семейными казаками и крестьянами, многие переселялись в Россию сразу со всем скарбом, скотом, инструментом. Жители Слобожанщины были освобождены русскими властями от уплаты налогов, им выдавали по 16 десятин земли на члена семьи, зерно и подъемные средства, и главное — в городах действовало магдебургское право, а на крестьян не распространялось крепостное право. Потому что одной из обязанностей поселенцев, живших в «слободах» — то есть свободных селах, не принадлежавших ни государству, ни помещику, — была охрана границ. Название Слобожанщина, как можно догадаться, и происходит от «слобод». У поселенцев была своя военная организация, казачьи полки и сотни. Слободская Украина имела особый статус в России, самоуправление и еще в начале 18 века играла важную роль в отражении набегов кочевников. Уже в Российской империи, в 1731–1733 годах, там была построена новая оборонительная линия для защиты границ, называлась она Украинской линией.

И кстати, русское слово «украинец» с появлением Слобожанщины стало распространяться и на жителей этой области. В документах той поры встречаются украинные служилые люди Слободской Украйны. При этом народ называется или русским, или малороссийским. В анонимном труде «Записки о том, сколько я памятую о Крымских и Татарских походах» некий участник похода 1736 года против крымского ханства пишет о том, что татары сталкивались с «нашими легкими войсками (Запорожцами и Украинцами)». Лишь в конце 18 века, во времена Екатерины, Слободская Украина была окончательно упразднена, сначала став Слободско-Украинской губернией, а потом превратившись в часть Харьковского наместничества. Слобожанщина в 19 веке сыграла огромную роль в формировании украинского сепаратизма. Но об этом позже. А в начале 17 века после каждого очередного подавления восстания в Малороссии на Слободскую Украину приходили новые русские беженцы. Так, в 1638 году остатки войска гетмана Остряницы после польской победы перешли на Слободщину, основали город Чугуев и создали Чугуевский полк. Около 1652 года беженцами были заселены земли в районах Сум и Харькова и созданы одноименные казацкие полки. Несколькими годами позже южнее Харькова был основан город Изюм и создан Изюмский полк.

Но вернемся в Малороссию. В условиях бесконечных крестьянских восстаний, оттока населения на северо-восток казачья старшина оказалась перед выбором. Или остаться особым воинским сословием в составе Польши, или же продолжить бороться. Но уже не за привилегии, а за независимость территорий. Точнее, за то, чтобы территории Поднепровья оказались под чьей-либо защитой.

В 1648 году началось очередное восстание под предводительством Богдана Хмельницкого. «Мне удалось совершить то, о чем я никогда и не мыслил», — так потом говорил гетман. Это было не просто восстание. Это была настоящая война, длившаяся шесть лет. Описывать ее подробно в этой книге нет смысла. Есть сотни источников, где можно ознакомиться с ходом войны 1648–1654 годов и понять, насколько жестокой и кровавой она была. Тут стоит упомянуть лишь одно — она стала первым гвоздем в крышку гроба польской мечты о великом польском государстве. Доведенный до отчаяния народ достиг той точки сознания, где уже не было места сомнениям или страху. Люди были готовы или умереть, или все же добиться другой жизни. И казачья старшина здесь просто ничего не могла изменить, став заложником народного гнева.

Казачья аристократия не хотела никакой независимости от Польши. Как раз наоборот, она рассчитывала в составе Польши получить побольше прав над крестьянами. Но вот народ — простое казачество, крестьянство — хотел другого. Он хотел московского подданства. Потому что люди понимали, что это такое — быть подданным Москвы. Слободская Украина была яркой демонстрацией того, что под Москвой можно жить, работать, сохранять идентичность и не быть низведенным до состояния скота. Слобожанщина, кстати, наполнилась переселенцами из Малороссии за какие-то пять лет настолько, что все прежде безлюдные территории были заселены. По некоторым данным, число беженцев превысило 20 тысяч человек. Колоссальная для 17 века цифра. Причем называли себя беженцы русскими. Это видно хотя бы по народным песням того периода, которые в одном полемическом письме приводит упомянутый мной Владимир Антонович:

В таких условиях казачья старшина была вынуждена следовать за народной волей. Но при этом постараться сохранить свое положение, привилегии, статус. Вариант был один — постараться сделать так, чтобы оказаться под протекторатом Москвы, но при этом сохранить все как в Речи Посполитой. Часть казачества была против воссоединения с Россией. Да и сам Хмельницкий с удовольствием остался бы в Речи Посполитой, дай ему власти то, чего он хотел. Более того, известно, что лидеры восстания обсуждали возможность присяги и крымскому хану. Они боялись, что при московской власти такой вольницы уже не будет. И все же решили присягать Москве.

Явившись к присяге, старшина и гетман, например, потребовали, чтобы русский царь в лице своих послов, в свою очередь, присягнул и им, казакам. Стольник Бутурлин ответил:

«Николи не бывало и впредь не будет, и ему и говорить о том было непристойно, потому что всякий подданный повинен веру дати своему государю».

Через несколько дней полковой писарь Иван Выговский вновь пришел к Бутурлину с требованием «дать им письмо за своими руками, чтобы вольностям и маятностям быть по-прежнему».

В итоге переговоров была подписана Переяславская рада — как писали советские историки, документ о воссоединении России и Украины. На Украине сейчас говорят о том, что это была «переяславская конституция», или «договор». В действительности же никакого договора, тем более между двумя странами, не было. В Переяславле в 1654 году малороссийский народ и казаки присягнули новому царю. Царю Московскому. Безоговорочно. И в Российской империи события 1654 года назывались «Воссоединением Руси», потому что до 20-х годов 20 века ни о какой Украине как о государстве и речи быть не могло. И каждый образованный человек знал — в истории такого государства не существовало.

Русский царь Алексей Михайлович, по сути, не отказал новым подданным ни в одной из их просьб. Многим городам оставили Магдебургское право. Духовенство сохранило все владения, права и привилегии, Казачий реестр сохранили и на службу приняли аж 60 тысяч человек. Малороссии оставили право выбирать старшину и гетмана, с последующим информированием Москвы, даже разрешили принимать иностранные посольства.

Казалось, что сразу после принятия присяги Российскому государству на место польских воевод и прочих управленцев должны приехать такие же, но уже из России. Однако на деле Москва сделать это не смогла, слишком много сил отнимала начавшаяся война с Польшей, а последующие события в Малороссии не оставили Москве возможности влиять на этот регион.

В 1657 году русские власти подняли вопрос о введении воевод и взимании налогов, Хмельницкий этому воспротивился. По сути, нарушив присягу. А потом он умер. Последующее тридцатилетие вошло в историю Малороссии и осталось в народной памяти под названием Руина. Преемник Хмельницкого Иван Выговский решил снова присягнуть Польше, и за ним последовала казачья старшина. Подробно пересказывать события периода Руины здесь вряд ли нужно, любой желающий легко может ознакомиться с фундаментальным трудом по этой теме русского историка Николая Костомарова, который так и называется «Руина». В двух словах стоит заметить, что это было страшное время. Казаки воевали, разделившись на тех, кто поддерживал ориентацию на Москву, и тех, кто поддерживал Польшу. Малороссия подвергалась набегам татар, и границы никто не защищал. Поляки при поддержке наемников врывались на левобережную часть Малороссии, левобережное казачество совершало кровавые рейды по польским поселениям Правобережья Днепра.

Русское государство долго пыталось удержаться в стороне от происходивших событий, но в итоге было вынуждено вмешаться, ввести войска, и лишь к концу 17 века Левобережная часть Малороссии оказалась окончательно воссоединенной с Россией. Но при этом никаких иллюзий у Москвы по поводу казачьей старшины не осталось: непрерывные интриги казачьей аристократии, переходы то к Польше, то к Москве, русская администрация то вводила воевод в Малороссию, то была вынуждены их отзывать. Казаки бесконечно жаловались в Москву, что их якобы притесняют московские посланцы. Причем это стало частью и польской, и казачьей пропаганды, дескать, москали хотят отобрать у вас все свободы. Так боритесь с ними. Например, гетман Иван Выговский приготовил такую речь, чтобы объяснить, почему он решил присягнуть польскому королю, изменив присяге царю русскому:

Гетман Иван Брюховецкий, тоже несколько раз решавший, с кем ему быть — с Москвой или Варшавой, писал в одном универсале, объясняя, почему не стоит доверять русскому царю. И самым интересным моментом в этом объяснении выглядит ссылка на полученную «через Духа Святого» информацию. Возникает ощущение, что эта традиция получения важных и достоверных сведений о происходящем в мире с тех пор прочно укоренилась в украинском истеблишменте.

Все у казаков были виноваты в их бедах: и ляхи, и москали, только сами казачьи полевые командиры были совершенно чисты и непорочны. Москва несколько раз жестко требовала у казачества определиться, с кем оно намерено связать свою судьбу и как видит себе будущее Малороссии. В 1668 году на Глуховской раде князь Григорий Ромодановский спросил гетмана и старшину:

К концу периода Руины, то есть к 1687 году, Польша значительно ослабела, в ней разгорелась внутренняя борьба за престол, ей стало не до русских земель. А окрепшая Россия начала вполне серьезно влиять на польскую и европейскую политику. Уже в начале 18 века польский король Август Второй стал союзником Москвы, потому что видел в ней серьезную силу. И надеялся с помощью Петра Первого ослабить Швецию и вернуть Польше Лифляндию.

Вся оказавшаяся воссоединенной с Великороссией территория Малороссии — это было левобережье Днепра — стала называться Гетманщиной. Это была особая административная единица в составе Российской империи, вроде Слободской Украины. Поскольку казачество играло важную роль в жизни Малороссии, то и структура власти в Гетманщине оказалась полувоенной. Во главе стоял выборный гетман, высшим представительным органом была Генеральная рада, совещательным органом при ней была Генеральная старшина.

Гетманщина в составе Русского государства имела свой бюджет, свое денежное обращение, свою систему сбора налогов. Финансовой сферой ведала Генеральная канцелярия Скарба войскового, которую возглавляли два генеральных подскарбея. Административно-территориальное устройство Гетманщины было также основано на традициях казачьего самоуправления. Гетманщина делилась на полки и сотни — почти до конца 18 века, когда Екатерина Вторая ликвидировала Гетманщину. Точнее, в силу вступило общее положение о губерниях Российской империи, и сотенно-полковое административное устройство было упразднено не только в Малороссии, но в других регионах.

Иван Мазепа

Первый гетман после 30-летней эпохи Руины Иван Мазепа запомнился своим предательством. Поначалу он действительно искренне служил Петру Первому, участвовал в Азовских походах, строил церкви, был меценатом, но в разгар Северной войны он, увидев, что Российская империя терпит неудачу за неудачей, решил перейти на сторону шведского короля Карла Двенадцатого. Фамилия Мазепы стала нарицательной, хотя стоит отметить, что ничего из ряда вон выходящего в его поступках, учитывая опыт предыдущих 50 лет, не было. А вот что он сам писал, объясняя причины своего поступка:

«Московская потенция уже давно имеет всезлобные намерения против нас, в последнее время начала отбирать в свою область малороссийские города, выгонять из них ограбленных и доведенных до нищеты жителей и заселять своими войсками».

То есть опять клятые москали оказались виноваты во всем. И как предыдущие гетманы не могли объяснить, почему, если москали такие кошмарные тираны, народ все равно бежит из Малороссии в Слобожанщину (ведь, казалось бы, логово тирании), так и Мазепа не нашел объяснений, почему на стороне москальских угнетателей выступила вся Малороссия, а к нему присоединились лишь 4 тысячи казаков.

Филипп Орлик

Следующим гетманом стал Филипп Орлик, он, правда, был гетманом правобережной Малороссии. То есть той, на которую власть Российской империи на распространялась. На Левобережье гетманом стал Иван Скоропадский. Но вот с именем Орлика связан один украинский исторический миф о якобы первой украинской конституции. После разгрома шведов под Полтавой в 1709 году Мазепа бежал на турецкую территорию, в Бендеры. Сейчас это Приднестровье. Там он умер, гетманом выбрали Орлика, а на этих выборах были провозглашены составленные Орликом «Пакты и Конституции прав и вольностей Войска Запорожского», по-латыни — Pacta et Constitutiones legum libertatumqe Exercitus Zaporoviensis. На Украине этот документ сейчас именуется «Конституцией Пилипа Орлика». Полное названием документа «Договор и Установление прав и вольностей Войска Запорожского и всего свободного народа Малороссийского между Ясновельможным гетманом Филиппом Орликом и между Генеральной старшиной, полковниками, а также названным Войском Запорожским, которые по давнему обычаю и по военным правилам одобрены обеими сторонами свободным голосованием и скреплены ясным гетманом торжественной присягой».

«Конституция Орлика»

Этот документ определял протекторат шведского короля Малороссией, а также была определена система управления: как выбирать гетмана, старшину, Генеральную раду. И вот стоит подробно рассмотреть несколько деталей. Филипп Орлик подписывается именно так — Филипп. Не Пылып, как сейчас его отчего-то именуют на Украине. И кстати, в украинских источниках «Конституция Орлика» обычно приводится в переводе на украинский язык. Однако интересно, на каком языке и как был написан пакт. Вот, например, преамбула.

«Договоры и постановленья прав и волностей войсковых межи ясневелможным его милостю паном Филиппом Орликом, новоизбранным Войска Запорожского гетманом, и межи енералними особами, полковниками и тим же Войском Запорожским сполною з обоих сторон обрадою утверженные и при волной елекции формалною присягою от того ж ясневелможного гетмана потверженные».

Мы видим, что свой народ Орлик именует малороссийским или казацким, никакого другого, например, «украинского», народа там нет.

«Дивный и непостижимый в судьбах своих Бог, милосердный в долготерпении, праведный в казни, како всегда от початку видимого сего света, на праведном правосудия своего мирил едны паства и народы возвышает, другие — за грехи и беззакония смиряет, едны порабощает, другие — свобождает, едны возносит, другие — низвергает, так и народ валечный стародавный козацкий, прежде сего именованый козарский, перш превознесл был славою несмертелною, обширным владением и отвагами рицерскими, которими не тылко окрестным народом, лечь и самому Восточному панству на море и на земли страшен был так далече, же цезар восточный, хотячи оный себе вечне примирити, сопрягл малженским союзом снови своему дочку кагана, то ест князя козарского. Потом славимый во вышных той же праведный судия Бог за умножившиеся неправды и беззакония, многими казням наказавши, тот народ козацкий понизил, смирил и ледво не вечною руиною низвергл, наостаток военным оружием державе Полской чрез Болеслава Храброго и Стефана Батория, королей полских, поработил».

Филипп Орлик, надо признать, был личностью незаурядной, имел отличное образование. Он обучался в иезуитском коллегиуме в Вильно, окончил Киево-Могилянскую академию, знал польский, шведский, французский, болгарский, сербский, итальянский, немецкий и латынь. И вот на латыни, подражая польской шляхте, он и написал второй заголовок своего пакта. Pacta et Constitutiones legum libertatumqe Exercitus Zaporoviensis. В данном случае слово constitution означает всего лишь постановление. В советское время на бумажных рублях были надписи на всех языках народов СССР. Но никто не использует эти деньги, чтобы доказать, например, что уже в 40-е годы 20 века в Средней Азии появились независимые государства. Надписи же на деньгах существуют. Вот примерно то же самое пытаются сделать с «Конституцией» Орлика. Доказать древность державы, которой в то время даже не существовало.

Но вернемся к Гетманщине. После предательства Мазепы доверие Москвы к казачьей аристократии было подорвано, видимо, окончательно, и на какой-то момент Петр Первый даже отменил гетманское управление, передав эту функцию специальному ведомству, Малороссийской коллегии. Впрочем, позже гетманство вернули, и до, как уже упоминалось, времен Екатерины Второй эта часть Малороссии жила по своим особым законам и правилам.

В это время, в начале и середине 18 века, в Польше начались разрушительные процессы. Правобережье Днепра, которое осталось после русско-польских войн и Северной войны под властью Речи Посполитой, начало стремительно пустеть. Русские люди убегали на Левобережье, в Гетманщину, или дальше, в Слобожанщину. Население покидало территории, полагая, что поляки будут мстить и за восстание Хмельницкого, и за поддержку русской армии в Северной войне. После Руины вся правобережная Малороссия была чудовищно разорена. Очевидцы вспоминали, что на местах былых сражений лежали неубранными скелеты воинов, деревни и хутора стояли разоренными и обезлюдевшими. Правобережье начали заселять поляки. Они создавали слободы, поселения, строили хутора и села, власти освобождали польских переселенцев от налогов и повинностей. Всюду воздвигались панские дворцы, замки и католические монастыри. Вместе с польским населением на эти земли еще активнее стали продвигаться католицизм и униатство.

Прежде всего, все новые помещики были исключительно католики. «Все» в данном случае не красивая фигура речи. Это было именно так. Именно все. От своих крестьян они требовали принятия как минимум греко-католической веры. Противостояние по религиозному признаку сопровождалось невероятными даже для того сурового времени жестокостями. Например, в 1766 году в селе Милиеве местные жители решили не пускать к себе священника-униата. Когда пришли польские войска, ктитор церкви Данило Кушнир спрятал церковную дароносицу, чтобы она не попала к католикам и униатам. Узнав об этом, польские военные в присутствии всех жителей сожгли Кушниру обе руки, обмотав их паклей и полив смолой. Потом ему отрубили голову и поставили ее на шесте посреди села.

И это один частный случай, а их были тысячи. Русское население Правобережья отвечало такой же звериной жестокостью, восстания на этих территориях приобрели перманентный характер. Партизанские отряды нападали на польских помещиков, жгли усадьбы, разоряли села. В историю эти события вошли как движение гайдамаков. Слово это, кстати сказать, турецкого происхождения и означает «разбойник». И действительно, для поляков гайдамаки были обыкновенными разбойниками, и когда те попадали к польским властям в руки, их казнили самыми зверскими способами.

Русское население видело в гайдамаках своих защитников и защитников православия, потому что грабили гайдамаки только поляков и евреев, а когда надо было, вмешивались в конфликты православных с католиками или униатами на стороне, конечно же, православных. В 30-е годы 18 века Польше удалось несколько подавить движение гайдамаков, но оставшиеся повстанцы ушли в Запорожье или в Валахию и уже оттуда совершали набеги на замки и панские усадьбы.

И тут не стоит забывать, что в то время религия была частью национальной идентичности. Православный — значит русский. Поляк — значит католик. Перешел к униатам — предатель. И еще поэтому гайдамаки пользовались поддержкой населения. Впрочем, не только.

На Правобережье лишь Киев оставался под властью Русского государства, и этот русский православный анклав вызывающе вклинивался в польские владения: там было много монастырей, сел и имений, где гайдамаки находили помощь и поддержку. Более того, не только монахи или крестьяне помогали ополченцам и партизанам. Поддержку им оказывали и расквартированные тут российские гарнизоны, и местные жители. В 1747 году один из гайдамацких отрядов был сформирован прямо на киевском Подоле. Сборным местом для него стал дом мещанина Афанасия Цирульника. Он снабдил гайдамаков, или, по-современному говоря, боевиков, налетчиков, за свой счет хлебом, деньгами и оружием, и те отправились на город Чернобыль, который затем разграбили.

Польские власти ничего не могли сделать ни с гайдамаками, ни с маганатами и шляхтой в целом, своеволие которой достигло крайних пределов. По сути, не правительство, а уже дворяне проводили внутреннюю политику страны, поддерживали католическую экспансию, насаждали унию. Это была агония страны. Соседи — Российская империя, Австрия, Пруссия — открыто вмешивались в польские дела. Но власти были неспособны как-то повлиять на события на Правобережье Малороссии, и русское население все больше озлоблялось, и в 1768 году вспыхнуло восстание под предводительством Максима Железняка.

Запорожский казак, ушедший со службы, готовившийся стать иноком в Матронинском монастыре, он, узнав о насилиях над православным населением, сформировал отряд и двинулся громить помещичьи имения и захватывать города. Все это сопровождалось поголовным уничтожением польского и еврейского населения. В Умани на сторону восставших перешел сотник Иван Гонта, который отвечал за оборону города. Дальнейшие события вошли в историю как «Уманская резня». Сколько было убито поляков, евреев и русских, установить невозможно. Сам Иван Гонта называл цифру в 30 тысяч, современные историки говорят о 15–20 тысячах, но дело же не в цифрах. Большинство убитых были русские, принявшие униатство, за учениками униатской школы, детьми, восставшие устроили охоту, убивая и самих учеников, и тех, кто их прятал. В центре города стояла виселица, на которой повесили поляка, католического священника и еврея, а рядом была закреплена табличка «лях, жид та собака — вира однака».

Отряды гайдамаков рассыпались по всему малороссийскому Правобережью, Семен Неживый действовал в районе Черкасс, Иван Бондаренко — в районе Радомысля и северной Киевщины, Яков Швачка — около Белой Церкви и в Василькове. Все убивали, вешали, грабили. В народных песнях, впрочем, они остались как защитники простых людей и вершители справедливого суда:

Ходыть Якив Швачка та по Хвастови Та у жовтих ходить у чоботях. Ой вивишав жидив, ой вивишав ляхив Та на панських на воротах.

Восстание удалось подавить с помощью русских войск, которые заодно начали громить войска так называемых барских конфедератов, то есть польских магнатов-сепаратистов, которые пытались бороться с королем, так как были недовольны проводимой им внутренней и внешней политикой. Причем русские части оставались в Польше до 1770 года, командовал ими Александр Суворов, и именно он методично и аккуратно громил части конфедератов, находясь уже на территории с преимущественно польским населением. Вообще, конечно, история Барской конфедерации заслуживает куда большего, чем три предложения в этой книге, и я рекомендовал бы всем интересующимся подробнее ознакомиться с этим трагическим и одновременно героическим эпизодом в истории Польши.

А в 1768 году Железняк был арестован и как подданный Российской империи отправлен в российскую тюрьму. Гонта попал в руки поляков и после зверских пыток был казнен. Население Правобережья ожидало, что российские войска останутся на этих территориях, но войска ушли, и — как результат — доверие к российским властям было сильно подорвано. И даже век спустя в народе сохранялась память о том, как «русский царь» гайдамаков предал, а малороссов оставил на растерзание полякам.

Впрочем, Польше оставалось не много. Измученное внутренними распрями, чванством и бунтами шляхты, слабостью короля, государство было неспособно защитить и сохранить себя. К концу 18 века Польша перестала играть сколько-нибудь серьезную и самостоятельную роль в европейской политике. В 1772 году ее соседи — Пруссия, Австро-Венгрия и Российская империя — частично разделили между собой земли некогда мощного государства.

Окончательно Польша перестала существовать в 1795 году, когда большие державы совершили третий раздел польских земель. Галиция, Закарпатье и Буковина, населенные русскими, или, как тогда говорили, русинами, достались Австро-Венгрии. А почти все территории Древней Руси отошли к Российской империи.

И здесь следует обратить внимание на один важный момент. Российская империя совершила тогда роковую ошибку, граничившую с предательством. Под русской властью оказалась почти вся Польша, включая Варшаву. Чуждая, даже скорее чужая, страна. Другой язык, другая вера, иные идеология и образ мышления. Но при этом Россия легко отдала земли бывшего Галицко-Волынского княжества Австрии. Ей достались Буковина, Галиция и Закарпатская Русь, нынешняя Ужгородская область Украины. Российское правительство признало право Венского престола на эти земли. Отчасти Россия была вынуждена так поступить — шла война с Турцией, и нужно было заручиться если не поддержкой Австрии, то хотя бы нейтралитетом. Это предательство можно было исправить потом, например, во время Венского Конгресса, когда в 1815 году, после поражения Наполеона, Россия диктовала свою волю Европе. Можно было вернуть Галицию под русскую корону и в 1848 году, когда Австро-Венгрию вообще спасло от распада во время восстания только вмешательство русских войск. Но этого сделано не было, и в итоге именно русская Галиция стала колыбелью украинства. Но это было позже, в 20 веке, а началась история украинской идеологии как раз после того, как перестала существовать Польша. В конце 18 века.

Считается, что отцом украинства как идеологии был поляк Ян Потоцкий. В 1795 году в Париже он издал свою книгу «Историко-географические фрагменты о Скифии, Сарматии и славянах», написана она была на французском языке, и в ней, пожалуй, впервые была сформулирована четко и недвусмысленно теория о том, что русские и жители Малороссии — это два разных народа. Причем последний и называется не малороссы, а украинцы.

Ян Потоцкий привел список славянских народов, и «украинцы» там фигурировали как отдельная нация. Якобы именно они в древности разделялись на четыре ветви — на полян, древлян, тиверцев и северян. Согласно теории Потоцкого, русский народ происходил от северо-восточных славян, словен новгородских, а вот племена кривичей, дреговичей и бужан стали основой не только русского, но и украинского народов. И отчасти польского. Жителей Галиции и Волыни Потоцкий и вовсе посчитал потомками сарматов. В 17–18 веках в Польше была крайне популярна теория, что, дескать, все поляки являются потомками легендарного сарматского племени. Польской шляхте крайне импонировала эта версия, и, надо сказать, она находила прямое отражение в быту и жизни дворянства — шляхтичи старались одеваться, «как сарматы», говорить на латыни, проводить время в сражениях и охоте. Этим и объясняется то, что вполне себе европейцы поляки так много позаимствовали в одежде и даже вооружении у степных народов.

Сочинения Яна Потоцкого, конечно, нельзя назвать научным трудом, скорее это была пропагандистская литература. По сути, автор все сводил к простому тезису — раз украинцы не русские, раз это отдельный народ, то и земли Правобережной Малороссии стоит считать землей украинцев, а у Российской империи прав на них нет. Потому что при таком подходе получается, что не было никакого воссоединения русских земель, не было их собирания. Получается, что это кошмарная варварская Россия захватила невинную проевропейскую Малороссию-Украину и теперь готова поглотить всю Европу. Ничего не напоминает?

Ян Потоцкий

Конечно, появление книги Потоцкого стало таким вот пропагандистским ответом на раздел Польши. Разумеется, поляки, точнее верхушка польского общества, смириться с разделом не могли. Тот факт, что часть земель досталась Австрии или Пруссии, поляков не очень задевал, а вот русская власть над Польшей вызывала у них невероятное возмущение. Во-первых, они помнили, что совсем недавно, в 1612 году, эта несчастная Россия им едва не упала в руки, как созревшее яблоко. Во-вторых, польская шляхта привыкла считать русских людьми второго сорта, и тот факт, что теперь эти русские будут Польшей управлять, раздражал польских аристократов ужасно. Тут уместно вспомнить один факт: когда войска Суворова вошли в Правобережную Малороссию для подавления восстания барских конфедератов, один из руководителей восстания Казимир Пулавский в своем воззвании написал, что русские — это животные, которые всегда были рабами, которых могут победить даже польские хлопы, с которыми шляхтичам и воевать стыдно. Что характерно, войска Суворова разгромили конфедератов быстро, легко и практически без потерь.

Украинскую концепцию переосмыслил и развил польский публицист, историк, библиофил Тадеуш Чацкий. В 1801 году он написал научную работу «О названии «Украина» и зарождении казачества». И если Потоцкий все же утверждал, что русские и украинцы берут начало от общего славянского корня, то Чацкий родословную украинского народа выводил от орды укров, которая якобы переселилась в Поднепровье в 7 веке откуда-то из-за Волги.

Сочинения Потоцкого и Чацкого, конечно, знали в узких кругах и относились к ним снисходительно-критически. Они скорее всего и остались бы просто чтением для ограниченного числа интеллектуалов, но сыграло свою роль особое отношение царя Александра Первого к польскому дворянству. Царь Александр, либерал и западник, и участник заговора против собственного отца Павла Первого, и соучастник его убийства, полякам всячески благоволил, считая их этакой прогрессивной частью российской политической элиты. Что отчасти было верно, потому что польское и малороссийское дворянство куда более активно отдавало своих детей в лицеи и университеты, нежели русское. Да и система образования в Речи Посполитой возникла куда раньше, чем в Российской империи.

Министром иностранных дел Александр назначил ярого русофоба Адама Чарторыйского, который в будущем, во время польского восстания 1830–1831 годов, возглавит правительство мятежников. Ян Чацкий, выполнявший при Чарторыйском дипломатические поручения русского правительства, в 1806 году был избран почетным членом Императорской Академии наук. Его брат, видный масон Северин Чацкий — камергер, член Государственного совета, действительный тайный советник. Поляки заседали в Сенате империи, но главное, им позволили встроиться в систему образования.

Первым малороссийским этнографом стал поляк Адам Чарноцкий, некогда он бежал из русской армии, поступил на службу к Наполеону, вместе с его войсками участвовал во вторжении в Россию, а когда вернулся туда в 1819 году, назвался именем ученого Зориана Доленги и даже был представлен императору. Александр Первый приказал зачислить Чарноцкого в состав Министерства народного просвещения и даже выдавать ему по 3000 рублей серебром в год, чтобы ученый ездил себе спокойно и занимался наукой, составлял описания малороссийского народа.

Адам Чарторыйский

В этом выразился типичный, причем во все времена, подход части русского истеблишмента к своей стране и своим гражданам, ну или, в случае империи, к подданным. Свои оказываются недостаточно «европейцами», своя страна — «немытая Россия», а вот поляки или другие иностранцы воспринимаются как носители сокровенного знания о том, как лучше Россию обустроить. Причем подобный подход, как показывает история страны, свойственен не только либералам-оппозиционерам, но и части властных элит. Так вот, Александр Первый сделал практически все возможное, чтобы дикие польские идеи об особом народе, населяющем Малороссию, стали частью общественного сознания. Причем даже не Правобережной части, где поляки и так влияли на политику и на общественную жизнь, потому что российские власти оставили им и поместья, и титулы, а на Левобережье и Слобожанщине.

Понятно, что с момента окончательного раздела Польши представители польской элиты мечтали свою страну возродить. Причем в тех масштабах, которых она достигла в эпоху наибольшего могущества, то есть нужно было бы вернуть русские земли. Но сделать это без поддержки населения было невозможно, и это понимали все. И вот проект формирования новой ментальности, новой идентичности для населения Малороссии, проект, который переформатировал русских в украинцев, был частью польской политической игры. Сейчас трудно поверить в то, что такие отточенные политические технологии существовали уже в 19 веке, тем более что проект создания новой идентичности был долгосрочным, нужно было ведь сначала научить школьников и студентов, а потом подождать, пока они вырастут.

С другой стороны, ничего особенно нового поляки не придумали. Еще в начале 18 века в Польше стали активно открываться народные и духовные школы, открывали их униатские священники. Особенно активно их стали открывать после Замойского собора 1720 года, на котором решено было унифицировать богослужение, приняв литургические книги, одобренные папской властью, и отказавшись от использования некатолических изданий. И для польских властей уже тогда было жизненно необходимо реализовать проект перехода русских, или, как писали в Польше, «natio Ruthenica», русинского народа, русинской нации, в униатство или лучше католичество, и отказ от русской идентичности в пользу польской. Причем сами русские жители Польши понимали, что переход в унию им ничего не даст, они так и останутся для шляхты быдлом и чернью, но вот при этом уже перестанут быть русскими. Однако сама технология поляками уже была отработана, а в Российской империи понимали, что назад в унию русских зазвать не получится, поэтому решили развить проект регионально-национального сепаратизма.

Большая загадка, каким образом этот проект удалось придумать и, главное, реализовать, и ведь понятно, что для его координации нужно было привлечь серьезные силы или структуры. Часть историков придерживается конспирологической версии, полагая, что здесь не обошлось без участия масонов. Поляки играли ведущую роль в масонских ложах юго-западной России. Так, например, на эмблеме ложи «Соединенные славяне», образованной в 1818 году в Киеве с ответвлениями во многих малороссийских городах и Правобережья и Левобережья, девиз «Славянское единство» был написан по-польски.

Играли масоны роль в польском проекте или нет, можно гадать бесконечно. Но главное, что задачи свои поляки понимали весьма четко. Приближенный Адама Чарторыйского, ксендз и историк Валериан Калинка уже в 70-е годы 19 века сформулировал отношение к Малороссии так:

«Край этот потерян для Польши, но надо сделать так, чтобы он был потерян и для России. Реакция Востока на Запад, начавшись с бунта Хмельницкого, постоянно усиливается и отбрасывает нас к средневековым пястовским границам; приговор еще не произнесен, но дела обстоят очень плохо. Как защититься? Чем? Силы нет, о праве никто и не спрашивает, а прославленная западная христианская цивилизация сама себя отрицает и отступает… Где плотина против того потопа, который после всех моральных прав и материальные нити порвал, и валит, приближается, хлынет в любой день и все затопит? Где? Возможно, в своеобразии этого русского народа. Поляком он не будет, но обязательно ли он должен быть Москалем? Бог его им не сотворил, не на то его предназначил; им его могут сделать только обстоятельства, собственная ненависть, чужая увертливая сила и большая хитрость. То самосознание и та жажда к своеобразию, которые появляются у Русина, хватит ли их, чтобы дать отпор российской абсорбции и ассимиляции? Нет: это не Поляк, который, даже будучи проглоченным, не даст себя переварить. У Поляка другая душа, и в ней такая стойкая сила, что переваренным он быть не может; но между душой Русина и Москаля такой принципиальной разницы, такой непроходимой границы нет. Но она была бы тогда, когда б каждый из них имел свою веру: и потому Уния была столь мудрым политическим делом, а ее запущение столь пагубным. Русь как племя по натуре своей иная, а если б она по совести и по духу была б католической, то собственно Россия была бы возвращена в свои природные границы и в них удерживалась бы, а на Дону, Днепре и Черном море было бы что-то иное… Раз уж этот пробуждающийся народ проснулся не в польских чувствах и сознании, то пусть останется при своих, но пусть они будут душой с Западом, а с Востоком только формой связаны. Русь — это страна и народ, от которого надо суметь отказаться ради того, чтобы его не утратить; пусть она будет собою и пусть будет католической в другом обряде, а тогда и Россия никогда не поднимется и к братским отношениям с Польшей вернется. А если бы даже — предположим наихудшее — этому никогда не бывать, то и в таком случае лучше Русь самостоятельная, чем Русь российская»[8].

И вот ведь какая интересная штука — еще в 70-е годы 19 века Валериан Калинка Малороссию именует Русью, население ее русским, а никаких украинцев последовательный оппозиционер русских властей и знать не знает.

В начале 19 века поляки приобрели колоссальное влияние в системе образования Юго-Западного края, так назывались тогда все те территории, которые отошли к России после раздела Польши. Адам Чарторыйский в 1803 году стал попечителем Виленского учебного округа, включавшего в себя, помимо прочего, Киевскую, Волынскую и Подольскую губернии. Чарторыйский стал налаживать в округе образование на польском языке и на польский манер. В качестве школьного инспектора Волынской, Подольской и Киевской губерний князь Чарторыйский пригласил Тадеуша Чацкого, автора теории про орду укров. Через несколько лет он основал Кременецкий лицей. Также в городе Умань Киевской губернии, там, где когда-то гайдамаки устроили резню, было организовано знаменитое Уманское базилианское училище. Оно было униатским, а среди его воспитанников были польские поэты Северин Гощинский, Богдан Залесский, Михаил Грабовский, Антоний Мальчевский. В их восприятии Малороссия была неотъемлемой частью Польши, а малороссы — частью польского народа. В своем очерке «Украинское движение» русский историк Андрей Стороженко писал:

«В первой четверти XIX века появилась особая «украинская» школа польских ученых и поэтов, давшая чрезвычайно талантливых представителей: К. Свидзинский, С. Гощинекий, М. Гробовский, Э. Гуликовский, Б. Залесский и мн. другие продолжали развивать начала, заложенные гр. Я. Потоцким и Ф. Чацким, и подготовили тот идейный фундамент, на котором создалось здание современного нам украинства. Всеми своими корнями украинская идеология вросла в польскую почву»[9].

Причем чем больше узнаешь о деятельности поляков на ниве народного просвещения, тем больше склоняешься к мысли, что ее все же кто-то тщательно координировал. Потому что параллельно с лицеями, с университетами возникали и школы, и училища для крепостных крестьян при панских усадьбах. Там также детей учили на польском языке, в польском духе. Рассказывали о временах казачества, когда якобы поляки, казаки и малороссы жили душа в душу и вместе строили единую и нерушимую Речь Посполитую. Возник даже специальный термин «Третья уния». То есть согласно идеологии польского движения, первая уния была Люблинская, появившаяся в 1569 году, когда Польша и Литва стали единым государством. Вторая уния — это Брестская, на которой создали греко-католическую церковь. Ну а вот Третья уния должна была стать культурно-национальной, которая смогла бы объединить поляков и русских-малороссов в одну народность. Власти Российской империи на всю эту деятельность смотрели снисходительно, термины «пропаганда», «психологическая борьба», «война идеологий» тогда были никому не известны. И поскольку поляки занимались вроде бы только образованием, русского царя открыто не ругали, то многим чиновникам казалось, что ничего страшного не происходит.

Родной брат графа Яна Потоцкого, сочинившего украинцев, граф Северин Потоцкий в первые годы 19 века был попечителем вновь открытого Харьковского университета, который располагался, как мы помним, на Слободской Украине. Он привлек нескольких польских профессоров к преподаванию в нем. В Харькове образовался целый польский ученый кружок. Мысли Яна Потоцкого и Фаддея Чацкого об особой истории «украинцев», о том, что это не русский народ, а народ особый, европейский, причем близкий к полякам, именно через университетскую среду были распространены в Левобережной Малороссии и Слободской Украине.

Есть характерный эпизод из жизни Николая Гоголя, когда он решил поселиться в Киеве, в декабре 1833 года он писал своему приятелю Михаилу Максимовичу из Петербурга:

«Благодарю тебя за все: за письмо, за мысли в нем, за новости и проч. Представь, я тоже думал. Туда, туда! В Киев! В древний, в прекрасный Киев! Он наш, он не их, не правда? Там или вокруг него деялись дела старины нашей».

Сейчас на Украине принято считать, что великий украинский писатель Мыкола Гоголь писал эти строки про «москалей», что, дескать, Киев не москальский, а наш, украинский. На самом же деле Гоголь писал как раз про поляков, которые пытались занять должности в Киевском университете Святого Владимира.

«Говорят, уже очень много назначено туда каких-то немцев, это тоже не так приятно. Хотя бы для святого Владимира побольше славян. Нужно будет стараться кого-нибудь из известных людей туда впихнуть, истинно просвещенных и так же чистых и добрых душою, как мы с тобою».

Кременецкий лицей, ставший настоящим рассадником польской пропаганды, был закрыт в 1831 году, после разгрома польского восстания, его перевели в Киев, и как раз на его основе был создан университет имени Святого Владимира, о котором пишет Гоголь. Интересно, что когда в 1831 году был издан указ о закрытии лицея, там не нашли ни одного ученика, все до одного, независимо от национальности — русские, поляки, малороссы, — ушли в повстанцы.

Стоит признать, что в целом бредовые идеи Потоцкого и Чацкого, все эти сочинения про древних укров, все же ложились на вполне подготовленную почву. Потому что со времен воссоединения русских земель Малая Русь ощущала по отношению к себе этакую небрежность со стороны Великороссии, малороссийскому дворянству и интеллектуалам — даже при том, что они играли колоссальную роль в жизни Российской империи, — казалось, что заслуги их малой Родины в борьбе за русские земли, за сохранение русской идентичности и православия не слишком оценены в большой России.

В 1762 году, например, появилось стихотворение Семена Дивовича «Разговор Великороссии с Малороссиею». Семен Дивович родился в казацкой семье в начале 1730-х годов, в городке Семеновка Топальской сотни Стародубского полка на Гетманщине. Учился в Киево-Могилянской академии, потом в университете в Санкт-Петербурге. Его стихотворение начиналось со слов, точнее с вопроса Великороссии, которая спрашивает Малороссию:

«Кто ты такова родом, откуду взялася? Скажи, скажи начало, с чего произвелася?»

То есть Великороссия как бы демонстрирует, что совершенно не в курсе, как жила и откуда взялась Малороссия. Малороссия отвечает долгим рассказом о героической истории и происхождении казаков, впрочем, уточняя, что всегда желала быть вместе с царем российским.

Малороссия:

От древних казаров род веду и начало Названий сперва было у меня немало; Ибо по полунощных рассеянна странах, В готских, жмудских и других слыла я именах.

Великороссия:

И ныне как зовешься — объяви точно мне, Под ким прежде жила, иль кто подлежал к тебе?

Малороссия:

От рассеяний Малой Россиею слыву, Издавна своими было вождями живу И неприятелям многим сопротивлялась, Сильно, храбро и бодро с оными сражалась, Потом к польским королям стала уж надлежать, А оттуда отдалась других царей искать.

Великороссия:

Кому после в защиту себя привернула И кому повек ужо служить присягнула?

Малороссия:

Российского государя пред всеми почла, Ему добровольно себя вечно предала.

Великороссия, прослушав рассказ о жизни Малороссии, признает, что не знала правду о жизни Малороссии и не ценила ее заслуг.

Довольно, ныне твою правду принимаю, Верю всему, почитаю, храброй сознаю. Отсель и чины твои равнять с мерой стану И от дружбы с тобою вечно не отстану. Мы будем в неразрывном впредь согласии жить И обе в едном государстве верно служить. Посяпоры понимала темно о тебе; Благодарствую, что протолковала ты мне.

И стихотворение Дивовича возникло не просто так. Великороссы постоянно демонстрировали полную неосведомленность в малорусской истории. Более того, к малороссам относились как к не вполне полноценным русским, ненастоящим, этаким полуполякам, которые, пока тут Москва с татарами воевала, отсиживались у себя в Польше. Это надменное отношение великороссов к малороссам подметили даже галицко-русские ученые. Юрий Иванович Венелин, русский и болгарский историк и публицист, уроженец Закарпатья и выпускник Львовского университета, один из создателей славистики, в своем небольшом памфлете «О спорѣ между Южанами и Сѣверянами на счетъ их россизма» писал с изрядной долей иронии, точно подметив особенность северо-восточного русского говора:

«Общее, собственное название Северянъ и Южан есть Росс, а страны их, общей по свойству Славянской Географической Этимологии, Русь. Северяне называют себя прилагательным, производным от Русь (точно так, как и Французы и Италианцы прилагательными же, от Italia, France — Italiano, Français), Русьскими, но пишется Русские, ибо последнее — с — делаетъ лишним — ь-; Южане, напротив, еще ближе и естественнее, не прилагательным, но матереименным (matronymicum), от Русь (Русин), Русинами, т. е., сынами Руси. Однако же женский пол у Южан слыветъ: Русска, как и у Северян. Но, впрочем, все равно: Русин ли, Русак ли, Русский ли, Россиянин, или коренное Росс ли.

Здесь нельзя не упомянуть о важном споре между Южанами и Северянами на счет их Россизма (здесь подразумеваю мнение черни, простолюдия). По мнению Москвитян, например, тот только настоящий Русский, кто умеетъ гаварить па-настоящему, т. е. па-Русски, а это значит: по-Северному. Но горе Южанину; вы можете знать в совершенстве Северное Русское наречие или, так называемый, Русский язык; можете даже почти совершенно подделаться под Северный выговор; но горе вам, если вы спотыкнулись въ малейшем оттенении в выговоре; вам скажут: «Вы верна из Немцов?» или «Вы верна не здешний?», и тогда, любезный мой Южанин, называйся, как тебе заблагорассудится, Испанцем, Пруссаком, Халдейцем, или Тарапанцем, все равно, все тебе поверят, и как ты ни вертись, ни божись, все ты не русский! Но ты скажешь, что ты Мало-Росс; все равно, все ты не русский, ибо Московскому простолюдину чуждо слово Росс; и будет ли этот Росс велик или мал, для него все равно, только он убежден, что он не Русский, а Поляк, или Хохол, или Литва, или Козак, или Украинец, или что-либо похожее; словом, что он не свой. И в самом деле, можно ли человека почесть своим, который не носит красной или цветной рубашки, называет щи борщом и не гаварит харашо, а добре!»

Как ответ на эту великоросскую политику, на преподавание в университетах Москвацентричной истории, где у русского мира был лишь один, безальтернативный центр, в начале 18 века появился сразу целый ряд произведений, описывающих историю Малороссии. Авторы хотели познакомить российского читателя — то есть образованный класс, политическую элиту, крестьяне ведь книг не читали — с историей Западной и Южной Руси, со страницами истории казачества. Ну и заодно таким образом показать, что малороссийское дворянство, имеющее зачастую именно казачье происхождение, ничем не хуже великоросского, чьи роды вели историю еще со времен Дмитрия Донского и Ольгерда.

Пожалуй, самые известные произведения — это летопись Самуила Величко и «Дѣйствія презѣльнои и отъ начала поляковъ крвавшои небывалой брани Богдана Хмельницкого, гетмана Запорожского зъ поляки» казачьего полковника Григория Грабянко. Последнее произведение было издано в Киеве в 1853 году под названием «Летопись Григория Грабянки». Оригинал летописи не сохранился. В 18 веке было известно около 20 списков летописи Грабянки, а впервые ее напечатали в журнале «Российский магазин 1793 года».

Сегодня на Украине принято считать, что эти произведения — прямое доказательство древности украинской державы. Наряду с «Конституцией» Филиппа Орлика и «Летопись Грабянки», и Летопись Величко издают на украинском языке с непременной пометкой — «переведено с древнеукраинского». Трудно сказать, какой уж это был древнеукраинский язык (подлинников ведь никто не видел), видимо, такой же, как в документах Великого княжества Литовского и в договоре гетмана Орлика. Но стоит заметить, что Самуил Величко, бывший канцелярист Войска запорожского, свою летопись озаглавил «Летопись событий в Юго-Западной России в 17 веке», а в предисловии книгу характеризует как творение «правдешнього Малой России сына и слуги». Так что и Величко, и Грабянко на Украине переводят со вполне себе русского языка, беря за основу издания середины 19 века. Что, впрочем, никак не умаляет ценности обоих произведений. Хотя в них много неточностей, Грабянко, например, много чего от себя присочинил, и получилось больше художественное произведение, нежели историческое исследование.

Про книгу Величко в 19 веке некоторые академические ученые и вовсе говорили, что она составлена неразборчивым компилятором, собиравшим без критики все, что попало. Но тем не менее при правильном подходе оба произведения могут быть любопытными источниками сведений о жизни Малороссии в польский период и особенно во времена Руины. Величко, например, пользовался дневниками польского хрониста С. Окольского о подавлении в 1638 году польскими войсками крестьянско-казацкого восстания. И важно понимать, что в этих произведениях не было четкого отделения украинцев от русских, обособления их в особую нацию. Украинцами оба автора именуют казаков, но не всех малороссов, и термин «Украина» они используют еще не как название отдельной страны, а как обозначение отдельной территории. То есть это лишь географический термин. Так сегодня часто говорят и в российских регионах, например: «Мое родное Поморье», «мы поморы», «моя Кубань», «мы кубанцы».

И вот еще важная деталь: найти книгу Величко или Грабянко на русском языке, на современном нам русском языке, невозможно. Их нет ни в одном магазине, их не печатают, с ними работают редкие ученые. То есть великорусское чванство никуда не делось, хотя очевидно — не признавая эти книги нашим общим, русским, наследием, мы даем украинским националистам отличный шанс сочинить свою историю государства, которого никогда не существовало.

Вообще, слово «украинец» в 18 веке уже встречалось и в русских, точнее, не только в казачьих и малорусских, источниках применительно к населению Малороссии и казакам. Выдающийся военный инженер генерал-майор Александр Иванович Ригельман, выпускник шляхетского кадетского инженерного корпуса, долго жил в Слободской Украине и в Малороссии. Он составлял карты и планы городов, строил крепости по днепровской линии. Когда он вышел в отставку и поселился под Черниговом, то написал книгу «Летописное повествование о Малой России и ее народе и козаках вообще». Она увидела свет в 1786 году. Так вот в ней Александр Ригельман впервые название «украинцы» распространил не только на жителей Слобожанщины или запорожских казаков, которые охраняли границы, а на все население Малороссии. В книге Ригельмана «Украина» и Малороссия — это тоже синонимы. Впрочем, отставной военный инженер не считал украинцев-малороссов особым народом. Это видно из текста «Повествования», которое, кстати, стоит рекомендовать к прочтению всем интересующимся историей Малороссии, Польши и Литвы. У Ригельмана «украинцы» — это тоже еще не народ, а жители определенной местности, в случае Ригельмана — польской Украйны.

«Чрез умножившихся униатской веры еще более притеснения украинцам стало, чрез что козаки, восставши, вооружились и жестоко поляк побили.

К сему злу зло вящее Малороссии причинялось, ибо многие уже русские, живущие в Малой России, князья, воеводы, старосты и прочие именитые люди, посягая за себя в жену из польского роду веры римского исповедания, а своих дочерей отдавая за поляк, смесились чрез сие так, что, наконец, все те отпали от греко-российского закона и прилепились к римской вере, чрез что, а паче по смерти гетмана Конашевича и князя Острожского, вознегодовавши оные на россиян веры русской и приложась к полякам, усильно старалися преложить также веру и церковь греко-российскую в унию и из сего делали в Украйне людям всякое понуждение и налоги. А к большему притеснению, по бывшей у поляк с шведами войне, расположили поляки войска свои в воеводстве Киевском, по всем тамо городам, селам и деревням, от коих произошли всякие обиды и наглости всем украинским жителям. Козаки с посполитыми сего, наконец, снести не могли, возволновавшись все вдруг, ударили на поляк и побили их множество, а кои спастись могли, разбежались».

Но, возможно, самым главным произведением, заложившим основы будущего малороссийского сепаратизма и автономизма, а потом и украинского сепаратизма, стала анонимная книга «История русов, или Малой России». Неизвестно даже, когда она была написана, то ли в конце 18-го, то ли в начале 19 века. В рукописных списках книга стала расходиться в 1820-е годы, и, как полагают филологи, скорее всего, ее тогда и сочинили. Есть несколько версий относительно того, кто мог быть автором книги, но нет смысла в них углубляться. Важно отметить два факта: книга была крайне популярна у образованного класса, и ее долгое время считали источником серьезных знаний. Начиналась она с того, что автор заявлял о традиционных малороссийских — и как мы уже говорили, вполне обоснованных — обидах:

«История Малой России до времен нашествия на нее Татар, с Ханом их Батыем, соединена с Историею всея России, или она-то и есть единственная История Российская; ибо известно, начало сея Истории, вместе с началом правления Российского, берется от Князей и Княжеств Киевских, с прибавлением к ним одного только Новгородского Князя Рюрика, и продолжается до нашествия Татарского беспрерывно, а из сего времени бытие Малой России в Общей Российской Истории едва упоминается; по освобождении же ея от Татар Князем Литовским Гедимином, и совсем она в Российской Истории умолчена».

«История русов» среди всех произведений так называемого казачьего исторического цикла была самой недостоверной. Она не просто извращает факты и события русской истории, а умышленно фальсифицирует ее. С одной стороны, анонимный автор (или авторы) утверждает, что Малороссия и Великороссия — это одна страна, одна Россия, Русь. С другой стороны, именно в этом произведении была сконцентрирована вся казачья мифология об особой роли казачества, о его доблести, подвигах, особом пути, его уникальной роли в жизни Малороссии, столь милая малороссийскому дворянству, имевшему казачье происхождение. Кроме того, в «Истории русов» был собран весь золотой фонд польско-литовской русофобской мысли, все анекдоты, легенды, дикие выдумки. И читая «Историю русов», совсем не трудно понять, откуда на сегодняшней Украине, в современной украинской идеологии взялись все эти рассказы про типичный «москальский рабский менталитет». Это все отголоски польских сочинений, уманских и харьковских образовательных программ и все той же «Истории русов». Вот, например, там приводятся слова якобы крымского хана о России:

«В ней все чины и народ почти безграмотны и множеством разноверств и странных мольбищ сходствуют с язычеством, а свирепостью превосходят диких… между собою они безпрестанно дерутся и тиранствуют, находя в книгах своих и крестах что-то неладное и не по нраву каждого».

Казачьему предводителю авторы приписывают такое высказывание:

«В народе московском владычествует самое неключимое рабство и невольничество в высочайшей степени, и что у них, кроме Божьего да царского, ничего собственного нет и быть не может и человеки, по их мыслям, произведены в свет будто для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать. Самые вельможи и бояре московские титулуются обыкновенно рабами царскими и в просьбах своих всегда пишут они, что бьют ему челом; касательно же посполитова народа, то все они почитаются крепостными».

Автор «Истории русов» выдвигает дикие теории о том, что, например, племя печенегов называлось так от «печеной пищи», которой они питались, что поляне и древляне назывались так из-за мест своего обитания — «степей безлесных», а казаков и хазар так называли якобы «по легкости их коней, уподобляющихся козьему скоку». А потом автор говорит о племени «мосхов». Якобы был такой народ, который пошел от князя Мосоха, «кочевавшего при реке Москве и давшего ей сие название». И вот эти самые московиты или мосхи к русским/русам никакого отношения не имеют. А история их Московского государства — это не история Руси. Согласно «Истории русов», собственно русское племя объединялось вокруг Киева. Но вообще всю историю русского народа автор свел к истории одного лишь казачества. Якобы казаки происходят от казар, которые не отдельный народ, а этакая особая каста воинов, якобы так называли «всех таковых, которые езживали верхом на конях и верблюдах и чинили набеги; а сие название получили, наконец, и все воины славянские, избранные из их же пород для войны и обороны отечества, коему служили в собственном вооружении, комплектуясь и переменяясь так же своими семействами. Но когда во время военное выходили они вне своих пределов, то другие гражданского состояния жители делали им подмогу и для сего положена у них складка общественная или подать, прозвавшаяся наконец с негодованием Дань Казарам. Воины сии, вспомоществуя часто союзникам своим, а паче грекам, в войнах с их неприятелями переименованы от царя греческого Константина Мономаха из Казар Казаками и таковое название навсегда уже у них осталось».

Казаки, по мнению автора, всегда были не какой-то там бесконтрольной шпаной с пограничья, а сразу благородными шляхтичами, рыцарями. И никогда они не жили только на южном пограничье, на краю дикого поля, потому что Малороссия — казачья страна, вся, от края до края. А казачья держава никем и никогда не была покорена, с Польшей или Россией соединялась исключительно добровольно. И конечно, казачьи гетманы — это потомки древних родов, а не разбогатевшие на грабеже и бандитизме полевые командиры:

«По соединении Малой России с державою польскою, первыми в ней гетманами оставлены потомки природных князей русских Светольдов, Ольговичей или Олельковичей и Острожских кои по праву наследства… правительствовали своим народом уже в качестве гетманов и воевод».

Ну и понятное дело, что казаки постоянно воевали то с турками, то с поляками, то с москалями, причем побеждая, например, турок, они практически спасали всю Европу. А если они проигрывали какие-то сражения (а в реальной, невыдуманной, истории это было сплошь и рядом, и казаки вообще, что в московском войске, что в польском, играли роль вспомогательной легкой кавалерии), то, по словам автора, это все было предательство.

Собственно, отсюда берет начало вся сегодняшняя украинская политическая риторика и даже политтехнология. Если где-то не случается перемога, то есть победа, то тут же находятся виноватые во всем зрадники-предатели. Одним словом, история России, по мнению автора «Истории русов», сводилась к истории казачества Малороссийского. Причем написана эта книга была без малейшего намека на научный подход, там нет ссылок на источники, возникает ощущение, что документы, например Великого княжества Литовского, автор никогда не читал. Но самое удивительное, что весь этот антинаучный бред подвергли серьезной, вдумчивой критике только в 70-е годы 19 века. Долгое время, повторюсь, эта книга считалась вполне надежным источником, свидетельствующим о жизни Южной Руси. Что, конечно, не могло не сыграть свою роль в форсировании малороссийского сепаратизма и украинства.

Если бы польская политическая элита начала 19 века знала значение слова политтехнология, то она, без всяких сомнений, не просто сосредоточилась бы на системе образования в Малороссии, но попыталась бы и сочинить особый, малороссийский язык, чтобы уж окончательно утвердить отличие русских от малороссов. Вот, смотрите, даже язык у них свой, на русский не похожий. Собственно, с этого ведь и начинается идентичность любого народа — с истории и языка.

Полякам в этом смысле не хватило дальновидности, они принялись сочинять особую «украинскую» культуру и поэзию. А потом в 1830 году вспыхнуло польское восстание, и, конечно, после его подавления в 1831 году от польской системы образования молодежи мало что осталось. И большинство идеологов малороссийского сепаратизма были вынуждены бежать в Галицию, на территорию Австрии. И как мы позже увидим, именно они принесли туда сами термины «украинец» и «украинский».

Украинский язык за поляков начали сочинять сами русские, точнее малороссы. Собственно, поначалу никто и речи не вел о каком-то особом украинском языке, говорили лишь о малороссийском наречии. Сейчас многим трудно представить, что в 18–19 веках, да даже и в начале 20-го, в России социальное разделение было не только имущественным, но и языковым. То есть был русский литературный язык, который считался общепринятым — среди всего образованного класса, язык этот, конечно, был понятен и бедным крестьянам, и заводским рабочим. Но вместе с тем в каждой области, в каждом регионе был свой народный диалект, которым пользовались местные жители, местное необразованное население. В Малороссии как раз и говорили, как было принято считать, на малороссийском наречии русского языка, в Поморье — на своем, свой говор был и в Сибири.

О диалектических особенностях различных говоров писал еще Ломоносов, выделяя в русском языке три разговорных наречия — северное, московское и малороссийское. При этом Ломоносов подчеркивал, что различия между русскими говорами, несмотря на обширность ареала расселения народа, значительно меньшие, нежели между немецкими диалектами. По сути, все это прекратилось только после победы социалистической революции, когда по всей России принялись ликвидировать безграмотность. И вот тогда, и только тогда, литературный язык стал общеприменяемой нормой — кроме созданной большевиками Украины, где под контролем Сталина внедрялся «украинский» язык. Но об этом позже.

В 19 же веке попытки обособить малороссийское наречие, признать его отличным от русского казались чем-то диким, как если бы сегодня кто-то попытался объявить, скажем, новгородский или псковский говор отдельным языком. Российский журналист, революционер и этнограф Василий Кельсиев, посетивший в 1868 году Галицию и видевший, как там искусственно создается украинский язык, — эти события крайне подробно будут рассмотрены в следующих главах, — писал в своей книге «Галичина и Молдавия»:

Впрочем, попытки писать книги на местном малороссийском народном диалекте предпринимались давно. В 1798 году малороссийский чиновник и писатель Иван Петрович Котляревский написал свою шуточную книгу «Вергилиева Энеида. На малороссийский язык перелицованная И. Котляревским». Правда, никаких политических целей в этом не было. Котляревский писал свою пародийную «Энеиду» с целью повеселить публику. Тут снова надо представить структуру социума конца 18 века. Для образованной публики приключения героев Вергилия в Малороссии, описанные языком крепостных, языком черни, выглядели невероятно смешно. Это воспринималось как вызывающий, провокационный, но очень веселый литературный эксперимент.

Иван Петрович Котляревский

Еней був паробок моторный И хлопец хоть куды козак, На лихо здався вин проворный, Завзятейший от всех бурлак. Но греки, як спаливши Трою, Зробили з неи скирту гною, Вин взявши торбу тягу дав; Забравши де-яких троянцев, Осмалених, як гиря, ланцив, Пятами з Трои накивав.

Второй серьезной попыткой писать на малороссийском наречии можно считать литературные опыты харьковского писателя Григория Квитка-Основьяненко, который сочинил на малороссийском повести «От тоби и скарб», «Козир-дивка», «Добре робы — добре и буде» и водевиль «Сватанье на Гончаривци». Он считается одним из основателей украинской литературы, себя он, впрочем, так не оценивал и несколько произведений написал на русском языке, и даже тот факт, что он издавал первый харьковский журнал «Украинский вестник», не означал, что он относил себя к украинцам. Напомню, Харьков в те годы был одним из крупнейших городов Слободской Украины. Точнее, Слободско-Украинской губернии, в которую была преобразована Слобожанщина. И название «Украинский вестник» говорило о том, что это региональное информационное издание. Как «Московские новости».

Григорий Квитка-Основьяненко

При этом русское столичное общество произведения малороссийской прозы любило и в целом относилось к ним как к новому и интересному культурному явлению. Написанная лингвистом Алексеем Павловичем Павловским первая «Грамматика малороссийского наречия, или грамматическое показание существеннейших отличий, отдаливших малоросское наречие от чистого российского языка, сопровождаемое разными по сему предмету замечаниями и сочинениями» была издана в Санкт-Петербурге в 1818 году. В предисловии Павловский писал, что своей целью считал «положить на бумагу одну слабую тень исчезающего наречия сего близкого по соседству со мною народа, сих любезных моих соотчичей, сих от единые со мною отрасли происходящих моих собратьев».

В 1812 году в Петербурге же был издан и первый сборник старинных малороссийских песен, составленный князем Николаем Андреевичем Цертелевым. Затем был еще сборник «Малороссийские Песни», который опубликовали в Москве в 1827 году, а повторно их издали в 1834-м. В Петербурге печатались книги Котляревского, а Гоголь, прибыв в столицу империи, писал матери, чтобы та прислала ему пьесы отца, Василия Афанасиевича, который сочинял их для домашнего театра. «Здесь всех так занимает все малороссийское, что я постараюсь попробовать поставить их на театре».

Собственно, до польского восстания идея развития и популяризации малорусского наречия никого не пугала и не казалась признаком какого-либо регионального сепаратизма. И даже после него, до следующего восстания 1863 года, она не воспринималась как угроза государственному строю. Лишь после него на языковую проблему обратили внимание в Петербурге.

Однако судя по работам польских историков о первых годах работы Харьковского университета, которые проходили под попечительством польского националиста графа Северина Потоцкого, польские преподаватели все же, видимо, старались навести своих малороссийских студентов на мысль о том, что им стоит писать малороссийским наречием. То есть глобального польского проекта создания отличного от русского языка, вероятно, не было. Но в отдельных университетах и училищах эта идеология закладывалась. Есть такая восточная поговорка — «Хочешь победить своего врага, воспитай его детей». Именно это и случилось в Малороссии. И польская пропаганда через некоторое время все же принесла свои плоды. В 40-е годы 19 века в Киеве впервые прозвучало слово «Украина» в значении названия страны, державы, и украинцы, населяющие ее, были названы отдельным народом.

Николай Костомаров

В 1846 году — было это просто совпадением или нет — произошли два важных события. В Москве впервые официально издали «Историю русов», а в Киевском университете возник кружок молодых, прогрессивных и либеральных интеллектуалов — Кирилло-Мефодиевское братство. Возникло это братство по инициативе молодого профессора университета Николая Костомарова. Он — и это важная деталь в этой истории — был выпускником Харьковского университета, того самого, где так сильно было польское влияние. И хотя Костомаров поступил туда уже в 1833 году, после Польского восстания, когда многие активные участники польского проекта по отрыву Малороссии от России были вынуждены бежать в Европу, антироссийская ультралиберальная и пропольская идеология оставалась в стенах Харьковского университета столь же сильной. Во время учебы Костомаров заинтересовался историей Малороссии, Слобожанщины, слободских казачьих полков, как многие молодые интеллектуалы той эпохи, он увлекся «хождением в народ» — это, кстати, лишнее доказательство того, насколько расслоенным было общество. Высшие и низшие классы жили словно в разных Россиях. Костомаров выучил малороссийский диалект (уж простите, но не было тогда украинского языка), о чем он сам писал в воспоминаниях:

«Мною овладела какая-то страсть ко всему малороссийскому. Я вздумал писать по-малорусски, но как писать? Нужно учиться у народа, сблизиться с ним. И вот я стал заговаривать с хохлами, ходил на вечерници и стал собирать песни…

Скоро я пришел к убеждению, что историю нужно изучать не только по мертвым летописям и запискам, а и в живом народе. Не может быть, чтобы века прошедшей жизни не отпечатывались в жизни и воспоминаниях потомков; нужно только приняться, поискать, и верно найдется многое, что до сих пор упущено наукой. Но с чего начать? Конечно, с изучения своего русского народа, а так как я жил тогда в Малороссии, то и начал с малорусской ветви. Эта мысль обратила меня к чтению народных памятников. Первый раз в жизни добыл я малорусские песни издания Максимовича 1827 г., великорусские песни Сахарова и принялся читать их. Меня поразила и увлекла неподдельная прелесть малорусской народной поэзии, я никак и не подозревал, чтобы такое изящество, такая глубина и свежесть чувства были в произведениях народа столь близкого ко мне и о котором я, как увидел, ничего не знал».

По окончании университета он продолжил изучение малороссийской истории. А потом Костомаров стал учителем истории в гимназии в Ровно, позднее в Киеве, а в 1846 году совет Киевского университета избрал Костомарова преподавателем русской истории.

В созданном им Кирилло-Мефодиевском братстве принимали участие педагог и публицист Николай Гулак, писатель, этнограф и историк Пантелеймон Кулиш, преподаватели и студенты Киевского университета. По сути, кирилло-мефодиевцы призывали к разделению России и созданию некоей славянской федерации на осколках империи. В Уставе Братства Костомаров написал:

«Принимаем, что при соединении каждое славянское племя должно иметь свою самостоятельность, а такими племенами признаем: южно-руссов, северноруссов с белоруссами, поляков, чехов с [сло] венцами, лужичан, иллиро-сербов с хурутанами и болгар».

Политические замыслы Братства были грандиозные, они хотели добиться отмены крепостного права в России, организовать у всех славян национальные республики на основе всеобщего избирательного права, объединить все славянские республики в одну общеславянскую федеративную республику с общим парламентом и правительством. Еще один участник организации, товарищ Костомарова, публицист и историк Василий Белозерский написал пояснительную записку к Уставу, в которой содержалась следующая фраза:

«Ни одно из славянских племен не обязано в той мере стремиться к самобытности и возбуждать остальных братьев, как мы, Украинцы».

Вскоре Николай Костомаров написал свою прокламацию «Братья Украинцы», в которой говорилось следующее:

«…Мы принимаем, что все славяне должны между собою соединиться. Но так, чтоб каждый народ составлял особенную Речь Посполитую и управлялся не слитно с другими; так, чтоб каждый народ имел свой язык, свою литературу, свое общественное устройство. Такими народами признаем: Великороссиян, Украинцев, Поляков, Чехов, Лужичан, Хорутан, Иллиро-сербов и Болгар. <…> Вот братья Украинцы, жители Украины обоих сторон Днепра, мы даем вам это размышление; прочитайте со вниманием, и пусть каждый думает, как достигнуть этого и как бы лучше сделать…»

При этом участники Братства не отрицали, что великороссы-русские и украинцы — это близкие народы. Но все же главное было сделано. Политическая декларация об отдельном украинском народе прозвучала. До Костомарова никому и в голову не приходило делить единый русский народ на отдельные этнические группы. И только после появления Устава кирилло-мефодиевцев и после прокламаций Костомарова польское слово «украинец» стало приобретать оттенок не географический, а этнический. И лукавый термин, придуманный им, — «малорусская народность», постепенно превратился в «малорусский народ», а потом и в украинский. Трудно сказать, понимал ли Николай Костомаров, что он делает, какую мину закладывает под Россию. Но очевидно, что одной из причин его идеологического выбора в пользу малороссийского сепаратизма была политика, как сказали бы сейчас, «федерального центра по отношению к региону». Все то же самое неприятие трудной и специфической истории Южной Руси, точнее, отказ в признании ее русскости. Вот что писал Костомаров:

«Малорусу говорят: ты должен любить вместе с нами один только книжный общий наш язык, потому что этот язык столько же твой, как и наш; но ничего такого, что только твое, а не наше — ты не смей любить: все это пусть пропадет, и твоя местная речь должна замениться общим русским языком. Но современные нам малорусы не виноваты, что деды и отцы оставили им в наследие выработанную историею народность хотя и русскую, но отменную от великорусской».

Николая Костомарова вполне справедливо считают отцом украинства. Ведь именно он назвал малороссов украинцами, Малороссию — Украиной, и скомпилировал, собрал воедино все те разрозненные польские идеи, создав четкую логичную картину. Вот вроде малороссы русские, но не совсем, это какая-то другая русская народность, и история у них своя. Но они русские. Но имеют право на свое место в будущей русской федерации:

«Только при глубоком незнании смысла нашей прошедшей истории, при непонимании духа и понятий народных можно дойти до нелепых опасений расторжения связи двух русских народностей при их равноправности».

Пантелеймон Кулиш

С Кирилло-Мефодиевского братства началось «украинское движение» в среде малороссийских интеллектуалов, большинство из которых, кстати сказать, были уроженцами не самой Малороссии, а Слободской Украины. То есть именно с Костомаровских уставов и началось вот это, развивавшееся весь 19 век, движение, стремившееся доказать, что нет русского народа, есть русские и украинцы, что украинскому народу нужна отдельная страна, и свой язык, и своя литература. Причем интеллектуалы стремились не только доказать это, но и воплотить свои идеи в жизнь. Собственно, с Кирилло-Мефодиевского братства начинается и сам украинский язык. Его создателем считается Пантелеймон Кулиш, однако правильнее его назвать человеком, который кодифицировал малороссийское наречие, создав для него особое «украинское» правописание и тем фактически обособив его и придав ему статус как раз таки языка. Именно на нем уже в 60-е годы 19 века Кулиш издавал в Петербурге украинофильский журнал «Основа». Считается, что алфавит Кулиша — кулишовка — стал основой и для современного украинского правописания.

Я еще позже вернусь и к Кулишу, и к тому, как менялись его взгляды, и к его журналу, и к странностям формирования украинского языка. Но лучше обо всем по порядку. Еще один знаменитый член Братства, поэт Тарас Шевченко, мог бы писать свои стихи как раз на «кулишовке». Но писал их с использованием обычного общепринятого русского алфавита. Это отлично видно по «Кобзарю», первому изданию его стихов 1840 года.

Теплый кожух, тилько шкода, Не на мене шитый, А розумне ваше слово Брехнею подбыте[10]. «Попид гаем мов ласочка Крадыця Оксана. Забув, побит, обпялыся, «Серце…» тай зомлилы Довго, довго, тилько «серце» Тай знову нимилы».

И стоит сказать, что русские литературные критики принимали поэзию Шевченко по-разному, иные без особого восторга. Виссарион Белинский так вообще жестко поиронизировал над молодым малороссийским поэтом:

«Читателям «Отечественных записок» известно мнение наше насчет произведений так называемой малороссийской литературы. Не станем повторять его здесь и только скажем, что новый опыт спиваний г. Шевченка, привилегированного, кажется, малороссийского поэта, убеждает нас еще более, что подобного рода произведения издаются только для услаждения и назидания самих авторов: другой публики у них, кажется, нет. Если же эти господа кобзари думают своими поэмами принести пользу низшему классу своих соотчичей, то в этом очень ошибаются: их поэмы, несмотря на обилие самых вульгарных и площадных слов и выражений, лишены простоты вымысла и рассказа, наполнены вычурами и замашками, свойственными всем плохим пиитам, — часто нисколько не народны, хотя и подкрепляются ссылками на историю, песни и предания, — и, следовательно, по всем этим причинам — они непонятны простому народу и не имеют в себе ничего с ним симпатизирующего»[11].

А вот критик Николай Добролюбов как раз в поэзии Шевченко видел ростки малороссийской литературы — народной, подлинной, искренней, — что характеризует Добролюбова как человека безусловно доброго и снисходительного.

«Появление стихотворений Шевченка интересно не для одних только страстных приверженцев малороссийской литературы, но и для всякого любителя истинной поэзии. Его произведения интересуют нас совершенно независимо от старого спора о том, возможна ли малороссийская литература: спор этот относился к литературе книжной, общественной, цивилизованной, — как хотите называйте, — но во всяком случае к литературе искусственной, а стихотворения Шевченка именно тем и отличаются, что в них искусственного ничего нет. Конечно, по-малороссийски не выйдет хорошо «Онегин» или «Герой нашего времени», так же, как не выйдут статьи г. Безобразова об аристократии или моральные статьи г-жи Тур о французском обществе. Конечно, все эти статьи можно перевести и на малороссийский язык, но считать этот язык действительным малороссийским будет великое заблуждение. Те малороссы, которым доступно все, что занимает Онегина и г-жу Тур, говорят уже почти по-русски, усвоивши себе весь круг названий предметов, постепенно образовавшийся в русском языке цивилизациею высших классов общества. Настоящие же малороссы, свободные от влияния русского языка, так же чужды языку книжной литературы, как и наши простолюдины. Ведь и у нас язык литературы — собственно, не русский, и через сто лет над нами, конечно, будут так же смеяться, как мы теперь смеемся над языком ассамблей петровского времени»[12].

Тарас Шевченко

На жизни и творчестве Тараса Шевченко нет смысла сейчас останавливаться подробно. Прежде всего потому, что в формировании украинской идеологии в 19 веке он не сыграл столь уж важной роли. Для современников он был скорее «молодой, интересный провинциальный автор», пишущий необычные стихи на одном из российских диалектов. При этом стоит отметить очень важную деталь — в стихах Шевченко не встречается слово «украинец». Козаки населяют шевченковскую стихотворную Украину. Никаких украинцев там нет, а главный враг — москали. Хотя и жиды, и поляки ничем не лучше. Ну и немцы. Его строки «Я так її, я так люблю мою Україну убогу, що проклену святого Бога, за неї душу погублю!» — это почти что бандеровское «Україна понад усе». Националист, человеконенавистник и ко всему прочему певец классовой и социальной ненависти. Идола украинства из Шевченко сделали гораздо позже, уже во времена СССР, когда появился целый культ Шевченко — поэта из народа, с трудной судьбой, который боролся с царизмом, за лучшую судьбу простых людей, да еще и писал по-украински и пострадал от произвола властей, побывал в ссылке. Его подрихтованная и прилизанная биография — без упоминаний о пьянстве, русофобии, антисемитизме — очень подходила советской пропаганде. Русский писатель малороссийского происхождения Георгий Данилевский оставил после себя не только увлекательные исторические произведения, но и крайне интересные воспоминания о современниках, в частности о Николае Васильевиче Гоголе, с которым Данилевский был дружен. Так вот в советских изданиях воспоминаний старательно вымарывался один эпизод, а именно мнение Гоголя о Шевченко и опытах написания прозы на «малороссийском языке». Это произошло, когда Данилевский и Осип Бодянский, тоже малоросс, глава кафедры истории и литературы славянских наречий Московского университета, посетили Гоголя и долго говорили с ним о литературе. Совсем запретить воспоминания Данилевского о Гоголе советская цензура не могла, но и оставить там такое было решительно невозможно:

«А Шевченко? — спросил Бодянский. Гоголь на этот вопрос с секунду помолчал и нахохлился. На нас из-за конторки снова посмотрел осторожный аист. «Как вы его находите?» — повторил Бодянский. — «Хорошо, что и говорить, — ответил Гоголь, — только не обидьтесь, друг мой… вы — его поклонник, а его личная судьба достойна всякого участия и сожаления…» — «Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу? — с неудовольствием возразил Бодянский; — это постороннее… Скажите о таланте, о его поэзии…» — «Дегтю много, — негромко, но прямо проговорил Гоголь; — и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…»

Бодянский не выдержал, стал возражать и разгорячился. Гоголь отвечал ему спокойно. «Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, — сказал он, — надо стремиться к поддержке и упрочнению одного, владычного языка для всех родных нам племен. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня — язык Пушкина, какою является Евангелие для всех христиан, католиков, лютеран и гернгутеров. А вы хотите провансальского поэта Жасмена поставить в уровень с Мольером и Шатобрианом!» — «Да какой же это Жасмен? — крикнул Бодянский: — Разве их можно равнять? Что вы? Вы же сами малоросс!» — «Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, — продолжал Гоголь, останавливаясь у конторки и опираясь на нее спиной, — нетленная поэзия правды, добра и красоты. Я знаю и люблю Шевченко, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту. Они все еще дожевывают европейские, давно выкинутые жваки. Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение, одной в ущерб другой, невозможно. Нет, Осип Максимович, не то нам нужно, не то. Всякий, пишущий теперь, должен думать не о розни; он должен прежде всего поставить себя перед лицо Того, Кто дал нам вечное человеческое слово…» Долго еще Гоголь говорил в этом духе. Бодянский молчал, но очевидно, далеко не соглашался с ним»[13].

В советских изданиях этот эпизод отсутствует. Они выглядят вот так:

«Да, — продолжал он, прохаживаясь, — я застал богатые всходы…

…Вторично я увидел Гоголя вскоре после первого с ним свидания, а именно, 31-го октября».

Как раз между «всходами» и «31 октября» и находится во всех дореволюционных изданиях Данилевского тот самый неудобный для цензуры эпизод.

Кирилло-Мефодиевское братство было по сути своей подпольной радикальной политической организацией. Его члены были молодыми людьми, невероятно вдохновленными идеями особого малороссийского пути. Конечно, важную роль в формировании их мировоззрения, помимо польского влияния, сыграла и казачья мифология, сформированная «Историей русов» и летописями Грабянко и Величко. Казачье общество представлялось образцом народной демократии, открытым и справедливым, что в действительности, конечно, было полнейшей неправдой. Но именно эта мифология сформировала отношение молодых ученых к Малороссии как к особой, «более правильной» России. Уставы и письма Братства были скорее играми интеллектуалов, которые, впрочем, оказали невероятно серьезное влияние на становление украинофильства в Российской империи. И вроде бы кажется, ну что такого, собрались студенты, молодежь, ученые и обсуждают, как им обустроить Россию. Точнее, немного ее поделить. Наверное, и правда, ничего страшного. Но если представить, что происходит это сейчас, в каком-нибудь РГГУ: вот группа студентов и преподавателей собирает кружок, где обсуждают, как бы объявить Смоленскую область независимой республикой на основании того, что она когда-то была частью Литовского княжества, — этой группой заинтересуются соответствующие органы. Вряд ли современных карбонариев отправят за решетку, но воспитательную беседу проведут точно.

И кирилло-мефодиевцы оказались в такой же ситуации. В Европе начались революции, знаменитая «весна народов», в 1846 году в австрийской Галиции случился польский мятеж, потом разразилась венгерская революция, едва не прекратившая существования Австро-Венгерской империи. И когда в 1847 году один из студентов сообщил о тайном обществе, власти Российской империи отреагировали немедленно. Правда, нельзя сказать, что это была чрезмерная реакция или что с вольнодумцами сурово обошлись. Костомаров год отсидел в Петропавловской крепости, потом его отправили в ссылку в Саратов, а по возвращении он спокойно продолжил свои научные изыскания, стал одним из ведущих историков, чьи труды издаются до сих пор. Пантелеймон Кулиш, который, строго говоря, не был полноценным членом Братства, а просто тесно общался с ними, два месяца провел в арестантском отделении военного госпиталя, а в ссылку его отправили в Тулу. Свою роль сыграло ходатайство графа Орлова, отправленное на имя императора Николая Первого, который о роли Кулиша написал императору так:

«Вина Кулиша, также не принадлежавшего к Украйно-славянскому обществу, в некоторой степени сходна с преступлением Шевченко. Любя пламенно свою родину — Малороссию, он в напечатанных им книгах с восторгом описывал дух прежнего казачества, наезды гайдамаков изображал в виде рыцарства, представлял историю этого народа едва ли не знаменитее всех историй, славу его называл всемирною, приводил песни украинские, в которых выражается любовь к вольности, намекая, что этот дух не простыл и доселе таится в малороссиянах; описывал распоряжения Петра I и преемников его в виде угнетений и подавления прав народных. Книги Кулиша могли бы производить почти то же впечатление на малороссиян, как и стихи Шевченко, тем более, что сочинены для детей старшего возраста. Разница между ними состоит в том, что Кулиш выражал свои мнения всегда с приличием и, увлекаясь любовью к Родине, вовсе не предполагал, что эти мнения его могут быть приняты или истолкованы в дурном смысле. Когда указали Кулишу на двусмысленные места в его книгах, он с ужасом увидел, что мысли его действительно могли произвести вредные последствия. Кулиш вполне понимает, что сколько ни любил родины своей Украины, он обязан быть еще более предан отечеству — России, — и уверяет, что никогда не думал иначе, что выражая любовь к родине, он и не помышлял смущать или колебать верноподданность ее к престолу Вашего и. в.».

Вернувшись из ссылки, Кулиш не прекратил популяризировать украинофильские идеи и спокойно писал книги на своей «кулишовке». Николай Гулак провел под следствием три года, потом был сослан на пять лет в Пермский край. Больше всех досталось Тарасу Шевченко, он прослужил 10 лет в Оренбургском полку. Правда, служба даже по его воспоминаниям не была тяжелой или опасной. Но и свои 10 лет он получил не за стихи про клятых москалей, с которыми не стоит «кохайтися чернобривым дивчинам», а за то, что у него при обыске нашли стихи, оскорбляющие императрицу. В те годы это считалось куда более серьезным преступлением, нежели размышления о возможном федеративном устройстве империи. Для сравнения — когда в 1849 году под следствием оказался революционный кружок петрашевцев, 21 обвиняемому была назначена в качестве меры наказания смертная казнь. Расстрел заменили ссылкой в самый последний момент.

Последующие 1850-е годы русский историк Андрей Стороженко назвал «самым глухим временем в истории украинского движения». На фоне обострения международной обстановки идеология малороссийского и теперь уже украинского сепаратизма затухала. Россия бесконечно воевала — потеряла свои позиции в Персии, война на Кавказе вошла в самую острую фазу, началась война с Турцией, а потом и Крымская кампания с героической обороной Севастополя.

Журнал «Основа»

Постепенно освобождаясь из ссылки, бывшие члены Кирилло-Мефодиевского братства стали съезжаться в столицу империи. Костомаров, Кулиш, Шевченко. И в 1861 году в типографии, которую открыл Пантелеймон Кулиш, был отпечатан первый номер «украинофильского» ежемесячного журнала «Основа». Вот что интересно — основные статьи писались на русском. Даже Тарас Шевченко свой «Дневник», отрывки откуда печатал в журнале, писал на языке клятых москалей. Этот факт не могут отрицать даже самые ярые националисты. Как и тот, что в дневниках он свою «нэньку Украину» то и дело называет Малороссией.

«12 мая 1858

Проводил Грицька Галагана в Малороссию и пошел к графине Настасье Ивановне с целью устроить себе постоянную квартиру в Академии. Она обещает. И я верю ее обещанию. Расставшись с Настасьей Ивановной, зашел ненадолго к художнику Микешину и потом к Глебовскому. Счастливые юноши и пока счастливые художники!»

«Основа» выходила почти два года, а потом закрылась, но не потому, что кровавый режим Александра Второго задушил свободолюбивое издание из-за лютой ненависти ко всему украинскому. А по причине куда более банальной — подписчиков у журнала практически не было. Платить за литературные экзерсисы украинофилов желающих отчего-то не нашлось.

Есть мнение, что «Основа» была носителем вполне умеренных идей, дескать, в ней содержались идеи здорового малороссийского патриотизма. Ведь в «Основе» была напечатана первая статья Владимира Вонифатьевича Антоновича, ученого, этнографа, который всю жизнь посвятил изучению малороссийской истории и в значительной степени сформировал идеологию «особого малороссийского пути в общерусской истории», которая впоследствии трансформировалась в историю Украины, не без его же помощи. В своей «Исповеди», опубликованной в «Основе», он вполне ясно определяет, кто он сам, что такое Малороссия и что населяющий ее народ украинский — это русский народ. Такой, казалось бы, парадокс, но напомню — это середина 19 века, и еще не сформирована идентичность, и пока еще ведутся разговоры о двух ветвях русского народа. «Исповедь» — это полемика с польскими авторами, причем весьма жесткая.

«Вы желаете, г. Падалица, чтобы грустное прошедшее послужило уроком в настоящем — превосходное желание! — От вас же и зависит его исполнить: если вы убедились из прошедшего, что католически-шляхетская пропаганда на Руси повела к самой грустной развязке, то откажитесь от этой пропаганды; если вы увидели, что личное и поземельное положение крестьян вызывало постоянное с их стороны противодействие, то обращайтесь с ними погуманнее да наделите их землею; если для вас ясно стало, что полонизация верхних слоев Руси разорвала ее народное единство, но тем не менее не пошла впрок полякам, так уговорите шляхту, живущую на Руси: пусть она старается искренно сделаться снова русскою. <…> А в настоящее-то время польская публицистика, на основании не имеющих практического значения исторических данных, решается утверждать, будто на правом берегу Днепра нет Руси, а только сущая Польша. В доказательство того, что это направление — не моя выдумка, могу вам указать целый ряд журнальных статеек и брошюр польских, вышедших в последнем полугодии, доказывающих, что русской народности нет, что язык русинский есть провинциализм польского, едва от него отличающийся местным выговором и т. п. Полюбопытствуйте, например, заглянуть в любую галицко-польскую газету (Czas, Przeglqd, Głos) или прочтите в декабрьской книжке 1861 г. Библиотеки Варшавской статью г. Феликса Жоховского о русинском языке или статью о свято-юрцах, или потрудитесь пересмотреть No№ 304–310-й Варшавской Газеты (Gazeta Warszawska), статью Korrespondencja ze Lwowa, или прочтите вышедшую во Львове брошюру г. Генриха Шмидта под заглавием: Несколько беспристрастных слов о Руси (Kilka stow bezstronnych o kwestji Rusińskiej), или брошюру, вышедшую в Париже под заглавием: Семейный Совет (Rada Familijna) и т. д., и тогда скажите по совести — кажется ли это только мне, или в самом деле польские публицисты хотят доказать, что край между Карпатами и Днепром — есть край польский?»

Но вообще «Основа» сыграла свою роль распространителя идеи украинского и малороссийского национализма и сепаратизма. Прежде всего, потому что именно этот журнал популяризировал украинский алфавит Кулиша, и через несколько лет эта идеологическая бомба взорвалась в Галиции. Теории о двух русских народах, о федеративном устройстве Российской империи никуда не делись. Правда, Николай Костомаров теперь писал осторожно: «О федеративном начале в Древней Руси» — так называлась его статья, которая даже вошла в «Курс русской истории» К. Н. Бестужева-Рюмина, — подводя читателя к мысли, что сейчас все в России устроено неправильно. Вот раньше было иначе.

Реформа 1861 года, отменившая крепостное право, дала новый толчок к развитию малороссийского сепаратизма, к изучению народного языка среди образованной молодежи, пробудила интерес к казачьей истории. В России студенты пошли в народ, в Малороссии это называлось словом «хлопомания», от холоп или хлоп — то есть крестьянин. Но это было больше, чем просто знакомство с жизнью крестьянства. Это было стремление максимально сблизиться с ним. Молодые люди и девушки из образованных семей, студенты, аристократы стали одеваться, как тогда говорили, «по-мужицки». Начали носить свитки, шаровары, принялись учить народный говор, малорусский диалект, и между собой они тоже стали общаться на народном наречии, вместо аристократических балов или диспутов в библиотеках молодежь городская отправлялась на вечерницы, в села, где собиралась крестьянская молодежь.

Некоторые «хлопоманы» настолько хотели сблизиться с народом, что женились на крестьянках. И надо попытаться еще раз представить структуру общества 19 века, чтобы понять, что это был очень серьезный, почти отчаянный поступок, гражданский подвиг, который противоречил многим принятым нормам. И «хлопоманы» даже в своей среде не всегда находили понимание. Но молодые люди объясняли, что они хотят создать новое поколение людей. Без классовых предрассудков. Известный малороссийский художник Лев Жемчужников, будучи в гостях у графа де Бальмена в селе Линовице, нашел себе жену — бывшую крепостную девушку Ольгу Степановну Кабанову. Богатый киевский помещик Фаддей Рыльский женился на крестьянской дочери, причем тоже по причинам идеологическим.

В то время в малороссийских городах стали возникать громады — полулегальные (после дела Кирилло-Мефодиевского братства многие обоснованно опасались излишнего внимания со стороны властей) либеральные кружки, состоящие из местных интеллектуалов, сторонников малороссийского и теперь уже украинского сепаратизма. Посеянные поляками зерна ненависти и сомнений, обильно политые невнятной национальной политикой Петербурга, постепенно начинали давать всходы. Слова «Украина» и «украинцы» как раз в эти годы становятся все более распространенными среди интеллектуалов, студентов, профессуры. Громады появились во многих городах — и мелких, и крупных. Киевская громада объединила десятки малороссийских интеллектуалов, от умеренных до радикальных. Из воспоминаний современника:

«В «громадах» вошли в моду старинные антипольские песни из времен казацких войн. Встает знакомая картина: соберутся несколько «громадян», выпьют по чарке доброй оковиты во славу Неньки Украины да и грянут хором под аккомпанемент гитары:

Гей, не дывуйте, добрій люде, Що на Вкраїни повстало; Там за Дашевым, пид Сорокою, Множество ляхив пропало. Сам Перебійнис просыт немного, Симсот козакив з собою, Рубае ляхам голови з плечей, А решту топыт водою. Ой, пыйте, ляхи, воды калюжи, Воды калюжи болотяній, А що пывали на тій Вкраїні Меды та вына сытній.

В эту же пору стал распространяться и «украинский» гимн «Ще не вмерла Украина», сочиненный Павлом Платоновичем Чубинским в подражание польскому гимну «Jeszcze Polska nie zgin^ła».

А в 1863 году вспыхнуло очередное польское восстание. И тогда-то оказалось, что польская пропаганда, все эти кружки, хлопоманство, громады, журналы, разговоры о разделе Российской империи и двух русских нациях — все было не зря. Сотни молодых людей, малороссиян, жителей Южной Руси, считавших себя «украинцами», вступили в польские повстанческие части. К великой радости поляков, что у них появилось новое пушечное мясо. В 1863 году руководитель польского восстания Людвик Мирославский писал:

«Неизлечимым демагогам необходимо открыть клетку для полета — за Днепр; пусть там распространяют казацкую гайдамачину против русских попов, чиновников и бояр. Пусть агитация малороссиянизма переносится за Днепр: там обширное пугачевское поле для запоздавшей числом Хмельничевщины. Вот в чем состоит вся наша панславистическая и коммунистическая школа! Вот весь польский герценизм! Пусть он помогает издали польскому освобождению, терзая сокровенные внутренности царизма. Это достойное и легкое ремесло для полуполяков, полурусских, наполняющих ныне все ступени гражданской и военной иерархии в России. Пусть они обольщают себя девизом, что этот радикализм послужит «для нашей и вашей свободы»: перенесение его в пределы Польши будет, однако, считаться изменою отечеству и наказываться смертною казнию».

Громады затихли, снова возродившись только в 70-е годы 19 века. Интеллектуалы были напуганы и самим восстанием, и тем, какие тектонические сдвиги происходят в сознании малороссов, потому что большинство из участников первых громад все же не были до конца готовы встать на путь сепаратизма и отделения Малороссии. А тут они увидели, как за сочиненную ими Украину, за придуманную ими идею сражаются и умирают молодые люди. В разгар польского восстания русский консервативный журналист и критик Михаил Катков написал злую, точную и хлесткую статью — «Совпадение интересов украинофилов с польскими интересами».

Михаил Катков

«Года два или три тому назад вдруг почему-то разыгралось украинофильство. Оно пошло параллельно со всеми другими отрицательными направлениями, которые вдруг овладели нашей литературой, нашей молодежью, нашим прогрессивным чиновничеством и разными бродячими элементами нашего общества. Оно разыгралось именно в ту самую пору, когда принялась действовать иезуитская интрига по правилам известного польского катехизиса. Польские публицисты с бесстыдной наглостью начали доказывать Европе, что русская народность есть призрак, что Юго-Западная Русь не имеет ничего общего с остальным народом русским и что она по своим племенным особенностям гораздо более тяготеет к Польше. На это грубейшее искажение истории наша литература, к стыду своему, отозвалась тем же учением о каких-то двух русских народностях и двух русских языках. Возмутительный и нелепый софизм! Как будто возможны две русские народности и два русских языка, как будто возможны две французские народности и два французских языка! И вот мало-помалу из ничего образовалась целая литературная украинофильская партия, вербуя себе приверженцев в нашей беззащитной молодежи. Истощались все прельщения, чтобы связать с этой новой неожиданной пропагандой разные великодушные порывы, разные смутно понимаемые тенденции, разные сердечные чувствования. Из ничего вдруг появились герои и полубоги, предметы поклонения, великие символы новосочиняемой народности. Явились новые Кириллы и Мефодии с удивительнейшими азбуками, и на Божий свет был пущен пуф какого-то небывалого малороссийского языка. По украинским селам начали появляться, в бараньих шапках, усердные распространители малороссийской грамотности и заводить малороссийские школы, в противность усилиям местного духовенства, которое вместе с крестьянами не знало, как отбиться от этих непрошеных «просветителей». Пошли появляться книжки на новосочиненном малороссийском языке. <…> Польские повстанцы, которые дерутся и гибнут в лесах, знают, по крайней мере, чего они хотят. Польская народность жила когда-то особым государством и имела самостоятельное историческое существование; польский язык есть язык существующий, язык обработанный, имеющий литературу. Польские повстанцы знают, чего они хотят, и желания их, при всей своей безнадежности, имеют смысл, и с ними можно считаться. Но чего хотят наши украинофилы? Украина никогда не имела особой истории, никогда не была особым государством, украинский народ есть чистый русский народ, коренной русский народ, существенная часть русского народа, без которой он не может оставаться тем, что он есть».

Русское правительство наконец увидело перед собой монстра южнорусского, малороссийского сепаратизма и попыталось принять запоздалые меры в сфере борьбы с разрушительной идеологией. За год до польского восстания, в 1862 году, Петербургский Комитет Грамотности написал ходатайство о том, чтобы в Народных школах Малороссии разрешили преподавать предметы на малороссийском наречии. Его поддержали, причем и сам министр народного просвещения. И вполне возможно, что не случись восстания, учебники на малороссийском наречии появились бы. А когда по всей Малороссии заполыхали дворянские усадьбы, оказалось, что молодые украинофилы распространяли среди крестьян агитационные воззвания на малороссийском, или, как уже тогда говорили, «украинском», языке. Спасло ситуацию то, что большинство крестьян были неграмотными. Но вот те, что получили образование в школах при польских усадьбах или в воскресных школах, где преподавали украинофилы, вполне поддавались агитации. Украинские националисты были напрямую связаны с лидерами польских повстанцев, это было потом доказано в ходе расследования.

И 18 июля 1863 года появился знаменитый Циркуляр министра внутренних дел П. А. Валуева, адресованный Киевскому, Московскому и Петербургскому цензурным комитетам. Этот документ достоин того, чтобы привести его полностью.

«Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы. Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличавшихся более или менее замечательным талантом или своею оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным. Прежние произведения на малороссийском языке имели в виду лишь образованные классы Южной России, ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись, под предлогом распространения грамотности и просвещения, за издание книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т. п. В числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии.

В С.-Петербурге даже собираются пожертвования для издания дешевых книг на южнорусском наречии. Многие из этих книг поступили уже на рассмотрение в С.-Петербургский цензурный комитет. Немалое число таких же книг представляется и в Киевский цензурный комитет. Сей последний в особенности затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства: обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати.

Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами, и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказывать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии.

Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков, и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступавшим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков. Наконец, и киевский генерал-губернатор находит опасным и вредным выпуск в свет рассматриваемого ныне духовною цензурой перевода на малороссийский язык Нового Завета.

Принимая во внимание, с одной стороны, настоящее тревожное положение общества, волнуемого политическими событиями, а с другой стороны, имея в виду, что вопрос об обучении грамотности на местных наречиях не получил еще окончательного разрешения в законодательном порядке, министр внутренних дел признал необходимым, впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер-прокурором Св. Синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы; пропуск же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановить. О распоряжении этом было повергаемо на высочайшее государя императора воззрение, и Его Величеству благоугодно было удостоить оное монаршего одобрения».

Ныне украинские националисты любят говорить, что, дескать, вот оно, очевидное притеснение украинского народа со стороны злокозненных москалей. Даже язык не давали изучать и книги печатать. На самом деле, Валуевский указ действовал совсем недолго, чуть больше года, он и вводился как временная мера. Кроме того, министр Валуев сам не выражал сомнений в необходимости создания малороссийского языка, в чем его ныне упрекают националисты. Он лишь ссылался на мнение самих малороссов, «но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати». И стоит обратить внимание, что запретили печатать только учебники и духовную литературу на малороссийском наречии. То есть пресекли возможность формировать у людей ложную, искусственную идентичность. А саму малороссийскую литературу никто не запрещал. Более того, из текста указа видно, что Валуев к этому явлению относился вполне доброжелательно. Правда, очень многие деятели малороссийского украинства после восстания переехали в Австро-Венгрию, Галицию, которая как раз и стала новым центром формирования украинской идеологии и местом фактического рождения уже полноценного, проработанного и сплошь искусственного «украинского языка».

Как я уже писал раньше, Галицкая Русь оказалась первой русской территорией, попавшей под власть Польской короны. К моменту первого раздела Польши в 1772 году православных русских там почти не осталось, все перешли в греко-католическую веру. Уцелел лишь один небольшой Манявский скит в предгорье Карпат, основанный в 1611 году афонским монахом Иовом Княгиницким. А у польской шляхты в ходу была поговорка, что среди русских теперь остались только «пОпы и хлОпы». То есть попы и крестьяне. Никакой русской шляхты, русского дворянства — все они были полностью ополячены, давно приняли католицизм и отказались от использования русского языка, даже дома общаясь лишь на польском. Не осталось — как следствие — и русской интеллигенции. Русские крестьяне, конечно, были неграмотными и учиться не могли, а дворяне считали себя поляками. Это кровавый режим в дикой и кошмарной, совершенно нетолерантной Российской империи разрешал печатать книги хоть на русском, хоть на польском, хоть на малороссийском, позволял польским дворянам учиться в университетах, сохранял за ними привилегии и вообще не делил людей на граждан первого и второго сорта. Например, Петр Первый под страхом казни запрещал попрекать малороссов и казаков предательством гетмана Мазепы.

В цивилизованной и просвещенной Европе, каковой ощущала себя Польша, все было не так. Даже лексически слово narod (оно в переводе означает ровно то же самое, что и в русском) не относилось к народу вообще, а только к представителям шляхты. Крестьян словом narod не называли.

Яков Головацкий

Когда Галиция досталась Австрии, наследник австрийского престола Иосиф посетил новые территории империи и в первые же дни отписал императрице Марии-Терезии, что «народ Галицкий — самый приниженный и забитый», а духовенство дремучее и пугающе неграмотное. И кроме того, большая часть духовенства полностью ополячилась, почти забыла русский язык и встретила раздел Польши крайне неодобрительно, опасаясь, что может потерять свою власть над паствой. Общественный деятель Галиции, историк, писатель, один из создателей первой местной русской системы правописания Яков Головацкий, происходивший из семьи священника, вспоминал в мемуарах о том, как это все выглядело в начале 19 века:

«В то время почти никто из священников не знал русской скорописи. Когда же отец служил в Перняках и в церкви бывала графиня с дворскими паннами или кто-нибудь из подпанков, то отец говорил проповедь по-польски…

Карта Галиции в составе Австрийской империи

…Пасторалисты дали себе слово не говорить проповедей даже во львовских церквах иначе, только по-русски. Плешкевич первый приготовил русскую проповедь для городской церкви, но подумайте, якова была сила предубеждения и обычая! Проповедник вышел на амвон, перекрестился, сказал славянский текст, и, посмотрев на интеллигентную публику, он не мог произнести русского слова. Смущенный до крайности, он взял тетрадку и заикаясь ПЕРЕВОДИЛ свою проповедь и с трудом кончил оную. В семинарии решили, что во Львове нельзя говорить русских проповедей, разве в деревнях».

Австрийские власти, понимая, что в русском населении, которое тут на польский манер называли русинами или рутенами, они могут найти опору против польского дворянства и шляхты, недовольной разделом страны, решили провести ряд реформ. Название «русины» до сих пор многих вводит в заблуждение, что, дескать, это какой-то особый народ или особая ветвь народа русского. Но сами жители Прикарпатской Руси так объясняли, откуда оно взялось.

«Слово «Ruthenus» — греческого происхождения, но употреблялось в латинском языке, откуда и было заимствовано русофобами Галиции. Но в русский язык это слово не перешло. Замещающее в русском языке слово «Ruthenus» — имя существительное единственного числа «Russin» (русин) значит один русс, или русский. Русские летописцы образовали это слово прибавлением к корню русс окончания in, обозначающего единственное число. Подобно тому, как в русском языке существуют слова болгарин, израильтянин и т. д. для обозначения одного лица известной национальности, и один русский стал называться «русин», вся нация получила название «русь», а область, которую населяет этот народ, именуется «Россия». Прилагательное того же корня — «русский». Это образование имени прилагательного также вполне грамматически правильно, так как имена прилагательные качественные образуются через прибавление к корню окончания — ский; например, говорят: польский, сербский, а не сербинский, полинский или русинский. Эта правильная, нормальная и исторически обоснованная терминология получила у народа полное право гражданства. Все, как великороссы, так и малороссы или белорусы, употребляют для выражения немецкого термина Russisch, Russischer только одно-единственное слово — русский. Также и крестьяне в Галиции, в Буковине и в Венгрии не говорят никогда иначе, как по-русски; женщина или ребенок не называют себя иначе, как русска, в немецком переводе Russische. Эти наименования везде одни и те же — в Москве, в Минске, в Белоруссии (где, впрочем, тоже начинает возникать стремление к сепаратизму) и во Львове. Ни один политический деятель, ни один филолог не услышит из уст крестьянина ответ, что он говорит по-украински, по-малорусски или по-белорусски. Выражение «русин» не употребляется ни в русском, ни в малороссийском языке. Подобно тому как в латинском языке слово «Teuto» (тевтон) есть правильное выражение для обозначения немца, слово «Ruthenus» (русин) на латинском языке правильно употребляется для перевода слова «русский». Но ни один немец не станет называть себя «тевтонцем». Следовательно, никогда нельзя называть «русином» никакого русского — ни великоросса, ни белоруса, ни малоросса»[16].

Для начала помещикам сильно сократили их права над крепостными, затем власти империи отказались выполнить требования поляков о запрете строительства новых униатских церквей для русского населения. Напротив, австрийской императрицей Марией-Терезией в Вене была открыта первая духовная семинария для священников-униатов — «Королевская общая греко-католическая семинария в Вене при св. Варваре», или по-латыни Regium generale Seminarium Graeco-Catholicum Viennae ad Sanctam Barbaram, сокращенно «Barbareum». Сейчас украинские историки пишут, что это была первая семинария для украинских священников, но, как видно из названия, даже в нем никаких этнических определений не было. Во Львове также открыли семинарию «Русскую Коллегию» — «Коллегнум рутенум» — и даже богословский факультет при Львовском Университете.

К началу 19 века в Галиции уже возникает новое поколение русского духовенства. Униатское по вере, но глубоко русское по духу. Забитое и униженное при польской власти население начинает вновь осознавать себя народом. Русским народом. В 1808 году была восстановлена Львовская греко-католическая Митрополия, и она стала центром национального возрождения Галицкой Руси. Два лидера, духовных и политических, сыграли особую роль в этом движении на первом этапе: митрополит Львовский Антоний Ангелович и епископ Перемышльский Иоанн Снегурский. Именно вокруг них объединялись галицко-русское духовенство и молодежь, желавшие национального возрождения.

В 1809 году в Австрии начался польский мятеж, повстанцы надеялись получить поддержку Наполеона, они захватили Львов, разгромили резиденцию митрополита Ангеловича, его искали, чтобы повесить. Русское население Галиции, конечно же, поддерживало австрийские власти, активно помогало австрийской армии находить и громить отряды повстанцев. По сути, это был акт русского возрождения — впервые за много лет безропотные прежде крестьяне (если не считать упомянутых мной ранее опришек) встали против своих взбунтовавшихся помещиков. Митрополит Ангелович получил высший австрийский орден — Большой Крест Леопольда — за отказ выполнить распоряжение лидеров повстанцев, которые требовали, чтобы во всех греко-католических церквях поминали Наполеона вместо австрийского императора.

Восстание 1809 года стало переломным этапом в истории Галицкой Руси. Австрийские власти, еще раз убедившись в лояльности русских и в том, что именно на них можно опираться в борьбе против польского влияния на этих территориях, решили русских поддержать. Для крестьян ввели новые послабления, барщину резко ограничили, теперь крестьянин должен был работать на помещика только три дня в неделю. В Перемышле — впервые за долгие столетия — было открыто специальное учебное заведение для подготовки учителей из русского населения. Епископ Перемышльский Иоанн Снегурский, получив «зеленый свет» от австрийских властей, заставил всех священников говорить между собой и проповедовать исключительно на русском языке. Тут стоит оговориться — это не был литературный русский язык, принятый, скажем, в России. Это был как раз народный язык, галицко-русский диалект, который, конечно, от литературного языка отличался, но тем не менее это был именно русский язык, понятный даже нашим современникам. Сам Иоанн Снегурский тоже говорил исключительно на русском, а выпускники Львовской и Перемышльской семинарий, молодые учителя и священники, стали распространителями новой национальной идеологии. А она была очень простой: мы — это русские. Мы с великороссами — один народ. Галицко-русский богослов Николай Кмицикевич в 1834 году писал:

«Под народом русским понимаем сильно разветвленный род славян от Белого моря до Крыма, от границ Курляндии до пределов царства Казанского и гор Волгайских, от Печоры на границе северной Азии до истоков реки Тисы в Королевстве Венгерском. Народ этот в зависимости от мест своего расселения имеет разные названия: Великая Русь, Малая Русь, Белая Русь, Черная Русь, Карпато-Русь, Украина, Подолье, Волынь, Червонная Русь. <…> Все эти русины говорят одним и тем же языком, разделяющимся на разные наречия, которых до сих пор никто из ученых ни описать, ни различать не старался. Все исповедуют обряд греческий, частью в соединении с Римским костелом, частью в раскольничестве, и совершают богослужение на одном старорусском или славянском языке. Чем ближе русины жили к полякам, либо жили в смешении с ними, тем большим изменениям подвергся их язык, что легче всего можно наблюдать в епархиях Перемышльской, Холмской и Луцкой. Язык этот можно назвать польско-русским. <…> Чем дальше русины жили от поляков, тем более чистым и приближенным к старорусскому сохранился их язык»[17].

Важную роль в галицко-русском ренессансе сыграл Денис Иванович Зубрицкий. Историк, архивист, он происходил из старинного западнорусского рода и был первым, кто издал в Галиции произведение на русском языке. Это была ода Державина «Бог». Он же стал одним из первых карпато-русских ученых, достигших серьезного положения в Российской империи, в развитии общерусской исторической науки. Зубрицкий стал членом археографической комиссии в Санкт-Петербурге, Киевской временной комиссии для разбора древних актов, членом Императорской Академии наук.

В 1834 году в Львовской духовной семинарии возникла литературная группа «Руська троица», ее основали трое молодых ученых — Маркиян Шашкевич, упоминавшийся мной ранее Яков Головацкий и Иван Вагилевич. Они вошли в историю тем, что попытались издать первый в истории Галиции русский литературный альманах «Русалка Днестровая». Почти весь тираж в 1000 экземпляров изъяла полиция Львова, до читателя дошли только около 150 журналов. В нынешней украинской историографии и «Русалку» принято называть украинским альманахом, и «Руську троицу» — украинскими просветителями. Но сами они считали себя русскими. Из воспоминаний Якова Головацкого, одного из «троицы»:

Обложка «Русалки Днестровой»

«Слушатель второго года философии (физики) Маркиан Шашкевич, который, в свою очередь, занимался русским языком и историей Руси, заметил, в каком направлении я читаю книги и делаю эксцерпты; он сблизился со мною, прямодушно открыл свои думы, сказав, что он русин, и заявил решительно, что нам, молодым русинам, нужно соединиться в кружок, упражняться в славянском и русском языках, вводить в русских кругах разговорный русский язык, поднять дух народный, образовать народ и, противуборствуя полонизму, воскресить русскую письменность в Галичине. Я пришел в восторг от такого предложения, о котором я позволял себе только грустно желать. Шашкевич познакомил меня с Иваном Вагилевичем, моим коллегою на первом году философии, и с тех пор мы стали сердечнейшими друзьями. Мы постоянно, встречаясь дома, в аудиториях, на прогулках, всюду мы втроем говорили, толковали, спорили, читали, критиковали, рассуждали о литературе, народности, истории, политике и пр., и почти всегда мы говорили по-русски, так что коллеги называли нас в насмешку «русская тройца». Из сбереженных грошей я покупал книжки преимущественно русские… Шашкевич, смелейший от нас всех на всякий подвиг, приобрел все больше сочувствующих нашим идеям. Мы условились, что всякий, приобретенный нами и вступающий в наш русский кружок, должен подать руку и заявить честным словом, что он обещает всю жизнь действовать в пользу народа и возрождения русской народной словесности. Чтобы освятить то обещание, мы приняли славянские имена: Шашкевич — Руслана, Вагилевич — Далибора, я — Ярослава»[18].

В изданных на Украине недавно воспоминаниях Головацкого есть сноска украинского редактора: «Слово «русин», «русский» Я. Головацький вживає в значенні «русин», «руський» — так називали себе і свою мову українці Західної України ще до кінця XIX ст».

«Слово русин, русский, Яков Головацкий употребляет в значении «русин», «руський» — так называли себя и свой язык украинцы Западной Украины еще до конца 19 столетия».

В двух строчках — и столько откровенного вранья. Вот примерно так сегодня пишется история Украины, когда Владимир объявляется древнеукраинским князем. В реальности Головацкий четко понимал, что он русский человек. И никакой Украины — Западной или Восточной — не было не только в конце 19 столетия, но и в начале 20-го. И слово «руський» означало только одно — русский человек. Других значений у него не было. Совсем. Как бы ни хотелось их увидеть украинскому редактору. А Яков Головацкий под конец жизни переехал в Российскую империю, потому что считал, что Русь едина от Камчатки до Карпат. И ему, принявшему православие бывшему униату, лучше жить в православной стране. Более того, в самой «Русалке Днестровой» авторы пишут о русском народе и Руси:

«Нарід Руский оден з головних поколѣнь Славяньских, в середин'1; меж ними, роскладаєся по хлѣбородних окресностьох з поза гір Бескидских за Дон. Він най ширше задержєў у своѣх поведѣнках, пѣсньох, обрядах, казках, прислівйох все, що єму передвѣцькі дѣди спадком лишили; а коли другіѣ племена Славлян тяглими загонами лютих чужоплеменників печалені бували, и чясто питомна власть рѣками крови теряних чяд пересякала, коли на послѣдок схилили вязи під окови залѣзні і лишилися самостоянства, Русь заступлена була Бескидами, що ся на низу ланцями повязали, и огорнена густими і великими рѣками, що як сестрицѣ почѣплялися за руки…»

(Народ русский, одно из главных колен славянских, расселен между другими по плодородным местностям от гор Бескидских до Дона. Он больше всего сохранил то, что ему деды оставили в наследство в песнях, обрядах, сказках, преданиях, и когда другие племена славян были захвачены отрядами злых чужеземцев, и часто удельная власть топила народы в реках крови, и они напоследок потеряли самостоятельность и оказались закованы в кандалы, Русь была защищена Бескидами, и огранена полноводными и большими реками, которые как сестрицы сцеплялись за руки…)

Поскольку это был первый опыт и никогда в Галиции не было своей карпато-русской печати и литературы, то «Руська троица» действовала по наитию. Они взяли за основу русскую азбуку, ввели несколько букв для обозначения звуков, характерных для галицко-русского говора, и использовали принцип Вука Караджича, великого сербского лингвиста и реформатора сербского литературного языка «пиши као што говориш, а читај као што је написано» — пиши, как говоришь, а читай, как написано. И конечно, этот альманах мало кто смог бы прочесть, но австрийские власти и в нем увидели угрозу русского не возрождения даже, а сепаратизма.

В 1848 году в Австрийской империи началась венгерская революция. Венгры пытались добиться независимости, как часто бывает, мотором революции были либеральное дворянство и городская интеллигенция, а топливом, брошенным в топку восстания, стали крестьяне и мелкие мещане. Венгрии даже удалось на короткое время получить независимость от Австрийской империи, но скоро революция была подавлена. И не только потому, что австрийская армия умело воевала, но и потому, что венгры решили строить новое справедливое государство для себя одних, а хорватам или сербам они не собирались давать никаких свобод, и потому в Воеводине или Хорватии местное население выступило против революции. И еще одной причиной стало вмешательство России. Пруссия, Великобритания и Франция поддержали сохранение единой Австрийской монархии как гаранта стабильности в сложном, многонациональном регионе Европы и Балкан, российский император Николай Первый пообещал военную поддержку Францу-Иосифу, и на территорию Венгрии вошел русский экспедиционный корпус под командованием генерал-фельдмаршала Ивана Паскевича. Австрийский император «отблагодарил» русских за помощь во время Крымской войны. Все два года он держал на границе с Россией войска, угрожая разрывом мирного договора и вторжением, из-за чего Петербург не мог перебросить дополнительные части на оборону Севастополя.

Венгерское восстание 1848 года вызвало брожение и среди польского населения Галиции. Там стали формировать отряды для помощи венграм, польские добровольцы отправились воевать на стороне революции. Русские в Галиции, по совершенно понятным причинам, в очередной раз поддержали императора, был сформирован русский полк в 1500 человек, который сражался как раз против восставших. В боях русский полк продемонстрировал изрядную храбрость и стойкость. И губернатор Галиции граф Стадион вручил русским их новый полковой штандарт от лица императора. К штандарту полагалась лента, на которой сама императрица выткала слова «Верность ведет к победе». А штандарт представлял собой двухцветное желто-голубое полотнище. Именно он потом станет флагом независимой Украины. Гимн, сочиненный по польскому образцу, флаг, придуманный немцами для русских, язык, полный полонизмов и искусственно сочиненных слов. Это и есть современная украинская идентичность.

После восстания в Галиции по инициативе австрийского генерал-губернатора Франца Стадиона фон Вартгаузена было отменено крепостное право, а потом при покровительстве губернатора во Львове была создана «Главная Руськая Рада». Это был орган, объединявший лидеров Галицкой Руси, формулировавший политические и культурные задачи русского населения. В Раду входили 30 человек — представители духовенства и интеллигенции, затем было создано еще 45 местных «Руських Рад» в разных городах и местечках. Как и в главной, в каждой местной Раде было 30 членов, и они занимались проблемами народного просвещения, развития сельского хозяйства и социальными вопросами. Якобы на одном из заседаний «Главной Руськой Рады» граф Стадион заявил собравшимся:

«Вы можете рассчитывать на поддержку правительства только в том случае, если захотите быть самостоятельным народом и откажетесь от национального единства с народом вне государства, именно в России, то есть если захотите быть рутенами, не русскими. Вам не повредит, если примете новое название для того, чтобы отличаться от русских, живущих за пределами Австрии».

В действительности же выглядело это немного иначе. В 1866 году в статье галицко-русской газеты «Слово» эти события описаны так:

«Въ 1848 роце вопрошали нас, що мы? Мы сказали, що мы всесмиреннейшии Ruthenen Господи! Если бы праотцы наши узнали, що мы сами прозвали себе тым именем, яким окрестили нас во время гоненія наши найлютЪйшіи вороги, они въ гробахъ зашевелили-бъ ся. <…> А може вы русскіи? допрошалъ насъ Стадіонъ. Мы кляли душу-тело, що мы не русскии, не Russen, но що мы таки собе Ruthenen, що границя наша на Збруче, що мы отвращаемся от так званых Russen, яко от окаянныхъ шизматиков (православных. — Прим. авт.), с которыми ничого вспольного имети не хочем. Якое ваше письмо? допрошали нас далей. Мы сказали, що письмо наше тое, що в церковных книгах, и знову кляли душу-тело от гражданки <…>, которой мы отрицаемся, яко чужой».

Но почему русины отказались признать себя единым народом с русскими? А все очень просто. Боялись, что не дадут австрийские власти возможности национального возрождения.

«Бо тогды настрашилибы ся нас были, щобы мы, связаны историею тысячилетною, обрядом церковным, языком и литературою с великимъ русским народом, не забагли коли от Австрии оторватися, и не были нас допустили до свобод конституцийных, были бы нас слабеньких тогды придушили, щобысьмо и не дыхнули дыханьем русским».

А уже в начале 20 века эта история была преподнесена именно так, что это губернатор рекомендовал русским назвать себя иным именем. По всей видимости, свою роль сыграл отчет полковника Мезенцова, начальника временного жандармского управления на территории Галиции (в ходе Первой мировой войны русская армия на время овладела Галицией). В этом отчете он подробно расписал этапы воплощения идей украинского сепаратизма, и в частности про графа Франца Стадиона он написал следующее:

«… Графу Стадиону в его политике необходимо было иметь противовес засилья поляков, и таковым он хотел сделать русских галичан. Для этого он заявил им, что «если они себя считают такими же русскими, как в России, то они совершенно не должны никогда ни в чем рассчитывать на помощь австрийского правительства», поэтому одна часть галичан испугалась заявления графа и по его желанию и настоянию начала вести политику «русинов». Политику якобы особой русской нации…»

Дмитрий Марков, публицист, галицко-русский общественный деятель начала 20 века, не раз подвергавшийся репрессиям со стороны австрийских властей, историю встречи графа Стадиона с лидерами русского движения описывает таким образом, что все же это не галицкие русские были вынуждены назвать себя рутенами/русинами, а именно наместник Галиции на этом настоял.

Газета «Зоря Галицка»

«После подавления восстания граф Стадион пригласил к себе политических деятелей, представителей галицких малороссов. Он осыпал их упреками по поводу того, что галицкие малороссы осмелились в напечатанной на немецком языке статье назвать себя «чистокровными русскими». Граф Стадион забыл, по-видимому, в эту минуту о существовании письменных документов, где галичане именуются «русскими», он отказался от тенденции австрийского правительства» привлекать галичан на свою сторону. Он коротко и ясно объявил делегатам: «Если вы выдаете себя за русских, то не надейтесь впредь ни на какую поддержку со стороны австрийского правительства». И тогда был принят до сих пор не употреблявшийся (бывший, во всяком случае, необязательным в немецком языке), но внушавший меньше подозрений термин — «русины». Термин же «русские», который еще в начале 1848 года употреблялся в правительственных немецких манифестах, по приказанию свыше на долгое время исчезает из официального употребления. «Верные слуги графа Стадиона, до невозможности преданные идее австрийского империализма и австрийскому флагу» — так характеризует русинов Мориц Тотлиб Сафир. Последний также пометил свое письмо к графу Стадиону, появившееся впоследствии в немецких юмористических журналах, оригинальным числом — эта дата гласила: «Три года после изобретения русинов»[19].

Но объективный анализ документов «Главной Руськой Рады» не оставляет и тени сомнения в том, кем же себя считали русины. В первом номере газеты «Зоря Галицка» от 15 мая 1848 года было опубликовано воззвание, в котором говорилось, что «рутены» сами себя называют русинами, что проживают они не только в Галиции и северной Венгрии, но и на юге России и насчитывают 15 миллионов душ. Осенью 1848 года Рада созвала «Собор Руських Ученых». По сути, это был съезд галицко-русских интеллектуалов, молодых учителей, потому что никаких ученых в полном смысле этого слова в Галиции после столетий польского владычества не было и быть не могло. Русские составили петицию на имя императора:

«Далеко больша половина жителей Галиціи суть Русины. Они суть отраслею великого словеньского рода. И мы имЪли колись своихъ власныхъ родственныхъ Князей изъ поколЪня св. ВладымЪра. Якъ тіи вымерли, утратило наше возлюбленное отечество въ другой половинЪ четырнадцатого вЪка самостоятельность».

Что, собственно, русины просили? Чтобы им разрешили преподавать в школах и гимназиях на родном языке, «руськом», так он назывался на тамошнем диалекте. Еще они попросили открыть кафедру при Львовском университете с преподаванием на «руськом» и разрешить печатать газеты на нем же.

«а) Дабы во всЪхъ народныхъ училищахъ <…> в тех округах, где население полностью или большей частью руское есть, обученье училищное въ рускомъ языцЪ преподавалося; <…>

г) Дабы вси краевы права, царски приказы и ухвалы всЪхъ прочихъ урядовъ рускому народови въ руской мовЪ оголошалися <…> Изъ сего слЪдуетъ также;

д) Дабы урядники въ сей Русинами зеселеной части Галиціи поставляемы народну руску мову добре умели; <…>

з) Дабы русинамъ яко такимъ вси народни уряды и также вси городски и сельски служенія дЪйствительно приступни были».

Сейчас на Украине часто объясняют — жители Галиции в 19 веке никакого отношения к русским не имели. Они были именно что «руськими». А это не просто диалектное написание, это уже другая нация. Это украинцы. Дескать, тогда украинцы называли себя руськими, а свой язык тоже руським. Несколько замысловатое объяснение, но для того, кто в учебниках читает о происхождении украинцев от древних укров, вполне подходящее.

На самом деле слова «украинцы» в Галиции никто не знал. И судя по решению «Собора Руських Ученых» о «необходимости установления единообразной грамматики и единообразного правописания для всего руського народа в Австрии и России», считали себя жители Галиции как раз русскими. Такими же, как в России. Проблема была лишь одна — на каком языке печатать свою руськую литературу, газеты и учебники. После долгих обсуждений Собор вынес решение об унификации грамматики и правописания. И не нужно быть филологом, чтобы понять, на основе какого языка русские галичане решили унифицировать свое правописание. Печатный орган «Главной Руськой Рады», газету «Зоря Галицка», без труда может читать любой из нас. В текстах есть диалектные слова, но это, безо всякого сомнения, русский язык. Причем более понятный даже, чем малороссийский народный говор. Оригинальное название газеты — «Зоря Галицкая. Листъ повременный, посвященный литературному, общеполезному и забавному чтенію». Для примера, номер от 9 марта 1853 года, стихи на смерть закарпатского Ужгородского священника и просветителя Андрея Балудянского:

Печальный голос к нам пробился Из поза сумрачных Карпат Отец Андрей упокоился Наш однородный русин — брат Погасло сновь одно светило, Что величаво так и мило Наш озаряло небосклон …

Или оттуда же. Статья об истории языка:

«Глубоко троняют нас известия, о древних великих характерах, и мимовольно производят в душе удивлени и поважания для них…»

И вот еще пример. Книга «Галичина и еи русски жители», Вена, 1896 год, автор — известный в Австрийской империи журналист и этнограф Григорий Купчанко:

«Въ давнихъ, незапамятныхъ часахъ въ сторонахъ, где теперь лежатъ Галичина, Буковина, Угрія и т. д., жили розлични чужи, нерусски народы. Въ часъ около Рождества Христового въ сторону, где теперь лежатъ Галичина, Буковина, Угрія и т. д., прійшолъ народъ, который называлъ себе Словянами або Славянами.

Словянами або Славянами тъ давни жители Галичины называли себе для того, що они розумъли слова своей бесъды або розмовы и що они були дуже славни (храбри) въ борьбъ (войнъ) съ другими, несловянскими народами, слова которыхъ они не розумъли и которыхъ они черезъ то прозвали нъмыми людьми або Нъмцами».

В 1848 году впервые за 500 лет оторванные друг от друга историческими катаклизмами и бурями Россия и Галицкая Русь встретились лицом к лицу. Русские войска генерала Ивана Паскевича шли из России на подавление венгерского восстания через Закарпатье и Галицию. Местные русские, или, как они чаще называли себя на немецкий манер, русины, общались с русскими военными практически на одном языке, ходили на богослужения, совершаемые полковыми русскими священниками, каждый день все больше убеждаясь, что они единый народ, где бы кто ни жил: во Львове, Киеве, Москве… Русский военный писатель Петр Алабин, участник того похода, вспоминал:

«Чем глубже проникали мы в Галицию, тем радушнее встречали прием не только от крестьян, но и со стороны интеллигенции… Нас ждала, нами восхищалась, нами гордилась, торжествовала и ликовала при нашем вступлении в Галицию партия русинов, составляющих три части всего населения Галиции…

Русский народ в Галиции все время польского над ним владычества хранил неприкосновенно свои обычаи, свой русский язык, конечно, несколько в искаженном виде (на котором теперь пишутся, однако, стихи, песни, значительные литературные произведения, учебники, даже издается газета «Зоря Галицка»), но религия его предков исказилась унией. Впрочем, униатские ксендзы русинов, может быть, разделяя сочувствие к нам своей паствы, по-видимому, искренно нам преданы. Многие из них приходили поближе познакомиться с нами, откровенно нам высказывая, что они гордятся нами, как своими братьями, перед немцами и поляками, и сопровождали нас приветами и благословениями»[20].

Есть воспоминания современников похода о том, что вокруг русских солдат была такая обстановка, что многие из них были даже убеждены, что они находятся еще в России, и спрашивали, «где ж будет наконец земля неприятельская, мадьярская».

На фоне общего национального русского ренессанса Галиции эта встреча произвела огромное впечатление и на интеллигенцию, и на простых крестьян. Вдруг, после сотен лет угнетения, национального унижения, люди поняли, что они часть большого русского мира. Но Российская империя предала Галицкую Русь второй раз. Если бы Петербург тогда решил забрать Галицию у Австро-Венгрии, то официальная Вена ничего не смогла бы противопоставить силе русского оружия. Ослабленная войной страна была рада, что вообще уцелела, и то благодаря лишь русским штыкам. Вместо этого Россия спокойно вывела свои войска и даже не подумала о возможности возвращения части русского народа под свою опеку. Историк Андрей Дикий по этому поводу писал:

«Действия России во время революции в Австрии трудно признать полезными для национальных интересов России. Вместо того, чтобы содействовать, фактически уже происшедшему, распадению сильнейшего соседа на Западе — Австрии и вернуть России исконные русские земли — Червонную Русь, что диктовали интересы России, русское правительство спасает этого соседа и оставляет в его владении эти части Киевской Руси. Объяснение, что действия России были продиктованы желанием сохранения принципа легитимности и недопущения успеха восстания против законного монарха, не выдерживает никакой критики. То же самое русское правительство с тем же самым императором (Николай I) в 1829 году активно поддержало греческих революционеров, восставших против своего законного монарха — турецкого султана, и в Адрианопольский мирный договор с Турцией внесло пункт 10, гласящий: «Греция становится независимым от Турции государством».

Объяснение этой, безусловно, вредной интересам России, политики во время революции в Австрии, вероятно, надо искать в немецком происхождении династии, немецком засилии при дворе вообще и влиянии тогдашнего русского министра иностранных дел Нессельроде (австрийского немца, даже не говорившего по-русски), в частности»[21].

Национальное русское возрождение в Галиции в 50-е годы продолжалось еще активнее, чем до этого. Прежде всего потому, что уже выросло как раз то первое поколение русских учителей, просветителей и униатских священников, которые ощущали себя именно русскими, а не ополяченным безликим населением. Они преподавали в народных школах, которые находились в ведении церкви, они развивали язык, появилась русская научная литература. В 1857 году была издана трехтомная «История Галиции» Дениса Зубрицкого, имена писателей и культурных деятелей Головацкого, Петрушевича, Малиновского, Лозинского, Могильницкого знали по обе стороны Карпат.

Вот что интересно — в Российской империи, в Малороссии, униатское духовенство было проводником польских идей, в Галиции же, напротив, именно униатская церковь стала борцом за русскую идею. Собственно, политическим лидером русской Галиции был униатский митрополит Григорий Якимович. Это как раз он создал и первым возглавил «Главную Руськую Раду». И в то время, когда киевские интеллектуалы в Кирилло-Мефодиевском братстве сочиняли украинскую идею и думали, как бы разделить Россию, галицкие мыслители мечтали об объединении с великой Россией, которая, впрочем, плевать на них хотела, при этом окормляя малороссийских сепаратистов всех мастей.

Галицкое русофильство было во многом определено тем, что, знакомясь с русской литературой, галичане понимали — язык у них с русскими один, культура одна, да и история до определенного момента общая. В 1865 году ведущая газета Галичины «Слово» открыто выступила с доказательством того, что галицкие «русины» и великороссы — один народ, а язык «русинов» — лишь диалект русского, что существует лишь один русский народ, от Карпат до Тихого океана, и не нужно создавать никакой «русинский» литературный язык, потому что и русский тут всем понятен. Вопрос о языке газета подняла не зря.

Потому что для Венского двора русские превращались в новую угрозу. С ростом национального самосознания империя мириться еще могла и даже вполне себе использовала его против поляков. А вот ситуация, когда в одной из провинций народ начинает говорить, что он вообще-то часть другого, великого народа, живущего по другую сторону границы, Вене казалась крайне опасной. И снова по принципу «разделяй и властвуй» в Галиции власть была отдана полякам. Губернатором стал поляк, все члены местного парламента и так были только поляки, и вся внутренняя политика была перенастроена на новую дерусификацию. На сдерживание промосковских, пророссийских настроений. Промосковский в этом случае не опечатка, да, столицей России был Петербург, но русское движение в Галиции называли «москвофильским». Первая атака на русскую культуру была предпринята в 1859 году, власти решили заменить алфавит. В качестве поддержки этого решения в этом же году в правительственной типографии в Вене на немецком языке была напечатана брошюра знаменитого чешского филолога Йожефа Иречека Uber den Vorschlag das Rutenische mit lateinischen Schriftzeichen zu schreiben — «О предложении русинам писать латинскими буквами». Иречек цель реформы объяснял прямо:

«Пока русины пишут и печатают кириллицей, у них будет проявляться склонность к церковнославянщине и тем самым к российщине. Церковнославянское и русское влияние настолько велики, что грозят совсем вытеснить местный язык и местную литературу».

Граф Голуховский, наместник Галиции, и правда приказал заменить кириллицу латиницей, и галицко-русские газеты должны были начать печатать латинскими буквами. Последующая реакция русского населения получила название «азбучной вой ны». Русские устроили массовые протесты против реформы. Собирались собрания, Русская рада отправляла петиции, в газетах печатались возмущенные статьи. В итоге реформа алфавита так и не прошла, а вот в русской среде началось массовое увлечение литературным русским языком и собственно литературой. Во Львове возникло литературное общество имени Пушкина. В галицких селах стали отмечать дни русской культуры, и первый памятник Александру Пушкину появился вовсе не в Москве, на Тверском бульваре, а в одном из галицких сел. Василий Иванович Кельсиев, русский ученый и революционер, писал о галичанах следующее[22]:

«Их связывает одно чувство, одна мысль — что все они, без исключения, русские, что каждый шаг их должен быть в пользу Руси и что каждый промотанный крейцер есть крейцер, украденный у народа русского. И среди этих людей, волею-неволею, более и более начинаешь любить Россию, ценить свои силы и понимать, что русский народ, при всех его племенных особенностях и наречиях — один и тот же народ, несмотря на унию, на старообрядчество, молоканство, хлыстовство, на кацапство и на хохловство».

Однако Галиция постепенно становилась польской провинцией. Польский язык был в школах, судах, администрациях, и в 1863–1864 годах произошел важный поворот в жизни этого региона. Туда бежали тысячи поляков после подавления восстания. С ними прибыли и тысячи молодых малороссиян, считавших себя отныне «украинцами». Тогда-то во Львове впервые услышали это непривычное слово, появились первые украинские, точнее, как тогда говорили, украинофильские, газеты. Деятель Галицкой Руси Осип Мончаловский в статье «О названиях «Украина», «украинский» писал:

«Термин «украинский» вместо «малорусский» не был в Галицкой Руси известен до 1863 года. Его принес к нам польский повстанец Павлин Стахурский-Свенцицкий (Павло Свий), получивший от тогдашнего наместника Галичины, графа Агенора Голуховского, место преподавателя малорусского языка в академической гимназии во Львове. Этот Стахурский-Свенцицкий усердно распространял среди галицко-русской молодежи украинофильский сепаратизм и фонетическое правописание и пытался ввести употребление латинских букв вместо русских. Эту пропаганду вел Стахурский-Свенцицкий не только во время преподавания в гимназии, но и в издаваемом им журнале «Siolo», в заголовке которого значилось, что он «poswizcony rzeczom ludowym ukrainsko-ruskim». Таким образом, Стахурский-Свенцицкий первый в Галицкой Руси употребил термин «украинско-русский», ввиду чего он, польский революционер, является духовным отцом нынешних галицких «украинцев».

Именно в те годы в львовской украинофильской газете «Мета» (в переводе с польского — «цель») впервые напечатали сочиненный в Малороссии текст песни «Щэ нэ вмэрла Украйина», будущего украинского гимна. Про эту газету Василий Кельсиев, позволю себе еще раз его обширно процитировать, в неоднократно упомянутой книге о путешествии по Галичине и Молдавии, которая особенно ценна тем, что Кельсиев в прошлом был идейным революционером и либералом, написал так:

«Мету» следовало бы перепечатать в России и распространить как можно шире, если думают, что украинофильство имеет какую-нибудь будущность. Характеристикою этого единственного органа русского сепаратизма можно указать то, что в нем нет ни одной дельной статьи. Все какие-то пробы пера разных гимназистов и студентов. «Мета» войну объявляет москалям — и не приводит ни одного довода, почему именно Малоруссии не нужны москали и почему она с ними жить не может. Она прямо говорит, что рассчитывает только на студентов и чуждается стариков и вообще зрелых людей… т. е. всего, что знакомо с жизнью не по теориям, а на практике, что идет за реальным, а не за фантазиею.

«Мета» львовская, кажется, запрещена у нас — и это очень жалко. Я прочел ее от доски до доски: нет лучше возражения против антиславянского правописания, как эти брошюры, лежащие теперь передо мною. Я не стилист, и много великорусских народных выражений попадается в этих строках, но все, что я говорю, и все, что будет напечатано в столбцах «Голоса», где появятся мои строки — все это поймет каждый православный, потому что я пишу книжным, хаотическим языком, полурусским — полуцерковным, который свято блюдет память Нестора, Кирилла и Мефодия, который туго поддается всяким нововведениям. А эта «Мета», кому она понятна? «Вируэмо, що пидiль великоi руськоi отчини на двi, двом цiсарством влученi, териториi одностайному розвозвi народности хоч и неконче сприяв, однак и не заваджав, тому порозуминне и повднанне в моментах розвиття вiд политичнего интересу независлых, з повним правом дiятись може!»

Честное слово даю, что ничего не понимаю, хоть и занимался славянскими наречиями и хоть понимаю здешнего мужика. Кому нужен такой язык? Мужик галицкий не поймет его, несмотря на русизмы, и поляк не поймет, несмотря на полонизмы. Пало украинофильство в Галичине единственно потому, что никто не хотел подписываться на «Мету», никто не сочувствовал ее сепаратистскому направлению…»

Вот в последнем русский этнограф Василий Кельсиев страшно ошибся. Украинское движение вовсе не пало, а как раз наоборот — стало тараном против русского движения. Хотя его первые представители в Галиции, судя по воспоминаниям Кельсиева, выглядели довольно жалко, и при прочтении этих строк невольно возникает образ современного нам свидомого украинского патриота, подрабатывающего между прочим где-то на стройке в Польше или Подмосковье:

«В моих странствиях мне случалось не раз встречаться с вышеупомянутыми украинскими казаками, воевавшими против нас под предводительством батьки-атамана Адама Вылежинского. Это были разные не кончившие курса студенты, гимназисты, мелкие чиновники, которые в Киевской, Волынской и Подольской губерниях гарцевали на конях, распевали украинские думы и мечтали о том, что придет золотое время, когда южнорусский народ встрепенется, стряхнет с себя иго как Петербурга, так и Варшавы и заживет своей собственной жизнью. Тогда на степных курганах рассядутся бандуристы, станут воспевать их подвиги, казаки станут гарцевать опять по степи, вся молодеческая жизнь Украины воскреснет, чуть-чуть Сечь Запорожская не заведется — это было увлеченье весьма поэтическое, пожалуй, весьма благородное, но поборники его, увы, должны были поделаться в Молдавии городскими извозчиками и даже бить щебень на шоссе».

И как раз с момента приезда в Галицию поляков и «украинцев» начался новый этап борьбы с русским ренессансом. Для властей Австрии было понятно — просто так снова вернуть русских в их прежнее состояние не получится. И конечно, невозможно было переделать их в поляков. Но тут в начале 60-х годов в среде молодого поколения галицко-русской интеллигенции возник интерес к сближению печатного русского языка с языком народным, то есть с диалектом. Процесс, сходный с тем, что происходил и в Малороссии. Как в Малороссии, образованная молодежь принялась «ходить в народ», как в Малороссии, она убеждалась, что народ говорит на своем диалекте. Похожем. Но все же особом.

Вообще ничего удивительного в интересе к народному языку не было. Подобное происходило по всей Европе, в России Лев Толстой писал учебники на тульском наречии для своей яснополянской школы. Такие же учебники на местном наречии для народных школ собирались печатать в Вятке. И никто не видел в этом каких-то проблем, все полагали, что таким образом простой народ скорее получит доступ к знаниям. Мало кто понимал, что это та область, где заканчивается филология. И начинается политика. В середине 19 века империи казались нерушимыми, а миропорядок незыблемым и сложившимся на века. Что там учебник на малороссийском наречии? Подумаешь!

Так вот, новое поколение галичан как раз и настаивало на создании особого галицко-русского языка, на том, что и учебники, и книги надо писать для простого народа на нем. Они заявляли, что Русская рада когда-то неправильно решила взять за основу для правописания русский литературный язык. Тем более что был опыт «Русалки Днестровой», и пусть тираж власти изъяли, но ведь писали же в альманахе на карпато-русском диалекте. Значит, можно же так! Сторонников этого русского движения назвали «народовцами». И вот на этом фоне в Галицию хлынули поляки и «украинцы» и включились, при поддержке австрийских властей, в борьбу за галицко-русский язык. То есть в борьбу против русского единства. Сошлись воедино австрийские, польские и «украинские» интересы.

Тут, правда, стоит сказать, что популяризации украинской идеи и идей народовцев послужили действия русского правительства. А именно Валуевский циркуляр. Его текст воспринимался как откровенное подавление национального выбора. Хотя тут налицо, конечно, несколько искаженное восприятие действительности радикальной молодежью. Австрийское правительство, например, в 1822 году запретило ввоз русских книг (именно на основе этого закона изымали тираж «Русалки Днестровой»), а в 1860-е ограничило преподавание на русском. При этом Австрия казалась образцом демократии, а Россия — ясное дело, тюрьмой народов. Но стоит понимать, на каком фоне все эти события разворачивались, по всей Европе шли восстания и революции, это была «весна народов», когда люди переставали себя осознавать просто подданными империй. Национальное самосознание начинало доминировать над имперским. Так что Галиция и Малороссия не были каким-то исключением из правил, не считая того, что сербы или хорваты, венгры или словаки были известны с давних времен как нации со своей историей и традициями, литературой и культурой. Украинскую нацию никто не знал, украинскую нацию еще предстояло сформировать и сочинить. И язык стал движущей силой этого процесса.

Собственно «народовцы» в Галиции, создавая свой язык для народного просвещения, ничего особенно нового не придумали. Поскольку в России уже была литература на малороссийском наречии, то образец для подражания у них был. А поскольку в Галиции поселилось немало украинствующей молодежи, то и процесс пошел довольно быстро. В 1868 году во Львове было основано общество «Просвита» — для распространения среди русских галичан книг на малороссийском диалекте (ну или если читателю угодно, то языке). А в 1872 году во Львов приехал бывший участник Кирилло-Мефодиевского братства Дмитрий Пильчиков, он привез с собой тысячу гульденов для открытия «Товариства имени Шевченка», которое было призвано объединить усилия галицких и малороссийских украинофилов для литературной и издательской работы. «Товариство имени Шевченка» сначала развивалось слабо, а с 1894 года, получив поддержку австрийских властей, оно стало локомотивом украинского движения.

Народный русский язык галицких крестьян за 500 лет польского влияния, конечно же, вобрал в себя немало полонизмов и немецких слов. И в процессе создания нового языка, к которому подключились поляки, появился особый язык, который отличался и от малороссийского говора, и от местных галицко-русских наречий. Правда сказать, поначалу этот язык не понимал никто, ни поляки, ни русские, и даже малороссийские «украинцы» понимали его с трудом. Но именно он стал основой того украинского языка, которым сейчас пользуются на Украине.

«Все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык», — писал в те годы общественный деятель Галиции и Закарпатья Адольф Добрянский. С помощью польских профессоров и малороссийской кулишовки переделали кириллический алфавит, чтобы сделать его максимально не похожим на русский. Реформированный алфавит в приказном порядке ввели в школах. И при этом власти всячески поддерживали именно «народовцев», давая им финансирование и политические преференции. Однако что интересно — «народовцы» все еще считали себя русскими. Не украинцами. «Наш язык идет на польское решето, — писал галицкий писатель и общественный деятель священник Иоанн Наумович. — Здоровое зерно отделяется как московщина, а высевки остаются нам по милости».

Когда сам Пантелеймон Кулиш, посетив Галицию, пожив во Львове и пообщавшись с «народовцами» и местными «украинцами», понял, для чего идут эти языковые эксперименты, он ужаснулся. То есть он по-прежнему считал, что надо работать над малороссийским, украинским языком. Но он все еще по старинке считал, что русские и малороссы — части одного народа. Для нового поколения это уже было не так. Он писал одному из народовцев Омеляну Партицкому:

«Клянусь, что если ляхи будут печатать моим правописанием в ознаменование нашего раздора с Великой Русью, если наше фонетическое правописание будет выставляться не как подмога народу к просвещению, а как знамя нашей русской розни, то я, писавши по-своему, по-украински, буду печатать этимологической старосветской орфографией. То есть — мы себе дома живем, разговариваем и песни поем не одинаково, а если до чего дойдет, то разделять себя никому не позволим. Разделяла нас лихая судьба долго, и продвигались мы к единству русскому кровавой дорогой, и уж теперь бесполезны ляхские попытки нас разлучить».

Интересная деталь, австрийский подданный Омелян Партицкий развивал и пропагандировал украинский язык, украинскую литературу. Но себя он все еще считал русином, русским. Он основал во Львове организацию украиноязычных педагогов, которую назвал — вот удивительное дело — «Руське Педагогичне Товариство». То есть русское педагогическое общество. Никак по-другому на современный русский язык эту фразу перевести невозможно при всем желании. Известно и такое письмо Кулиша:

«Вам известно, что правописание, прозванное у вас в Галиции «кулишивкой», было изобретено мною в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я придумал упрощенное правописание. Но теперь из него делают политическое знамя… Видя это знамя в неприятельских руках, я первым по нему ударю и отрекусь от своего правописания во имя русского единства».

Пантелеймон Кулиш в начале 1880-х годов, когда Галиция стала центром украинства, прожил там почти три года. К этому времени он сильно изменил свои взгляды. Во-первых, потому, что стало ясно, что «История русов», оказавшая такое влияние на целое поколение, — это подделка. А во-вторых, Кулишу стало очевидно, что большинство украинствующей интеллигенции плохо образовано, плохо знает историю, живет дикими мифами о вольных казачьих временах, используя эти мифы вместо подлинных знаний в своих рассуждениях и творчестве. Он стал высказываться об украинофилах крайне язвительно, а уж в Галиции духовный и образовательный уровень этих деятелей оказался еще ниже, чем он видел в Малороссии. В книге «Крашанка», выпущенной в 1882 году там же, во Львове, он пишет об украинофилах как о людях, не умеющих «подняться до самоосуждения, будучи народом, систематически подавленным убожеством, народом последним в цивилизации между славянскими народами».

«Я приехал в вашу подгорную Украину оттого, что на днепровской Украине не дают свободно проговорить человеческого слова; а тут мне пришлось толковать с телятами. Надеюсь, что констатируя факты способом широкой исторической критики, я увижу вокруг себя аудиторию получше. С вами же, кажется, и сам Бог ничего не сделает, такие уж вам забиты гвозди в голову».

Кулиш уехал из Галиции, и до конца жизни он хоть и писал и говорил на украинском, но так и не смог стать полноценным украинским националистом. Он еще в ссылке написал «Записки о южной Руси», в двух томах. Не об Украине, а о Руси.

Под конец жизни Кулиш создает три фундаментальных труда: «История воссоединения Руси» в трех томах, отдельным томом вышли «Материалы для Истории воссоединения Руси», и затем в 1888 году он пишет «Отпадение Малороссии от Польши (1340–1654)», также в трех томах. О казаках, о галицких «народовцах» он пишет вещи уничижительные, разрушая мифологию «казачьего рыцарства»:

«…И вот я вижу во Львове собственными глазами захудалых представителей двух великих наций, Старопольской и Старорусской, которые сделали друг друга мизерными противниками России, так названной у них Московии, сделали друг друга ночным отблеском Австро-Германии, воспользовавшейся их беспутною борьбою… На крутой, косматой от заросли горе, чернеют остатки Верхнего Замка. С этого стратегического пункта 240 лет назад текли ручьи человеческой крови. Кто точил горячую кровь? Точили ее наши козаки с козаками татарскими. Из кого точили они ее? Из защитников города Льва. А кто были эти защитники? Были они так называемые Поляки, то есть ополяченные и неополяченные Русины, охотно становившиеся под польское знамя, лишь бы не быть такими освободителями Русской Земли, какими явили себя козаки Хмельницкого, или — не сделаться ясыром козацких побратимов Татар, которым Хмельницкий обыкновенно выплачивал условную дань людьми.

Немудрено, что в числе Львовских улиц, носящих чуждые имена, я с трудом отыскал единственную во всем городе Русскую улицу, в которой однако ж родные нам звуки заглушает речь польская. Козаки, спасаясь от боевой польской силы посредством освобождения по-татарски, вогнали нашу Червоную Русь еще глубже в польщизну»[23].

Поздний Кулиш в казаках видел разлагающее, разрушительное явление, в казачьем автономизме нет для него более никакого романтизма — одно сплошное предательство интересов Руси и русского народа. И собственно самой украинской идеи, потому что Кулиш не мог себе помыслить Малороссию/Украину оторванной от России. И многие свои мысли он по-прежнему излагает по-украински. Но какие это мысли! Я позволю себе процитировать отрывок из его стихотворения без перевода, в конце концов, русскому человеку при желании нетрудно понять смысл этого текста, в котором ясно видно сразу — вот ведь какой парадокс — патриота России и яростного украинского автономиста.

Наші предки москалями вас по ляцькій моді звали, В Азію китайську ваших славних предків одпихали, Ви ж на займані своїй розумно господарювали, Руську землю й руську честь од ворогів обороняли. Наші предки з поляками руським світом тяжко колотили, А втворити руського письменства в себе не здоліли… (Наши предки москалями вас по польской моде звали, В Азию китайскую ваших славных предков «выселяли», Вы же на своей земле разумно управляли, Русскую землю и русскую честь от врагов защищали. Наши предки с поляками с русским миром тяжело воевали, А создать русской литературы сами не смогли…)

О его отношении к украинской литературе следует сказать отдельно. О писателях-галичанах, да и малороссах, он, глубоко образованный человек, отзывался с нескрываемым пренебрежением, они поражали его своей дремучестью и ограниченностью:

«Немногие из них изучали памятники народной словесности хотя бы с тем прилежанием, с каким студент готовится к экзамену. В изучении разговорного народного языка также не заметно у них особенных успехов. Доказательством того и другого служит неловкость, с которою они принимаются за перо в журнальных статейках или книжонках, предназначаемых для народного чтения. Исключений из этого общего правила можно насчитать весьма немного. Неудивительно после этого, что народ не узнает в их писаниях своей родной речи, а сословие образованное видит в их языке извращение общего письменного языка. Мало того: неразвитость литературного вкуса вообще — не говоря уже о языке — так и разит в этих неловких попытках беседовать печатно с публикою: так и видно, что за это важное дело берутся у нас не самые лучшие, а только самые смелые».

В 2008 году Нацбанк Украины предложил было напечатать портрет Пантелеймона Кулиша на купюре в тысячу гривен, предполагалось тогда ее вводить. Но проект отклонили, решив такую купюру не вводить. Однако характерно, что сегодня на Украине имя Кулиша не слишком распространено и не слишком популяризируется. И правда, как вписать в стройную историю великой Украины человека, писавшего про «недолюдків націоналістів українських» такие слова: «Наші ж народом зробили анти народ, так само як ляхи видумали «народ шляхетський», братарозбивашку «народу козацького». («Наши же народом сделали анти-народ, так же как поляки выдумали «народ шляхетский», братарозбивашку «народа казацкого».)

И что сделать, если человек, по сути определивший развитие украинской письменной культуры, на украинском же языке писал про казаков и Украину такое[24]:

«Повтікавши од Хмельничан у Харківщину, Вороніжчину і т. д. величали ми себе татарською назвою «козаки», а свій край і в нових слободах і в давніх займищах звали польським словом Ukraina (по-російськи — Украйна) і плакались над сим словом, неначе в приказці Бог над раком. Тепер ми бачимо, що з давніх-давен були радними з Руссю московською і вірою, й мовою, через те налічуєте Ви нас по московських державах до 40 мільйонів. Розлучив нас із ними лях, кохаючись у козаках поти, поки вони його спалили й зарізали, а недопалену і недорізану Ляхву піймала за чуб правою рукою Москва, держучи лівою за чуба ж таки козака. Навіть хохлом зве нас Москаль через те, що ми взяли на себе образ і подобіє свого наставника Ляха».

(«Побежав от Хмельничан в Харьковскую, Воронежскую и т. д., величали мы себя татарским названием «казаки», а свою землю и в новых слободах, и в древних займищах звали польским словом Ukraina (по-русски — Украйна) и плакались над этим словом, как будто в поговорке Бог над раком. Теперь мы видим, что с давних времен были едиными с Русью московской и верой, и языком, потому нас вместе с ними почти 40 миллионов. Разлучил нас с ними поляк, дружа с казаками, до тех пор, пока они его сами не сожгли и зарезали, а недожженного и недорезанного Поляка поймала за волосы правой рукой Москва, держа левой рукой за чуб козака. Даже хохлом зовет нас Москаль за того, что мы взяли на себя образ и подобие своего наставника Поляка».)

Но вернусь все же к Галиции. Там еще в 70-е годы 19 века мало кто понял бы, что написал Пантелеймон Кулиш. Хотя реформа языка при поддержке австрийских властей шла активно. Слова из русского литературного языка, которым пользовалась русская интеллигенция, заменялись на правильные, истинно галицкие, или «украинские». «Направление» — «напрям», «современный» — «сучасний», «общество» — «товариство» или «суспільство». Вся москальская лексика выжигается каленым железом. На новом языке стали печатать и школьные учебники. Учителя пытались объяснить, что они в таком виде не понятны ни ученикам, ни самим учителям. Но недовольных учителей увольняли из школ. Русских чиновников, которые говорили о глупости и опасности реформы, выгоняли с работы. Писателей и журналистов, которые применяли дореформенное правописание, преследовали, как москальских агентов. Галицко-русский писатель Василий Ваврик вспоминал в своей книге «Терезин и Талергоф»:

«Крестьянину трудно было сразу перекреститься с русина на украинца. Ему тяжело было потоптать то, что было для него святым и дорогим. Еще тяжелее было ему понять, почему украинские профессора как-то туманно, хитро и блудно меняют Русь на Украину и путают одно имя с другим. Всем своим существом народ осознал, что творится неправда, фальшь, измена…»

В 1892 году в Галиции было введено фонетическое написание слов, это когда буквы пишутся, как слышатся. Если фонетику ввести, например, в русский язык, то любой местный говор можно запросто превратить в особую систему письменности. В 1893 году и австрийский парламент подтвердил фонетическое письмо для «украинского языка». Вот только украинцев отдельной нацией в Австрии не считали. И сами жители Галиции, даже те, что причисляли себя к «украинцам». А язык как раз и стал этаким особым «галицко-русским» или «карпато-русским» языком.

Василий Ваврик

На нем писал, например, знаменитый поэт Иван Франко, которого в годы СССР как-то стало принято считать украинским. Сам он себя долго считал русином и в молодости входил в русофильское общество, а потом, в 90-е годы 19 века, он был одним из инициаторов создания «Русско-украинской радикальной партии». То есть надо понимать — слово «украинец» долгое время означало политическую принадлежность, но не национальность.

Но писал Иван Франко на создаваемом украинском языке, потому что, конечно, он был ближе народному говору, чем русский литературный. В этом смысле он, безусловно, великий украинский поэт и писатель. Вот только стоит помнить, что герои многих его произведений — прикарпатские русины. Русские, проще говоря. Причем, как подсчитали исследователи, ранние произведения Ивана Франко заметно отличаются от более поздних. Такие слова, например, как «взгляд», «воздух», «войско», «вчера», в более поздних изданиях уже заменены на «погляд», «повітря», «військо», «вчора». Изменения делал и сам Иван Франко, ставший активным участником украинского движения в Галиции, и его помощники и редакторы. Всего в 43 прижизненно напечатанных произведениях филологи насчитали более 10 тысяч изменений. И правки продолжали вносить и после смерти Франко.

Поначалу язык и правда было трудно внедрять в народное сознание. Но с 70-х годов 19 века народное образование от «москвофильски» настроенного духовенства передали в ведение гражданской администрации, которая, как я уже упоминал, полностью контролировалась польской элитой. Начали создаваться «бурсы», общежития для студентов и школьников, где помимо школьных занятий велась антирусская и украино-фильская пропаганда. Оттуда выходили правильно настроенные священники и учителя, как вспоминают современники, от выпускников требовали подписать такое заявление: «Заявляю, что отрекаюсь от русской народности, что отныне не буду называть себя русским; лишь украинцем и только украинцем».

Русофобски настроенная молодежь поддерживала «народовцев», партия укреплялась, и к концу 19 века выросло поколение, которому казалось, что так было всегда: что есть только один правильный язык, украинский, что сами они русские «украинцы», или просто украинцы. И что вся угроза исходит из России. Если кому-то кажется, что это невозможно, то посмотрите на Украину. Имея власть, образовательные ресурсы, средства пропаганды, можно сделать что угодно. Политтехнологии были всегда, только название этому явлению придумали сейчас.

Независимой Украине 24 года. И ровесники страны стали как раз основным топливом Майдана и карательных операций, именно они вступали первыми в отряды ультраправых нацистских организаций. Если школьнику говорят, что между Россией и Украиной постоянно происходили войны, причем в то время, когда Украины вообще не существовало, когда ему говорят о том, что голод на Украине устроили проклятые москали, чтобы уморить украинцев за их стремление к независимости, то что может вырасти из этого школьника? В лучшем случае человек, который будет одобрять карательные акции на Донбассе, а в худшем — человек, который станет убивать именно потому, что будет считать этих людей врагами своей нации.

В 1861 году увидел свет трехтомник «Основы истории Польши и других славянских стран и Москвы», его автором был Франтишек Духинский, молодой польский публицист, родившийся и выросший в Малороссии. Он получил образование в Уманском базелианском училище, том самом, что так плотно опекали поляки. Духинский успел поучаствовать в Крымской войне на стороне британцев, причем по соображениям идейным. Он был глубоким, убежденным русофобом. Он ненавидел Россию и русских, и в своей книге он изложил дикую расовую теорию о том, что русские — это представители туранских кочевых народов. И они не имеют никакого отношения к славянам вообще.

Духинский писал, что слово «Русь» украдено москалями у украинцев, при том, что «москали не являются ни славянами, ни христианами в духе настоящих славян и других индоевропейских христиан. Они остаются кочевниками до сих пор и останутся кочевниками навсегда». Еще он писал про русских так: «nie Rosyanami, nie Ruskiemi, nie Rusinami, a prosto Moskalami zwani byli», то есть «не Росиянами, ни Русскими, ни Русинами, а просто москалями всегда их называли». Потому что «москали используют название Росиян, Русинов, Русских как одно из главных оружий против Польши». Поэтому надо запретить москалям называть себя русскими, на международном уровне «приказав называть Москалей Москалями, а не признавать за ними названий, которые они себе присвоили и которыми обосновывают свои мнимые права на большую часть Польши, на Русь».

Первым критиком бредовых идей Духинского стал Николай Костомаров. Тот самый, кирилло-мефодиевец. Это лишнее подтверждение того, что все же не понимал Костомаров, что он творит, когда сочинял свою спорную теорию о двух русских народах.

Духинский называл Москву извечным агрессором, который только и хотел, что отнять русские земли у Польши. А они должны принадлежать именно полякам, потому что русские и поляки — это практически одна нация. Под русскими Духинский подразумевал малороссов. Он просто еще не знал слова «украинцы», иначе точно воспользовался бы им. Так вот, все у Духинского сводилось к тому, что Русь — а это и Западная Русь, и Псков с Новгородом, и Литва — входила в состав Польши, а Московия исторически не Русь. «Русские», по мнению Духинского, это просто одна из ветвей польского народа. А вот москали — это смесь туранских кочевников, финно-угров, и самих москалей Духинский считал народом кочевым, соответственно противостояние с москалями он видел как расовый конфликт, а Днепр в этом случае оказывался границей между Европой и Азией, миром людей и миром азиатских москальских кочевых чудовищ. И понятное дело, что поляки тут выглядели такими рыцарями, защитниками христианства. Потому что у москалей никакого христианства нет. Они же православные, значит, исказили истинную веру. Так что когда в Верховной Раде Украины требуют запретить использовать слово Россия в отношении Российской Федерации, то ничего нового в этом нет. Просто переосмысление бредовых идей одного польского русофоба 19 века.

Но стоит сказать, что у поляков книги Духинского стали в 19 веке невероятно популярными. И потому, что объясняли величие польского народа, и потому, что показывали гнусную сущность всяких москалей. Но проблема была в том, что идеи Духинского стали распространяться не только в среде польской эмиграции, но и среди русских, населяющих Галицию. С переходом образования под контроль польской администрации все больше и больше школьников узнавали, что Украина цэ Европа, а только клятые москали не давали развиваться великому малорусскому народу. Стоит сказать, что галицко-русская интеллигенция введению нового языка, тем более переходу школьного обучения на него, сопротивлялась как могла. Шла активная полемика между «москвофилами» и «народовцами», вот что писал Осип Мончаловский, галицко-русский общественный деятель в своей работе «Главные основы русской народности» уже в начале 20 века об этом бурном периоде:

В другой работе, «Литературное и политическое украино-фильство», Мончаловский очень точно охарактеризовал, что за процесс происходил тогда в Галиции:

Пожалуй, не может быть более точной формулировки, чем «украинская» разновидность русского народа». Именно так практически до конца 19 — начала 20 века ощущали себя большинство новообращенных молодых галичан. Есть интересный факт: в те годы огромное количество галичан уезжало в Америку, потому что Галиция была самой бедной провинцией Австро-Венгрии, жить там было тяжело, а в Америке был шанс начать все с нуля. Так вот там с 1893 года издавалась (и издается до сих пор) газета «Свобода». Ее архив можно без труда найти в Интернете, на официальном сайте газеты. Печаталась газета сразу на украинском языке, это были плоды работы австрийских властей. Правда, очевидно, что тот язык очень сильно отличается от современного нам украинского. Тот язык скорее похож на малороссийский Шевченко и Кулиша и понятен любому жителю России. Но вот подзаголовок газеты был такой: «Часопись для руского народа въ Америце». Именно русского. И так с самого первого номера от 15 сентября 1893 года на протяжении более чем 20 лет она так и продолжала именоваться «часописем» (это, кстати, скорее правильно переводить как журнал) для русского народа. И продолжалось так до октября 1914 года. Когда окончательно в «Свободе» русские стали украинцами. А до этого в архивных номерах сплошь и рядом «братья русины» да «руские».

Страница газеты «Свобода»

В самой Галиции формирование идентичности и поиск себя, понимание того, кто же мы — русские или украинцы, где наше место — в России или Европе, продолжалось весь 19 век.

Противостояние «москвофилов» и «народовцев» было перманентным, хотя в одном они соглашались. И те и другие хотели, чтобы власти Австрийской империи разделили Галицию на две части: Западную — польскую, и Восточную — русскую. В 1885 году «народовцы» создали свой культурно-политический орган, «Народну Раду». И стоит понимать, что русские в Галиции не стали в одночасье все сплошь «украинцами». И не все сразу стали писать на вновь сочиненном языке. Это был сложный, болезненный процесс, раскол проходил по семьям, друзья и родственники рвали связи навсегда. Одни русские оставались русскими, другие уже были готовы назвать себя новой украинской нацией, третьи считали себя русскими украинцами, четвертые полагали, что «украинец» — это политическое определение и язык — это лишь способ адаптировать русских в австрийскую политическую систему.

Как я уже говорил, австрийские власти поддерживали именно «народовцев». А всю деятельность «москвофилов» пытались представить как сепаратизм, причем не культурный, а политический. Их обвиняли в том, что они намерены оторвать Галицию от Австро-Венгрии. В 1880-е годы в Галиции начались уголовные процессы против «москвофилов» по обвинению в государственной измене. Самым громким стало дело Ольги Грабарь и священника Наумовича. Оно стоит того, чтобы остановиться на нем подробнее.

В галицком селе Гнилицы местные жители захотели иметь свой отдельный приход. Надо заметить, что крестьяне были русскими, но греко-католиками. Львовская консистория им отказала. Крестьяне пожаловались на это своему помещику, графу Иерониму Делла Скала. Тот был православный румын, и поэтому он предложил крестьянам перейти в православие. Грамотного православного священника он пообещал найти в Буковине (сейчас это часть Молдавии), там православие было основным вероисповеданием. Крестьяне решили посоветоваться с Иваном Наумовичем, известным карпато-русским деятелем, униатским священником. Иван Наумович объяснил, что сам хоть и униат, но проблемы в переходе в православие не видит, ведь это религия их предков. Он сам и подал прошение к администрации и местным епархиальным властям. Когда целое село объявило о желании перейти в православие, власти Галиции сильно обеспокоились и, конечно, тут же согласились выделить отдельный униатский приход крестьянам.

Адольф Добрянский

Одновременно с этим в сентябре 1881 года во Львов переехал Адольф Добрянский, известный русский деятель Закарпатья. С ним приехала дочь Ольга Грабарь. Добрянский был вынужден перебраться в Галицию, потому что в Ужгороде венгерские националисты в буквальном смысле преследовали его и в результате покушения на Добрянского был тяжело ранен его сын Мирослав.

Во Львове Адольф Иванович продолжил заниматься активной политической деятельностью. Он критиковал и «народовцев», или, как он писал, «украйноманскую партию», за вред, который она наносит русскому делу, искажая правописание и фальсифицируя историю. Критиковал он и «москвофилов», которые своей пассивностью только вредят русскому возрождению. Активность Добрянского привлекла внимание полиции, у него дома провели обыск, изъяли письма, заодно выяснили, что его сын, после покушения живший в России, недавно приезжал к отцу во Львов. И вот австрийские власти связали деятельность семейства Добрянских и события в селе Гнилицы. Полиция заявила, что, дескать, русские активисты создали подпольную организацию, которая занималась «панславистической пропагандой», пропагандировала идеи сепаратизма и хотела отделить от Австро-Венгрии Галицию, Угорскую Русь (ныне Закарпатскую область Украины) и Буковину. И понятное дело, что это русские подговорили крестьян переходить в православие. И правда, разве может сам по себе русский крестьянин захотеть быть православным?

В начале 1882 года начались аресты. Руководителями преступной группы были назачены Адольф Добрянский и Иван Наумович. Еще по обвинению в «государственной измене» были арестованы Ольга Грабарь и сразу несколько общественных деятелей и журналистов, причем аресты шли по всей Галиции. В тюрьму попали редактор газеты «Слово» Венедикт Площанский, журналист Осип Марков — из Львова, законоучитель и редактор «Родимого Листка» Николай Огоновский из Черновиц, редактор «Господаря и Промышленника» Аполлон Ничай, редактор «Приятеля детей» Исидор Трембицкий из Коломыи. Арестовали и сына Наумовича, студента венского университета Владимира Наумовича, и крестьянина из Гнилиц Ивана Шпундера.

31 мая 1882 года начался суд над русскими. Среди адвокатов и присяжных ни одного русского не было. Только поляки и евреи. С первого дня суда в польских львовских газетах публиковались статьи, порочащие русских активистов. Поскольку никаких доказательств существования русской подпольной сепаратистской организации у властей не было, а обвинение строилось на доносах и личных мнениях, например, венгерских активистов, которые писали, что Добрянский, конечно же, страшный русский заговорщик, главный упор обвинение сделало на то, что обвиняемые постоянно заявляли в своих статьях и письмах о единстве русинов (то есть галицких русских) с остальными русскими. При этом они еще и заявляли, что русины — страшное дело — говорят по-русски. В качестве одного из доказательств в суде предъявили статью «Погляд в будучность» из газеты «Слово» 1866 года. Ее автором был Иван Наумович, а написано там было дословно следующее:

«Яко русский человек не могу в Москве не видите русских людей, и хотя я малорусин, а они великоруссы, то таки и я русский, и они русские… Сходство нашего языка с российским есть очевидное, ибо на тех самых правилах опирается. Просвещение у нас на Руси было насамперед в Киеве, потом перенеслось на север… Русь Галицкая, Угорская, Киевская, Московская, Тобольская и пр. с точки зрения этнографической, исторической, языковой, литературной, обрядовой — это одна и та же Русь… Мы не можем отделиться китайской стеной от наших братьев и отказаться от языковой, литературной и народной связи со всем русским миром».

Собственно, эта констатация единства русского народа и стала одной из основ обвинения. И тогда редактор «Слова» Венедикт Площанский заявил:

«У меня прежде всего имеет значение язык, и я того мнения, что литературный русский язык должен быть один, хотя «Слово» само еще не издается на чисто литературном языке. Что Русь делится на части, еще ничего не значит, — она всегда составляет одну целость, как Великая и Малая Польша составляют одну Польшу с одним литературным языком. Об единой Руси, разделенной с течением времени на части, говорили даже славные польские историки Лелевель, Мацеевский и др., одна часть ее попала было во власть Польши; при разделе последней наша область перешла в состав Австрии, против которой мы не выступаем. Под словами «пора бы нам переступить Рубикон и открыто заявить, что мы настоящие Русские» — я понимаю литературное, а не государственное единение; выражения «мы не Рутены 1848 г., а Русские» значат, что мы не «Рутены», над которыми посмеивался в свое время славный венский юморист Сафир, потому что мы были всегда Русскими (Русинами), а только в 1848 г. сделали нас Рутенами. Впрочем, не мое дело отвечать за статью, не мною писанную и печатанную; меня удивляет, зачем прокурор не конфисковал эту статью в 1866 г., а только теперь находит ее преступною? Ведь следовало ее конфисковать тогда, когда она появилась; если она заключала в себе нечто незаконное, — зачем прокурор тогда не выступал против нее?! Повторяю еще раз, что, придерживаясь готовой программы, я никогда не писал о политическом соединении Русских, а лишь о единстве литературном и языка».

По австрийским законам обвинение в государственной измене означало смертную казнь. Именно ее требовали для Адольфа Добрянского и Ивана Наумовича. Но надо отдать должное польским адвокатам — они продемонстрировали, что никакой доказательной базы в деле нет. Присяжные с этой позицией согласились. Но Наумовича, Площанского и Шпундера все же осудили на разные сроки заключения — от 3 до 8 месяцев — за «нарушение публичного спокойствия». Остальные подсудимые были оправданы полностью по всем пунктам. Наумовича отлучили от церкви, а Адольф Добрянский переехал жить в Вену.

Этот судебный процесс еще больше углубил раскол между «москвофилами» и «народовцами». Потому что последние практически публично заняли в этом деле сторону австрийских властей. К России же они вообще не испытывали никакой симпатии, считая ее местом, где притесняется и украинофильство, и малороссийская печать, и язык. Отчасти со стороны это так и выглядело, но в действительности в Российской империи ничего похожего на дело Ольги Грабарь никогда не было, хотя и там хватало своих чиновничьих глупостей. И здесь стоит на время отвлечься от Галиции и вернуться в Киев, потому что с определенного момента украинская идеология в Малороссии и Прикарпатье развивалась параллельно.

Как я уже упоминал, в конце 1850-х — начале 1860-х годов в Малороссии появились первые громады — полулегальные кружки местных интеллектуалов-украинофилов или сторонников малороссийского сепаратизма. Часть историков считает, что возникли эти кружки не без влияния польских заговорщиков, готовивших восстание, потому что именно накануне этих событий громады и появились, причем очень неожиданно, словно по чьему-то распоряжению. После восстания 1863–1864 годов громады затихли, их деятельность в этот период была не слишком заметна. К концу 1860-х годов громады снова активизировались, но, конечно, главная в этом смысле была «Киевская громада». Это была организация не политическая, но она имела весьма значительное влияние. Без нее не обходилось ни одно крупное начинание в сфере науки и издании книг, в открытии музеев, организации научных обществ, конференций и собраний. Киевские громадовцы много писали в городскую газету «Киевский телеграф», собственно, именно они открыли «Юго-Западный отдел Русского географического общества», и именно они основали первый киевский украинский журнал — «Киевскую старину». Внешне громада выглядела собранием образованной молодежи, увлеченных историей родного края людей, интеллектуалов, преподавателей, профессуры. По сути же именно громада была генератором всех сепаратистских и украинофильских идей.

Однако стоит отметить, что в те годы украинство не было единым движением. Часть сторонников понимала его именно как в первую очередь интеллектуальную, просветительскую работу, направленную на воспитание нового поколения малороссов, которые будут идентифицировать себя именно как украинцев. Другие же просто видели в этом общественный вызов и старались внешне максимально походить на «настоящих украинцев» — казаков и крестьян. Хотя крестьяне-то как раз в Киеве и не жили, и даже приезжали не часто. Украинофильский журнал «Основа» писал по этому поводу:

«Не доезжая Киева, по сю сторону Днепра, я встречал много селян-украинцев, которые попасали своих лошадей и волов. По моему наблюдению, их нисколько не привлекал Киев, который так величественно раскинулся по горам, прославленным историческими преданиями и поэтическими сказаниями южнорусского народа. Они даже не смотрели на эту величественную картину; их взор блуждал где-то далеко, искал степей малонаселенных, искал лесу уединенного и, казалось, с удовольствием останавливался на безлюдной местности…

Украинец знает, что жизнь в городах — не его жизнь, — там ему не место; там его на каждом шагу ограничивают, стесняют, там ему надо извратить, изломать себя, чтобы жить. Украинец любит степь, оттого что только там для него просторно и привольно; никто там не скажет: «Здесь тебе не место!» Может быть, он уже не раз бывал в Киеве; быть может, память его полна рассказов о его чудесах, редкостях; но он знает, что ему многого не дадут посмотреть и, пожалуй, выпроводят из иного общественного места… Из-за чего же ему интересоваться?»

Нелеста Федор. «После поездки на Волынь»[25].

Но во внешней похожести на крестьян многие украинофилы видели глубокий смысл, потому что им казалось, что вот оно, возвращение к корням. То есть высший класс европеизировался, ополячился, русифицировался, а народ сохранил подлинную природу и идентичность. Звучит сейчас странно, но еще раз напомню — третья четверть 19 века. Социальное расслоение общества огромно. Это не то что сейчас — я езжу на метро, а у тебя дорогая иномарка. В то время это были две параллельные реальности, две параллельные страны. И не только в Малороссии. «Хождение в народ» как общественное явление появилось не случайно.

Киев третьей четверти 19 века — это совершенно европейский город. Быт, культура, уровень образования. И вот украинофилы, одевавшиеся как «простые селюки», конечно, выглядели странно. Киевляне называли их «галушниками». Знаменитый актер и режиссер Николай Садовский с язвительной иронией вспоминал, как эти украинофилы-галушники «сидели целый век на печи и мерили весь национализм, свой и чужой, только горилкой, галушками и варениками, и кто больше выпьет горилки и съест галушек и вареников, тот был, на их взгляд, украинцем». А если кто-то пить горилку не хотел, то слышал: «Как! Украинец и горилку не пьет?! Чудеса! Какой же ты украинец?» Чтобы не быть голословным приведу цитату на украинском из книги Садовского:

«Та й старі українці, так знані «галушники», що сиділи весь вік на печі і міряли весь націоналізм, свій і чужий, тільки горілкою, галушками та варениками, і хто більш вип’є горілки та з’їсть галушок та вареників, той був з їхнього погляду дійсний українець. І коли було такий українець, зачарувавшись грою актора, просить його випити горілки, а актор скаже, що він не п’є, тут зразу на лиці галушника з’являлась дивовижа: «Що? Українець і горілки не п’є? чудасія! Який же ти українець?»[26]

Такие опереточные «украинцы» вызывали и удивление, и раздражение, и даже многие из тех, кто движению сочувствовал, этих «украинцев» «этнографического типа или убеждения» не сильно одобряли. Либеральная газета «Киевский телеграф», где громадовцы имели значительное влияние, и та иронично писала про любителей внешнего украинства, именуя их «свиткоманами»:

«Говорят, Париж, а Париж — столица мод. Да ну вас, господа, с Парижем! Что он против нашего? Да более ничего, как муха. Вспомните лишь нашу украинскую соломенную шляпу, которая не раз красовалась на Подоле, на Крещатике и по другим улицам, а потом про шаровары, сапоги, дубинки и проч.<…> Да и мало ли преимуществ имеет наша мода перед парижской. Возьмите для примера нашего свиткомана — так прелесть что такое. А дубинкомана — еще лучше; так и кажется, что это рыцарь темных ночей. А про самогономана и говорить нечего. <…> Никто не смеет не согласиться, чтобы оказывать предпочтение своему перед иностранным. Но только всякое платье, которое надеваете вы на себя, должно бы сохранять благообразный вид, а не носить его в таком виде в городе, в каком носят его крестьяне в деревне. Положение крестьянина нельзя сравнивать с положением свиткомана, потому что первый возится с черной работой, а второй наоборот. Да и крестьяне, приезжающие в праздничные дни в город, всегда заботятся о чистоте и опрятности своего национального костюма. Между тем сделайте наблюдение над свиткоманом, в каком иногда виде он является в общество? <…> Некоторые из них нарочно смазывали сапоги дегтем и являлись в общество, так сказать, душить дам, уверяя, что «се треба, бо так робили наші діди й прадіди». <…> Все сочувствуют тому, что родина мила сердцу, но она мила лишь по своим хорошим видам, мыслям, по землякам, по воспоминаниям, по песням, по нраву и по быту, но ничуть по дубинам, свиткам, дегтю, тыкве, сапогам, махорке и сильно выразительным глаголам».

Но сложнее всего приходилось детям украинофилов, потому что они, конечно, старались воспитывать детей в особом духе, смотрели за тем, чтобы дети и говорили на народном языке, и одевались по-селянски, то есть «по-украински». Большинство окружающих эти способы воспитания или высмеивало, или и вовсе относилось настороженно. В любом детском коллективе часто случается, что не похожий на других ребенок, ребенок с особенностями подвергается остракизму и жизнь его превращается в кошмар. Это всегда психологическая травма. Украинофилы, видимо, просто не понимали, какому испытанию они подвергают своих детей. Из воспоминаний Людмилы Старицкой-Черняковской, актрисы, дочери украинского драматурга Михаила Старицкого:

Михаил Старицкий

«Мое поколение, особое поколение: мы были первыми украинскими детьми. Не теми детьми, которые вырастают в селе, в родной атмосфере стихийными украинцами, — мы были детьми городскими, которых родители впервые с пеленок воспитывали сознательными украинцами среди враждебного окружения. Таких украинских семей было немного; все другие дети, с которыми нам приходилось постоянно встречаться, были русифицированными барчуками. В то время среди русской квазиинтеллигенции Киева <…> утвердилось недоброжелательное отношение ко всему украинскому, и особенно к самим «украинофилам». В лучшем случае к ним относились иронично, как к «блаженненьким» или чудакам. <…> Мы говорили по-украински, и родители всюду обращались к нам по-украински; часто нас одевали в украинскую одежду. И, конечно, и тем и другим мы обращали на себя общее внимание, а вместе с тем и — шутки, глумление, насмешки, презрение. О, как много пришлось испытать нашим маленьким сердцам горьких обид, незабываемых… Помню, как с сестрою гуляли мы в Ботаническому саду, конечно, в украинской одежде и говорили между собой по-украински. Над нами стали смеяться, вышла гадкая сцена: дети, а заодно и такие же разумные бонны и няньки начали издеваться над нами, над нашей одеждой, над нашим «мужицким» языком. Сестра вернулась домой, заливаясь слезами. <…> Моих слез не видел никто: яростное, волчье сердце было у меня; но, помню, как ночью, когда все вокруг спали, вспоминала я, бывало, происшествия дня и думала, думала… И такая страшная, такая хищная ненависть ко всем угнетателям родного слова и люда поднималась в сердце, что страшно теперь и вспоминать…»[27]

О деятельности украинского писателя и драматурга Михаила Старицкого, отца Людмилы, стоит упомянуть особо. Он был одной из самых нестандартных фигур украинского движения в Малороссии в 19 веке. Он создал театр, где ставились пьесы на малороссийском наречии, он действительно искренне хотел создать новый, особый язык, язык, который, по его мнению, отражал бы культурную автономию малороссов, и он делал это как умел. Немного наивно, но честно, как это свойственно людям творческого склада ума. Правда, его языковые эксперименты приводили в недоумение не только таких борцов за русскую идею, как Мончаловский, но и таких лидеров самого украинского движения, как Михаил Драгоманов. И понятно, почему злые дети во дворе смеялись над дочерью Старицкого. Они просто не понимали ее языка, которому девочку учил отец. В письме известному украинофилу Навроцкому Драгоманов про Старицкого сообщает следующее:

«Не знаю, Вы видели ли новый перевод сказок Андерсена Старицкого. Он мне причинил боль на 3 дня своим самовольно и безграмотно кованным языком. Господи! Каких слов не выдумал, что не покалечил! Я написал сердитую рецензию, которую пошлю в «Правду», но которую она, понятно, не напечатает».

Старицкий нередко становился объектом насмешек самих украинофилов. Например, когда он перевел на малороссийский Лермонтова под названием: «Пісня про царя Йвана Василевича, молодого опричника, та одважного крамаренка Калашника». А еще про Старицкого рассказывали такую историю. Он перевел на малороссийский «Сербские народные песни» и как-то раз решил показать их одному знакомому крестьянину. Тот послушал, и когда Старицкий спросил, нравятся ли ему стихи, крестьянин ответил: «Знаете, этот сербский язык вроде немножко похож на наш. Я некоторые слова понял». Простодушный крестьянин не понял, что это ему читают стихи на его вроде бы родном языке. Прямо по Герцену, «страшно далеки были они от народа». Но его эксперименты не прошли даром. Многие из слов, сочиненных Старицким, вошли в литературный современный украинский язык. Например, слово «мрія» — мечта.

Украинский педагог и гражданский активист, одна из зачинателей женского движения в Малороссии София Русова писала в книге «Мои воспоминания»:

«Михаил Петрович Старицкий… Ко времени нашего знакомства, он уже выступил как выдающийся переводчик: вышли некоторые его переводы сказок Андерсена, его прекрасные сербские песни. Он мечтал переводами обогатить нашу убогую на то время литературу, но ему не хватало слов, выражений, и он должен был создавать, беря народные корни и добавляя к ним те или другие наросты, и выискивал в богатой сокровищнице народного языка соответствующие выражения. Он переводил Лермонтова, Пушкина, Гоголя, Некрасова. На него нападали за его иной раз искусственный язык, смеялись над его «кованием» слов, но без его труда мы еще долгое время сидели бы на одном этнографическом языке. Житецкий, мастер нашей научной филологии, иной раз аж за голову хватался от «новых» слов Старицкого, но эти слова набирали силу привычки и начали употребляться самыми большими ригористами-филологами»[28].

В 70-е годы 19 века в Киеве заработал магазин, продававший малорусскую литературу. На Большой Владимирской улице, недалеко от городского театра, располагалась лавка Луки Васильевича Ильницкого. По воспоминаниям современников, Лука Васильевич был внешне невзрачным, но веселым усатым дядькой, немного наивным, причем говорил он исключительно на народном языке, «по-сильскому», но не для эпатажа, как многие украинофилы, а потому что действительно не умел иначе. Он постоянно сидел в магазине и привлекал покупателей не только огромным выбором книг, но и своими веселыми рассказами-«балачками».

Долгие годы власти Российской империи на деятельность украинофилов, на активность громад внимания не обращали, полагая этот вопрос несущественными для национальной безопасности. Но развитие украинофильской идеологии в Галиции, противостояние «народовцев» и «москвофилов», галицкая реформа языка и образования — все это заставило власти иначе посмотреть на происходящее в Малороссии. До сих пор идут споры — было ли решение властей правильным, но будем оперировать фактами. 27 августа 1875 года начальник 3 отделения (высшего органа политического сыска Российской империи) генерал-адъютант А. Л. Потапов подписал и разослал такое письмо:

«Государь император ввиду проявлений украинофильской деятельности и в особенности переводов и печатания учебников и молитвенников на малорусском языке, Высочайше повелеть соизволил учредить под председательством министра Внутренних Дел Совещание из министра Народного Просвещения, обер-прокурора Святейшего Синода, главного начальника III-го Отделения собственной его императорского величества Канцелярии и председателя Киевской Археологической Комиссии тайного советника Юзефовича для всестороннего обсуждения этого вопроса».

Михаил Владимирович Юзефович, русский публицист, родился в Полтавской губернии, его предки были реестровыми казаками и получили дворянство за службу польским королям. Он и сам выбрал поначалу военную карьеру, служил на Кавказе, воевал, потом стал инспектором народных училищ Киевской губернии, затем помощником попечителя Киевского учебного округа. Выйдя в отставку, он продолжил общественную деятельность, писал, стал председателем Комиссии по разбору древних актов. Под его редакцией вышло несколько томов «Актов по истории южной России».

Нынешние украинские националисты обычно именуют его предателем, припоминая Юзефовичу, что это он был председателем комиссии по устройству памятника Богдану Хмельницкому в Киеве и что это он придумал написать на постаменте «Богдану Хмельницкому от единой и неделимой России». Но главное, что именно потомок реестровых казаков Речи Посполитой Михаил Юзефович обратил внимание на антигосударственную активность малороссийских громад. Именно он и забил тревогу, призывая что-то сделать с украинофильским движением, начинавшим становиться опасным для единства страны. Тем более что под влиянием молодых участников громады «украинское» движение сливалось с социалистической идеологией. Рождалась взрывоопасная смесь сепаратизма, национализма, революционных идей и мифологии о вольных казачьих временах.

Михаил Юзефович

В своей записке для министерского Совещания (говоря современным языком, комиссии) Юзефович подготовил экспертную записку. Особое впечатление на Совещание произвел указанный в записке факт перевода «Тараса Бульбы» на украинский язык, где слова «русская земля, русский устранены и заменены словами Украина, украинская земля, украинец, а в конце концов пророчески провозглашен даже свой будущий украинский Царь». В результате работы этой комиссии был подготовлен указ, который 30 мая 1876 года подписал император Александр Второй в немецком курортном городке Эмсе. Поэтому его и называют Эмским указом. Сегодня украинские историки рассказывают, что он, дескать, полностью запрещал малороссийский (украинский) язык, вплоть до запрета говорить на нем. Приведу текст указа.

«1) Не допускать ввоза в пределы Империи, без особого на то разрешения Главного Управления по делам печати, каких бы то ни было книг и брошюр, издаваемых за границей на малороссийском наречии.

2) Печатание и издание в Империи оригинальных произведений и переводов на том же наречии воспретить, за исключением лишь: а) исторических документов и памятников и б) произведений изящной словесности, но с тем, чтобы при печатании исторических памятников безусловно удерживалось правописание подлинника; в произведениях же изящной словесности не было допускаемо никаких отступлений от общепринятого русского провописания, и чтобы разрешение на напечатание произведений изящной словесности давалось не иначе, как по рассмотрении рукописей в Главном Управлении по делам печати.

3) Воспретить также различные сценические представления и чтения на малороссийском наречии, а равно и печатание на таковом же текстов к музыкальным нотам».

Понятно, что никто никакой малороссийский язык (наречие) не запрещал. Запрещался ввоз литературы из-за границы, читай — из Галиции, например, сочинений Духинского или прочей польской пропаганды, печатавшейся по новым правилам, или, как сказали бы сейчас, «на украинском языке» (так, конечно, привычнее, но не совсем точно). Литературу на малороссийском наречии тоже не запрещали, но лишь требовали печатать ее русской орфографией. А вот третий пункт, конечно, был чрезмерным. И через несколько лет, в 1881 году, МВД империи разослало циркуляр, вносивший некоторые пояснения:

«Ныне Государь Император Высочайше повелеть соизволил:

1) Пункт 2-й правил дополнить пояснением, что к числу изданий, которые дозволяется печатать на малороссийском наречии, прибавляются словари, под условием печатания их с соблюдением общерусского правописания или правописания, употреблявшегося в Малороссии не позже XVIII века;

2) Пункт 3-й разъяснить в том смысле, что драматические пьесы, сцены и куплеты на малороссийском наречии, дозволенные к представлению в прежнее время драматическою цензурою, а равно и те, которые вновь будут дозволены Главным Управлением по делам печати, могут быть исполняемы на сцене, с особого каждый раз разрешения Генерал-Губернаторов, а в местностях, не подчиненных Генерал-Губернаторам, с разрешения Губернаторов и что разрешение печатания на малороссийском наречии текстов к музыкальным нотам при условии общепринятого русского правописания предоставляется Главному Управлению по делам печати;

3) Совершенно воспретить устройство специально малорусских театров и формирование трупп для исполнения пьес и сцен исключительно на малороссийском наречии».

Вот эта оговорка про «исключительно на малороссийском» позволяла составлять смешанный репертуар, и как таковой малороссийский/украинский театр никуда не делся.

Указ 1876 года казался его авторам правильным и своевременным. Они страну спасали. Но как часто бывает в России, благие намерения оказываются хуже бездействия. Малорусский патриотизм и даже автономизм, все эти либеральные идеи киевских, харьковских и одесских интеллектуалов можно было бы приспособить к государственным нуждам. В конце концов, в области исследования истории Южной Руси-Малороссии члены громад проделали огромную работу. Например, была отправлена экспедиция в Юго-Западный край для исследования местных говоров, для записи народных сказаний, песен, изучения народного быта. Были изданы «Чумацкие песни» и один из важнейших этнографических сборников — «Исторические песни малорусского народа».

Но по настоянию Михаила Юзефовича Юго-Западный отдел Географического общества был закрыт, и на фоне принятия Эмского указа это вызвало огромное раздражение в среде малороссийской интеллигенции. Запрещение малорусского движения в России привело к тому, что многие его деятели уехали в Галицию, в Вену, в Женеву. А там малорусское движение стало уже полностью украинским.

Эмский указ заодно помог и европейским газетчикам, и галицийским пропагандистам рассказать о страшной русской «Империи Зла», где людям не дают говорить на родном языке. То, что, например, в Галиции русским не давали ни говорить, ни писать, ни издавать книг на родном языке, Европа не замечала. В украинофильских газетах Львова писали про то, что в России за украинскую книжку, за рубашку-вышиванку, за разговор на украинском сразу ссылают в Сибирь. А галицкий украинофил Омелян Огоновский в одной из своих брошюр писал, что на Украине запрещают говорить по-украински. Самое любопытное, как это написано.

«…намъ въ Австріи лучше жити ніжъ нашимъ братямъ на Украині подъ управою россійскою… На Украині не вольно теперь по-руски говорити и писати».

«По-руски» в данном случае и означает украинский язык, малороссийский диалект. Как кому угодно это называть. Это яркое свидетельство тех сложных процессов, которые происходили в общественном сознании. Что такое украинец — особая нация или особый вид русских людей — еще не было окончательно решено. И что такое их новый язык — правильный «европейский» русский, без всяких там туранских слов, или же это вообще новое явление — еще никто не понимал. Поэтому, например, говорить об украинцах как о сложившейся идентичности в конце 19 века очень сложно. И пусть никого не смущают и не раздражают слова «украинцы» — взятые в кавычки «украинофилы» и «украинствующие».

И в действительности Эмский указ, конечно, создал определенный информационный фон, привел к серьезным политическим последствиям, но самое абсурдное в этой ситуации состояло в том, что его почти никто не соблюдал. Брошюры печатались по-прежнему на кулишовке, а не на общепринятой азбуке. Малороссийский драматург и актер Марк Кропивницкий, создатель знаменитого в 19 веке театра, как ставил пьесы на малороссийском наречии до Эмского указа, так и продолжал делать это после его опубликования и ни у кого разрешения не спрашивал.

В 1881 году Кропивницкий с труппой отправился в гастроли по России, и везде его встречали восторженно, особенно в Москве и в Петербурге. Театр пригласили ко двору, в Царское Село, где сам император хвалил актеров за спектакль и отличную игру. Тогда, по свидетельствам очевидцев, Кропивницкий пожаловался на киевского генерал-губернатора, который не разрешал ставить спектакли на малороссийском, причем киевский градоначальник, понятное дело, исполнял указ. Один из великих князей успокоил драматурга, сказав, что об «этом старом дураке» он поговорит с министром внутренних дел. Вот, собственно, так выглядели репрессии кровавого режима и невыносимая доля украинских патриотов.

Власти Киева и Харькова не раз сами поднимали вопрос об ограничении действия указа и о ненужности дурацких запретов. И хоть Юго-Западный отдел Географического общества был закрыт и закрыли его журнал — «Записки» Географического Общества, вскоре стали издавать новый журнал, «Киевская Старина», вокруг редакции которого собрались те же люди, что трудились в Географическом Обществе.

Так что Эмский указ объективно принес стране больше вреда, чем пользы, а вот украинскому движению он помог немало. Процитирую русского историка Николая Ульянова из его книги «Пооисхождение украинского сепаратизма»:

«Надобно послушать рассказы старых украинцев, помнящих девяностые и девятисотые годы, чтобы понять всю жажду гонений, которую испытывало самостийничество того времени. Собравшись в праздник в городском саду либо на базарной площади, разряженные в национальные костюмы, «суспильники» с заговорщицким видом затягивали «Ой на горе та жнеци жнуть»; потом с деланым страхом оглядывались по сторонам в ожидании полиции. Полиция не являлась. Тогда чей-нибудь зоркий глаз различал вдали фигуру скучающего городового на посту — такого же хохла и, может быть, большого любителя народных песен. «Полиция! Полиция!» Синие шаровары и пестрые плахты устремлялись в бегство «никем же гонимы». Эта игра в преследования означала неудовлетворенную потребность в преследованиях реальных. Благодаря правительственным указам она была удовлетворена».

После прочтения предыдущей главы может показаться, что украинское движение во второй половине 19 века в Малороссии было невероятно массовым, что оно объединяло тысячи человек. В действительности это была лишь небольшая группа интеллектуалов, в первую очередь киевских. Причем небольшая настолько, что их буквально можно было пересчитать с точностью до человека. Причем многие видели в деятельности украинофилов влияние польских революционных сил. Русский археолог, историк Ксенофонт Говорский писал своему приятелю Якову Головацкому в Галицию:

Именно поэтому Указ 1876 года многим в Петербурге и Москве показался нелепым — с кем боретесь-то? С кучкой никому не интересных активистов? Число активных «украинцев» и в начале 20 века в Киеве было столь небольшим, что один из лидеров самостийнического движения как-то заметил, что если бы власти империи захотели с ним раз и навсегда покончить, то им хватило бы одного вагона, чтобы всех лидеров вывезти в ссылку. Но тем, кто принимал охранительный закон 1876 года, все было очевидно — да, украинофилов мало, но они активны, они влияют на умы, в первую очередь студенческой молодежи, и отсроченный результат непременно проявится. Главное управление по делам печати — это была высшая цензурная инстанция при Министерстве внутренних дел Российской империи — в своей аналитической записке так объясняло необходимость принятия Эмского указа, особо обращая внимание на активность украинского движения в Галиции:

Далеко не все малороссийские либералы были украинофилами, многие, симпатизируя им, тем не менее сторонились этого движения, потому что ощущали в нем опасную, разрушительную силу. В украинофильстве видели просто моду на национализм, которая захлестнула всю Европу. Иные и вовсе считали малороссийских самостийников обычными болтунами, или, как сейчас пишет молодежь, «диванным спецназом», и потому шли сразу в организации прямого действия, молодежные террористические группы, которые никакого национального признака не имели.

Михаил Драгоманов

Но три участника «киевской громады», три деятеля украинского движения, на мой взгляд, заслуживают особого упоминания. Потому что именно их деятельность сыграла свою роль во всех дальнейших процессах реализации украинского проекта. Точнее, их деятельность привела к тому, что обычные думы кучки либералов превратились в проект. Это Михаил Петрович Драгоманов, Владимир Бонифатьевич Антонович и Михаил Сергеевич Грушевский.

Михаил Петрович Драгоманов. Он родился в 1841 году в семье мелкопоместных дворян, которые являлись потомками казачьей аристократии, старшины. Родители Михаила Драгоманова были людьми либеральных взглядов, что во многом определило и его политические пристрастия. Уже в Киевском университете он вступил в студенческую громаду, потом стал членом громады киевской, и, видимо, там началось его становление как одного из идеологов украинства. В 1863 году, в год издания Валуевского циркуляра, Драгоманов закончил университет и остался в нем преподавать.

Уже в юности Драгоманов был человеком крайне одаренным, он много читал, причем научной литературы. К концу 1860-х годов он уже был признанным, как сейчас сказали бы, «политическим лидером, влияющим на общественное сознание». Его убеждения — это смесь социализма и украинского автономизма — были настолько необычными, что и простое определение «первый украинский социалист» к Драгоманову не слишком подходит. С одной стороны, он был яростным сторонником украинской автономии, украинского языка и вообще определения «украинец» как особой национальности. Его работа «Что такое украинофильство» — яркий пример воззрений Драгоманова. Там акценты предельно четко расставлены. Украина была всегда, и даже в составе Польши это почти отдельная страна, украинская нация существует давно, и она, безусловно, не хуже русской, она заслуживает уважения, и сама Малороссия/Украина ничуть не менее цивилизованна, чем Россия, а местами и более. Но это с одной стороны. С другой — в его работах часто встречается слово «русины-украинцы». Даже будучи глубоко убежденным в особом пути украинского народа, он продолжал считать, что у него общий корень с русским народом.

«Обертаючись спеціально до нас, русинів-украінців, трудно навіть сказати, яка, власне, віра в нас може вважатись за фактично національну? Коли взяти пам’ятники «народноі мудрості» — легенди, пісні, прислів’я украінські — та по них характеризувати народну релігію, то побачимо, що в ній над грунтом натуралістично-політеістичним лежить найбільше кора релігіі маніхейсько-богумільськоі, як і в болгар, сербів і великорусів, так що коли б треба було застосувати до

якої з історичних релігій наш народ, то я б його застосував скорше всього до богумільства, і наперед хвалюсь, що одолію кожного свого противника в науковім спорі про цю справу. А тим часом одні з наших народовців вважають за нашу народну віру православіє, другі — унію, треті — навіть римський католицизм»[29]. (Обращаясь специально к нам, русинам-украинцам, трудно даже сказать, какая, собственно, вера в нас может считаться за фактически национальную? Если возьмем памятники «народной мудрости» — легенды, песни, пословицы на украинском — и по ним характеризуем народную религию, то увидим, что в ней над почвой натуралистически-политеистической лежит кора религии манихейско-богумильской, как и у болгар, сербов и великороссов, так что если бы надо было применить к какой из исторических религий наш народ, то я бы его применил скорее всего к богумильству и заранее хвалюсь, что одолею каждого своего противника в научном споре об этом деле. А между тем, одни из наших народников считают нашей народной верой православие, другие — унию, третьи — даже римский католицизм.)

Драгоманов всегда был ярым противником монархии, но при этом таким же страстным противником террора и революций, он полагал, что только добиваясь реформ, можно изменить страну. И национальное движение для него было частью мирового социалистического движения. Народное пробуждение должно быть лишь инструментом для больших преобразований общественного строя. В одной из статей он в нескольких словах выразил эту мысль: «Космополитизм в идеях и целях, национальность в основе и форме культурной работы». И национальный украинский вопрос мог быть, по его мнению, разрешен только в рамках большого государства, внутри России.

«Отделение украинского населения от других областей России в особое государство (политический сепаратизм) — есть вещь не только во всяком случае очень трудная, если не невозможная, но при известных условиях вовсе ненужная для каких бы то ни было интересов украинского народа».

Украинские автономисты и русская революционная молодежь, полагал Драгоманов, борются за одни идеалы — реформы в Российской империи. А чтобы изменить жизнь в империи, чтобы сделать ее социально справедливой, нужно решить две задачи: ограничить самодержавие и децентрализовать систему управления. Нужно широкое самоуправление в общинах, уездах, областях, нужно гарантировать неприкосновенность местных обычаев и языка, и наступит новая эра, новая, справедливая эпоха. Он пишет статью «Опыт украинской политико-социальной программы» и в ней предлагает разделение Российской империи на 20 регионов по географическому, экономическому и этнографическому принципу. Ему кажется, что такая система должна устроить всех, и украинский народ вместе с русским будут строить новую Россию.

«Люди, посвятившие себя освобождению украинского народа, будут самыми горячими сторонниками преобразования всей России на началах наиболее благоприятных для свободы развития всех ее народов».

Вот еще дословная цитата из Драгоманова: «Политическая свобода есть замена национальной независимости», и к этому он как раз и стремился всю жизнь.

Как вспоминают современники, авторитет Михаила Драгоманова среди членов «Киевской громады», среди украинофилов, был огромен. Его идеология существовала вне всякой полемики — но в этом и была проблема.

«… эта безмолвность означала не столько единомыслие, сколько отсутствие политической мысли. То были хорошие этнографы и статистики, вроде Чубинского и Рудченко, хорошие филологи и литературоведы, вроде Житецкого, Михальчука, Антоновича; они наполнили «Записки» киевского отдела Русского Географического Общества ценными трудами, но в политическом отношении были людьми малоразвитыми. Драгомановский социализм принимали потому, что ничего ни изобрести, ни противопоставить ему не могли».

Когда был подписан Эмский указ, Драгоманова тут же лишили кафедры в университете. Увольнение Драгоманова не обошлось без прямого участия Михаила Юзефовича. Драгомановские социалистические идеи о федерализме и украинском самоопределении, конечно же, показались крайне деструктивными. И решив, что в России его больше ничего не держит, он уехал в Галицию, куда, как я уже упоминал, отправилось множество малороссийских украинских деятелей. Впрочем, это была не единственная причина. Я уже говорил, что украинское движение было малочисленным и скорее представляло собой этакий межрегиональный интеллектуальный клуб, далекий от реальной политической жизни страны.

Драгоманов, видимо, прошел болезненный процесс осознания этого. Он, подобно Костомарову или Кулишу, был сторонником идеи большой славянской федерации, куда на равных правах вошла бы и Украина. В 1876 году началось болгарское и сербское восстание в Османской империи. Россия вступила в войну против Турции, а со всех концов страны на Балканы хлынули русские добровольцы. Киевские громадовцы, собравшись на квартире Драгоманова, решили выдвинуть свой, отдельный, украинский отряд — чтобы на Балканах воевать под своим флагом. За добровольцами отправились в Одессу и стали их искать, собственно, в Киеве. Результат оказался просто унизительным: в Одессе нашелся один доброволец, в Киеве еще пятеро, и то несколько из них просто искали способ сбежать за границу, потому что были в розыске. Нет точных сведений, что именно этот случай повлиял на окончательное решение об отъезде, но на Драгоманова он произвел удручающее впечатление.

Впрочем, он не смог найти себя и в Галиции. Потому что, подобно Кулишу, столкнулся там с дремучим, диким национализмом. Малороссийские украинофилы видели в украинской идее возможность развития украинского народа, украинской литературы, культуры, чтобы украинский народ занял свое место в большой семье славянских народов. То есть основой малороссийских политических воззрений было уважение прочих народов наряду с правами народа украинского. В Галиции Драгоманов был шокирован провинциальным шовинизмом, узколобостью и националистической идеологией местных «народовцев» и украинцев. Для него было странным видеть, что галицийское украинство только и занимается поиском врагов, москальских шпионов, и в принципе вся его идеология базируется на том, что русин-украинец, безусловно, лучше москаля, или жида, или поляка. Из переписки Драгоманова:

«… все народы — русские, или поляки, или украинцы — имеют и свое плохое и свое хорошее в натуре. Плохое больше происходит от малого образования, чем из природы народов, и поэтому нам всем — и русским, и полякам, и украинцам — вместо того, чтобы враждовать, нужно просвещаться и добиваться вместе свободы».

Драгоманов писал в галицийских газетах статьи, где разъяснял — в Малороссии нет такого широкого сепаратистского движения, в Малороссии есть борьба за права украинцев в России, он объяснял, что в Малороссии нет «австрофильской партии». Это был его ответ на публикации «народовских» деятелей о том, что, дескать, малороссы только и мечтают, чтобы отделиться от Российской империи и попасть под власть австрийской короны. В этих статьях упоминалось о некоем «Киевском королевстве», о том, что есть претендент на его престол. Этот информационный фон появился не случайно, и чуть позже я вернусь к пропаганде идей создания Киевского королевства.

А еще в Галиции Драгоманов увидел, как деградирует малороссийская, украинская литература. Сам он как раз был уверен, что именно литература на народном языке станет мотором украинского ренессанса. И поэтому все образованные малороссы обязаны знать родной язык, точнее язык крестьян и казаков.

«В Росії були часи, коли навіть без усякої трати національної волі вищі стани настільки погнались за мовою французькою, що дехто з них майже зовсім не вмів говорити по-російському. Патріоти-моралісти докоряли їм і прославляли питому мову майже тими самими словами, які читаємо в наших народовців. І ніщо не помагало, аж поки не появились на російській мові Жуковські, Пушкіни, Лермонтови, котрі могли робити конкуренцію французьким письменникам. Тепер уся справа там скінчена. І у нас не може бути інакше». (В России были времена, когда даже без всякого применения национальной воли высшие сословия настолько погнались за языком французским, что некоторые из них почти не умели говорить по-русски. Патриоты-моралисты упрекали их и прославляли местный родной язык почти теми же словами, которые читаем у наших народников. И ничто не помогало, пока не появились на русском языке Жуковский, Пушкин, Лермонтов, которые смогли сделать конкуренцию французским писателям. Теперь все дело там окончено. И у нас не может быть иначе.)

Драгоманов ждал появления украинских писателей европейского уровня, вместо этого он увидел, как весьма посредственные авторы, порой обычные графоманы, но пишущие на украинском языке в Галиции, добиваются успеха исключительно по политическим мотивам. Слово историку Николаю Ульянову:

«Поведение беллетристов Драгоманов объясняет их бездарностью. Ни Чайченко, ни Конисского, ни Панаса Мирного, ни Левицкого-Нечуя никто на Украине не читал. Некоторые из них, как Конисский, испробовали все способы в погоне за популярностью — сотрудничали со всеми русскими политическими лагерями, от крайних монархистов до социалистов, но нигде не добились похвал своим талантам. В Галиции, где они решили попробовать счастья, их тоже не читали, но галицийская пресса, по дипломатическим соображениям, встретила их ласково. Они-то и стали на Украине глашатаями лозунга о Галиции как втором Отечестве»[30].

В итоге Драгоманов уехал из Галиции, так, похоже, никем и не понятый. Провинциальные националисты не хотели слушать и слышать его, он открыл в Швейцарии типографию, а умер в Болгарии, в Россию так никогда и не вернувшись. В Швейцарии его ожидал еще один неприятный опыт. Свой журнал «Громада» он стал издавать только на украинском языке. Ни слова на русском.

«Почну з того, що скажу, що женевські видання були початі зовсім не з моєї індивідуальної ініціативи, а цілими кружками дуже гарячих українців, навіть націоналістів, і до того далеко не зеленими молодиками, а людьми досить стиглими й досить ученими. І що ж? Як тільки прийшло до рахунку праць для перших книг «Громади», зараз же почулись голоси, щоб допустити писання не тільки на українській мови, а й на російській. З огляду на хвилеві інтереси видання се було найліпше. Але ж я поставив справу на грунт принципіальний, між іншим, щоб спробувати силу щирості і енергії українських прихильників «Громади», і настояв на тому, щоб «Громада» печаталась уся по-українському. Послідком було те, що 10 з 12-ти головних сотрудників «Громади» не написали в неї ні одного слова, і навіть замітки проти мого «космополітизму» були мені прислані одним українофілом — по-московському! З двох десятків людей, котрі обіцяли працювати для «Громади», між котрими деякі кричали, що треба «помститись» урядові за заборону українського письменства в Росії, зосталось при «Громаді» тільки 4…»[31]. (Начну с того, что скажу, что женевские издания были начаты совсем не по моей индивидуальной инициативе, а целыми кружками очень горячих украинцев, даже националистов, и к тому далеко не зелеными юнцами, а людьми очень зрелыми и достаточно учеными. И что же? Как только дошло до распределения работы по первым выпускам «Громады», сейчас же послышались голоса, чтобы допустить писания не только на украинском языке, но и на русском. Учитывая текущие интересы издания, это было бы лучше. Но я поставил дело на принципиальную основу, между прочим, чтобы попробовать силу искренности и энергии украинских сторонников «Громады», и настоял на том, чтобы «Громада» печаталась вся по-украински. Последствием было то, что 10 из 12 главных сотрудников «Громады» не оставили в ней ни одного слова, а также заметки против моего «космополитизма» были мне присланы одним украинофилом — по-русски! Из двух десятков человек, которые обещали работать для «Громады», между которыми некоторые кричали, что надо «отомстить» правительству за запрет украинской литературы в России, осталось при «Громаде» только 4…)

Сам Драгоманов соглашается, когда язык его издания критики называют варварским:

«Інакше не могло бути, бо нам зразу прийшлось, та ще на чужині, заговорити по-українському про сотні речей з світу науки, політики, культури, про котрі по-українському не говорив ніхто ні в Росії, ні навіть в Галичині, де були університетські катедри з «руським» викладом. По правді треба сказати, що ми потратили страшенну працю майже задурно: нас не читали навіть найближчі товариші. За ввесь час женевських видань я получав від найгарячіших українолюбців раду писати по-українському тільки про спеціально-крайові справи (домашний обиход!), а все загальне писати по-російському». (Иначе не могло быть, потому что нам сразу пришлось, да еще на чужбине, заговорить по-украински о сотнях вещей из мира науки, политики, культуры, о которых по-украински не говорил никто ни в России, ни даже в Галичине, где были университетские кафедры с «руським» изложением (преподаванием. — Прим. авт.). По правде надо сказать, что мы потратили страшную работу почти даром: нас не читали даже ближайшие товарищи. За все время женевских изданий я получал от горячих украинолюбцев совет писать по-украински только о специально-краевых делах (домашнем обиходе!), а все общее писать по-русски.)[32]

Обращу внимание читателя — украинский язык, точнее сочиненный в Галиции для русинов/русских новояз, Драгоманов называет «руським». И это ведущий украинофил Малороссии! То есть, как я уже говорил, это было время перемен, никто точно еще не знал, как именовать новый язык и есть ли на самом деле новая украинская идентичность. Более всего Драгоманова пугало то, что в украинофильской среде Галиции преобладают откровенно русофобские идеи Духинского о клятых туранцах-москалях, идеи Потоцкого и «Истории русов». Впрочем, Драгоманов сам сделал немало для того, чтобы в Галиции и Малороссии возникла именно такая ситуация, чтобы из научных рассуждений об истории вырос монстр националистической идеи. В своих произведениях он, конечно, прямую ненависть к России не культивировал, но его рассуждения о насильственной русификации малороссов, о том, что Москва отдала вольных малороссов в крепостное право польским панам, свое влияние на умы оказали. Образованный, блестящий мыслитель, ученый и политик, он, с другой стороны, так и остался сторонником мифа о «великом казачьем прошлом».

«У нас были вольные люди казаки, которые владели своею землею и управлялись громадами и выборными старшинами; все украинцы хотели быть такими казаками и восстали из-за того против польских панов и их короля; на беду только старшина казацкая и многие казаки не сумели удержаться в согласии с простыми селянами, а потому казакам пришлось искать себе помощи против польской державы у московских царей, и поступили под московскую державу, впрочем, не как рабы, а как союзники, с тем, чтоб управляться у себя дома по своей воле и обычаям. Цари же московские начали с того, что поставили у нас своих чиновников, не уважавших наших вольностей, ни казацких, ни мещанских, а потом поделили Украину с Польшей, уничтожили все вольности украинские казацкие, мещанские и крестьянские, затем цари московские роздали украинскую землю своим слугам украинским и чужим, закрепостили крестьян, ввели подати и рекрутчину, уничтожили почти все школы, а в оставшихся запретили учить на нашем языке, завели нам казенных, невыборных попов, пустили к нам вновь еврейских арендаторов, шинкарей и ростовщиков, которых было выгнали казаки, — да еще отдали на корм этим евреям только нашу землю, запретив им жить в земле московской… Теперь <…> хотим мы быть все вновь равными и вольными казаками».

Причем что важно — на этой мифологии до сих строится вся украинская историография. На ней и на мифе об истории Древней Руси-Украины. И свою роль в ее формировании сыграли два человека. Первый — это еще один яркий деятель «Киевской громады», Владимир Бонифатьевич Антонович, упоминавшийся мной ранее. Он родился в польской дворянской семье преподавателей, сам сначала выучился в Киеве на медика, потом закончил историко-филологический факультет Киевского университета.

Владимир Антонович был в молодости известным «хлопоманом», потом одним из организаторов «Киевской громады». И при этом он был, безусловно, прекрасным историком. Это он руководил изданием «Архива Юго-Западной России», куда вошли все возможные документы из жизни Малороссии с 1386 по 1798 год, то есть это и времена Великого княжества Литовского и Польши, и собственно российский период. Антонович считался одним из лучших специалистов по истории Литовской Руси, археологии, нумизматики.

Учениками профессора Киевского университета Владимира Антоновича были почти все малороссийские историки конца 19 века: Багалей, Голубовский, Данилевич, Дашкевич, Линниченко. Его университетские лекции были беспристрастными и ровными — никакой политики, никакой агитации и украинофильства. Только факты, только изложение исторического процесса. Причем говорил он об истории Руси. Ни Украина, ни украинский народ на его лекциях никогда не упоминались. Антонович читал четыре курса: история Древней Руси, история Галицкой Руси, история Великого княжества Литовского и история малорусского казачества. Эти лекции издавались как отдельные учебники, по ним учились студенты не только в Киеве. В кабинете профессора висел портрет сотника Ивана Гонты, одного из предводителей восстания гайдамаков 1768 года. Антоновича считали одним из главных деятелей украинофильского движения, хорошим агитатором, но внешне он никогда не казался открытым врагом русской государственности или явным малороссийским сепаратистом. Он и книги-то писал только на русском. Но в Киеве в конце 19 века упорно ходили слухи, что у себя дома, для узкого круга знакомых и студентов, он читал лекции на украинском языке, причем лекции были не только по истории казачества, но и по истории Ирландии, потому что она тоже, как Украина, угнетена и может дать живой пример борьбы за самоопределение и независимость.

И был еще один интересный слух, бродивший по Киеву в 90-е годы 19 века. Рассказывали, что Антонович ездил во Львов, где встречался с графом Казимиром Феликсом фон Бадени, наместником Галиции. И якобы, говорили в Киеве, два поляка — Антонович и Бадени — добились тайного обещания о том, что власти Галиции не будут чинить препятствий изданию книг на украинском языке, а также откроют кафедру истории Восточной Европы во Львовском университете, где преподавали бы на украинском. Была эта встреча и тайное соглашение или нет — точно неизвестно. И в Киеве поначалу тоже не очень верили в какой-то заговор с участием Антоновича. Но дальнейшие события показывают, что слухи появились неспроста. Кафедру во Львове и правда открыли, а возглавлять ее отправился не посторонний человек из Малороссии и не местный галичанин, а ученик Антоновича. Его звали Михаил Сергеевич Грушевский.

Михаил Грушевский

Вообще кандидатуру Грушевского можно было считать как минимум спорной. Прежде всего потому, что отец украинской истории украинского языка не знал. Совсем. Ему пришлось галицийскую мову срочно учить. Его отец был преподавателем. Сначала в Варшаве, потом на Кавказе, достиг должности директора училищ Терской области и чина действительного статского советника. То есть семья Грушевских была весьма состоятельной. Михаил Грушевский всю юность провел во Владикавказе и Тифлисе, где закончил Первую тифлисскую гимназию, а потом поступил в Киевский университет. Там он стал любимым учеником Антоновича и участником громады. И строго говоря, до галицийского периода ничем особенным историк Грушевский не выделялся.

«Менее всего уместно допустить, что выбор карьеры был сделан им в порыве бескорыстного юношеского увлечения любовью к неньке-Украине. Очевидно, решающую роль играли здесь гораздо более прозаические мотивы. Из последующей деятельности М. С. Грушевского в Галиции ясно определяется, что он обязался при поступлении на австрийскую службу проводить в жизнь заранее выработанную в Вене сложную политическую программу, имевшую в виду втянуть не только Правобережную, но и Левобережную Малороссию в сферу влияний, связей и интересов придунайской монархии. Согласие на принятие на себя такого рода поручения сулило ему, конечно, немало житейских выгод»[33].

А вот с его появлением во Львове начался не только новый этап жизни самого ученого, но и новый этап развития украинской идеологии, под покровительством австро-венгерских властей. Михаил Грушевский не просто сочинил историю Украины — никогда не существовавшего государства, он создал и письменный украинский научный язык, и никто не сделал столько, сколько Грушевский, для формирования нового поколения галицко-русской и малороссийской молодежи, которая окончательно порвала с Россией, объявив себя не просто другим народом, но народом, который всю жизнь страдал от москалей в частности и от русских вообще.

Иван Нечуй-Левицкий

До Грушевского на малороссийском наречии, конечно, писали беллетристику, сочиняли стихи и политические статьи. Но никто и никогда до него не вещал на малороссийском наречии, или галицком языке, с университетской кафедры. Задача стояла сложнейшая — русские слова использовать было нельзя как неправильные, «московские». И, видимо, перед Грушевским стояла политическая задача — иначе трудно объяснить его жизнь и деятельность, о чем я подробнее напишу чуть позже — создать такой научный язык, который максимально отличался бы от русского. Даже Иван Семенович Нечуй-Левицкий, украинофил, известный писатель и борец за признание украинского языка, опыты Грушевского сильно не одобрил. Потому что сам Нечуй-Левицкий считал, что язык не надо создавать специально, есть же живой народный язык, его стоит лишь облагородить. А Грушевский поступил иначе. Левицкий писал в статье «Кривое зеркало украинского языка»:

«За основу своего письменного языка профессор Грушевский взял не украинский язык, а галицкую говирку со всеми ее стародавними формами, даже с некоторыми польскими падежами. К этому он добавил много польских слов, которые галичане обычно употребляют в разговоре и в книжном языке и которых немало и в народном языке. До этих смешанных частей своего языка проф. Грушевский добавил еще немало слов из современного великорусского языка без всякой необходимости и вставляет их в свои писания механически… Галицкий книжный научный язык тяжелый и не чистый из-за того, что он сложился по синтаксису языка латинского или польского, так как книжный научный польский язык складывался по образцу тяжелого латинского, а не польского народного… И вышло что-то такое тяжелое, что его ни один украинец не сможет читать, как бы он ни напрягался бы»[34].

Но львовские ученики Грушевского напряглись и язык освоили. А сам он провозгласил лозунг «Долой славянщину». И раз пришлось отказаться от русского, то замену ему находили в польском. И те слова, которые сейчас для украинцев кажутся родными, в конце 19 века на самом деле были просто заимствованы. Начало — початок (poczqtek), час — година (godzina), убеждение — переконання (przekonanie), стража — варта (warta), таких слов сотни. Ну и конечно, при Грушевском еще раз переадаптировали «кулишовку». И новый язык зажил, он год от года становился все более цельным, более естественным, и главное — подрастали студенты и школьники, которым ход вещей казался естественным.

А что касается истории России, то тут Грушевский совершил подлинную революцию. Не стоит думать, что он изобрел что-то новое, во многом он опирался на сочинения Духинского, но он сумел развить и переосмыслить все это русофобское наследие. Его многотомный труд «История Украины-Руси» — это, по сути дела, основа всей нынешней украинской идеологии и во многом политической мысли. Хотя творчество Грушевского сильно напоминает сочинения современных нам исследователей, которые рассказывают, что на самом деле Христос был русским царем, пирамиды в Египте строили пришельцы с Сириуса, а Иван Грозный — это три разных человека.

Книга «История Украины-Руси»

Что сделал Грушевский? Если кратко — то он объявил историю Руси, той огромной, от Карпат до лесов Северо-Востока, историей Украины. Если подробно, то, согласно его теории, уже в древние времена жители Волыни и Мурома — это разные народы. Грушевский всех славян, живших по Днестру и по Днепру, предлагает называть украинцами. Поначалу он, правда, осторожно писал: «Конечно, в IX–X веках не существовало украинской народности в ее вполне сформировавшемся виде, как не существовало и в XII–XIV вв. великоросской или украинской народности в том виде, как мы ее теперь себе представляем». Но потом разошелся и уже Русское государство 10 века смело называл украинским. Украинскими у него стали и все киевские князья — Владимир, Ярослав, Игорь, Святослав. При том, что в те времена, как следует из летописей, слово «оукрайна» имеет только одно значение — граница. Киевские земли и местных жителей он считает одним народом, а жителей Северо-Восточной Руси — другим.

Северо-Восток у него — это скорее колония Киева, где, понятное дело, и культуры нет, и народ живет более дикий, и население там не славянское, не русское, а сплошь угро-финны и прочие туранцы. Все как у Духинского. Войны 12–13 веков русских князей за киевский престол — это начало противостояния украинцев и москалей. Потому что издревле не любили подлые москали подлинную Русь-Украину. Вам это не напоминает сегодняшние выступления депутатов Верховной Рады? На вопрос о том, почему Русь, точнее ее часть, надо называть Украиной, у Грушевского есть отличное объяснение. Тяжелое, лукавое, вязкое в своей наукообразности, перемешанной с откровенной ложью. В нем трудно что-либо понять, но это как раз типичный образец творчества историка.

«Литературное возрождение XIX века принимает название «украинского» для обозначения… новой национальной жизни. Для того чтобы подчеркнуть связь новой украинской жизни с ее старыми традициями, это украинское имя употреблялось одно время в сложной форме «УкраiнаРусь», «украiньскоруський»: старое традиционное имя связывалось с новым термином украинского возрождения и движения. Но в последнее время все шире употребляется и в украинской, и в других литературах простой термин «Украина», «украинский» не только в применении к современной жизни, но и к прежним ее фазисам, и это название вытесняет постепенно все прочие. Для обозначения же всей совокупности восточнославянских групп, у филологов называемой обыкновенно «русскою», приходится употреблять название восточнославянской, чтобы избежать путаницы «русского» в значении великорусского, «русского» в значении восточнославянского и, наконец, «русского» в значении украинского (как оно еще и посейчас в полной силе остается в обиходе Галиции, Буковины и Угорской Руси). Эта путаница подает повод к постоянным неумышленным и умышленным недоразумениям, и это обстоятельство принудило украинское общество в последнее время твердо и решительно принять название «Украины», «украинского»[35].

У Грушевского можно встретить странноватые термины вроде «Волынская революция 11 века». Разорение ордынцами территории Южной Руси он отрицает и вообще считает, что русским, точнее украинцам, жилось под Ордой совсем не плохо. Северо-Восточная Русь, Московское государство, украла у подлинной Руси-Украины название Русь, хотя не имела права этого делать, потому что живут-то там не русские вовсе. Лучший период жизни Украины по Грушевскому — это казачий период. Запорожье для него — сердце самостийной Украины, о которой он пишет как о сложившейся уже державе, причем в 16 веке. Присяга Богдана Хмельницкого и казачьей старшины Москве — это не признание своего вассалитета, это международное соглашение. И более того, злые москали обманули наивных казаков, царские воеводы и чиновники тут же начали украинский народ угнетать, а крестьяне ничего не поняли и решили, что во всем виновата казачья аристократия, а на самом деле это все москали виноваты.

Причем Грушевский местами просто открыто врет, когда пишет, например, о том, что «московское правительство не хотело предоставить полного самоуправления украинскому населению», хотя именно особые свободы и как раз самоуправление и были основой управления Малороссией, и гетман не назначался из Москвы, а выбирался в казачьей среде. И на подобных уловках, полуправде, и построена вся историческая теория председателя Наукового Товариства им. Шевченко Михаила Грушевского.

Трудно сказать сейчас, насколько это было его личное творчество. Вполне вероятно, что перед ним изначально были поставлены определенные идеологические и политические задачи, и он просто умело их реализовал. Венский двор уже давно рассматривал Южную Россию — Малороссию как потенциальный объект своей экспансии. И поэтому украинское движение, украинский язык, украинская история являлись инструментами, которые собирались применить для развала России.

Украинский национализм — явление уникальное. Уже потому, что он возник еще до того, как появилась сама украинская нация. И обычно национально-освободительные движения развиваются по определенной схеме. Сначала народ осознает, что он угнетен, затем формулирует (точнее, это делают национальные лидеры) задачи и цели своего освобождения из-под чьего-либо гнета, а потом начинает бороться за свою свободу, и если борьба эта завершилась успехом, народ создает, опираясь на культуру, традиции, исторический опыт, свое национальное государство. С Украиной все вышло шиворот-навыворот. Сначала возникли сепаратистские тенденции, затем появились объяснения, зачем нужно отделяться, вместе с этим был нарисован портрет врага-угнетателя, после возник национализм, и лишь после этого стал формироваться народ, нация, которую якобы угнетали и которая стремилась всегда к свободе.

Как я уже говорил, малороссийский сепаратизм возник во многом под влиянием внешних факторов, точнее под влиянием польских «политтехнологов» 18–19 веков. Они и попытались использовать этот инструмент в борьбе за освобождение Польши, но власти Австро-Венгрии эту идеологию завели еще дальше. Они решили использовать украинский элемент как оружие против Российской империи. Но конечно, украинский сепаратизм был австрийским политическим продуктом, созданным исключительно для внешнего применения. Любой внутренний сепаратизм дунайская монархия подавляла безжалостно и сурово. Растущая мощь России в 19 веке пугала многих в Европе. И тут еще раз призову читателей понять реалии 19-го начала 20 века.

Карта Европы выглядела совершенно иначе, чем сейчас. Нет ни Чехии, ни Хорватии, ни Венгрии — есть Австро-Венгерская империя. До Балканской войны 1877–1878 гг. граница Азии для европейца начиналась в Белграде. Там уже были владения Османской империи. Появление Германской империи в 1871 году изменило расстановку сил на европейском геополитическом пространстве. И повлияло на украинский вопрос. Германия, поздно вступившая в гонку за колониями, пыталась наверстать упущенное, и российские территории казались ей выгодным приобретением. Ее союзник Австро-Венгрия предполагала поучаствовать в дележе, а если нет, то надеялась ослабить слишком уж опасного и крепкого восточного соседа.

Эдуард фон Гартман

Так что польская идея противопоставления малороссов и великороссов и костомаровско-драгомановские размышления о славянской федерации обрели новую форму. Речь пошла о создании отдельного от России малорусского-украинского государства. И эта идея стала все чаще фигурировать во внутренней и внешней политике двух империй. Предполагалось, что галицкие «украинцы» станут основой сепаратистского процесса уже в Малороссии, что созданная с помощью языковых законов и лекций Грушевского украинская нация сможет создать новое государство, анти-Россию, которое было бы буфером между Центральной Европой и собственно Россией.

Считается, что одним из проводников этой идеи был немецкий философ-метафизик Эдуард фон Гартман. Метафизик Гартман, помимо психологии бессознательного, часть работ посвятил еврейскому вопросу, где рассуждал о расовой неполноценности евреев и их паразитической сущности. В одной из статей он писал о возможном расчленении России. Точнее, о том, как это лучше сделать:

«Финляндия была бы отдана Швеции, Бессарабия — Румынии, Эстляндия, Лифляндия и Курляндия вместе с Ковенской и Виленской губерниями преобразованы бы в самостоятельное Балтийское королевство, а речная область Днепра и Прута — в королевство Киевское. Швеция и Балтийское королевство получили бы гарантию их существования от Германии, а Румыния и королевство Киевское — от Австрии и вступили бы с этими государствами в военный союз, при котором их армии были бы в случае войны подчинены командованию стран-гарантов. В Польше снова вступили бы в силу права собственности раздела 1795 года с использованием стратегически целесообразных границ. На Балканском полуострове у Австрии были бы развязаны руки».

«Киевское королевство» я уже упоминал в предыдущей главе. Тогда в галицких украинских газетах писали о его возможном создании и о том, что малороссы только сидят и мечтают, когда же придут освободители с Запада. И даже «украинец» Драгоманов был вынужден бороться с этими измышлениями. Так вот, в планах Гартмана и австро-немецких политиков новая граница Российской империи прошла бы по линии Санкт-Петербург — Витебск и далее по реке Днепр. Население Киевского королевства могло бы составить 18 миллионов человек, и австрийские власти даже подобрали возможного кандидата на престол. Им стал польский князь Лев Сапега, сын политика Адама Станислава, известного галицкого аристократа и землевладельца. Советский историк, специалист по Германии Аркадий Самсонович Ерусалимский в своем труде «Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX в.» приводил такой пример:

«В дальнейшем эти мечты стали оформляться в определенные политические взгляды некоторых кругов юнкерства, которые стремились к захвату новых земель на Востоке, некоторых кругов империалистской буржуазии, которые стремились превратить Россию или отдельные ее обширные части в колониальный придаток Германии, а также некоторых военных кругов, которые свои аннексионистские планы стремились прикрыть стратегическими мотивами. Инкубатором и рассадником подобного рода политических планов стал «Пангерманский союз». Так, в книге, изданной в 1895 г. под многозначительным заголовком «Велико-германия и Срединная Европа в 1950 году», автор, скрывшийся под псевдонимом «Пангерманец», нарисовал широкую перспективу «объединения» всех немцев, проживавших в Австрии, Швейцарии, Венгрии и даже на Волге и в Северной Америке, под эгидой Германской империи, расширенной за счет ряда европейских государств. «Пангерманец» далее писал: «Неизбежная война между Германией и Россией завершит дело объединения. Если она окончится благоприятно, то Германия присоединит балтийские губернии, Эстляндию, Лифляндию и Курляндию, и создаст Польское государство и Русинское (украинское) королевство». Этим последним марионеточным государствам «Пангерманец» уже тогда предназначал еще и особую роль — «принять евреев и славян», которые должны были быть сюда насильственно вывезены с территории «Велико-германии».

Для того чтобы создавать новое государство — «Киевское королевство» или Украину, не в названии, в конце концов, дело, — надо было создать идеологию, на основе которой можно было бы работать с людьми. Нужна была идея, за которой пошли бы миллионы. Австро-венгерскому и теперь уже немецкому руководству показалось, что как раз идеология «Украина — не Россия» станет наиболее подходящей для реализации геополитических задач. Это сейчас кажется, что технологии воздействия на умы, психологической обработки возникли совсем недавно. На самом деле им сотни лет. И нет ничего нового, например, в том, что огромные корпорации, порой подменяя правительства, управляют целыми странами. Или что независимые государства захватываются с помощью частных армий. Индия, колония Британской империи, «жемчужина короны», до 1857 года юридически была под управлением не самой Британии, а частной корпорации, Ост-Индской компании, которая и завоевывала индийские княжества с помощью частной армии наемников-сипаев. Только командовали сипаями английские офицеры. Все, как в современных частных военных кампаниях. Не изменились за века и технологии пропаганды. Средств появилось больше — в частности, соцсети. Но суть и задачи остались прежними.

Так вот, на то, чтобы оторвать от России южные регионы, создать из них отдельную страну, начал работать целый политический механизм, запущенный в Галиции. Как я уже писал в предыдущих главах, это не произошло одномоментно, за год-два, и даже не за десять лет. Но шаг за шагом, год за годом в умы тысяч русских людей закладывалась новая идеология, новая самоидентификация. Языковой закон, сделавший обязательным русинский язык (украинский, говоря по-современному) в школах, поддержка «народовцев», издание «украинской» литературы, легализация в ходе обучения теории Духинского, давление на «москвофилов» и, наконец, создание истории Украины-Руси Грушевским — все это в итоге принесло свои плоды. Причем не только в Галиции.

Экспортировать в Малороссию идеи украинства в его галицийском варианте оказалось не так уж и трудно. После отъезда Михаила Драгоманова из Киева равноценных ему украинских политических лидеров там не возникло. Те, что остались, быстро попали под влияние галицкой пропаганды, и визиты малороссийских деятелей во Львов приняли системный характер. Российское правительство практически не уделяло этому внимания и лишь только перед Первой мировой войной всерьез занялось борьбой с малороссийским сепаратизмом. Но о бездействии властей и действиях русских либералов я подробнее расскажу чуть позже. Сейчас же важно понять — с конца 19 века все деятели малороссийских громад оказались втянуты в орбиту внешней политики официальной Вены. А разрушительная идеология украинства проникала в Малороссию и без всяких усилий австрийского МИДа или разведки. Книги Грушевского спокойно печатались в Петербурге, «Историю русов» можно было купить в киевских книжных лавках, сочинения Духинского знали в пересказе.

И в феврале 1900 года украинство австрийского разлива пришло в Россию. В Харькове была образована первая политическая украинская партия в Российской империи — Революционная Украинская Партия. Она была малочисленна и на первый взгляд не очень влиятельна, но из нее выросли все последующие украинские партии, потому что именно РУП предложила новую идеологию в новой форме, впервые сформулировала базовые принципы украинского национализма.

Ее создатель, Николай Михновский, родился в семье сельского священника, который, по рассказам самого Михновского, детей воспитывал в национальном духе. И даже проповеди в церкви он читал только на народном языке. В 1890 году Михновский стал студентом юридического факультета Киевского университета. Человек его взглядов не мог, разумеется, не оказаться среди членов так называемой «Молодой Громады», то есть объединения студентов и молодых преподавателей, и там, в отличие от «Киевской Громады», культивировались взгляды куда более радикальные. Но Михновский считал, что просто разговоры о малороссийской культуре и особом пути, об истории Украины уже явно недостаточны, что надо действовать.

В 1891 году он, по одним данным, вступил в тайную студенческую организацию, по другим — он сам ее организовал. Несколько студентов Харьковского и Киевского университетов решили присягнуть на верность Украине, сделали они это на могиле Тараса Шевченко, а организацию назвали, что естественно, «Братством тарасовцев». Украинско-казачья мифология, помноженная на стихи певца украинского восстания, оказывала термоядерное воздействие на молодые радикальные умы. «Тарасовцы» заявили, что будут бороться за «самостоятельную суверенную Украину, соборную, единую и неразделенную, от Сана до Кубани, от Карпат до Кавказа, свободную среди свободных, без пана и хама, без классовой борьбы, федеративную республику».

Конечно, надо правильно понимать ситуацию. Это не была массовая организация, куда тут же вступили сотни студентов. Два десятка совсем молодых людей, по сути мальчишек, решили встать на путь борьбы за «самостийность» Украины.

«Наше поколение должно создать свою украинскую национальную идеологию для борьбы за освобождение нации и для создания своего государства… Будем жить своим умом, хотя бы он был и неотесанным, мужицким, потому что иначе мы свой народ никогда не освободим. В противоположность московскому революционному интернационализму и социализму, наш путь идет по линии индивидуализма и революционного национализма»[36].

«Тарасовцы» быстро попали в поле зрения полиции, и в 1893 году часть из них арестовали, часть выслали из Киева. Михновский ареста как-то избежал, закончил университет и начал работать адвокатом, продолжая заниматься своей общественной, точнее антиобщественной, деятельностью. Он, конечно, как большинство украинских деятелей Малороссии, отправился во Львов, это было в 1897 году. Официальная биография националиста гласит, что, дескать, поехал он во Львов, чтобы пообщаться с галицкими украинофилами и купить запрещенные в России книги Ивана Франко и Драгоманова. Что в действительности делал в Галиции Михновский, с кем общался и о чем говорил, видимо, установить не удастся никогда. Но судя по всем дальнейшим событиям, молодой адвокат обогатился там не только знаниями из области самостийнической политической мысли и литературы, но и вполне внятными навыками ведения политической деятельности. Потому что, наверное, в какой-нибудь виртуальной или кинореальности бывает так, что обычный адвокат исключительно самостоятельно берет вдруг и становится умелым политиком. Начинает организовывать акции, писать статьи и документы. То есть вот сам, по наитию, понимает, что такое политическая работа. В реальности все всегда иначе, в реальности человека учат и объясняют алгоритм действий. И вот именно тот факт, что поездка Михновского во Львов всегда освещается в биографической литературе скупо, вскользь, как малозначимый факт его жизни, и заставляет предположить, что он не только покупал книги и учил вирши Ивана Франко.

По возвращении в Россию Михновский поселился в Харькове, где занимался адвокатской деятельностью и общественной активностью. В начале 1900 года он организовал студенческий концерт, посвященный 100-летию издания «Энеиды» Котляревского. Он выступал перед участниками Шевченковских праздников в Полтаве и Харькове, он призывал к действию, вооруженной борьбе против царизма и за права украинского народа. И вот, наконец, в том же 1900 году он участвовал в создании РУП — Революционной Украинской Партии и выступил с речью «Самостийная Украина», ее, что характерно, тут же выпустили во Львове отдельной брошюрой тиражом в 1000 экземпляров. Это оттуда, из нее, начинается вот это майдановское «кто не скачет — тот москаль».

«По какому праву российское царское правительство ведет себя с нами на нашей собственной территории, как со своими рабами?.. На основе какого права на все административные посты нашей страны чиновниками назначены исключительно россияне (москали) или москализованные ренегаты? По какому праву из наших детей готовят в школах врагов и ненавистников нашего народа? Почему даже в церкви господствует язык наших угнетателей? По какому праву правительство российское содранные с нас деньги тратит исключительно на пользу российской нации, лелея и поддерживая ее науку, литературу, промышленность и т. д.? И, наконец, самое главное, имеет ли вообще право царское правительство издавать для нас законы, универсалы и административные положения?»

Михновский внятно озвучил позицию — настало время серьезной, революционной борьбы. Кровавой борьбы. И партия-то у него сразу Революционная и Украинская.

«Времена вышитых сорочек, свиток и водки прошли и никогда уже не вернутся… Украинская интеллигенция встает на борьбу за свой народ, на борьбу кровавую и беспощадную. Она верит в силы свои и национальные, и она выполнит свой долг…»

Стоит обратить внимание на то, что в брошюре Михновского важное место занимает Переяславская Рада. Ну во-первых, это был практически межгосударственный договор — «Два отдельных государства, целиком независимых одно от другого в своем внутреннем устройстве, захотели объединиться для достижения определенных международных целей». Во-вторых, он писал, что в 1654 году украинская нация попала в рабство и наступила «смерть политическая, смерть национальная, смерть культурная для украинской нации». А дальше, подобно польским публицистам, Михновский доказывал, что Россия на Украину прав не имеет, потому что какие тут могут быть права, если москали оккупировали Украину. В реальной, а не сочиненной истории казаки присягали на верность московскому царю, но как раз поэтому Михновский вообще не упоминал эту присягу, а сосредоточился на документах, которые определяли полномочия Российского государства на присягнувших территориях Южной Руси. Михновский придумал термин «Переяславская конституция», дескать, из статей документов следует, что был создан союз государств, где Украина получила свою форму управления и полномочия. Но потом коварные москали договор нарушили и свободную Украину обманом постепенно захватили и свободы лишили. И Михновский выдвигает лозунг: «Единая неделимая Россия для нас не существует», а украинское движение будет теперь заниматься тем, что строить новую Украину от Карпат до Кавказа.

Историческая наука тем и хороша, что ясно демонстрирует — ничего нового человечество, как правило, не придумывает и все когда-нибудь повторяется. Так что это не нынешние идеологи Майдана придумали тезисы об оккупации Украины и о союзе двух равных государств в Переяславле. В брошюре Михновского, по сути, был спрессован весь предыдущий русофобский опыт польских и галицко-украинских историков и пропагандистов, она стала логичным продолжением векового труда по созданию украинской идентичности. И кроме того, она заложила фундамент всей последующей идеологии украинского движения, вплоть до наших дней.

Именно эта позиция, что в 1654 году в Переяславле два равновесных государственных образования — Россия и Украина — заключили якобы союзный договор, позволила всем новым украинским политическим движениям и партиям иметь основания говорить о праве самоопределения Украины. Так, участники Товариства (то есть общества) Украинских Прогрессистов, которое было создано в 1908 году, так и заявляли, что «конституционная хартия Украины» была «насильственно отменена» Москвой, «вопреки ясно выраженным чаяниям и протестам украинского народа».

Интересно, что Михновский заложил и еще один принцип украинской политики, а именно оценку двух сторон, где одна — это всегда кошмарный монстр, а вторая всегда невинная жертва имперского произвола. Жесткий радикализм Михновского оказался для многих довольно шокирующим, потому что большинство малороссийских украинофилов полагали, что основой борьбы должна быть культурная и политическая работа. Но не революция и не террор. Да, о создании независимой Украины уже заговорили вполне открыто. Но при этом не все были готовы отказаться от общего с Россией культурного прошлого, общей литературы, научной школы. В итоге РУП раскололась на несколько течений и ячеек, а сам Михновский и примкнувшие к нему наиболее радикальные молодые деятели создали из РУП в начале 1904 года Украинскую народную партию (УНП), которая своей целью провозгласила борьбу за независимость Украины: «Мы боремся против иностранцев не потому, что они иностранцы, а потому, что они эксплуататоры».

Михновский был партийным лидером, идеологом, он написал, можно сказать, основной манифест украинского национализма, который стал базовым для многих поколений, и который, по сути своей, и сегодня воплощается в жизнь властями Украины. «Десять заповедей УНП», этакий партийный катехизис, присяга для каждого нового члена партии, стоят того, чтобы процитировать их полностью.

«1. Одна, едина, неподільна, від Карпат аж до Кавказу самостійна, вільна, демократична Украіна — республіка робочих людей.

2. Усі люди — твοi браття, але москалі, ляхи, угри, румуни та жиди — се вороги нашого народу, поки вони панують над нами и визискують нас.

3. Украіна для украінців! Отже, вигонь звідусіль з Украіни чужинців-гнобителів.

4. Усюди и завсігди уживай украінськоі мови. Хай ні дружина твоя, ні діти твοi не поганять твое! господи мовою чужинців-гнобителів.

5. Шануй діячів рідного краю, ненавидь ворогів його, зневажай перевертнів-відступників — і добре буде цілому твоему народові й тобі.

6. Не вбивай Украіни своею байдужістю до всенародних інтересів.

7. Не зробися ренегатом-відступником.

8. Не обкрадай власного народу, працюючи на ворогів Украіни.

9. Допомагай своему землякові поперед усіх, держись купи.

10. Не бери собі дружини з чужинців, бо τβοi діти будуть тобі ворогами, не приятелюй з ворогами нашого народу, бо ти додаеш і'м сили й відваги, не накладай укупі з гнобителями нашими, бо зрадником будеш».

(1. Одна, единая, неделимая, от Карпат и до Кавказа независимая, свободная, демократическая Украина — республика рабочих людей.

2. Все люди — твои братья, но москали, ляхи, венгры, румыны и евреи — это враги нашего народа, пока они господствуют над нами и обирают нас.

3. Украина — для украинцев! Итак, выгони отовсюду с Украины чужаков-угнетателей.

4. Всегда и везде используй украинский язык. Пускай ни жена твоя, ни дети твои не оскверняют твой дом языком чужаков-угнетателей.

5. Уважай деятелей родного края, ненавидь врагов его, презирай оборотней-отступников — и хорошо будет всему твоему народу и тебе.

6. Не убивай Украину своим равнодушием к всенародным интересам.

7. Не становись ренегатом-отступником.

8. Не обворовывай собственный народ, работая на врагов Украины.

9. Помогай своему земляку прежде всех, держись в центре товарищей.

10. Не бери себе жену из чужаков, поскольку твои дети будут тебе врагами, не дружи с врагами нашего народа, поскольку ты даешь им силу и отвагу, не создавай союзы с угнетателями нашими, поскольку будешь предателем.)

Пункт номер два особенно прекрасен. В нем вся суть будущей украинской политики. В нем перечислены все виновные в бедах несчастного украинского народа. Все люди — братья, но вот поляки, москали, евреи и венгры — нет. Но это не просто все соседние страны, это ведь еще и нации, населявшие саму Малороссию. Но они чужаки и враги украинского народа, смотрим пункт 10, с ними дружить-то нельзя. Причем Михновского нельзя считать просто болтуном и демагогом. Он был деятельный человек, в самом первом публичном выступлении, в феврале 1900 года, он заявил, что террористические методы помогут Украине обрести свободу.

А в 1904 году он начал готовить реальные теракты. Тогда в России праздновалось 250-летие воссоединения Малороссии и Великороссии (еще не было советской науки, и потому еще не в ходу был термин «воссоединение России и Украины»), а члены УНП решили в знак протеста взорвать расположенный в Харькове памятник Пушкину. Еще боевики решили, что в Одессе они взорвут памятник Екатерине Второй, в Киеве — императору Николаю Первому (сейчас, кстати, на его месте стоит памятник Тарасу Шевченко). Подорвать успели только памятник Пушкину, акцию провела подпольная боевая организация УНП, называлась она «Оборона Украины», руководил ею Виктор Чеховский. Памятник, правда, не пострадал, взрыв частично разрушил пьедестал. А вокруг боевики раскидали листовки с призывами бороться за национальное освобождение.

Стоит сказать, что желаемого эффекта не вышло, даже украинофилы отреагировали отрицательно. Тех, кто взрывал бронзового Пушкина, лидеры Революционной Украинской Партии назвали «кружком политических придурков». Обычные же люди и вовсе не поняли, что за борьбу им предлагают, за свободу кого и против чего. Большая часть населения Малороссии вообще идентифицировала себя как русских, или малороссов, или казаков. Тех, кто считал себя «украинцами», практически не было.

В 1905 году в Полтаве вышла небольшая брошюра «Что сказало население Полтавской губернии о своем старом быте». Это было этнографическое исследование, сделанное несколькими, как сейчас выражаются, волонтерами из числа местной интеллигенции.

«ВСТУПЛЕНИЕ.

В целях изучения местного народного быта, в связи с историческим прошлым края, сотрудниками Полтавского губернского статистического Комитета составлена краткая программа, которая, по мере разыскания адресов добровольных корреспондентов, интересующихся местными изучениями, была разослана статистическим Комитетом в течение 1896 и 1897 годов разным лицам в 300 с лишним населенных пунктов, в пределах губернии. Эта программа заключала в себе несколько вопросов, касающихся совершающихся в наше время изменений местного народного быта. Полученные от г. г. корреспондентов сообщения по этим вопросам и составляют содержание нижеследующего очерка».

И вот крайне интересно, какую информацию корреспондентам — а среди них были и крестьяне, и священники, и казаки, и землевладельцы, и отставные солдаты — удалось собрать именно в области этнографии. Один из вопросов, задаваемых респондентам, звучал так: «Как само себя называет в племенном отношении население вашей местности и как называют его соседи?»

И вот какие ответы были получены. Позволю себе привести несколько обширных цитат подряд, потому что они уж очень ярко характеризуют ситуацию в Малороссии, точнее в Полтавской губернии, в начале 20 века.

«Так, из Гадячского уезда, из района Русановской и Сергиевской волостей, свящ. В. М. Яновский сообщает, что в сознании населения имеет определенный смысл лишь частное обозначение «козаки» или «мужики». Название «хахлы» употребляется как прозвище, в деловом же разговоре обыкновенно говорят: мы, «козаки», мы, «мужики». Тем не менее, сообщает тот же кор-т, при отсутствии общего племенного имени население, однако, различает себя от «руських» (т. е. великоросов), литвинов и других обособленных племенных групп.

…В Чернечеслободской вол., Роменского уез., население применяет к себе название «мужиков». В Велико-Бубновской вол., того же уезда, по сообщению козака А. Л. Саливона, нет имени у населения. В Гриневской волости, Роменского же уезда, сложилось название «хахлы-хлиборобы». В Бацмановской вол., того же уез., как сообщает свящ. Скитский, малороссами называют себя только сравнительно просвещенные, — остальные говорят о себе «люде, тай годи». В Туровской вол., Прилукского уез., по сообщению нар. учит. А. К. Колодуба, население не имеет собственного имени.

Средняя полоса губернии представлена нижеследующими сообщениями. В части Пирятинского уез., примыкающей к Харьковецкой вол., у населения нет определенного имени. Местные жители называют себя русскими, но при этом поясняют, что они, собственно, казаки. Названия — мужик, хохол, малоросс употребляются в Пирятинском уез. в перемежку, как равнозначащие слова, обнимающие, очевидно, неограниченные понятия. В с. Исачках, Лубенского уез., по сообщению О. В. Романова, ясное племенное сознание отсутствует у населения. В м. Лукомье, того же уез., различаются только казаки и мужики (крестьяне). В с. Великой-Селецкой, Лубенского же уез., население называет себя мужиками, как полагает корреспондент «по необразованности». В м. Богачке, Миргородского уез., существуют названия «городяне» для жителей местечка и «богачане» для остального поселения, а общего имени нет. В с. Зубовке, того же уезда, по сообщению народн. учителей П. В. Косяченко и И. И. Стасевского, жители не находят для себя другого племенного названия, кроме «хахол», соседи же величают «казачьим селом».

…Из Лялинской вол., Золотоношского уез., на вопрос о племенном названии населения кр-н А. Д. Дехнич лаконически сообщает: «По описи в настоящее время считаемся мы малороссы».

В Ляшковской вол., Кобелякского уез., малороссами называют себя, как сообщает народн. учит. Н. А. Рудичев, только учившиеся в школах; неграмотных называют хахлами. В Хорошковской вол., того же уезда, названия малоросс не слышно.

В м. Голтве, Кобелякского уез., население называет себя, по сообщению казаков А. И. Пивоваренко и П. Д. Хохули, «малороссийскими казаками», в просторечии «хахлами», изредка «гатьманцами» и «запорожским поколением». Название «гатьманцы» (от слова гетманщина) распространено, главным образом, близ границы с Екатеринославской губернией. Жителей м. Переволочны. Кобелякского уез., по сообщению казака Н. Т. Левченко, соседи, да и сами они себя называют «запорожцами», придавая этому слову смысл почетного названия».

Из приведенного отрывка видно — никакой четкой идентичности в Малороссии, точнее даже в ее сердце, на Полтавщине (а именно полтавский диалект потом стал основой украинского языка в годы СССР), в те годы просто не существовало. Люди, скорее всего, даже и не задумывались, кто же они, пока не спросил их об этом пытливый корреспондент. Население крупных городов считало себя обычно русскими или малороссами, но почти никогда украинцами.

Снова поясню, когда я говорю о каких-то спорах в украинском движении, о непринятии радикализма Михновского, то стоит иметь в виду — это было совсем не массовое движение, это были не сотни и тысячи крестьян и рабочих, студентов и мещан, которые только и ждали, когда же Украина скинет москальский гнет. Все эти споры о путях украинской политики шли среди небольшой группы радикалов, революционеров и интеллектуалов. Они были вполне сочетаемы, и, кроме того, население Малороссии вообще не ощущало себя более угнетенным, чем, скажем, население Калужской или Казанской губерний. Крестьянам одинаково тяжело жилось и там и там. Например, малороссийские крестьяне одними из первых стали переселяться в Туркестанский край, когда правительство позволило это делать в конце 19 века, вовсе не потому, что в Полтаве или в Поднепровье они испытывали особое давление властей или кто-то не давал им говорить по-народному, по-малороссийски. Они ехали на край света, потому что там давали много земли и подъемные, а в Малороссии со свободными землями как раз были проблемы.

Так что Михновскому приходилось непросто в продвижении своих идей, в развитии идеологии украинского сепаратизма. Но националисты за дело взялись всерьез и всеми способами пытались увеличить свое влияние в народной среде, объяснить крестьянам, что они вовсе не русские, и не малороссы, и не казаки. Хотя славное казачье прошлое было важным элементом пропаганды. Но убеждать нужно было людей в том, что они вообще другой народ и у них своя история. Отличная от русских. Михновский одну за другой открывал газеты, их запрещали, он открывал новые. «Независимая Украина», «Хлебороб», «Слобожанщина», «Сноп». Он пишет в брошюре «Самостийная Украина»:

«Боротьба з Росіею диктуеться нам нашими історичними традиціями, нашим географічнім положениям і специальною історичною ролею, яку судилося нам грати <…> В цій якраз лежить украінська національна ідея, що мусить буди підставою нашоі цілоі політичноі програми». (Борьба с Россией диктуется нам нашими историческими традициями, нашим географическим положением и специальной исторической ролью, которую суждено нам играть <…> В этом как раз и заложена украинская национальная идея, должен быть основанием нашей целой политической программы.)

В 1909 году он создал Товарищество взаимного кредитования, якобы для того, чтобы крестьяне, политически активные мещане, студенты могли помогать друг другу деньгами. Обычно такие структуры служат отличным прикрытием для легализации денег, полученных на подрывную деятельность незаконным путем, например из-за границы. И полиция, кстати, всерьез подозревала, что товарищество — просто прикрытие для деятельности нелегальных политических ячеек, которые пропагандируют сепаратистские взгляды. Потому что основания думать так имелись. У полиции (в те годы за разведку в Российской империи отвечал именно Департамент полиции) и русских дипломатов были данные, что финансирование украинских движений в Малороссии идет из Вены и Берлина. Согласно этим данным, массовое появление в Южной России газет на украинском языке в 1905–1906 годах было не случайным, а во многом его профинансировали как раз австрийские власти. Из «Записки об украинском движении 1914–1916 годов с кратким очерком истории этого движения как сепаратистско-революционного течения среди населения Малороссии»:

«Сепаратисты новой культурно-политической марки отвернулись с презрением от этнографического украинофильства, окрестили свою идеологию «украинством», пропаганду свою называют «украинским движением», а своих единомышленников — сознательными украинцами. Партизаны украинства принесли в 1905 году в Россию выработанный ими для малороссов особый книжный (украинский) язык. Язык этот сознательные украинцы применяют в качестве орудия борьбы против роста русской (школьной и внешкольной) культуры в среде южнорусского населения, в надежде вытеснить постепенно эту культуру на юге России и водворить новую культуру — украинскую».

В Австро-Венгрии вопросами поддержки украинского сепаратизма занимались непосредственно наследный принц Франц-Фердинанд и Военное Министерство. В начале 20 века в Галиции состоялось несколько встреч, где принц общался с украинскими деятелями как Прикарпатья, так и Малороссии. Точно известно, что в 1910 году во Львове прошло несколько таких совещаний, где приняли решение создать боевую организацию из украинских националистов, которая в случае начала войны могла бы развязать на территории Малороссии подрывную, террористическую деятельность против властей и политиков.

До создания таких украинских боевиков в Малороссии дело все же не дошло, но угрозы от них исходили регулярно. В 1911 и 1912 годах в издаваемом в Москве журнале «Русская мысль» его редактором, известным публицистом Петром Струве, были помещены статьи, посвященные украинскому вопросу. В этих статьях Струве писал, что «украинская культура в России не принадлежит к числу фактов необходимых либо полезных», и обращался к русскому прогрессивному общественному мнению с призывом «энергично, без всяких двусмысленностей и поблажек вступить в идейную борьбу с украинством, как с тенденцией ослабить и даже упразднить великое приобретение нашей истории — общерусскую историю».

В 1914 году из города Вильны в Москву на имя редактора журнала «Русская мысль» П. В. Струве пришло письмо за подписью «Мазепинцы». Словом «мазепинцы» (как созвучно со словом «бандеровцы», не правда ли?) называли в те годы в России сторонников украинского сепаратизма, имея в виду, что как Мазепа предал Петра Первого и общие интересы России и Малороссии, так и украинские сепаратисты предают свою страну. Россию. Другой тогда не было. Дело не только в том, что в письме были угрозы. Обращает на себя внимание и уровень дискуссии и доводы. Это почти полная калька с Духинского и «Истории русов», это плоды просвещения профессора Грушевского. Тут и монголоиды-московиты, и великая Украина, перед которой дрожала Византия, и будущее страны, где Украина не просто «цэ Европа», а одна из трех ведущих держав континента.

«Можем смело поздравить вас с успехом агитации против ненавистных вам «мазепинцев». Русская жандармская полиция поняла вас и проводит вашу программу в жизнь. Плоды вашей агитации чувствует и наша семья, потерявшая к празднику мира и любви отца и брата, которые арестованы «либералами-националистами» из русской охранки. <…> Дальше идти в своей эволюции вам, кажется, уже некуда. Удивляемся только вашему бесстыдству и невообразимому цинизму по отношению к братской все же народности. Но не можем не выразить вам и своей благодарности. В своем ослеплении вы указываете нам ту дорогу, по которой мы должны пойти. Ослабленное и глубоко деморализованное сифилитическое великорусское племя никогда не проникнется вашими идеями, для проведения в жизнь которых нужны сила, свежесть и энтузиазм возрождающейся народности. Мы, обретающие в борьбе свое право, право сильных духом и телом, не боимся убивающих тело, душу же не могущих убить. Наш народ в массе сознал свой интерес, свою выгоду и борется за них, вернее, готовится к внезапной решительной кровавой борьбе. Вся эта невидная мелкая работа, которая так лихорадочно велась на Украине, была подготовкой к решительному шагу. Шла эта работа в невидимом русле широко и открыто, но не ясно для угнетателей-чужаков. Проповедей мы не читали, программ не создавали, дискуссий избегали. Консолидация сил в решительный момент, сознание своей выгоды и полное уничтожение русского гнета — вот все те простые идеи, которые руководили нами. Гнет охранки, нововременская, погодинская и ваша агитация была и есть нам на руку, так как ясно дает понять колеблющимся ту истину, что с великорусами (точнее, московитами) никакое соглашение невозможно. <…> Россия ведь прогрессивной стать не может, она идет к упадку, гниет и разлагается. …Мы знаем, что Россия неминуемо должна быть уничтожена или низведена на степень третьестепенной державы. Гегемония в Восточной Европе должна перейти к нам, к украинскому племени, объединенному и вооруженному условием, необходимым для этой великой задачи, — собственной державой. Преследуя эту цель, мы приветствуем все, что отдаляет наших врагов московитов от прогресса и европейской культуры. Прежде же всего нас радует отсутствие сознания своих интересов в широкой великорусской массе, ибо сознание государственности не есть еще сознание национальное. А не имея этого рычага исторического прогресса в своих руках, «господствующая народность» явно идет к гибели. Ваше подчас наивное доктринерство и продажные писания «Нового времени» — ведь это отвратительный суррогат и только. Мы же, не гоняясь за блестящей формулой, делаем свое дело исторической важности, дело, результаты которого почувствуете и вы на своей шкуре. Час расплаты близок. А за наше семейное горе <…> рассчитаемся с вами на днях. Мышьяк — сами убедитесь — действует верно и даст время для размышлений. Но и другим передайте, что национально-политическая гегемония в Западной Европе будет у пруссаков, в Восточной Европе — у украинцев, вне Европы — у англичан. Эти три великих племени призваны историей совершить великое дело обновления человечества. Не забывайте, что у нас жива традиция, когда мы, украинцы, владели всей Восточной Европой, когда перед нами дрожала Византия. Мы идем, проснувшись от сна, смелые и убежденные в необходимости решить задачу жизни и смерти. Шире же дорогу: «Inter arma silent Musae» («Среди оружия молчат музы».). Не культурой поэтому мы будем бороться с вами, а тем, что наиболее понятно для монгольского черепа московитов: «апельсинами» (очевидно, круглые метательные бомбы). Даем право вам и в печати обсудить наше письмо и если в силах, то оправдаться в своей неприкосновенности… даем вам неделю срока. Объяснение надеемся увидеть в газете «Речь», «День» или «Биржевка». Без всякого почтения — мазепинцы».

Ясное дело, что дальше угроз не пошло. Да и писем больше в редакцию не поступало. В 1914 году не было соцсетей и электронной почты, поэтому «диванный спецназ» украинского сопротивления отсылал послания клятым москалям не каждую минуту, а куда реже. И вот еще интересная деталь — написано все было по-русски. Прямо как сейчас, когда свидомые украинцы проклинают в «Фейсбуке» или «Вконтакте» москальских оккупантов Крыма и лживых кремлевских журналистов на москальской же мове.

Но вернусь все же к Николаю Михновскому. Среди деятелей малороссийского украинства он играл, без всякого сомнения, важнейшую роль. Но рассказ о его судьбе и бурной политической жизни не является задачей этой книги. Стоит лишь отметить, что в сегодняшней Украине его имя, конечно, не предано забвению, но в крупных городах Украины нет ни одного памятника (тот, что на могиле, разумеется, не в счет) одному из отцов украинской национальной идеи. Небольшой памятник Михновскому поставили лишь в его родном селе. Есть несколько мемориальных досок, но в целом, на уровне государства, памяти Михновского несколько сторонятся. Возможно, потому, что финал его биографии не вписывается в героическую легенду о не покоренном москалями украинце. Вот, например, Степан Бандера — убит, нацистский пособник Шухевич — убит. А Михновский покончил с собой в 1924 году в Киеве.

Говорили, что его, дескать, ликвидировали агенты ГПУ, конечно же, потому, что он был деятелем украинства. Но дело в том, что в 1924 году в Киеве вовсю шла советская украинизация, и Михновский мог бы как раз найти себе применение, как нашел его профессор Грушевский. Видимо, были другие причины. По рассказам друзей, при Михновском после смерти нашли записку «Хочу умереть своей смертью. Как в пословице: туда крутись и сюда вертись, однако одинаково в голове смерть. Передайте мой привет тем, кто меня помнит. Ваш Коля».

Пока в Киеве и Харькове рождались украинские партии, пока диванные патриоты Украины писали угрожающие письма кацапским продажным журналистам, в Галиции уже практически сформировалась украинская нация, новая неведомая прежде идентичность. И все шло к тому, что рано или поздно политическое противостояние «москвофилов» и «народовцев», точнее русских и украинцев, перерастет в прямой кровавый конфликт.

Активное политическое противостояние между ними началось, как я уже говорил, в 1885 году, когда формально единая прежде руськая партия раскололась окончательно и возникла «Народная рада». Что важно — в этой борьбе и те и другие продолжали называть себя «рускими», точнее «русинами», «руськими», «русинами-украинцами». Достаточно просмотреть многочисленные газеты Галиции, да и в документах Венского Парламента галичане всегда называются или руськими, или русинами. Но зерна раздора, недоверия, зерна ненависти уже были посеяны. Они дали свои кровавые всходы в 1914 году. Потому что национальная идея была подменена идеей национальной розни.

В 1892 году в львовской польской газете «Przeglad» («Обзор») появилась статья, где говорилось следующее:

Спустя год, в 1893-м, уже не русины, а «молодые украинцы» Галиции выступили со своей политической программой. В местной газете «Правда» они заявляли:

Эти две статьи появились не просто так. В 1890 году, во время выборов в Галицкий Сейм «москвофилы», или, как их еще называли, «старорусы», и «народовцы» совокупно получили 16 мест. При том что всего депутатов было 151, русские, ясное дело, ни на что не влияли. Но австрийские власти не стали просто не замечать русских депутатов, они воспользовались ситуацией, чтобы внести окончательный уже раскол в русское движение.

25 ноября 1890 года в Галицком Сейме выступили два депутата. Оба были представителями «Русского Клуба», то есть русского парламентского объединения, замечу еще раз — русского, не украинского. Оба депутата — Юлиан Романчук и Анатолий Вахнянин — были преподавателями «руськой» гимназии во Львове, то есть гимназии с преподаванием на «руськом» (точнее украинском) языке. Ну и понятно, что и литературу, и историю там тоже учили в том самом, особом, варианте. Хотя учебники для этих школ, которые редактировал Романчук, назывались «Русская грамотность» и «Русское чтение для четвертого класса народных школ». Правда, на Украине сейчас объясняют, что там, конечно, было написано не «русская», а «руськая», а это совсем меняет дело и к русскому этносу отношения не имеет. Однако и партия, созданная Иваном Франко в 1890 году, называлась Русско-Украинская радикальная партия. А уж поэт и филолог Франко точно знал, что русские и русины — это один народ, и партию он назвал так, имея в виду, что она для русинов, руських то есть.

Так вот, два депутата выступили с заявлением, что народ Галицкой Руси, руськие, русины, не имеет ничего общего с остальной Русью и великороссами. «Мы, русины, народ самостоятельный, имеющий собственный национальный и политический характер. Будучи отдельным народом, мы, как таковой, будем продолжать заботиться о благоденствии и дальнейшем развитии нашей национальности в Австрии; мы искренно преданы папе и католицизму, а также нашим православным греческим обрядам».

Еще они говорили, что Галицкая Русь впредь будет предана только австрийской монархии. Это выступление, конечно, было подготовлено с помощью австрийских властей, и сразу после него в газетах поднялся невероятный шум, они синхронно писали, что наступила «Новая эра» в политической и национальной жизни Галиции. Когда депутаты-«москвофилы» заявили свой протест, будучи возмущены тем, что Романчук и Вахнянин, во-первых, никого не уведомляли, во-вторых, делали заявления от всего народа, униатский митрополит Сильвестр Сембратович недвусмысленно разъяснил: «Кто не с нами — тому здесь нет места».

«Старорусы» собрали во Львове огромный митинг, шесть тысяч русских людей, крестьян и жителей городов Галицкой Руси осудили выступление Романчука и Вахнянина. Впрочем, протесты уже ни на что не повлияли. В 1891 году начались реформы, которые сделали униатскую церковь еще ближе к католической, в 1892 году, как я уже упоминал, была законодательно закреплена система фонетического правописания, и самое главное, «Новая эра» не дала никаких изменений в положении русской политической элиты Галиции. Из воспоминаний Ильи Тероха, карпато-русского ученого и активиста:

И через два года, в 1894-м, в русском движении Галиции происходит новый раскол. Юлиан Романчук теперь уже становится в оппозицию к властям и провозглашает «Консолидацию» всех русских политических движений Галиции. То есть понятно, власти попользовались Романчуком и не оправдали его ожиданий. Но другие, бывшие единомышленники Романчука, остались верны властям, объявили, что начинают «Новый курс», потому что лучше уж как-то сотрудничать с властями, чем опять русины потеряют все завоеванные позиции. Понятно, что никаких особенных политических завоеваний русские жители Галиции не добились, скорее, депутаты переживали за свои места, привилегии, возможность ездить из галицийской провинции в Вену за казенный счет.

Униатская церковь поддержала «Новый курс», и на выборах 1895 года все недовольные политикой Вены депутаты, включая самого Романчука, мандатов лишились. Русинскую, то есть теперь уже «украинскую», депутатскую группу составили люди совершенно управляемые и во всех отношениях «свидомые». В их числе был и Анатолий Вахнянин, учитель, что объявил некогда «Новую эру». А еще раньше, в молодости, он сочинил песню, этакий неофициальный гимн Галицкой Руси, ее национального возрождения, начиналась она словами: «Ура на бой орлы! За нашу Русь святую, Ура!» Один из лидеров «москвофилов» писал тогда[37]:

«Москвофилы» — «старорусы», конечно, сопротивлялись, конечно, шла борьба, конечно, они пытались сохранять русский язык, продолжали упорно именовать себя русинами, русскими, некоторые принимали православие. В 1900 году появилась Русская Народная партия, в ее программе говорилось:

Они создавали культурные общества, но что они могли сделать, когда против них работала вся государственная машина и свои, русские, сделавшие другой выбор. По призыву политика и историка Александра Барвинского многие «украинцы» стали помогать полиции и властям выявлять среди «москвофилов» людей, не лояльных австрийским властям. Это было начало гражданского противостояния в Галиции. Начиналось выявление инакомыслящих, деление на «наших» и «чужих». Слово очевидцу:

Илья Терох, крупный общественный деятель Галицкой Руси, композитор и историк, писал в своих воспоминаниях, что к началу войны из четырех миллионов русинов, населяющих Галицию, «руськими/русинами» продолжало себя считать около половины.

В 1908 году в газете «Галичанин», которая была печатным органом Русско-народной партии, был опубликован фельетон, ставший ответом на выпады украинской газеты «Діло». Речь шла о слове «русский» и как раз о той, упомянутой мной ранее лукавой терминологии, которую до сих пор используют украинские политики и историки, пытаясь объяснить, что «руский» и «русський» — это не одно и то же.

В другой русской газете, «Галичанин» — это был орган Русско-народной партии Осипа Мончаловского — в том же 1908 году в редакционной статье писали:

Но давление, которое власти оказывали на русское движение, было невероятным. Например, учителям и мелким чиновникам объясняли, что их проблемы на работе — из-за коллег-русофилов и их собственного русофильства. Чем быстрее они избавятся от него и сами станут «украинцами», тем лучше будет им самим. С конца 19 века стали возникать культурные и, главное, экономические общества, где работали только украинцы. Общество «Сельский Хозяин», «Краевой Кредитный Союз», «Союз Молочных Кооперативов», «Союз Скотоводческих Кооперативов» имели отделения по всей Галиции, и кредиты там могли получить только те, кто признал себя украинцем.

Общество «Просвiта» занималось, как видно из названия, просвещением — открывало кружки, клубы и курсы для неграмотных. Последнее особенно важно. Ведь на каком языке человек учился читать, такую фактически идентичность он и получал. Вместе с чтением крестьянин открывал для себя мир знаний об истории, устройстве государства, мир литературы. И в этом новом мире он узнавал, что украинцы — это особый народ, а малороссов угнетает проклятый царизм.

И конечно, особое внимание уделялось работе с молодежью. Были созданы организации «Украинский Сокол» и «Сечь», каждая из них имела отделения в городах Галицкой Руси, обе они были исключительно «украинскими», то есть «москвофильских» юношей туда не брали. Воспитание молодежи в этих организациях шло в националистически-патриотическом духе. Даже из названия «Сечь» ясно, что в основе идеологической работы там была положена все та же казачья мифология. Хотя где Карпаты, а где Запорожская Сечь? Так что Дмитро Ярош ничего нового, создавая «Правый сектор», не придумывал. Украинские журналы и газеты Галиции финансировались из секретных немецких и австрийских фондов. Например, украинская газета «Діло» в 1907 году получила 3450 немецких марок, в 1908-м — 2600, а в 1910 году на поддержку украинской прессы было выделено 15000 марок.

В 1907 году русские галичане, вероятно, последний раз в истории объединяются, чтобы идти на выборы в Рейхсрат, австрийский парламент. В итоге от Галичины в парламент попали 27 депутатов. Из них пятеро «москвофилов». Еще пять мандатов досталось русским-русинам из Буковины. Эти 32 депутата в парламенте создали свое объединение под названием «Руський Парляментарний Клюб». Думаю, что переводить это название не обязательно. Возглавил это объединение уже упоминавшийся мной Юлиан Романчук. Историк Андрей Дикий приводит и такой факт: русские депутаты после выборов написали коллективное заявление, где были следующие слова:

В целом это мало что изменило. Русские депутаты в австрийском парламенте ни на что не влияли в силу их малого числа. А власти Австро-Венгрии в 1908 году впервые поняли, что, видимо, немного заигрались с «украинцами». Тогда в Галиции проходили выборы в местный Сейм и губернатор Андрей Потоцкий решил неожиданно поддержать «москвофилов», потому что с «украинцами» у него сложились довольно враждебные отношения. В результате в Сейм прошли несколько «москвофильских» депутатов. И тогда австрийские власти увидели новое лицо новой нации. Потоцкого убили, и сделал это член «украинской» партии Мирослав Сичинский. Московские «Биржевые ведомости» сообщали:

Ответственность за теракт не взяла на себя ни одна украинская организация. Но сам Сичинский объяснял, что отомстил графу за притеснения украинского народа. Убийцу приговорили к смертной казни, однако потом ее заменили на 20-летнее заключение, но из тюрьмы он смог бежать — сначала в Скандинавию, потом в США.

Выводы венские чиновники из этих событий сделали. Стало ясно, во-первых, что идея русского объединения, несмотря на все усилия, пользуется поддержкой народа, во-вторых, что украинцев надо лучше контролировать и всю их энергию стоит направить как раз в русло борьбы с русской идеей, чтобы они вдруг не решили всерьез бороться за свою независимость от Австро-Венгрии. Правительство усилило финансирование украинских культурных и политических организаций, объявило о проекте создания украинского университета во Львове, пообещало реформировать закон о выборах, чтобы «украинцы» получили равные возможности с поляками.

Вскоре группа «украинских» депутатов сделала в парламенте в Вене заявление, что в случае войны с Россией население Галиции будет лояльно правительству, что империя может рассчитывать на «украинцев». В эти годы многократно увеличилось финансирование «Сечи» и «Украинского Сокола», проводились военно-спортивные смотры, фактически «украинцев» готовили к войне с русскими.

Ну а самих русских решили поставить на место. Не то чтобы окончательно решить «русский вопрос», это произойдет в 1914 году, но сильно урезать в правах.

В 1908 году МИДом Российской империи была составлена записка о состоянии дела в Галиции: «Пока в Галиции живет еще русский дух, для России украинство не так еще опасно, но коль скоро австро-польскому правительству удастся осуществить свою мечту, уничтожив все русское в Галиции, и заставить на веки забыть о некогда существовавшей Червонной Православной Руси, тогда будет поздно и России с врагом не справиться».

Понимали это и австрийские политики. И потому начинается стравливание украинцев и русских. Львовские плоды украинского просвещения выглядели так: украинская молодежь, гимназисты и студенты, вышла на манифестацию под лозунгом «Не будем сидеть вместе с русофилами — предателями государства». Молодежь пела австрийский гимн на украинском языке и била окна в русских бурсах и гимназиях. Во время выборов 1907 года впервые австрийские жандармы расстреляли русских крестьян в селе Горуцко, когда они заявили, что не согласны с результатами выборов, потому что выиграл «украинец», а они голосовали за русского кандидата.

Андрей Шептицкий

В Буковине, еще одной провинции империи, где проживали русские, русофильское движение было всегда слабым, потому что с православными румынами русины в общем и не конфликтовали. Но на всякий случай в 1910 году австрийские власти закрыли там все русские организации: «Общество русских женщин», «Карпаты», «Русско-православный народный дом», «Русско-православный детский приют», «Русско-православная читальня», «Русская дружина».

Свою роль сыграла и униатская церковь. В 1901 году митрополитом Галиции стал Андрей Шептицкий. Более противоречивого персонажа в истории Галиции найти, пожалуй, трудно. Человек глубоко верующий, невероятно образованный, он пользовался уважением львовских евреев, потому что неплохо говорил на иврите. Он, с одной стороны, поддерживал украинских националистов из ОУН, с другой — считал трезуб языческим символом, осуждал лозунг «Слава Украине» как бохогульный (я подробнее расскажу об этом позже), он поддержал борьбу бандеровцев с большевиками, но прятал у себя львовских евреев от тех же бандеровцев и нацистов. Одни считают, что он был просто очень разносторонним человеком. Другие — что Шептицкий умело подстраивался под любую ситуацию, вертясь, как флюгер, в зависимости от политических веяний. Не стану давать ему собственную оценку на страницах этой книги. Лишь приведу цитаты из двух писем митрополита Шептицкого. Одно 1941 года, другое 1944-го.

«Его высокопревосходительству, фюреру Великонемецкой империи Адольфу Гитлеру. Берлин. Рейхсканцелярия. Ваша Экселенция! Как глава Украинской греко-католической церкви, я передаю Вашей Экселенции мои сердечные поздравления по поводу овладения столицей Украины, златоглавым городом на Днепре — Киевом!.. Видим в Вас непобедимого полководца несравненной и славной Немецкой армии. Дело уничтожения и искоренения большевизма, которое Вы, фюрер Великого Немецкого Рейха, поставили себе целью в этом походе, обеспечивает Вашей Экселенции благодарность всего Христианского мира. Украинская греко-католическая церковь знает об истинном значении могучего движения Немецкого народа под Вашим руководством… Я буду молить Бога о благословении победы, которая станет гарантией длительного мира для Вашей Экселенции, Немецкой Армии и Немецкого Народа. С особым уважением Андрей, граф Шептицкий — митрополит».

23 сентября 1941 г.

«Правителю СССР, главнокомандующему и великому маршалу непобедимой Красной Армии Иосифу Виссарионовичу Сталину привет и поклон. После победоносного похода от Волги до Сана и дальше Вы снова присоединили западные украинские земли к Великой Украине. За осуществление заветных желаний и стремлений украинцев, которые веками считали себя одним народом и хотели быть соединенными в одном государстве, приносит Вам украинский народ искреннюю благодарность. Эти светлые события и терпимость, с которой Вы относитесь к нашей Церкви, вызвали и в нашей Церкви надежду, что она, как и весь народ, найдет в СССР под Вашим водительством полную свободу работы и развития в благополучии и счастьи. За все это следует Вам, Верховный Вождь, глубокая благодарность от всех нас».

Митр. Андрей Шептицкий, 10 октября 1944 г.

Граф Шептицкий поначалу учился на юриста во Вроцлаве, хотел служить в австро-венгерской армии, но по состоянию здоровья не смог. В 1888 году он принял постриг под именем Андрей, его настоящее имя — Роман Мария Александр Шептицкий. Карьера Шептицкого была головокружительной. В 1892 году он служит священником в Перемышле, затем в Добромиле. В 1894 году получает степень доктора теологии, с 1896 года он игумен монастыря Святого Онуфрия во Львове. Через три года становится епископом Станиславовским, а в 1901 году — митрополитом Галицким.

Он, будучи идейным сторонником украинизации Галиции и таким же страстным противником православия, взялся за агитацию населения всерьез. В семинариях униатские священники получали образование на украинском, одновременно им вкладывали в голову понимание того, что карпато-русский народ правильно называть украинским и он не имеет к москалям никакого отношения. Из воспоминаний галицко-русского публициста Ильи Тероха:

«Возвращаясь к насаждению украинства в Галичине, нужно отметить, что с назначением Шептыцкого главой униатской церкви прием в духовные семинарии юношей русских убеждений прекращается. Из этих семинарий выходят священниками заядлые политиканы-фанатики, которых народ назвал попиками.

С церковного амвона они, делая свое каиново дело, внушают народу новую украинскую идею, всячески стараются снискать для нее сторонников и сеют вражду в деревне. Народ противится, просит епископов сместить их, бойкотирует богослужения, но епископы молчат, депутаций не принимают, а на прошения не отвечают. Учитель и попик мало-помалу делают свое дело: часть молодежи переходит на их сторону, и в деревне вспыхивает открытая вражда и доходит до схваток, иногда кровопролитных. В одних и тех же семьях одни дети остаются русскими, другие считают себя украинцами. Смута и вражда проникают не только в деревню, но и в отдельные хаты. Малосознательных жителей деревни попики постепенно прибирают к своим рукам. Начинается вражда и борьба между соседними деревнями: одни другим разбивают народные собрания и торжества, уничтожают народное имущество (народные дома, памятники — среди них памятник Пушкину в деревне Заболотовцы). Массовые кровопролитные схватки и убийства учащаются. Церковные и светские власти на стороне воинствующих попиков. Русские деревни не находят нигде помощи. Чтобы избавиться от попиков, многие из униатства возвращаются в православие и призывают православных священников. Австрийские законы предоставляли полную свободу вероисповедания, о перемене его следовало только заявить административным властям. Но православные богослужения разгоняются жандармами, православные священники арестовываются, и им предъявляется обвинение в государственной измене».

Русских активистов и правда постоянно обвиняли в государственной измене, в том, что они ведут шпионаж и готовят сепаратистский переворот. И обвиняли их зачастую не власти, а украинские политики. Вот, например, в 1912 году группа украинских депутатов в Венском парламенте сделала запрос к властям. О его содержании рассказал священник Иосиф Яворский на русском съезде во Львове 31 мая 1934 года:

«Всем, кто знает австрийский парламентарный строй, известно, что попеременно — то в Вене, то в Будапеште — собирались на совещания так называемые делегации австрийского и венгерского парламентов. В 1912 году председатель украинского клуба (Австрийского Парламента) др. Кость Левицкий во время заседаний делегаций внес от имени своего клуба военному министру Schoenaich’у интерпеляцию такого содержания: «Известно ли Вашему Превосходительству, что в Галиции существует много русофильских бурс (общежитии. — Прим. авт.) для учащейся молодежи, воспитанники которых получают право одногодичной военной службы и достигают офицерского чина? Как выглядят шансы войны, если в армии, среди офицеров, есть столько врагов-русофилов? Известно ли Вашему Превосходительству, что среди населения крутится масса русофильских шпионов, которые кишмя кишат, а рубли катятся между народом? Что намерены сделать Ваше Превосходительство, чтобы на случай войны обеспечиться перед русофильской работой, которая между народом так расширяется?»

То есть украинские депутаты публично огласили донос на русских галичан. И заодно фактически спросили — ну так как, репрессии-то будут? Ответ вскоре был получен, репрессии начались.

В 1913 году на всю Австро-Венгрию прогремел Мармарош-Сиготский процесс. В карпато-русском селе Изе не было своего православного священника, а крестьяне очень хотели, чтобы он появился. Село считалось одним из центров православия в Закарпатье, причем надо пояснить, как люди стремились к вере: они построили на свои деньги молельный дом, но его сожгли полицейские, тогда местные жители стали собираться в горах и лесах, чтобы помолиться.

Александр Кабалюк

Гонения привели к тому, что и жители окрестных сел стали переходить в православие. А священника они решили воспитать сами — отправили одного из местных студентов Александра Кабалюка на обучение в Российскую империю. Он выучился, был рукоположен, у Константинопольского патриарха получил грамоту, позволявшую служить. В 1911 году он вернулся в родное Закарпатье, устроил там домашнюю церковь, в Изу его не пускали, он сумел пробраться туда тайно, провел службу, и после этого на него объявили настоящую охоту. А православных жителей села подвергли пыткам, желая выяснить, где находится Кабалюк. Людей подвешивали за ноги на дереве и держали так, пока из горла, носа и ушей не начинала литься кровь. Священник был вынужден сдаться сам, еще арестовали более 200 его прихожан. Дела тридцати из них дошли до суда, им дали сроки от полугода до трех лет, Александру Кабалюку дали 4 года.

Интересная деталь — в разгар процесса чешские социалисты и представители рабочих партий устроили славянский митинг в поддержку подсудимых. Так вот украинцы пообещали митинг разогнать, хотя в итоге так этого и не сделали.

А годом ранее, в 1912-м, в Австрии был начат процесс против нескольких «москвофилов», который вошел в историю под названием Львовский процесс 1912–1914 годов. Задержанных было четверо: Максим Сандович, Игнатий Гудима, Семен Бендасюк, Василь Колдра. Это были молодые русские активисты, которые не скрывали свою идеологию. Они открыто заявляли о симпатиях к православию, о духовном единстве русинов и русских, о том, что русская культура является столь же родной и для Прикарпатской Руси. Максима Сандовича и Игнатия Гудиму арестовали первыми. Гудима служил священником в селе Залучье, Максим Сандович, который тоже был священником, остановился у него по пути из Львова в свой приход. На Сандовича кто-то донес, что якобы, проходя по мосту через реку Черемош, он измерял его шагами.

Обыски в домах священников ничего не дали, но их доставили в тюрьму. Они давно находились под подозрением властей, потому что оба умышленно и осознанно перешли из униатства в православие, оба учились в Российской империи, в Житомирской духовной семинарии, и оба были там же рукоположены в сан. Через несколько дней после ареста священников задержали двух студентов Львовского университета. Василя Колдру обвинили в создании читален в русских селах, а Семена Бендасюка — в пропаганде «русского патриотизма».

По обвинению в госизмене и шпионаже всем четверым полагалась смертная казнь, причем Сандович, Гудима и Бендасюк не были отпущены под залог, их держали в тюрьме все два года, пока шло следствие. Польские, немецкие, украинские газеты Австро-Венгрии в те годы хором писали о том, что Галиция наводнена русскими шпионами, что им передают из России деньги на борьбу против Габсбургской монархии, что при обысках у священников нашли тысячерублевые купюры, при том, что таких вообще в России тогда не печатали. Но статьи о русском заговоре появлялись снова и снова.

Доказать вину русских активистов властям очень хотелось, но было сложно, потому что за пропаганду православия священников наказать никак не могли, за русские читальни студентов — тоже. Доказать измену и шпионаж тоже не выходило, потому что основой обвинения были доносы и показания полицейских провокаторов. Улик — денег, листовок, запрещенной литературы, в суд предоставить так и не смогли. Те книги, что изъяли при обысках, австрийским законам не противоречили. Например, «Тарас Бульба» на русском языке не смогли признать подрывной литературой.

Свидетелями обвинения, помимо полицейских, выступали и активисты украинских партий. Адвокаты же позвали в суд крестьян, прихожан Гудимы и Сандовича, их пришло более ста человек, и все они говорили лишь о том, что да, священники — люди, глубоко верящие и в общность Руси, и в православное единение. Но наказывать за мысли и убеждения научились только сейчас, и то лишь на Украине. И хотя прокурор просил признать обвиняемых виновными в измене, присяжные 6 июня 1914 года признали русских активистов невиновными по всем пунктам обвинения, и их тут же освободили из-под стражи.

Семен Бендасюк и Василь Колдра почти сразу после этого уехали в Россию. Их это спасло. Потому что через два месяца началась Первая мировая война. И судьба оставшихся в Галиции Максима Сандовича и Игнатия Гудимы сложилась трагически. Но об этом чуть позже.

Особую роль во Львовском процессе сыграла позиция некоторых российских политиков и российской прессы, которая писала, что этот суд демонстрирует очевидный произвол австрийских властей. А еще в один из дней в зале суда появились депутаты Государственной Думы.

«…среди них и настоящий украинец — депутат Макогон, и они, войдя в зал, публично, во время заседания суда, поклонились до земли сидящим на скамьях подсудимых, со словами: «Целуем ваши вериги!»[39]

Их было четверо, и их поступок заслуживает того, чтобы назвать их поименно. Священник Вячеслав Якубович, священник Михаил Митроцкий, земледелец Павел Макогон, адвокат Валериан Лашкевич. Потому что это был один из тех редких случаев, когда представители Российской империи вступились за Галицкую Русь. Тех российских деятелей, кто помогал русинам в 19 — начале 20 века, можно буквально пересчитать по пальцам. Это не фигура речи. Их было на самом деле мало, а сама Российская империя галицийских русских словно и не замечала. За это предательство, за наплевательское отношение к русскому делу и к росту украинских настроений, империя заплатила сполна. Но еще большую, страшную цену заплатила Карпатская Русь, залитая кровью в 1914 году.

В 1911 году, выступая перед депутатами Государственной Думы, граф Владимир Бобринский, один из правых лидеров, сказал: «Как любить Русь и бороться за нее, надо всем нам поучиться у галичан».

Надо сказать, что в Российской империи в целом, даже у образованной части населения, представление о Галиции было довольно смутное — полагали, что это одна из беднейших провинций Австро-Венгрии. О том, что там живут русские люди, которые ежедневно сражаются за свою «русскость», за свой язык и веру, знали очень немногие. Граф Бобринский изначально относился к их числу. В молодости, как многие его ровесники, он придерживался либеральных взглядов, участвовал в студенческом движении, поэтому Московский университет он так и не закончил, а пошел в лейб-гвардейский гусарский полк и высшее образование получил позднее уже в Эдинбургском университете. Крупный землевладелец, хозяин заводов, он пошел в политику уже убежденным консерватором. Современники вешали на него ярлык русского националиста, хотя, конечно, он был просто яростным патриотом.

В июле 1908 года в Праге состоялся Славянский съезд, это был конгресс, на который съехались по приглашению чешских политиков 250 делегатов. Русские, польские, хорватские, галицкие, сербские, болгарские, чешские политики и общественные деятели, представлявшие панславянское движение. Газета «Биржевые ведомости» писала:

Владимир Бобринский

«Славянский съезд

(От собственных корреспондентов)

Русские в Праге

ПРАГА, 30-го июня (13-го июля). Вчера в 3 часа в Прагу прибыли 15 русских делегатов. Среди прибывших члены Думы Маклаков, Н. Н. Львов, гр. В. Бобринский, проф. Бехтерев и делегат съезда русской печати А. А. Стахович. <…> В Праге на вокзале русских ждала торжественная встреча. <…> Вечером в городском театре состоялся парадный спектакль».

Движение панславизма возникло в конце 18-го — начале 19 века, славянские мыслители Восточной и Южной Европы поначалу заговорили о славянском единстве и культурной общности, а к середине 19 века это уже стало движение за самоопределение славянских народов, находившихся под властью в первую очередь Австро-Венгрии. Более того, была сформирована теория о политическом и языковом объединении славян под властью России. И мало кому известно, что, например, на первом Славянском конгрессе в Праге в 1848 году все участники, среди которых почти не было собственно русских из Российской империи, за исключением разве что знаменитого анархиста Михаила Бакунина, решили, что за основу для флагов своих славянских освободительных движений они возьмут русский бело-сине-красный триколор. Это решение оказалось эпохальным. Посмотрите на флаги Хорватии, Сербии, Словении, Словакии, непризнанной республики Сербской, флаг Закарпатских русинов и даже флаг Чехии (хотя сами чехи утверждают, что их флаг не имеет отношения к панславянскому движению).

В 1867 году российские панслависты организовали Славянский съезд в Москве. И вообще, Россия играла в панславянском движении серьезную роль. Правда, не на государственном уровне. Идеи панславизма были чрезвычайно популярны у военных, например, идейным панславистом был генерал Михаил Скобелев. Но государство эти идеи считало довольно опасными, потому что славянское освободительное движение в Австро-Венгрии неизменно вело к сепаратизму и крушению империи.

В Петербурге опасались, что такое сотрясение основ ударит по России рикошетом. В Вене, как я упоминал, напротив, были уверены, что крушение России укрепит Габсбургскую монархию. Время показало, что русские опасения были обоснованными, после Первой мировой войны рухнули обе империи. Так вот конгресс 1908 года был созван для обсуждения культурного единства славян. По сути же, обсуждали перспективу появления независимых славянских государств, а также их будущее взаимодействие с Россией, если такое все же случится, например, если Австро-Венгрия станет федерацией. Тогда — вот интересное дело — впервые обсуждали возможность таможенного объединения славянских государств с Россией. Хочу напомнить, попытка Украины в 2014 году вступить в Таможенный союз России, Беларуси и Казахстана закончилась Майданом и государственным переворотом. А еще в 1908 году прозвучало предложение о создании всеславянского банка.

17 (04) июля 1908 года

Русское Слово. Славянский съезд (По телеграфу от наших корреспондентов).

ПРАГА, 3 (16), VII. Сегодня съезд единогласно принял постановление о необходимости создать славянский банк с временным центральным правлением в Праге, а затем, когда финансово-правовое положение России позволит, перевести его в Петербург с филиальными отделениями в главных славянских центрах.

То есть у России потенциально возникала возможность влиять на славянские народы Европы и поддерживать их и таким образом влиять на общеевропейскую геополитику в целом. При этом в Петербурге, скорее всего, не до конца понимали, какой инструмент влияния получает империя. Потому что дальше разговоров о славянском банке дело не пошло.

Так вот на этом съезде депутат Госдумы граф Бобринский познакомился с депутатами из Галиции. И был поражен общением с ними. Он не сразу вернулся в Россию, успел посетить Львов, причем как раз когда там шла подготовка к выборам в местный сейм, он стал свидетелем ожесточенной борьбы между «москвофилами» и украинцами. Он потом честно признавался:

«Я не знал, что за границей существует настоящая Русь, живущая в неописуемом угнетении, тут же под боком своей сестры — Великой России».

Владимир Бобринский попытался оказать помощь Галицкой Руси. Он обращался и в правительство, и к императору. Но все было тщетно. Чиновникам не была интересна Галиция, населяющие ее русские, тем более что их и русскими-то многие не считали. Уже перед началом Первой мировой войны, в феврале 1914 года, в записке, поданной на имя императора Николая Второго, Петр Дурнов, бывший российский министр внутренних дел, писал про Галицию так:

«Нам явно невыгодно, во имя идеи национального сентиментализма, присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское или мазепинское движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров»[40].

Тогда Бобринский стал действовать сам. Основал «Галицко-русское благотворительное общество», стал финансировать русскую прессу во Львове и Буковине. Это на его деньги издавались газеты «Червонная Русь», «Русское слово» и «Галичанин», он помогал собирать пожертвования для помощи культурным учреждениям Галиции и для содержания русских школ с общежитиями. Еще пожертвования позволяли галицким русским юношам приезжать учиться в Россию. Дело в том, что правительство империи субсидировало обучение в университетах молодежи из Болгарии, Сербии, Черногории и даже Словении. Русским галичанам никаких субсидированных мест не давали. «Галицко-русское общество» в России взяло на себя и просветительские функции. На собраниях общества как раз и рассказывали о том, что в Галиции живут не только поляки и немцы, не абстрактные «австрийцы», а русские люди, которые до сих пор считают себя частью Русского Мира. Россия на официальном уровне их не замечала. Даже когда в Галиции начались карательные судебные процессы над русскими активистами.

5 марта 1913 года Владимир Бобринский предложил принять резолюцию к властям: «Собрание выражает горячее пожелание, чтобы правительство русское во исполнение исторических заветов России нашло способы воздействия для прекращения бесчеловечных страданий православных…»

Тогда же он написал обращение на имя премьер-министра Владимира Николаевича Коковцова, где были такие слова:

«Защита русского дела на Днестре и Сане есть защита его на Днепре, и, работая в Галиции, мы работаем для нашей национальной самообороны». Он предупреждал власти, что в Карпатской Руси австрийцы «стали искусственно и насильственно насаждать украинское мазепинство в самой ужасной его форме — ненависти ко всему православному и всему русскому».

Но единственным за долгие годы шагом правительства России навстречу прикарпатским русским было решение Петра Столыпина в 1911 году разово помочь «москвофильским» партиям Галиции, им перечислили 11 тысяч рублей, и в австрийской прессе тут же как по команде начали писать о русских рублях, что идут на подрыв единства империи.

Так что более Россия официально никогда не помогала «москвофилам»-политикам, и русским в Галиции вообще. Общественные организации делали это до самой революции. Например, «Комитет помощи голодающим в Червонной Руси» собрал и отправил нуждающимся крестьянам Прикарпатья свыше 100 тысяч рублей. Граф Владимир Бобринский сам не раз ездил в Галицию и Буковину, он встречался с лидерами русского движения, причем делал это совершенно открыто. Когда его обвиняли в попытке создания на царские деньги русофильской партии, он отвечал: «Русофильская партия» не имеет смысла, поскольку в Галичине среди русских не может быть русофильской партии, ибо русские не могут быть русофилами или русофобами; француз, венгерец, немец может быть русофилом или русофобом; русские же могут быть просто русскими».

Граф даже выступал свидетелем защиты на Мармарош-Сиготском процессе. Его активность власти Австро-Венгрии, конечно, раздражала. Русский консул в Будапеште писал в МИД:

«Венгерское правительство уверено, что российское правительство не причастно к пропаганде среди угроруссов, но… уверено, что таковая пропаганда ведется на деньги Священного Синода и гр. Бобринского».

Бобринский же предлагал, чтобы МИД империи из секретных фондов перечислял деньги общественным организациям, а уже они давали бы их политикам Карпатской Руси. Собственно, сегодня, например, Госдеп США так и финансирует все НКО по всему миру. Но в Петербурге инициативу графа не одобрили, всем было ясно, что Европа неуклонно идет к большой войне, осложнять отношения с Веной никто не хотел. Однако военные согласились с тем, что иметь «агентов влияния» в Галиции было бы неплохо, учитывая возможный скорый вооруженный конфликт.

Штаб Киевского военного округа писал, что «по наступлении в пределы Галиции предполагается воспользоваться тяготением Русской Галицийской Партии к России, с целью расположить к ней местное население. Орудием этого могут служить, во-первых, сельские священники, пользующиеся огромным влиянием на местное население; далее некоторыми представителями этой партии, которые при необходимости (если война, безусловно, предвидится в ближайшем будущем) могли бы и в мирное время вести агитацию в пользу России».

Случайно или нет, но эти планы стали известны в Вене, что в итоге в 1914 году сказалось на судьбе русских галичан. А МИД империи было вынуждено оправдываться, что «если под словами «русская пропаганда» понимать деятельность, направленную на отторжение от Габсбургской монархии земель с русским населением, то нет никакого сомнения в том, что императорское правительство вовсе не причастно к подобной деятельности».

Так что никакой официальной помощи от России в итоге русские галичане не получили. Позорное пятно на истории нашей страны. Единственное оправдание для нас всех — это деятельность графа Бобринского и тысяч русских, как сейчас сказали бы, волонтеров. Очень любопытную запись о деятельности Бобринского оставил Илья Терох, уже упоминавшийся мной ранее галицко-русский публицист.

«Возвратившийся в Россию гр. В. А. Бобринский поднял шум о положении дел в Галичине. У русских властей он не имел успеха, а либеральная и левая пресса тоже не поддержала его только потому, что он был в Думе правый, и как бы по указке, единодушно отнеслась к делу враждебно, считая русских галичан националистами, ретроградами, а украинофилов либералами, прогрессистами»[41].

И на самом деле, в среде русской интеллигенции, в среде российских либералов украинское движение не только в Галичине, но и в Малороссии всегда находило необычайно теплый прием и поддержку. Так что сегодняшние оценки событий на Украине отечественными либеральными политиками и журналистами на Украине — это, можно сказать, традиция.

Украинофильство в 19-м и в начале 20 века казалось одной из прогрессивных форм протеста против «кровавого режима», правящего «бездарной страной». Кроме того, либералы всерьез рассуждали о колониальном положении Малороссии, об угнетенном украинском народе, которому даже не дают газеты читать на родном языке. По сути своей антигосударственная позиция русского интеллектуального класса с середины 19 века сильно не изменилась. Быть русофобом, не любить власть в частности и страну в целом, презирать народ, потому что в нем сплошь психология раба, желать сделать «эту страну» чуть ближе к «нормальным странам» Запада — все это было и осталось признаком человека мыслящего, «прогрессивно настроенного».

Николай Чернышевский

Каждый русский либерал точно знает, в чем беды России — власть не та и народ не очень, и точно знает, как все изменить, потому что у него есть большой багаж шаблонных моделей построения свободного общества, где невидимая рука рынка сама наладит экономику, и на выборах к власти приходят люди сплошь приличные и образованные. Русский революционер, народоволец Сергей Степняк-Кравчинский в книге «Подпольная Россия», изданной, кстати сказать, в Лондоне в конце 19 века (ну где же еще русскому борцу за свободу книгу издать), писал:

«…у нас есть класс, способный мгновенно разнести революцию по разным концам России. Этот класс после крестьян сильнейший в государстве, и он пропитан глубоким и сознательным недовольством. Он имеет крепкие корни в почве, и его не нужно организовывать, потому что он организован самостоятельно и довольно тесно путем общественной службы и постоянного интеллектуального общения. Мне не нужно называть его. Этот класс известен в радикальском мире под кличкой «либералов», причем он предполагается однородным по убеждениям и отождествляется с чисто буржуазными либеральными партиями, какие нам известны за границей».

В либеральной матрице у России нет никакого особого пути, и православие равно мракобесию, а сильная власть — это уже почти диктатура, и Россия сама по себе не самоценна. Вот Украина — да. Украина в сознании русских либералов еще в 19 веке была такой вот «нероссией», свободной, прозападной страной. При том, что и сейчас, и тогда русская интеллигенция демонстрировала вопиющее, дремучее невежество в украинском вопросе, в истории Украины-Малороссии, кормясь дикими мифами вроде упомянутой «Истории русов». Историк Николай Ульянов замечал, что Николай Чернышевский может считаться образцом такой безграмотности, а в целом либеральная пресса всегда была на стороне украинофилов. Позволю себе привести весьма пространную цитату.

«Ничего не знавший о Малороссии, кроме того, что можно вычитать у Шевченко, а о Галиции ровно ничего не знавший, он выносит безапелляционные и очень резкие суждения по поводу галицийских дел. Статьи его «Национальная бестактность» и «Народная бестолковость», появившиеся в «Современнике» за 1861 г., обнаруживают полное его незнакомство с местной обстановкой. Упрекая галичан за подмену социального вопроса национальным, он, видимо, и в мыслях не держал, что оба эти вопроса в Галиции слиты воедино, что никаких других крестьян там, кроме русинов, нет, так же как никаких других помещиков, кроме польских, за единичными исключениями, тоже нет…

Нападая на газету «Слово», он даже не разобрался в ее направлении, считая его проавстрийским, тогда как газета была органом «москвофилов». Зато те, что подбивали его на выступление, отлично знали, на кого натравливали. Получив в 1861 г. первые номера львовского «Слова», он пришел в ярость при виде языка, которым оно напечатано. «Разве это малорусский язык? Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове». По его мнению, днепровские малороссы уже выработали себе литературный язык и галичанам незачем от них отделяться. Стремление большинства галицийской интеллигенции овладеть, как раз, тем языком, «которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде», было сущей «реакцией» в глазах автора «Что делать». Русская революция, таким образом, больше ста лет тому назад (от момента публикации книги Н. Ульянова. — Прим. авт.) взяла сторону народовцев и больше чем за полсотни лет до учреждения украинского государства решила, каким языком оно должно писать и говорить. Либералы, такие как Мордовцев в СПБургских Ведомостях, Пыпин в Вестнике Европы, защищали этот язык, и все самостийничество, больше, чем сами сепаратисты. «Вестник Европы» выглядел украинофильским журналом. Господствующим тоном, как в этом, так и в других подобных ему изданиях, были ирония и возмущение по поводу мнимой опасности для целости государства, которую выдумывают враги украинофильства. Упорно внедрялась мысль о необоснованности таких страхов. По мнению Пыпина, если бы украинофильство заключало какую-нибудь угрозу отечеству, то неизбежно были бы тому фактические доказательства, а так как таковых не существует, то все выпады против него — плод не в меру усердствующих защитников правительственного режима. Украинофильство представлялось не только совершенно невинным, но и почтенным явлением, помышлявшим единственно о культурном и экономическом развитии южнорусского народа. Если же допускали какое-то разрушительное начало, то полагали его опасным исключительно для самодержавия, а не для России»[42].

После принятия, например, Эмского указа русская либеральная общественность отреагировала протестами, демонстрациями против указа, а либеральная пресса вовсю клеймила режим. Известен случай, когда знаменитый лингвист, профессор Орест Миллер, на собрании плакал оттого, что «нашим южным братьям не дают Божьего слова читать на родном языке». Хотя всем было понятно, что указ направлен прежде всего на пресечение ввоза пропагандистской литературы из Галиции. А о том, как «ущемляли» украинский театр, я уже писал выше. Когда указом Николая Второго была учреждена Государственная Дума, все попавшие в нее левые и либеральные партии однозначно встали на сторону украинофилов. Милюков, Керенский, Кокошкин — все будущие члены Временного правительства поддерживали украинские партии и движения. Известный украинский деятель Александр Шульгин, инициатор создания Союза украинских студенческих землячеств в России, писал про Милюкова, что «мы ему всегда будем признательны за его выступления в Думе».

Сочинения Михаила Грушевского, эта многотомная русофобская подделка об истории Украины-Руси, печатались на русском языке и продавались в Петербурге, их читали, и никто не видел в этом проблемы. Более того, серьезные историки относились к творчеству Грушевского вполне снисходительно. Его будто не замечали, хотя любой специалист по истории Древней Руси и Великого Княжества Литовского мог без труда развенчать теорию Грушевского. Например, Венедикт Александрович Мякотин, русский историк, один из лучших специалистов по истории Малороссии и Польши, автор статьи «Казачество» в словаре Брокгауза и Эфрона, прекрасно понимал, что измышления Грушевского — это невероятный бред с точки зрения науки. Но Мякотин был либералом, социалистом, не раз арестовывался полицией, и поэтому украинскому движению крайне симпатизировал. Критиковать украинскую идею он стал лишь в эмиграции в Праге, после революции.

Понятно, что профессура видела и труды Грушевского, и рассуждения других, совсем ныне неизвестных сторонников независимой Малороссии, хотя в начале 20 века слово «украина» уже начало широко входить в общий лексикон. Но в среде интеллигенции, причем не только либеральной, считалось дурным тоном критиковать кого-либо, кто находится по любым причинам в оппозиции к власти. Любой критикующий мог подвергнуться остракизму и осмеянию — вот ведь непрогрессивный «ученый жандарм», так, например, в открытую травили Тимофея Дмитриевича Флоринского, русского ученого, слависта, одного из лучших византологов. Василий Зеньковский, русский религиозный философ, богослов, культуролог и педагог, писал о нем в своих воспоминаниях в книге «Из моей жизни», выражая ту самую либеральную снисходительную точку зрения:

«Припомним, однако, ту жестокую борьбу, которую вел покойный проф. Т. Д. Флоринский (мой коллега в Киевском университете) за то, чтобы признать украинский язык не особым языком, а особым «наречием», что филологически, конечно, стоит рангом ниже. Надо признать, что с строго научной точки зрения вопрос, является ли «украинска мова» языком или наречием, может быть решен и в одну, и в другую сторону: помимо самой условности терминологии и за одно, и за другое решение есть солидные объективные аргументы. Но из филологической сферы этот спор — еще до революции [в 1900-х гг.] — был перенесен в область политики: защитники учения о «наречии» стояли за неотделимость Украины от России не только в политической, но и культурной сфере, отвергали самый термин «Украина», «украинский» — заменяя его «Малороссия», «малорусский». Официальная точка зрения на «малорусский» вопрос опиралась на всю эту аргументацию Флоринского и его сподвижников, проводя, по существу, начало русификации. Только если Флоринский и его группа оправдывали всю систему цензурных насилий, которыми пользовалась тогда власть в Юго-Западном крае, то были и такие «антиукраинцы» (напр. П. Б. Струве, проф. Леон. Н. Яснопольский), которые не мирились с этой системой цензурных насилий как по общим основаниям либерализма, так особенно потому, что эти насилия лишь усиливали, как всегда, украинское движение, облекая его венцом мученичества. Общая позиция заключалась здесь в тайном или прикрытом отвержении самого понятия «украинской культуры», дозволительными формами считалась лишь песня, художественный узор да еще кулинария».

Тимофей Флоринский

В 1919 году Флоринский был расстрелян в Киеве. Долгое время считалось, что с ним расправились большевики, но в эмигрантских кругах все же считали, что это сделали украинские активисты. А его работа «Малорусский язык и «украінсько-руський» литературный сепаратизм» до сих пор остается актуальной, и ее можно рекомендовать любому интересующемуся историей создания украинского языка. Не возникновения, а именно что создания. Он детально разбирал формирование языка на основе польской лексики. И в частности на примере деятельности Научного общества имени Шевченко, которое возглавлял Михаил Грушевский.

«…вполне справедливо замечание одного из галицких писателей, что современная художественная литература малорусов не представляет единого выработанного языка, а множество отдельных языков, как то: языки Старицкого, Франко, Чайченко, Ол. Пчилки и т. д.

Такими же чертами характеризуется и научный «украiнсько-руський» язык, создаваемый «Обществом имени Шевченко». Единства в языке отдельных ученых, помещающих свои труды в изданиях общества, не замечается: каждый пишет на свой лад. Все сотрудники «Товариства» сходятся лишь в одном: в своей боязни пользоваться терминами и выражениями общерусского языка; все они в большей или меньшей степени заполняют свою речь чужими, преимущественно польскими или, реже, немецкими выражениями и новыми коваными словами самого разнообразного чекана. Отсюда новосоздаваемый ученый язык отличается крайней искусственностью и малопонятностью. Больше всего, однако, в нем заметно господство польской стихии: научная терминология по разным отраслям знания вырабатывается главнейше под влиянием польского языка. Представлю несколько данных в подтверждение этого положения. Начать хотя бы с самого названия общества — «Наукове товариство», которое прямо взято из польского — «Towarzystwo naukowe». Беру наудачу отдельные страницы из разных изданий «Товариства». Вот, например, годовой отчет о деятельности «Товариства» за 1898 год, читанный в главной своей части председателем М. С. Грушевским в общем собрании. Всего на нескольких страницах находим такое обилие польских слов: льокалнi сьвяткования (lokalne swiatkowanie), институцiя (instytucya), не рахуючись (rachować sie), з перспективами переносин з помешкання до помешкання (pomieszkanie), на решти (na reszte), роскавалкованоi (kawałek) вiтчини, вплинула (wpłynela) на розвiи взагалi культурних iнтересiв, кошта (koszta), наукова часопис (czasopis naukowy), мусимо, мусить, мусило (musieć, musial и т. д.), увага (uwaga), до детайлiчного перегляду (przeglad), поступ (post^p), публiкация (publikacya), справоздане (sprawozdanie), уконституувався, штука (sztuka), мова (mowa), субвенциi, квота (kwota), випадки (wypadek), сотворити дотацию, резервовий, каменица (kamienica), официни коштом, урядженя (urzadzenie), друкарня (drukarnia), друкарняных справ (sprawa), складач (skladacz — наборщик), видане (wydanie), спилка (spolka), аркуш (arkusz), до президиi сформовано (zformować), курсор (kursor), книгарня (ksi^garnia), оферту (oferta), засягав гадки (zasi^gać), ремунерував працi (praca), товариство (towarzystwo), велика вага (waga), преважного (przewazny), обход (obchód), споряджене (sporzadzenie), шануючи (szanować), затверджене (zatwierdzenie), видатки (wydatek), репрезентатив, кавция, вартiсть (wartość), запас накладiв (nakład), запас паперу (papier), фарба (farba), заiнтабульовано, рахунок (rachunek), сперанди, зиск (zysk), переклад (przekład) и т. д.

И таких чужих и кованых слов можно набрать из изданий «Товариства» на целый том, а то и больше. Спрашивается: что же это за язык? Ужели мы имеем перед собою настоящую малорусскую речь? Не служит ли этот искусственный, смешанный малорусско-польский язык резкой насмешкой над литературными заветами того самого Шевченко, имя которого носит «Наукове товариство»? В самом деле, какая непроходимая пропасть между языком Шевченко, Костомарова, даже Кулиша и новосоздаваемым «украiнсько-руським» языком галицких ученых с их «головой» — г-ном Михаилом Грушевским. Не пришел ли бы в ужас и содрогание и сам покойный М. П. Драгоманов, если бы увидел, что его весьма ценные монографии по малорусской народной поэзии и другие статьи, изданные в свое время на общерусском языке, теперь явились в «перекладе» на никому не понятную уродливую «украiнсько-руськую мову»? Ведь если дальнейшая обработка этой «мовы» пойдет все в том же направлении, то есть под воздействием польского литературного языка, то галицкому писателю не трудно будет добраться до черты, отделяющей речь русскую от польской, и придется признать «украiнсько-руськую мову» за одно из наречий польского языка, как это некогда и сделал украйнофильствующий поэт Тимко Падура. Но в таком случае, как справедливо замечает профессор Будилович, человеку с самостоятельным талантом «лучше уж перейти к чистому польскому языку, чем писать на смешанном русско-польском жаргоне, напоминающем гермафродита».

Алексей Шахматов

Так вот в русском образованном обществе подобные рассуждения считались признаком реакционности, и самое главное, любой, кто их высказывал, сразу заносился в разряд защитников режима. Не России с ее историей, культурой, религией, а именно режима со всем его множеством недостатков.

Неумение отличать родину от государства всегда мешало русским либералам здраво оценивать действительность. Известно, что многие, в частности литературный критик Александр Скабичевский, хвалили украинскую литературу, не прочитав ни одной книги Шевченко или Ивана Франко. Об этом вспоминал Михаил Драгоманов.

Убежденным сторонником украинства был и академик Алексей Шахматов, знаменитый русский филолог, лингвист и историк. Он принимал очень важное участие в создании декларации Петербургской академии наук «Про отмену ограничений малорусского печатного слова», с которой фактически началось официальное признание существования украинского языка в Российской империи. Характерно, что появилась эта записка в разгар революции 1905–1907 годов. И нанесла, конечно, серьезный удар по единству империи.

Понимали ли ученые, что они делают? Какие будут последствия? Видимо, нет. Тут вообще очень интересно рассмотреть, как эта комиссия работала. Ее создали на академической конференции для рассмотрения вопроса о малорусском языке. Всего в нее вошли семеро академиков, из которых четверо к филологии отношения не имели вообще. Зоолог, археолог, востоковед, ботаник, они, собственно, участия в работе комиссии и не принимали. Академик Филипп Фортунатов тоже самоустранился от участия, хотя он как раз был известнейшим филологом. И, по сути, лишь двое профессоров — Федор Корш и Алексей Шахматов, а еще несколько ученых-украинофилов записку и составили. И хоть там отмечалось, что галицкое наречие очень сильно подверглось чужому влиянию, но одновременно тезис о том, что русский и малороссийский язык — это два разных языка, был главенствующим.

«К числу в высшей степени вредных для России последствий приложения полицейского начала к малорусскому языку нужно еще отнести отделение и отчуждение этого языка от русского литературного. Малорусский язык, в той форме, как он стал развиваться в России (проза Квитки, поэзия Шевченка), стоит близко к русскому; как киевская, так в особенности харьковская обстановка была чрезвычайно благоприятна для братского единения двух языков. Изгнанная в Галицию украинская литература неизбежно усвоила себе такие элементы сравнительно далеких галицко-и угорско-русских наречий и подверглась таким немецким и польским влияниям, которые внесли много новых слов, новых понятий, новых литературных оборотов и приемов, чуждых русской литературной речи».

При этом довольно странно, что академик Корш свою подпись под документом поставил, ведь он придерживался довольно взвешенной позиции, трезво смотрел на малороссийский языковой сепаратизм.

«Что из себя представляет малорусская речь: язык или наречие? На это отвечают различно даже сами малорусские ученые-языковеды. Так, Пав. Игн. Житецкий в заглавии своих книг называет речь малороссов наречием, другие, наоборот, языком. Галицкий украинофил Огоновский употребляет выражение «ruthenische Sprache» и тем стремится подчеркнуть, что малорусская речь есть отдельный язык. Тут сказалась польская и немецкая политика, так как немцам и полякам выгодно было внушать малороссам мысль, что последние будто бы не являются русскими. Известна теория Духинского о не славянском (а урало-алтайском) происхождении русских».

Видимо, свою роль сыграла все та же самая позиция: что против самодержавия плохо, то достойно поддержки. Стоит заметить, что, конечно, у записки была роль исключительно политически-пропагандистская. Такое фрондерство с властью. Потому что малороссийская литература и театр вполне спокойно себе существовали. О чем был осведомлен и, например, академик Шахматов. Еще в мае 1901 года Шахматов писал профессору Харьковского университета и члену Петербургской академии наук Дмитрию Овсянико-Куликовскому:

«Порадовался я не только потому, что разделяю точку зрения, требующую для малорусского языка гражданской (разумеется, не политической) равноправности с языком великорусским, но и потому, что правильное разрешение вопроса о введении малорусского языка в начальной школе облегчит в значительной степени труд учащих в местностях малорусских; теперь, при обучении грамоте, приходится сразу переходить на чуждое детям наречие, и вследствие этого в школе затрачивается совершенно непроизводительно много труда и времени. Признаюсь Вам, я не сочувствую тому искусственному развитию, которое отчасти стала принимать в последнее время малорусская литература (имею в виду хотя бы совершенно ненужные переводы русских писателей на украинское наречие). Но искусственность эта вполне законна и понятна там, где к языку применены меры стеснения. Уничтожение подобных вредных для естественного развития народного мер составляет искреннее желание тех, кто сознательно любит свое отечество: трудно сомневаться, что только тогда оба народа сольются в братскую семью и употребят свои духовные силы на общее дело, как это бывало в разные моменты нашей истории, в то, впрочем, время, когда нам не были еще привиты полицейско-административные взгляды на духовные проявления жизни народа. Уничтожение этих искусственных мер исцелит нас и от общественных недугов, к которым нельзя не отнести квасной патриотизм великорусса и украинофильство малорусса. Всякий почин в великом деле сближения обеих русских народностей должен быть приветствован как высоко патриотическое дело. По указанным Вами соображениям я признаю введение малорусского языка в число предметов обучения в местностях малорусских шагом к такому сближению».

Другое дело, что популярностью литература на малороссийском языке не пользовалась, равно как и пресса. А министр народного просвещения Владимир Глазов в отдельном документе отметил, что записка вышла у академиков неубедительная и опыт Галиции в подъеме образованности крестьян и низших слоев считать положительным трудно, а для России он так просто опасен.

«Мы видим, что в Галиции этот подъем проявился на развалинах русской церкви, русской школы и русской народности с пользой только для ультрамонтанства, социал-демократии и атеизма. Не грозит ли и нам то же самое, хотя и в иной, быть может, форме? Нелишне при этом отметить, что крестьяне немецкие, французские и английские, насколько известно, развиваются путем школы и популярной литературы на языках общих — немецком, французском, английском, а не на диалектах Швабии, Прованса, Уэльса…

…малороссийский язык как язык народа вполне удовлетворяет его несложные потребности; он превосходен в поэзии, воспевающей природу и общечеловеческие чувства, но он вовсе не пригоден, точнее говоря — беден для современного образованного общества».

Однако Глазов предложил отменить Эмский указ, и это было сделано. Эта спорная записка, позиция академических ученых, долго обсуждалась в обществе. И спустя несколько лет политические последствия этих решений стали куда более очевидными. В 1914 году в газете «Свет» в Петербурге была напечатана статья под заглавием «Покровители мазепинства», в которой, между прочим, говорится следующее:

«Всеми, вспоминающими нашу смуту 1905 и 1906 годов, должно быть, забыто, что тогда при нашей Академии наук была образована особая комиссия для отмены ограничений и стеснений малорусского печатного слова в России. В комиссию эту была подана докладная записка, составленная в духе прежних «культурных украинофилов», группировавшихся в 70-х годах в Киеве в закрытом затем Кирилло-Мефодиевском обществе. Новейший исследователь «украинства» С. Н. Щеголев устанавливает, что именно с этой записки начинается новая эра украинства России. Начать с того, что после этой записки обязательное правописание, употреблявшееся с 1876 года в малорусской литературе, прозванное весьма знаменательно «романовским», было заменено фонетическим правописанием, так называемой «кулишовкой» (Кулиш — малорусский писательукраинофил), признанной официально в австро-галицких школах, где оно насильственно в 1893 году было введено вместо исторического русского правописания. Торжество австрийской казенной фонетики в Австрии явилось первым шагом для дальнейших завоеваний. Академия наук издала в 1906 году «Карту Угорской Руси» не историческим русским правописанием, а этой австрийской фонетикой. Так же был в 1907 году издан и малорусский перевод Евангелия, одобренный Святейшим Синодом… Австрийская казенная фонетика… выдумана австрийскими политиками для полного разделения обоих наречий единого русского языка… Литературное украинство быстро выродилось в политическое мазепинство».

Но никакая активность либералов и революционеров, никакое финансирование украинского движения в Малороссии австрийскими властями не принесли бы столь трагических результатов, если бы не действия властей Российской империи. Точнее, бездействие. И не только по отношению к русским в Галиции. Беда была в том, что на государственном уровне никакая серьезная борьба с малороссийским сепаратизмом, с украинством, мазепинством (не в названии дело, конечно) не велась. Высшие сановники империи снисходительно поглядывали на все это движение: дескать, что нам сделают какие-то интеллигенты, подумаешь проблема. У империи полки стоят от Гиндукуша до Владивостока, от Архангельска до Севастополя. Не велась никакая идеологическая работа вообще. Об опасности украинского национализма солидные газеты не писали, считали это неважным и неприличным, ну что там обсуждать, бегает кучка каких-то оголтелых студентов в вышиванках. Что нам до них. Вот пример публикации из газеты 1914 года.

«НОВОЕ ВРЕМЯ», 23 марта 1914 года

УКРАИНСКИЕ ГАЗЕТЫ О РОССИИ

ВЕНА. Выдающийся украинский деятель из России Коломыйченко призывает в львовской газете «Дiло» русских мазепинцев рассчитывать на свои силы, не доверяться Великороссам, даже либералам, якобы стремящимся заодно с правыми к уничтожению украинства. Анонимный корреспондент из России, описывая шевченковские торжества в Одессе, радикально решает церковный вопрос, говоря, что пора оставить православие и перейти к иной церкви, которая пошла бы навстречу надвигающемуся возможному восстанию против России. «Дiло» в новейшем нумере ставит вопрос ребром, уверяя в передовой статье русских мазепинцев, что дольше скрывать политическую маску украинства нельзя; культурное, этнографическое, филологическое украинство принадлежит, по мнению «Дiла», истории. Украинство есть и будет вопросом политическим, единственный окончательный выход для разрешения его — политическая борьба с Россией.

Михаил Меньшиков

Просто информация, без выводов, без разъяснений, вот мазепинцы говорят о политической борьбе с Россией. И что? Ничего, к другим новостям. Все смотрели на Малороссию, но никто словно не хотел замечать чудовищных процессов.

Редким исключением среди публицистов были уже упомянутый мной Петр Струве и Михаил Меньшиков, русский публицист, русский националист (впрочем, тогда это слово не имело столь отрицательный оттенок, как сегодня), журналист. Он писал:

«Бесспорно, одна ласточка не делает весны, и если бы в России действовала одна шайка предателей, она не могла бы возбуждать большой тревоги, но в последнее десятилетие выяснилось весьма широкое распространение мазепинства, опирающегося на две базы — на денежную поддержку Германии и на самую разнообразную поддержку Австро-Венгрии. При таком положении дел безумно было бы не придавать значения величайшей из опасностей, теоретически возможной для России и уже готовящейся. Если речь серьезно зайдет о разрушении единства русского народа, то это такая беда, ради предотвращения которой выгоднее вести ряд кровопролитнейших войн, нежели примириться с ней. Я хочу сказать, что если бы план немецких империй использовать мазепинский сепаратизм был поставлен как практическая задача, то, не дожидаясь ее решения, мы должны были бы воевать и с Германией, и с Австрией как с врагами, ведущими минный подкоп под наше государственное здание. Пока до этого дело не дошло, все-таки следует начать самую деятельную и непримиримую борьбу со сравнительно бессильными проявлениями мазепинства в самой России. Не дожидаться же, господа, когда бессильное сделается могучим и уже неодолимым. Мы во всем убийственно опаздываем, зевая да почесывая в затылке, но есть несчастья, присутствие которых должно сдувать самую мертвую дремоту. И маленький поджог, и маленькая течь на корабле, и маленькая груда камней поперек рельсов, и маленькая доза яда — все это не такие явления, чтобы ждать разгара их последствий…

У нас проделали с украиноманством весь, так сказать, бюрократический ритуал борьбы со злом. Ритуал таков. Заметив зло, если оно совсем незначительное, его так или иначе подавляют. Но если зло оказывается сложное и страшное по своим последствиям, то у нас делают вид, что ничего не заметили. В упорном игнорировании зла проходят десятилетия, но наступает время, когда зло начинает выпирать из почвы, теснить и наступать. Тогда чаще всего теряют голову и идут на уступки. Все эти этапы были пройдены и мазепинским движением, не раз возобновляясь. Обыкновенно игнорирование вещей близко к игнорации в отношении их. Говорят: «Какие пустяки! Что такое мазепинцы? Все это вздор, политическое мелкое сектантство, не более. Малороссы все лояльны, целый ряд их торжественно заявляет о своей лояльности». На это можно заметить, что ведь и сам Мазепа очень долгое время считался лояльным. Даже более того: он долго и был лояльным, но вот подите же, в конце концов оказался предателем… Нынешние мазепинцы в огромном большинстве усвоили всю душу своего патрона, проклятого Церковью. Они притворяются безусловно верными России, они даже служат ей на всевозможных поприщах, иногда служат недурно, но в душе у них всю жизнь таится измена, и, может быть, двойная измена. Вместо «самостийности» Украины они охотно подведут свою родину под ярмо австрийцев, а сами не получат, конечно, вассального княжества, о котором мечтал Мазепа, но все-таки получат какую-нибудь подачку, хотя бы частичку «фон», которую получил за свое мазепинство г-н Василько, галицкий украиноман. Вот почему видимая лояльность еще ровно ничего не говорит; надо помнить, что под нею очень часто затаены застарелые ненависть и измена».

Михаил Меньшиков описал все очень точно — и про будущее Украины, и про мазепинское движение. Его размышления про Украину вообще читаются и сегодня так, как будто он писал их в разгар Майдана-2014. Проблема была только в том, что Меньшиков считался среди образованных кругов идейным антисемитом и черносотенцем. Что во многом правда. В его работах было множество рассуждений о «жидах» и «инородцах», которые грозят разрушить империю. И прислушиваться к рассуждениям Меньшикова по украинскому вопросу считалось вроде бы неприличным.

Впрочем, украинский национализм в начале 20 века оформился еще и потому, что весь 19 век Российская империя своими действиями его так или иначе взращивала. Я писал о странной политике Александра Первого, когда все образование в Малороссии было отдано в руки поляков, именно его решениями было обусловлено то, что фактически Западный Край оказался в управлении польских землевладельцев и дворян. Не малороссийских, а польских.

В учебнике географии Арсеньева, принятом в школах Российской империи с 1820 по 1850 год, население малороссийских губерний было названо «поляками». Великороссы отказывали русским в праве называться русскими. Все изучение исторической науки в школах, как я уже отмечал, строилось и строится на изучении истории Северо-Восточной Руси, огромное пространство от Днепра до Карпат пропадает на несколько сотен лет из русской истории. Пропадает с Литовскими статутами и битвой при Грюнвальде, с историей русской шляхты и борьбы русских людей за сохранение своей идентичности и православия. Собственно, на этой почве, на основе непризнания заслуг Южной и Западной Руси, ее особого пути и истории, и возникали исторические предпосылки украинского сепаратизма. А книги Духинского и «История русов» просто разожгли тлевший огонь. Ощущение брошенности, ощущение, что тебя не считают равным, не видят того, что ты сделал для общего русского развития, подпитанное правильной идеологией, в итоге и сформировало новое восприятие. Раз мы для вас не свои, значит, мы свои для кого-то еще, мы вообще другой народ. И вообще уже в конце 19 века среди многих представителей образованного класса малороссиян, среди киевских, харьковских и одесских студентов и участников громад начинало формироваться мнение, что Малороссия — это едва ли не колония России. Несчастная, обделенная, обворованная. Откуда все вывозят клятые москали.

В действительности, если бы все было именно так, то вряд ли в Малороссии вообще появились бы студенты, способные рассуждать. Зачем они в колониях? А между тем по уровню образования Малороссия обгоняла многие регионы империи, к концу 19 века там было 16 798 начальных школ разных типов и 129 гимназий. В 1865 году в Одессе открылся Новороссийский университет. В 1875 году Нежинский юридический лицей был преобразован в Историко-филологический институт, а через десять лет в Харькове открыли первый в Малороссии Южно-Российский технологический институт. В 1898 году уже в Киеве открыли политехнический институт.

По развитию железнодорожной сети Малороссия тоже была на одном из первых мест в России. В 1868 году запустили железную дорогу от Курска до Бровар, еще через два года ее дотянули до Киева. В справочнике писали:

«Обязанные своим возникновением и процветанием положению на важнейших водных (Киев) и древних сухопутных путях (Харьков), эти города стали особенно быстро развиваться с тех пор, как сделались главными центрами железнодорожных линий. Киев соединен железными дорогами с Москвой, с Варшавой, с Одессой и Австро-Венгрией (через Волочиск); Харьков с Москвой, с Севастополем, с портами Азовского моря и Поволжьем. Вообще, в Малороссии, по сравнению с другими областями европейской России, железнодорожная сеть отличается густотой».

По данным 1906 года, на Днепре числилось 382 парохода и 2218 парусных судов и барж. По числу судов днепровские пароходства были на втором месте после волжских. Торговый флот на Черном море в 1914 году был самым большим в России. В его составе имелось 413 паровых судов. А общие темпы развития экономики в Малороссии в целом были заметно выше общероссийских. При этом важно понимать, что вкладывались сюда в основном не деньги частных инвесторов, а государственные средства. И вообще, большинство малороссов ущемленными себя не ощущали ничуть. Разве что земли в крае не хватало. Вот еще интересный факт: когда украинские политики в начале 20 века стали убеждать малороссов, что им нужна национальная автономия (о полной независимости речи еще не было), то по воспоминаниям Михаила Грушевского, эта идея у депутатов-малороссов в Государственной думе вызывала «тревожный вопрос, не создаст ли это каких-либо преград праву переселяться с Украины на свободные земли как колонизационные территории азиатской России и Уральской области». Как я упоминал, именно малороссы стали активно заселять Туркестанский край в конце 19 — начале 20 века. Там до сих пор, например, по берегам Иссык-Куля стоят деревни, где вдоль дорог тянутся белые трехоконные хаты с голубыми наличниками. Уезжали, конечно, те, кому не хватало земли, однако в целом малороссийские крестьяне считались в Российской империи довольно зажиточными.

И когда в ходе Первой мировой войны русская армия вошла в Галицию, солдаты и офицеры были поражены беднотой и забитостью русских крестьян, населяющих Австро-Венгрию. Особенно вопиюще это смотрелось на фоне ситуации в Малороссии. Но куда больше русских военных поразили стоявшие в каждом селе виселицы, с которых им порой приходилось снимать тела казненных русских людей — мужчин и даже женщин.

О геноциде русских в 1914 году в сегодняшней Австрии не любят вспоминать, хотя, если что, и признают честно — это страшная, позорная страница нашей небезупречной истории. В сегодняшней России про трагедию Галицкой Руси просто никто ничего не знает. Нет ни памятников погибшим, про это не пишут в учебниках, мы предали Галицкую Русь в очередной раз. Те события можно спокойно назвать бойней, и в этом не будет преувеличения. Их можно назвать этнической чисткой невероятных масштабов, которых Европа прежде не знала.

В августе 1914 года, как только началась Первая мировая вой на, австрийские власти принялись за борьбу с неблагонадежными русскими галичанами. Еще задолго до войны австрийская жандармерия составила подробные списки лиц «неблагонадежных в политическом отношении». В специальные таблицы заносились данные — имена, фамилии, семейное положение, род занятий, а в отдельную графу номер восемь вписывали «более подробные сведения» о неблагонадежности, то есть в чем человек подозревается или чем доказывается его вина. И вот такими доказательствами преступных умыслов были, например, поездки в России, симпатии к русским кандидатам на выборах, могли и просто написать «русофил». За русских, читаешь на русском? Виноват. То есть это то, что потом Оруэлл в своем романе «1984» назовет словом «мыслепреступление». Из воспоминаний, переживших геноцид[43]:

Уже 1 августа 1914 года, в первый же день войны, только во Львове по составленным заранее спискам было арестовано 2000 человек. Свидетельство очевидца:

Все тюрьмы оказались переполнены. Местное полицейское начальство попросило, чтобы заключенных позволили увезти в другие учреждения. Их и правда вскоре увезли, в первые в Европе концентрационные лагеря Терезин и Талергоф. Первые в Европе концлагеря были построены для русских, не желавших признавать себя украинцами. Это многое объясняет даже в сегодняшнем отношении европейцев к событиям на Украине. Пережившие эту бойню русские люди в 1925 году во Львове издали книгу, ее назвали «Талергофский альманах. Пропамятная книга австрийских жестокостей, изуверств и насилий над карпато-русским народом во время всемирной войны 1914–1917 гг». О том, как содержались люди в Талергофе, там написано немало. Приведу лишь одно из свидетельств.

Лагерь Талергоф

«Сюда были депортированы жители Галиции и Буковины, симпатизирующие или предположительно симпатизирующие России, высланные из Галиции по заявлениям поляков и украинофилов. Всего через Талергоф с 4 сентября 1914 года до 10 мая 1917 года прошло не менее 20 тысяч пророссийски настроенных галичан и буковинцев, только в первые полтора года погибло около 3 тысяч заключенных. Первый транспорт в составе 2000 человек обоего пола прибыл 4 сентября 1914 года из Львова. Четверо суток держали людей под открытым небом, окружив узников живым кольцом жандармов и солдат. Заключенными были, по свидетельству священника Феодора Мерены, пережившего Талергоф, люди разных сословий и возрастов. Были там священники, прелаты, адвокаты, судьи, доктора, преподаватели, частные и государственные чиновники, учителя, крестьяне, мещане, псаломщики, писатели, студенты, актеры, военные судьи, военные священники — все русские галичане, за исключением незначительного процента румын, цыган, евреев, поляков, мазепинцев и 3 блудниц из Перемышля… По возрасту Талергофская публика была также весьма разнообразна, начиная почти столетними стариками (прелат Дольницкий 94 л.) и кончая грудными младенцами. В отхожие места интернированные сопровождались конвоем. Не было тут различия между мужчинами и женщинами. Естественные потребности отправлялись по команде, а не успевших справляться прокалывали штыками…»[45]

Лагерь Терезин

Бессудные расправы над арестованными стали обычным явлением. Человека могли расстрелять, заколоть штыком, могли отдать на расправу озверевшей толпе «патриотов», которые желали расправиться с «московским шпионом». Патриоты были такими же русскими людьми, только отказавшимися считать себя русскими. Австрийская армия напрямую принимала участие в карательных акциях в селах. Священник Иосиф Яворский вспоминал:

«Армия получила инструкции и карты с подчеркнутыми красным карандашом селами, которые отдали свои голоса русским кандидатам в австрийский парламент. И красная черточка на карте оставила кровавыя жертвы в этих селах еще до Талергофа. Вы сами помните, что когда в село пришел офицер, то говорил вежливо, но спросив название села и увидев красную черточку на карте, моментально превращался в палача. И кричал немец или мадьяр — Ты рус? А наш несчастный мужик отвечал: Да, русин, прошу пана. — И уже готовая веревка повисла на его шее! Так множились жертвы австро-мадьярскаго произвола. Но вскоре не хватило виселиц, снурков, ибо слишком много было русскаго народа. Для оставшихся в живых австрийская власть приготовила пекло, а имя ему — Талергоф!»[46]

Узники Талергофа

О том, как и за что людей арестовывали и убивали, свидетельствует такой факт: у священника Петра Сандовича нашли собственноручное письмо, где «русская паства» написано с двумя «с». Не руськая, не русько-украинская, а русская. Посчитали, что государственная измена доказана, и расстреляли вместе с сыном. Священника о. Владимира Мохнацкого тоже казнили с сыном Родионом, гимназистом, отца Феофила Качмарчика с сыном Владимиром, юристом, отца Василия Курилло с двумя сыновьями. А триста униатских священников были арестованы и казнены по подозрению в русофильстве. Православных священников расстреливали просто потому, что они уже православные, значит, русские, значит, шпионы.

Во время еще одной из карательных акций был убит священник о. Максим Сандович, о котором я писал, рассказывая о Львовском процессе. Власти арестовали семью священника, включая беременную жену, а 6 сентября 1914 года австрийская военная команда под предводительством ротмистра Дитриха расстреляла отца Максима без суда и следствия во дворе тюрьмы города Горлице на глазах беременной жены, отца и односельчан. Последними словами Максима Сандовича были: «Да живет Святое православие! Да живет Святая Русь!» Он умер не сразу. И палачи докололи его штыками. В Талергофе родился сын Максима Сандовича, тоже Максим, и он тоже стал православным священником. В Талергофе умер друг Сандовича и еще один подсудимый Львовского процесса, священник Игнатий Гудима. Он был арестован, попал в Талергоф, где от перенесенных мучений и всего увиденного сошел с ума. И было от чего. Поначалу в лагере не было бараков, люди жили под открытым небом, в грязи, в воде под осенними дождями. Но по всему лагерю стояли столбы для пыток, австрийцы очень любили подвешивать заключенных за одну ногу вниз головой. Человек умирал в страшных мучениях. По деревням же шли карательные отряды, о том, как они себя вели, рассказывал крестьянин российскому корреспонденту, после того, как Галиция перешла под контроль русской армии:

«Вот видите, на этих деревьях перед окнами висели заподозренные в русофильстве. Так прямо на деревьях вешали. Сутки повисят, снимут — и других на них же вешают… А тут за углом учителя расстреляли. Поставили к стене, а напротив 5 солдат с ружьями… Здесь, на этом месте, со связанными назад руками, подкошенный пулями свалился несчастный — по доносу шпиона. А шпионов развели австрийские власти массу. На заборах, стенах — всюду висели объявления с расценками: за учителя — столько-то, за священника — столько-то, за крестьянина цена ниже и т. д.»[47]

Шпионом крестьянин называет, разумеется, полицейского информатора. Доносчика. Среди которых было немало украинцев. Такса за сданного властям «русского шпиона» была от 50 до 500 крон. И находились те, кто просто зарабатывал, как это ни страшно звучит, но так и было, и те, кто искал врагов Австрии и украинского народа по идейным соображениям. И страшна была участь тех, кто попадал в руки карателей.

В деревне Волощине, уезде Бобрка, венгерские военные привязали к лафету крестьянина Ивана Терлецкого и потащили его по дороге. В селе Цуневе Городоского уезда австрийские военные схватили 60 крестьян и 80 женщин с детьми. Мужчин стали вешать по очереди, одного за другим, на одной веревке, тех, кто не умер в петле, добивали штыками на земле. Матерей, жен и детей заставили смотреть на расправу. В селе Великополе арестовали 70 крестьян, из них шестерых закололи штыками на месте, среди них женщину, а уходя, каратели забрали с собой малолетних девочек. В селе Кузьмине австрийские каратели вбивали в стены хат железные крюки и вешали на них людей. В один день повесили 30 крестьян. Или вот деревня Выгода. Повешенные Матвей Петрик, Иван Гайнюк, Осип Фединяк, Дорофей Сосник, Елена Ковердан. Вешал их жандарм по фамилии Холява и идейный украинец Винницкий. В сегодняшнем восприятии — все фамилии украинские. Свои убивали своих. Или еще пример: доносчик учитель-украинец Иван Шерстило сдал жандармам как русского шпиона священника Саввина Кмицикевича и его несовершеннолетнего сына. Односельчане, знакомые, вчера они ходили в гости, вместе заходили в церковь, ссорились, общались, может, даже и ругались, наверное, обзывая друг друга в шутку или по злобе кацапами и хохлами. А потом одни стали палачами, а другие приняли страшную смерть. Как сегодня на Юго-Востоке Украины.

Точное число жертв австрийского террора в Галиции неизвестно до сих пор. Считается, что только через Талергоф прошло не менее 30 тысяч человек, одних священников в нем находилось более 800. Всего же по прямым и косвенным данным количество убитых в ходе этнических чисток русских людей превышает 50 тысяч. Точной цифры нет из-за того, что многие русские жители Галиции бежали оттуда с отступающей русской армией в 1915 году. Потому что помнили, как в 1914 году австрийские военные расправлялись с русскими не по приказу, а просто из мести.

«В отместку за свои неудачи на русском фронте улепетывающие австрийские войска убивают и вешают по деревням тысячи русских галицких крестьян. Австрийские солдаты носят в ранцах готовые петли и где попало: на деревьях, в хатах, в сараях, — вешают всех крестьян, на кого доносят украинофилы, за то, что они считают себя русскими. Галицкая Русь превратилась в исполинскую страшную Голгофу, усеялась тысячами виселиц, на которых мученически погибали русские люди только за то, что они не хотели переменить свое тысячелетнее название»[48].

Были арестованы все депутаты-москвофилы в австрийском парламенте. В 1915 году начался судебный процесс над семью русскими активистами, среди которых были депутаты Дмитрий Марков и Владимир Курилович. Дмитрий Марков на суде держался невероятно мужественно, и когда его спрашивали о политических взглядах, он открыто заявил:

«Меня защищает правда, а сила правды непреодолима. Эта правда — моя национальная идея, идея культурного и национального единства русских племен.

Несмотря на то, что сегодня эту идею придавили тяжелые камни враждебных политических устремлений, я убежден, что эта идея, эта моя правда, найдет дорогу к свету! А так как цель украинства негативна, именно разбитие единой национальной культуры русских племен, то я не считаю его культурным движением, я считаю его противным культуре, и уже по этим чисто культурным причинам не являюсь сторонником украинства»[49].

Всех подсудимых приговорили к смертной казни. За них ходатайствовали русские политики, помиловать их просил король Испании, и им все же заменили смертную казнь пожизненным заключением. Кто не просил помиловать русских активистов, так это их коллеги, галицко-украинские политики. Когда польские депутаты парламента протестовали против террора в Карпатской Руси и Галичине, заявляя о 30000 казненных и 80000 интернированных, о том, что это варварство нужно прекратить, украинские депутаты протест не поддержали. Приговоренный к смерти депутат Владимир Курилович вспоминал про суд:

«…читают обвинительный акт — глупые фразы и сказки, которые не могли убедить ни одного юриста, но зато убедили известного украинского шовиниста — Павлюха, который за моими плечами, на скамье слушателей, ревет, громко пенится: «Хоферретерн ауфхенген!» — изменников повесить! Потом проходят сотни свидетелей. Немцы, чехи и поляки дают показания или для нас благоприятные, или безразличные; зато наши «родимцы» фантазируют (не скажу — простите — брешут), а каждый кончает: Распни! Распни Русь! Спасай Австрию!».

31 мая 1934 года во Львове состоялся «Талергофский Съезд», на нем собрались немногие уцелевшие заключенные лагеря смерти, их друзья и родные. Приехали туда и те, кто в лагере не был, но пострадал от карательных акций австрийской армии. Тогда же во Львове открыли памятник жертвам Талергофа. Он стал, по сути, единственным памятником жертвам зверств австрийской армии и украинских националистов. На этом съезде выступали русские галичане, и я позволю себе привести несколько значительных отрывков их речей, причем почти без перевода, в оригинале. Потому что это еще раз наглядно демонстрирует огромную пропасть между карпато-русским диалектом и тем украинским, якобы «подлинно народным» языком, который создавали Михаил Грушевский и прочие украинские «диячи».

«Нехай не гине николи память о наших невинных тысячах русских людей, лучших и дорогих наших батьков и матерей, братов и сестер, котри в страшних муках погибли от куль, багнетов (штыков. — Прим. авт.) и на австромадьярских шибеницах (виселицах. — Прим. авт.), що неначе густый лес покрыли всю нашу землю. Той зверский террор в световой (мировой. — Прим. авт.) истории записано кровавыми буквами, и я верю, що та память о мучениках буде вечная. Наши дети, внуки, правнуки и тысячелетни потомки будут их вспоминати и благословити за тое, що в страшных, смертельных муках и страданиях не выреклися свого великаго славянскаго русскаго имени и за идею русскаго народа принесли себе кроваво в жертву. Ганьба (позор. — Прим. авт.) буде на вечный спомин за писемни и устни ложни доноси выродних наших родних братов, которы выреклися тысячелетного русскаго имени, стались лютыми янычарыма, проклятыми каинами, юдами, здрадниками (предателями. — Прим. авт.) и запроданцами русскаго, славянскаго народа и русской славянской земли за австрийские и германскии охлапы (объедки. — Прим. авт.)![50]»

Фома Дьяков, крестьянин села Вербежа из-под Львова

«Сумный (печальный, мрачный. — Прим. авт.) в истории Руси, був 1914 рок! Австрия думала, що огнем и мечем вырве из груди народа нашего русску душу, а Немечина думала, що захопить в свои руки урожайный, чорноземный край от Карпат до Кавказа. Коли той план заломався о русскии штыки, то немецка гидра стала мститися на невинном галицко-русском народе. О Русь, святая мать моя! Поможи забути ту жестоку муку, ту обиду, нанесену нашему обездоленному народу. Сумна (печально. — Прим. авт.) и страшно погадати: тысячи могил роскинулись, куды лише очима поведемо, по нашей отчине, и тысячи могил под соснами в Талергофе. В тиху ночь чути их стон и горьке рыданья и тугу (печаль, тоска. — Прим. авт.) за родною землею… Скажемо собе ныне, братья и сестры, що николи мы их не забудем и рок-рочно (каждый год, год от года. — Прим. авт.) будем поминати по закону наших батьков и таким способом будем передавати их имена нашим грядущим поколениям. Тут торжественно могу заявити, що, если-б все отреклися их идеи, то есть Святой Руси, здорова селянска душа крепко ей держатися, бо та идея освящена кровью наших батьков и матерей».

Василия Куровца, крестьянин села Батятич, из-под Каминки Струмиловой[51]

Или вот свидетельство, точнее, мнение русского активиста из Львова:

«…наиболее страшным, наиболее волнующим, наиболее трагическим в этом мученичестве русскаго народа было то, что брат брата выдавал на пытки, брат против брата лжесвидетельствовал, брат брата за иудин грош продавал, брат брату Каином был. Может ли быть трагизм больше и ужаснее этого? Пересмотрите историю всех народов мира, и такого явления не найдете. Когда лучшие представители народа — изнывали по тюрьмам сырым, в любви беззаветной к народу, — в то время, вторая его часть создавала сичови отделения стрелков и плечо о плечо с палачем — гнобителем своего народа добровольно и охотно защищала целость и неприкосновенность границ австрийской Империи. Где же честь, где народная совесть? Вот до чего довела слепая ненависть к Руси, привитая на продолжении долгих лет, словно отрава народной душе»[52].

То, что происходило в Галиции в 1914 году, повторилось через сто лет в Одессе, Донецке, Луганске. Геноцид русских галичан во многом был устроен руками галичан, которые перестали считать себя русскими. Но на самом деле и убийцы, и жертвы, и доносчики, и те, кого забирала полевая жандармерия в тюрьмы, были одной крови, говорили на одном простонародном сельском языке, часто даже были близкими родственниками. И спустя сто лет русские убивали русских, только теперь уже под лозунгом «Слава Украине». Украинский национализм — это всегда в первую очередь лютая, жестокая и ничем не объяснимая русофобия, причем в самом широком практическом понимании. Не просто песенки и частушки вроде «кто не скачет, тот москаль» или «москаляку на гиляку», а именно практические действия. Убийства, этнические чистки, пропагандистская война.

Русофобия сегодня — это, по сути, фундамент украинской государственности. Талергоф и карательные акции в деревнях, в которых участвовали украинские этнические части, можно сравнить с тем, что случилось в Одессе 2 мая. 30 тысяч человек собрали в одном месте и запытали, замучили, заморили голодом. Все так же, как в Одессе, когда людей согнали в Дом профсоюзов и сожгли заживо. А потом пели, смеялись, шутили про жареных колорадов и шашлык из ватников. Тоже ведь в некоторой степени традиция. В 1914 году, когда русские по всей Галиции вешали и убивали, украинцы в Галиции пели такую песню. Шуточную:

Украiнцi пьють, гуляють, А кацапи вже конають. Де стоiть стовп з телефона, Висить кацап замiсть дзвона. Уста йому посинiли, Чорнi очi побiлiли, Зуби в кровi закипiли, Шнури шию переїли (Украинцы пьют, гуляют, А кацапы подыхают, где стоит столб телефона, висит кацап вместо звонка, губы его посинели, черные очи побелели, зубы кровью перемазаны, веревки шею перетерли.)

Самое удивительное во всей этой истории, что никакой украинской нации тогда еще не возникло (некоторые исследователи и сейчас не уверены в том, что она сформировалась до конца), были лишь люди, считавшие себя украинцами. Но национализм тем не менее уже возник. Причем в самых омерзительных формах. Например, охранники Талергофа — украинцы были куда свирепее австрийцев.

«Но пакости немцев не могут сравниться с издевательствами своих соотечественников. Бездушный немец не мог так глубоко понять душу русина-словянина, как тот, который назвал себя украинцем в роде официала полиции г. Перемышля Тимчука — интриганта, провокатора, доносчика, раба-мамелюка, все в одном лице, который выражался о родном народе как о Mistvieh, т. е. как о скотине. Он был правой рукой палача Пиллера, которому доносил на арестованных. Однако Тимчука перещеголял в этом деле украинец-панович Чировский, оберлейтенант австрийского запаса. Этот фаворит и любимчик фон-Штадлера, ничтожество, вылезшее на поверхность Талергофа благодаря своему угодничеству немцам и тирании над своими соотечественниками, появился в нем весною 1915 года. Все невольники Талергофа характеризуют его как профессионального мучителя и палача. Чировский был небольшого роста, на вид грубый, коренастый мужчина, заплывший жиром, с широким лицом, рыжей бородой и такими же усами, с толстым носом, на котором висело большое пенсне, удерживаемое сжимающей пружинкой. Он ходил дробным шагом, вприпрыжку. В левой руке он носил сверкающую саблю, в правой держал тоненькую трость. Входя на территорию лагеря, он, как гончая собака, вынюхивал носом, заглядывал во все дыры и щели, чтобы поймать кого-нибудь за «нарушение закона» и отвести в одиночную камеру. Поймав жертву, он потирал руки от радости, топтался на одном месте, хихикал, предвкушая экзекуции над «провинившимися».

Это из книги «Терезин и Талергоф» Василия Ваврика, узника страшного концлагеря. Я уже упоминал ранее этого известного галицко-русского публициста. Его книга — это подробное описание того ада и кошмара, через который прошли русские люди в те страшные дни. Пересказать ее невозможно, но я крайне рекомендовал бы найти ее каждому, кто интересуется историей. А по большому счету то же самое происходит на Украине сегодня, где «ватников» и «колорадов» убивают потому, что они неправильно голосуют, не те взгляды разделяют, не на том языке говорят.

Когда русская армия вошла во Львов, многие ее встречали как армию освободителей, крестными ходами. Даже галицкая диаспора в Соединенных Штатах Америки, которая оказалась на другом континенте, скрываясь от преследований, угнетений и нищеты у себя на родине, ликовала. Из газеты американских галичан «Світ»:

«Наш Львов — русский, наш Галич — русский! Господи, слава Тебе, из миллионов русских сердец шлет Тебе вся Русь свою щирую молитву, Боже великий, могучий Спаситель, объедини нас, як Ты один в трех лицах, так Русь наша в своих частях одна будет во веки!»

А когда русская армия только наступала в Галиции, главнокомандующий российской армией, Великий князь Николай Николаевич выпустил такое обращение к галицко-русскому народу:

«РУССКОМУ народу

Братья! Творится Суд Божий! Терпеливо, с христианским смирением, в течение веков, томился русский народ под чужеземным игом, но ни лестью, ни гонением нельзя было сломить в нем чаяний свободы. Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы русский народ в его порыве к объединению. Да не будет больше Подъяремной Руси! Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла и князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузят стяг единой и неразделимой России. Да свершится Промысел Божий, благословивший дело великих собирателей земли Русской. Да поможет Господь царственному своему помазаннику, Императору Николаю Александровичу всея России, завершить дело Великого Князя Ивана Калиты. А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретение русской рати. Освобождаемые русские братья! Всем вам найдется место на лоне Матери — России. Не обижая мирных людей, какой бы ни были они народности, не полагая своего счастья на притеснение иноземцев, как это делали швабы, обратите меч свой на врага, а сердца к Богу, с молитвой за Россию и за русского царя.

Николай».

Антон Деникин

Пока русская армия наступала, большая часть политически активных галицких украинцев бежала в Вену и другие области империи. Когда русская армия вошла во Львов, оттуда были высланы в глубь России несколько тысяч политических украинцев, не успевших бежать с австрийцами. Считалось, что в прифронтовой полосе и ближайшем тылу они могут или заниматься шпионажем, или начать открытую партизанскую войну. Их не высылали в Сибирь, не высылали на Дальний Восток, большинство были отправлены в Поволжье или Малороссию. Об этом событии сейчас в украинских источниках можно прочитать как о небывалом зверстве русских военных по отношению к мирным украинцам. Но еще раз — их выслали в тыл. Не повесили, не отправили в концлагерь, не расстреляли на глазах у беременных жен. Выслали. Однако же все равно, русская армия совершила кошмарное преступление, а австрийская армия — это цивилизованные и приличные люди. Поскольку никаких доказательств зверств русской армии в Галиции никогда не было, украинские политики по обе стороны границы, в России и Австрии, принялись сочинять дикие истории про то, что всех украинских активистов заморили голодом по дороге или привезли в Сибирь, где они умерли от холода. Вот пример такой истории, которую привел в своем очередном мощном «научном» труде «Иллюстрированная История Украины» в 1917 году профессор Михаил Грушевский: «мне самому рассказывал очевидец, врач из Москвы, как, принимаючи такие «беженские» (собственно выселенческие) поезда, он видел товарные вагоны, набитые только детьми, которые поголовно вымерли или посходили с ума». Имя врача, конечно, осталось тайной, место, где он видел кошмарный поезд, тоже, и когда это было, неизвестно. Жившие тогда в Киеве сотрудники русского Красного Креста, волонтеры, принимавшие участие в эвакуации населения Галиции, написали коллективное письмо в киевские газеты, в котором они потребовали от Грушевского или доказать свое сообщение, или опровергнуть его в печати. Но тут началась революция, и уже всем стало не до лжи украинского историка. И как я уже писал, в центральную Россию и Малороссию с отступающей русской армией бежали тысячи человек, опасаясь зверской расправы со стороны наступавших австрийцев и своих же украинцев. Бежали целые села, старики, женщины, дети, их селили в Черниговской и Полтавской губерниях. Им платили пособие, которого хватало на еду, устраивали на работу, часто на сахарные и винокуренные заводы, на фабрично-заводские предприятия и крупные имения. Для въезда в Россию беженцам выдавались особые пропуска, так вот по ним можно судить о количестве галичан, бежавших в Россию. Лишь за последнюю неделю перед отступлением русской армии было выдано десять тысяч таких пропусков. Свидетелем отступления был русский генерал Деникин, и в своих «Очерках русской смуты» он напишет про те дни:

«Помню дни тяжкого отступления из Галичины, когда за войсками стихийно двигалась, сжигая свои дома и деревни, обезумевшая толпа народа, с женщинами, детьми, скотом и скарбом… Марков шел в арьергарде и должен был немедленно взорвать мост, кажется, через Стырь, у которого скопилось живое человеческое море. Но горе людское его тронуло, и он шесть часов еще вел бой за переправу, рискуя быть отрезанным, пока не прошла последняя повозка беженцев».

Геноцид галицких русских 1914 года навсегда изменил этническую картину Прикарпатья, и с этого момента тех, кто считает себя «украинцами», стало больше, чем русских. Галицкая Русь погибла в пламени пожара Первой мировой войны, но будет жить, пока мы будем помнить о ней и тысячах людей, отдавших жизнь за право называть себя русскими. На месте концлагеря Талергоф сейчас находится аэропорт австрийского города Граца. Памятника погибшим русским людям там нет. Его не поставили ни австрийские власти, ни русские политики. Впрочем, в аэропорту Граца есть мемориальная доска, памяти жертв Талергофа. На ней надписи на английском, немецком и… украинском языке. На русском надписи нет. Что в целом, учитывая всю историю геноцида 1914 года, особенно роль украинских активистов в этой бойне, выглядит как издевательство над памятью жертв. Ведь совершенно не зря все пережившие геноцид в Галиции и все прошедшие через Талергоф так однозначно оценивают роль украинских деятелей, не сильно стесняясь в выражениях.

«Так, с первых же сполохов бури, заранее обреченная на гибель, вся верная национальным заветам, сознательная часть местного русского населения была сразу же объявлена вне всякого закона и щита, а вслед за этим и подвергнута тут же беспощадной травле и бойне… Все наличные средства и силы государственной охраны и власти, вся наружная и тайная полиция, кадровая и полевая свора жандармов, и даже отдельные воинские части и посты, дружно двинулись теперь против этих ненавистных и опасных «тварей»… А за их грозными и удобными спинами и штыками привольно и безудержно засуетился также, захлебываясь от торжествующей злобы, вражды и хулы, и всякий уж частный австрофильский накипень и сброд, с окаянным братом-изувером — Каином несчастного народа — во главе… свой же, единокровный брат, вскормленный и натравленный Австрией «украинский» дегенерат, учтя исключительно удобный и благоприятный для своих партийных происков и пакостей момент, возвел все эти гнусные и подлые наветы, надругательства и козни над собственным народом до высшей, чудовищной степени и меры, облек их в настоящую систему и норму, вложил в них всю свою пронырливость, настойчивость и силу, весь свой злобный, предательский яд. И мало, что досыта, вволю — доносами, травлей, разбоем — над ним надругался, где мог, что на муки сам его предал и злостно ограбил дотла, но наконец даже, вдобавок, с цинической наглостью хама пытается вдруг утверждать, что это он сам пострадал…»[53]

А чем же занимались украинские политики Галиции, когда грянула война? Начать стоит с того, что сразу после объявления войны все украинские партии заявили о полной лояльности Австро-Венгрии. Из членов украинских организаций «Сичь» и «Сокол», о которых я писал ранее, сформировали отдельную часть — «Украинских Сечевых Стрельцов», туда вступили только добровольцы, которых не призвали в армию. Командный состав УСС был австрийским. Сечевые стрельцы наряду с регулярной армией принимали участие в карательных акциях в Галиции. Воевали они, впрочем, не очень умело. Известно письмо Станислава Шептицкого, генерала австрийской армии, своему брату Андрею, тому самому униатскому митрополиту:

«Русские наступают. Мы терпим поражение. Происходят жестокие бои на Гнилой Липе. Твое холопское войско, твои УССы боев еще не видели, но известно, что они собираются «доблестно» сдаться в плен москалям».

В августе 1914 года, через три дня после начала войны, в Австрии, точнее в Вене, появилась новая революционная организация Союз освобождения Украины. 15 августа он выпустил печатное воззвание «К общественному мнению Европы». Оно стоит того, чтобы привести его полностью. Потому что все штампы современной украинской политики, вся ее мифология, дикая русофобия и постоянная апелляция к Европе — вот смотрите мы и вас тут защищаем от варварских орд — уже есть в этом воззвании. Не поленитесь, прочтите его внимательно.

«Беспримерно вызывающая политика России привела весь мир к катастрофе, подобной которой история еще не знала. Мы, украинцы, сыновья великого, разделенного между Австрией и Россией народа, неслыханным образом угнетаемого царизмом, сознаем, о чем идет дело в этой войне. Конечно, не о гегемонии «германизма» или «славянства» — война ведется между культурой и варварством. Война ведется, чтобы сломить окончательно идею «панмосковитизма», который нанес неисчислимый вред всей Европе и угрожал ее благосостоянию и культуре. Из этой идеи, известной под фальшивым именем «панславизма», Россия сделала орудие своих агрессивных планов, пользуясь политической слепотой славянских народов. Эта идея уже уничтожила Украину как независимое государство, свалила Польшу, ослабила Турцию и закинула свои сети в течение последних лет даже в Австро-Венгрию. Воротами для вступления победоносного панмосковитизма в Австро-Венгрию с целью разгрома ее должна была служить Галиция. Наш разделенный между двумя государствами народ должен был служить России для того, чтобы царизм мог овладеть проливами и городом Константинополем, куда по рецепту русской дипломатии путь идет через Вену. С этой целью Россия уже годами вела подпольную работу среди нашего народа в Галиции. Расчет был ясен: если наш народ, так грубо порабощенный в России, станет в Галиции на сторону России, задача водружения царских знамен на Карпатах будет чрезвычайно облегчена. Если же, напротив, 30 миллионов украинцев в России под влиянием своих галицийских братьев придут к правильному суждению о своих национальных и политических интересах, тогда рушатся все планы расширения России. Без отделения украинских провинций России даже самый ужасный разгром этого государства в настоящую войну будет только слабым ударом, от которого царизм оправится через несколько лет, чтобы продолжить свою старую роль нарушителя европейского мира. Только свободная, тяготеющая к правительственному союзу Украина могла бы своей обширной территорией, простирающейся от Карпат до Дона и Черного моря, составить для Европы защиту от России, стену, которая навсегда остановила бы расширение царизма и освободила бы славянский мир от вредного влияния панмосковитизма. В полном сознании своей исторической миссии защищать свою древнюю культуру от азиатского варварства московитов Украина всегда была открытым врагом России, и в своих освободительных стремлениях она всегда искала помощи у Запада, особенно у немцев. Гетман Богдан Хмельницкий, Дорошенко и Орлик обращались к немцам, Мазепа к Швеции. Даже во времена Екатерины II украинское дворянство искало при прусском дворе защиты против московского деспотизма. Демократизации, происходившие в прошлом году в Киеве во время юбилея Шевченко, когда раздавались крики: «Да здравствует Австрия!», «Долой Россию!» — доказывают, что украинская политическая мысль снова идет по пути старинных исторических традиций. Мы, украинцы России, соединившиеся в Союз освобождения Украины, употребим все силы для окончательного расчета с Россией. В это тяжелое по своим последствиям время, когда наша нация по обе стороны границы готовится к последней борьбе с исконным врагом, мы обращаемся с этим воззванием ко всему цивилизованному миру. Пусть он поддержит наше правое дело. Мы взываем к нему в твердом убеждении, что украинское дело есть также дело европейской демократии. Никогда Европа не достигнет покоя, никогда она не освободится от угрозы нашествия царизма, никогда не будет покойна за свою культуру, пока в обширных путях Украины не создастся оплот против России. Великие жертвы, принесенные нашим народом в его многовековой борьбе с Россией, дают нам нравственное право требовать внимания и участия со стороны цивилизованного мира к нашему делу, то есть независимости Украины. Чтобы полное значение нашего дела не осталось неизвестным Европе в то время, как судьба ее народов решается на полях, обагренных кровью тысяч украинцев, мы обращаемся с этим воззванием к общественному мнению всех наций, политические интересы которых совпадают в эту минуту с интересами свободы и цивилизации».

Словно написано вчера для выступления президента Украины перед, например, советом НАТО. А между тем это 1914 год. Что, конечно, несколько странно характеризует украинскую политическую мысль, то ли как очень стабильную и традиционную, то ли как совершенно не способную к развитию. Авторов у этого воззвания было несколько, одного из них упомяну особо, звали его Дмитрий Донцов. Его считают основателем идеологии так называемого интегрального национализма, по сути, украинского национал-фашизма. Он родился на Херсонщине, отец Донцова был крупным землевладельцем, полторы тысячи гектаров пахотной земли. Семья Донцовых была русскоязычная, дома читали русскую литературу, и в отличие от многих деятелей украинской политики, никаких предков в казачьей аристократии или малорусском дворянстве Донцов не имел. После гимназии Дмитрий Донцов поступил в Петербургский университет, на юридический, и там же примкнул к революционному движению. В 1905 году он вступил в Украинскую социал-демократическую рабочую партию и стал одним из редакторов газеты «Наша Дума», издававшейся украинской фракцией Второй Государственной Думы в Петербурге.

Как так вышло, что обычный русский парень из Мелитополя, не знавший даже малороссийский диалект, вдруг стал интересоваться украинским вопросом и даже стал украинским политиком? А надо сказать, что ничего удивительного в этом нет. Сейчас треть «Правого сектора» на Украине — это этнические русские, просто граждане Украины. Русские воюют в «Азове» и других карательных батальонах. И в украинской армии полно русских, ну или если угодно, русскоязычных граждан Украины, которые слова не знают на мове. Они и говорят, и думают по-русски, но считают себя украинцами и за идею единой, великой Украины готовы воевать и убивать. Это к вопросу о том, что же такое украинская идентичность? Выходит, что сегодня, как и в 1914 году, это скорее политическая ориентация, политический выбор человека.

Донцова дважды арестовывали в Петербурге за политическую деятельность. После второго ареста, в 1908 году, его отпустили на поруки, и он тогда же переехал в Галицию, где поселился во Львове. Именно там украинский социалист, сын русского помещика Дмитрий Донцов становится украинским националистом. Он учит галицкий «украинский» язык, но все еще часто пишет на русском:

«Актуален не лозунг самостийности — мечтали же когда-то наши украинцы о самостийной Украине в союзе с Россией. Актуален, более реален, более конкретен — скорее осуществим! — лозунг отрыва от России, расторжение любого единения с ней — политический сепаратизм».

Уже в 1913 году на Втором Всеукраинском студенческом съезде во Львове он выступает с докладом «Современное политическое положение нации и наши задачи», где призывает к тому, чтобы украинцы и малороссы в грядущей войне ради обретения независимости выступили против России. А это уже из его сочинения «Национализм», которое стало настольной книгой всех будущих украинских националистов:

України, якої прагнемо, ще нема, але ми можемо створити її в нашій душі. Можемо і повинні опалити цю ідею вогнем фанатичного прив’язання, і тоді цей вогонь з’їсть у нас нашу рабську «соромливість» себе, що нищить нас. Але лише тоді! Бо поки ми не виплекаємо в собі пристрастного бажання створити свій світ з зовнішнього хаосу, поки «малоросійську» ніжність не заступить у нас зачіпна любов посідання, поки теореми — не стануть аксіомами, догмами; «соромливість» — не обернеться в «брутальність», а безхребетне «народолюбство» — в агресивний націоналізм, — тоди не стане Україна нацією. Це той досі нехтований, «суб’єктивний момент», без якого ані природні багатства, ані число людності, ані жадна «еволюція» нам не поможуть.

(Украина, к которой стремимся, еще нет, но мы можем создать ее в нашей душе. Можем и должны опалить эту идею огнем фанатичного привязывания, и тогда этот огонь съест у нас нашу рабскую «стыдливость» себя, что уничтожает нас. Но только тогда! Потому что пока мы не виплекаемо в себе страстные желания создать свой мир с внешней хаоса, пока «малороссийский» нежность не заступит у нас зацепными любовь занятие, пока теоремы — не станут аксиомами, догмами; «стыдливость» — не повернется в «грубость», а беспозвоночное «народолюбие» — в агрессивный национализм, — тогда не станет Украина нацией. Это тот «субъективный момент», без которого ни природные богатства, ни число населения никакая «эволюция» нам не помогут.)

Донцов разовьет польскую идею о двух народах в теорию о двух мирах — «Латино-германский» и «Московско-азиатский», — которые постоянно враждуют между собой. Это на самом деле не Степан Бандера, а Дмитрий Донцов впервые произнес слова о том, что врагом Украины является не только режим — царский или большевистский, а «сама московская нация». Это Донцов теоретически обосновал основополагающий принцип украинского интегрального национализма о господствующей и направляющей роли национальной партии в создании украинской независимой державы. Причем партия должна создаваться из избранного меньшинства, которое бесконечно предано национальной идее, осознает свое превосходство над прочими людьми и уверено в своей правоте. По мнению Донцова, основу новой Украины должны были составить особые люди и особые идеи, «правящая каста новых рыцарей, лучших людей, воинственная церковь, борьба с духом Востока в форме социализма, духовность, бог, Отчизна». Народной массе Донцов отводил роль этакого топлива национальной революции.

Все эти принципы и установки стали фундаментом первой и второй политических программ Организации Украинских Националистов в 1919 и 1939 годах. Про Донцова можно написать целую книгу, но в рамках этой работы рассказанного мной вполне достаточно. Сегодняшняя Украина во многом построена на заветах Донцова.

«Украинская идея состоит из двух частей: из ясно определенной цели и образа идеала, к которому она стремится… Желание властвовать над кем-то… украинская идея желает вступить в борьбу с другими за властвование, идеалом является экспансия. Жажда величия своей страны равнозначна жажде упадка своим соседям… От экспансии своей страны отрекается только тот, у кого полностью отмерло чувство патриотизма… Ибо овладение — это, прежде всего, жажда покорения».

До конца жизни сын мелитопольского помещика русский человек Дмитрий Донцов останется последовательным яростным русофобом. В книге «Дух России» в 1961 году он напишет:

«С определенностью можно утверждать, что идеология московитского коммунизма и идеология царизма — только две разных формы того же явления, собственно, того же феномена общего характера, который является ничем другим, как московитским мессианством, которое ведет войну против Запада».

Обложка книги «Дух России»

Неудивительно, что президент Петр Порошенко ссылался на Донцова во время одного из выступлений в Верховной Раде. Социал-дарвинизм Донцова, его идеи о расовом превосходстве и необходимой ненависти к врагам нации нашли прямое отражение в событиях 2014 года. Бойня на Донбассе вполне укладывается в концепцию одного из отцов украинского национализма. Жители Донбасса — это быдло, недоукраинцы, колорады, которых не жаль и которые не нужны новой Украине. Добавлю, пожалуй, лишь, что в годы Первой мировой войны сотрудничал с немецкой и австрийской разведкой, обрабатывал пленных малороссов, внушал им украинскую идеологию, пытался завербовать в армии, в Сечевых Стрельцов, чтобы те воевали против России. А еще Департамент полиции Российской империи (напомню, что он отвечал и за политический сыск, и за контрразведку, и за политическую разведку) сообщал про Дмитрия Донцова следующее:

«Наконец, непосредственно из-за границы в текущем году поступили еще в Департамент полиции сообщения о том, что члены Союза освобождения Украины Левицкий и Донцов открыли во всех городах Восточной Галиции Национальные украинские комитеты, одной из целей которых является расследование отношения жителей разных русинских поселений и отдельных лиц к русской власти за время занятия Россией Галиции, причем по указаниям этих комитетов производится жестокая расправа».

То есть ко всему прочему Донцов был еще и каратель, как и его идейные потомки из «Азова» или «Правого сектора». Впрочем, с австрийской и немецкой разведкой и контрразведкой в большей или меньшей степени сотрудничали все украинские партии Галиции. Все политики. Не было ни одного, кто отказался бы от этого.

Один из примеров такой работы — это деятельность Союза Освобождения Украины, в который входил и Донцов. Остальных даже не стану перечислять, к чему читателю знать фамилии каких-то политических карликов, которые занимались русофобской пропагандой. Союз занимался тем, что печатал брошюры и воззвания на малороссийском языке, их посылали для распространения в Россию. Тут, правда, стоит заметить, что неважный опыт такой работы у украинских политиков и австрийской разведки уже был. В 1906 году, в разгар первой русской революции, сразу после того, как Академия Наук приняла свое политизированное решение о малороссийском языке, был начат языковой крестовый поход. Вдруг в Малороссии начали открывать украиноязычные издания, появились пропагандисты «правильного» языка, повезли из-за границы книги на украинском. Но идеологическая атака закончилась ничем, потому что никто из грамотных и даже хорошо образованных жителей Малороссии не мог читать на жутком галицком новоязе. То есть люди просто не могли понять текст. Даже малороссийские украинофилы негодовали, что читать эту прессу без словаря невозможно, и еще их возмущало, что зачем-то в этом сочиненном языке традиционные малороссийские слова заменены зачем-то польскими. Так, члены революционного Украинского республиканского союза «Вiльна Украiна» в своей программе писали:

«Язык галицкий, как непонятный украинскому народу, не может иметь места ни в учреждениях, ни в школах на украинской территории, УРС будет ратовать за свой родной язык — язык Шевченко, который должен получить самое свободное развитие, чтобы сделаться культурным языком, а до тех пор общегосударственным языком остается язык русский…»

Классик украинской литературы Иван Семенович Нечуй-Левицкий сообщал своему товарищу, другому писателю Михаилу Коцюбинскому:

«Теперь наши газеты пишутся не украинским языком, а галицким. Получилось же, что эти газеты навредили нашей литературе, отбили и отклонили от наших газет и книжек широкую публику и даже ту, что читает и покупает украинские книжки. В редакцию «Громадськой думки», наиболее обгаличаненной, шлют письма даже подписчики с укором: что это за язык? Читать и понимать нельзя!»

Другому автору, Панасу Мирному, он жаловался:

«У нас в Киеве г. Чикаленко тоже думает издавать украинскую газету. Но он ставит редактором Ефремова. А я уже хорошо знаю и Ефремова, и Гринченко, и Лотоцкого, которые заводят у нас правописание галицкое, а украинские народные формы решили выбросить — даже в книжках для народа, еще и напихают язык временами чисто польскими словами и падежами».

В 1914 году история повторилась. У воззваний, написанных по-украински, читателей не нашлось, пришлось писать их на русском. Но идеи войны против России вместе с Австрией тоже как-то не встретили понимания в массах. И тут еще надо понимать — украинофилы, в том числе и связанные с Веной, были совсем немногочисленны. В отчетах Департамента полиции Российской империи лидеры движения по городам Малороссии приводятся поименно, а адреса, где проходят «тайные» собрания, идут отдельным списком.

В Вене все годы Первой мировой войны действовала так называемая «Головна Укранська Рада», которая объявила, что представляет всех русинов (это по австрийской терминологии, а по сути русских) Галиции. Представлявшая «всех русинов» Рада, к слову сказать, вопрос о Талергофе или этнических чистках ни разу не подняла, видимо, полагая, что в лагерях умирают не русины. Или вовсе не люди. Что неудивительно, ведь возглавлял ее депутат парламента Кость Левицкий, тот, что просил власти уже как-то разобраться с москвофилами. И вообще настроения Рады были такими верноподданническими, что один из ее членов, Иван Макух, потом писал, что «деятельность Рады была больше австрофильской, чем этого требовали обстоятельства». И что интересно, пропагандистскую работу украинские деятели вели не только в Малороссии, но и по всей Европе. Часть своих брошюр и воззваний они писали на немецком, румынском и даже болгарском, убеждая всех в ценности украинской идеи. Из отчета полиции Российской империи:

«Кроме перечисленных выше изданий, обращают на себя внимание выпущенные в 1914 году в свет Союзом освобождения Украины и отпечатанные в Софии на болгарском языке сочинения под заглавием «Обзор украинской истории» и «Не освобождение, а угнетение народа». Первое сочинение принадлежит Михаилу Грушевскому, профессору истории первоначально Киевского, а затем Львовского университета; второе же — доктору Лонгину Цехельскому, украинскому депутату в австрийском рейхсрате.

Профессор Грушевский в своем сочинении тенденциозно игнорирует постановление Перяславской рады, выразившееся в знаменитом завете истории: «Водим под Царя Московского православного», подчеркивая, что Богдан Хмельницкий отдал Украину под владычество русского Царя, называет гетмана Мазепу «добрым водителем», отмечая при этом, что «Мазепа, соединив свои казацкие полки с шведской армией, повел Украину против русского царя», и доказывает, что украинцам в Галиции свободнее живется, чем в России, что в период времени с 1900 по 1905 год украинская национальность возродилась и в Российской Империи и что украинское движение в России ныне растет все более и более и дает положительные результаты».

Грушевский знал, о чем он писал. Ведь именно он играл важную роль в том самом возрождении украинского народа в 1905 году, потому что как раз в это время он принялся активно ездить из Львова в Киев.

Журнал «Украинский вестник» начал выходить в Петербурге в 1906 году, и с первого по седьмой номер передовые статьи туда писал как раз Михаил Грушевский. Выходил журнал, надо сказать, не долго, полиция его закрыла в том же 1906 году. Теперь этот факт довольно часто приводят среди прочих, чтобы продемонстрировать, как реакционное русское правительство унижало украинцев и уничтожало украинскую мысль. Что, конечно, выглядит странно. Как раз тот факт, что журнал издавался почти полгода, это явное свидетельство того, что чиновники империи к своим функциям относились кое-как. Или просто были тайными революционерами. Иначе чем объяснить, что журнал, который сеял семена сепаратизма, ненависти и русофобии — один пассаж про отбросы народов чего стоит — прожил так долго. И вот еще, в Австро-Венгрии, которую украинские историки так любят приводить в качестве примера демократического общества, где украинцев ценили и уважали (не то что в лапотной России), русофилов сажали в тюрьму за книгу на русском языке или за православную икону.

В годы Первой мировой войны украинские движения в России резко активизировались. Сыграли свою роль несколько факторов — и общая слабость империи, и собственно война, способствовавшая ухудшению экономического положения. И конечно, отсутствие жесткой государственной идеологии. Потому что проблема империи была не в том, что либералы и революционеры так уж активничали, а в том, что власти не могли внятно сформулировать национальную, государственную идею. Слабая власть махнула рукой на растущий сепаратизм регионов, примерно как в последние годы СССР Москва безучастно смотрела на происходящее на национальных окраинах. В первой Государственной думе уже заседали украинские партии, в столице, в Киеве и Москве вовсю печаталась украинская пресса, то есть юридически империя продолжала делать вид, что нет ни Украины, ни украинцев, ни вообще такого вопроса. Официальные газеты упорно продолжали именовать Малороссию Малороссией, будто не замечали, что политическое и культурное понятие «украинец» все больше приобретает иной, национальный оттенок, и продолжали печатать неубедительные статьи о том, как все малороссы в едином порыве не хотят знать никаких украинцев.

Фактически власть согласилась с тем, что происходит, дав карт-бланш украинскому сепаратизму. Я не вижу смысла писать в этой книге о деятельности всех украинских партий в предреволюционный период. Их было немало, но все они были малочисленны. Имена их лидеров вряд ли что-то скажут читателю, потому что они и узким специалистам не много говорят. Принципиально все же рассказать о знаковых фигурах украинского движения. В частности, о Михаиле Грушевском, который очень тесно был связан не только с австрийской политической элитой, но и с разведкой.

Иван Сикорский

В январе 1914 года общее собрание членов Клуба русских националистов в Киеве отправило председателю Совета министров империи телеграмму. Тут стоит пояснить — Клуб русских националистов — это не то, что многие подумали. Это была не банда русских скинхедов, которые ходили и били по ночам гуляющих по Киеву в вышиванках украинофилов. Клуб был внепартийной, общественной организацией, умеренно-правого толка. Членами клуба были юристы, журналисты, политики, священники, среди них был и упомянутый мной граф Бобринский (о его «страшном национализме» я писал довольно подробно), и, например, русский психиатр, профессор Киевского университета Иван Сикорский, отец знаменитого авиаконструктора Игоря Сикорского. Иван Алексеевич, кстати, написал в 1913 году доклад «Русские и украинцы?!», и там была глава «Вероятная будущность терминов «украина», «украинцы». Сикорский писал:

«Термины эти являются по своему происхождению плодом административного, а не научного творчества… Этнографический термин «украинцы» за отсутствием самого объекта, то есть этнографически особого народа, не имеет основания существовать, а обозначение территории именем «Украина» потеряло свою первоначальную административную надобность, а потому самый термин представляется бесполезным, подобно наименованию «Священной Римской империи» или «Московского государства»… Население — это не растение и не вновь открытый остров, а сумма живых личностей, которые с X–XI вв. называют себя «Русь», «Русичи», «русскiя жены», «русская земля». Эти названия созданы самим народом».

Члены клуба не скрывали, что видят огромную опасность в деятельности украинских националистов. Они считали, что она непременно приведет к расколу страны, они поддерживали карпато-русское движение, и собственно националистами себя они называли лишь потому, что им казалось (вполне справедливо), что власти стоит более внятно расставить акценты в национальной политике и в отношении непосредственно русского народа, раз уж он условно считается титульной нацией. Их ненавидели и «украинцы», и либералы, и большевики. Патриотизм в России, в определенных кругах, уже тогда считался чем-то неприличным, признаком дремучести, зашоренности. В 1919 году, когда в руки к большевикам попал полный список членов клуба, почти все они были расстреляны без суда и следствия. Так вот в телеграмме в 1914 году русские националисты писали:

«На территории всей Южной России ведется яростная пропаганда идей украинского сепаратизма. Многочисленные агитаторы, как закордонные, так и здешние, всеми способами и с громадной настойчивостью доказывают, что малороссы — это совершенно особый народ, который должен иметь самостоятельное существование, как культурно-национальное, так и политическое. Планы мазепинцев заключаются в том, чтобы оторвать от России всю Малороссию до Волги и Кавказа и включить ее в состав Австро-Венгрии на федеративных началах в качестве автономной единицы. Вся эта деятельность мазепинцев, открыто направленная к разрушению единства и целости Российской Империи и опирающаяся на австро-польский галицийский Пьемонт, не встречает абсолютно никакого противодействия со стороны русского правительства. Многие мазепинцы даже состоят на государственной службе, особенно, к крайнему сожалению, по учебному ведомству. С другой стороны, в то время, как австро-венгерское правительство грозит графу Владимиру Бобринскому арестом в случае прибытия его в пределы Австро-Венгрии, закордонные вожди мазепинства свободно приезжают в Россию для агитационной и организационной работы и пользуются у нас полной неприкосновенностью и гостеприимством. А глава всего мазепинско-украинского движения, направленного к разрушению Российской Империи, пользующийся громадной поддержкой внешних врагов России львовский профессор Грушевский состоит даже в русском подданстве и живет то во Львове, то в Киеве, беспрепятственно руководя опасной и гибельной для России работой мазепинского лагеря».

Стоит пояснить, что за «украинский Пьемонт» имеется в виду в этом тексте. Еще раз напомню — политическая карта Европы в начале 20 века очень сильно отличалась от современной. Объединенная Италия появилась только в 1860 году. И объединение это происходило вокруг региона Пьемонт. И когда Михаил Грушевский сочинял свою историю украинского народа, разделенного границами империй, он ввел определение «Галицийский Пьемонт», имея в виду, что объединение «украинских земель» произойдет вокруг Галиции. Оговорюсь, впрочем, что Пьемонт стал центром не только объединения, но и создания независимой Италии. А вот австрийцы все же думали о создании подконтрольного себе Киевского королевства и Галицию не собирались никому отдавать, она должна была остаться в составе империи.

Ну а теперь о Грушевском. В 1905 году, прямо накануне революции, он решил посетить Россию, побывал в Харькове, Киеве и Одессе. А в 1906-м он приехал в Россию основательно. Он писал в журналах, выступал с лекциями, участвовал в деятельности украинских партий, вошедших в Государственную думу, в конце 1906 года в Киев из Львова переносится издание «Литературно-научного вестника», который издавал Грушевский (вот, кстати, свидетельство — давил ли режим украинскую мысль), и у профессора появляется еще один канал пропаганды. Но он, кроме того, создает и редактирует газету «Рада» и журнал «Украина», создает Украинское Научное Общество в Киеве, такое же действует во Львове, и Грушевский живет между двумя городами — научная работа требует его присутствия и там и там. В сентябре 1907 года с помощью Грушевского создается Общество украинских прогрессистов, вокруг которого объединяются все украинские активисты, и до 1917 года оно играет в движении ведущую роль.

И вот ведь, кажется, простая биография, приехал человек на родину, ведет общественную деятельность, занимается наукой, но все это, по сути, идеальное прикрытие для австрийского агента Михаила Грушевского. Особенно работа в Научном обществе в разных странах, потому что позволяет ответить на вопрос властей — зачем же вам снова ехать в Галицию. И власти понимали, что в деятельности Грушевского меньше всего науки. Из сообщения Департамента полиции:

«Наведенными в делах Департамента полиции справками устанавливаются относительно Грушевского следующие сведения за период времени с 1904 по 1914 год.

В 1904 году австрийское Министерство народного просвещения выдало субсидию в 400 рублей существующему в Кракове Обществу насаждения малороссийской словесности, искусства и культуры в целях украинофильской революционной пропаганды, которая стала делать успехи тогда, когда в качестве лектора явились бывший доцент Киевского университета, профессор Львовского университета Михаил Грушевский и украинский писатель Иван Франко. В 1907 году профессор Грушевский принимал участие в издававшейся в Киеве газете «Рада» и состоял издателем местного журнала «Литературно-науковый вiстник». Газета «Рада» отличалась вредным направлением, вследствие чего Грушевскому было сделано предупреждение, а засим издание этой газеты было приостановлено. В 1908 году из-за границы поступили сведения, что Грушевский нередко приезжал во Львов, откуда при возвращении в Россию привозил с собою значительное количество произведений нелегальной литературы. В 1909 году было получено сообщение, что во Львове состоялось собрание членов Галицийской украинской партии, на коем, согласно предложению профессора Грушевского, было решено организовать повсеместно в Галиции празднества в честь гетмана Мазепы и издать ряд брошюр, разъясняющих значение выступления Мазепы в защиту угнетенных русским правительством казаков. В 1910 году из Киева было донесено подлежащей властью, что Грушевский, приезжая в Киев, постоянно бывает у австрийского консула, с которым по несколько часов остается в его кабинете».

По данным русской контрразведки, австрийский консул, конечно, встречался с Грушевским, не чтобы узнать, как там пишется очередной том истории Украины и правда ли, что древние укры существовали. Он помогал Грушевскому поддерживать связь с галицкими партиями. И конечно, с разведкой. Общественная деятельность, просвещение, народное образование, дискуссионные клубы — это идеальное прикрытие для работы разведчика. И кроме того, все эти общественные гражданские структуры тогда еще не имели названия, а сейчас они вполне ясно именуются НКО. Именно через них сегодня ведется идеологическая и пропагандистская борьба с Россией, причем как сейчас сеть прозападных НКО весьма разветвлена, так и в 1914 году ситуация была схожа. Украинские организации действовали от Одессы до Поволжья, от Харькова до Петрограда:

«Центром нелегальной жизни украинцев в столице является их клуб (Николаевская улица, дом № 29), в коем концентрируются различные по убеждениям элементы этой национальности, но связанные между собою общностью интересов ее, — инженеры, адвокаты, студенчество, курсистки и рабочие. Здесь разновременно, с разрешения администрации, устраиваются вечеринки, концерты, читаются рефераты и лекции. Тут же и сорганизовалось общество «украйнознанства», учредив своими силами курсы «украйноведение», дав им в своей среде приличное целям «самоопределения» наименование «Наша школа». Курсы эти имеют отделы, которые и выполняют следующую намеченную программу: 1) история Украины, 2) литература, 3) украинский язык (история и теория), 4) экономия Украины, 5) общественное движение Украины, 6) положение Украины как отдельной провинции»[54].

Вся эта деятельность, конечно, давала свои плоды. Как и суетливые попытки власти что-то исправить, которые делали ситуацию только хуже. Совпадение или нет, но киевский Майдан 2014 года случился почти ровно через сто лет после самого первого в русской истории массового выступления украинских националистов. 26 февраля 1914 года в Киеве собирались праздновать столетие со дня рождения Тараса Шевченко. Власти, которые до этого ничего не делали для того, чтобы пресечь малороссийский сепаратизм, которые годами не обращали внимания на растущего националистического монстра, вдруг мероприятия запретили. И в знак протеста по всему Киеву стали собираться студенты, рабочие, мещане, они требовали разрешить торжества. Газеты писали:

«КИЕВ, 25 февраля (От наш. корресп.)

В ожидании демонстрации по случаю запрещения шевченковских торжеств полиция, казаки и войска разместились вблизи всех высших учебных заведений, а также во многих усадьбах на центральных улицах.

Клуб «Родина» и так наз. украинские «книгарни» закрыты. В Софийском соборе просьбы групп частных лиц, в том числе и родственников Шевченко, служить панихиду отклонены. To же повторяется и во Владимирском соборе. Близь собора небольшая группа запела «вечную память» на улице, пение подхватили. Из обоих храмов толпы направились на Владимирскую улицу, запруженную преимущественно учащимися. Часть спустилась к Крещатику, где при попытках устроить демонстрацию толпы рассеивались. В это время на Владимирский ул., со стороны университета, а также в противоположной стороне, у Софийского собора, казаки, стражники и городовые стали теснить публику. Вблизи Золотовратскаго переулка произошло столкновение, в результате которого некоторые из публики оказались пострадавшими. В течение дня попытки к демонстрации повторялись многократно. Человек семьдесят арестовано на улицах. В виде протеста против репрессий в связи в юбилеем Шевченко забастовали наборщики указанной газеты «Рада». Завтра газета не выходит.

Во всех высших учебных заведениях лекции сегодня были либо совсем отменены, либо немноголюдны. В коммерческом институте собралось более тысячи слушателей. Когда в коридорах раздалось пение «вечной памяти» Тарасу, в институт была введена полиция. При попытке последней задержать контрольные билеты студентов последние разнесли контрольную будку, билеты уничтожили и унесли. Несколько студентов арестовано».

«КИЕВ, 25 февраля (От наш. корресп.) Из целого ряда городов юго-западного края продолжают поступать сведения о последовавших в последние дни запрещениях устройства каких-либо собраний, вечеров и торжеств по «случаю исполняющегося сегодня столетия со дня рождения Т. Г. Шевченко. Отменены предполагавшиеся чествования в Каменец-Подольске, Умани, Виннице и др. городах.

Украинский клуб «Родина» ввиду запрещения устроить чествование памяти Т. Г. Шевченко решил закрыться на два дня в знак печали».

«ПЕТЕРБУРГ, 25 февраля (От наш. корресп.) В связи с юбилеем Шевченко студенты сельскохозяйственных курсов обратились к с-д., кадетам и трудовикам с письмом, в котором выражают протест против репрессий».

«КИЕВ, 26 февраля (От наш. корресп.)

ВТОРОЙ ДЕНЬ ДЕМОНСТРАЦИЙ В КИЕВЕ

Сегодня демонстрации в Киеве продолжались. Многие пункты в центре города заняла с утра полиция. Казаки в одиннадцатом часу приблизились к новому костелу, где собралось около 800 человек, ждавших панихиды по случаю годовщины смерти Шевченко. Совершать панихиду духовенство отказалось. Толпа с пением вечной памяти направилась на Крещатик. Казаки рассеяли толпу. В течение дня многократно возобновлялись попытки демонстрации, но полиция и казаки нагайками разгоняли демонстрантов».

Столкновения на Крещатике продолжались два дня, по свидетельству журналистов консервативных изданий, например «Нового времени», в толпе раздавались крики «Долой Россию, да здравствует самостийна Украина, да здравствует Австрия!», демонстрация пыталась пройти к австрийскому консульству.

И конечно, либеральная публика возмущалась — ну что за глупости, какие националисты на Крещатике. Реакционная газета «Новое время» лжет! Это была прогрессивная молодежь. И вообще. Разве можно верить газете, где работает такой публицист, как Михаил Меньшиков — черносотенец, антисемит, и — о ужас! — русский патриот. А Меньшиков, несмотря на его антисемитизм, на требования снизить число инородцев во власти, на статьи про коварство талмудистов, как показало время, про Украину, украинское движение, про региональный сепаратизм рассуждал очень здраво. Он словно про 2014 год писал тогда, в начале 20 века, в статье «Национальная трещина»:

«Самым страшным предвестием имперского распада следует считать так называемое мазепинство, то есть ревностно подготовляемое восстание в Малороссии. Петербургское правительство пробует не замечать этого движения. Движение это, мол, старое, возникшее полстолетия назад или больше и, стало быть, не опасное. Но государственные болезни едва ли следует сравнивать с насморком, особенно болезни долговременные, вошедшие в привычку. Привычка к затяжной чахотке не спасает от потери обоих легких и довольно скверного конца».

Сто лет спустя либеральные и западные СМИ будут писать про Майдан 2014, не замечая ни националистов, ни вооруженных боевиков, обвиняя российские телеканалы во лжи. А прогрессивная общественность будет задавать вопрос, например, российским журналистам: ну, где эти ваши мифические бандеровцы и украинские нацисты? Их упорно не видели ни на Майдане, ни в Одессе 2 мая 2014 года, ни на Донбассе. Не замечали и символику СС на флагах, и знаки гитлеровской дивизии «Дас Райх». А когда уже американские газеты назвали карателей-нацистов «нацистами», все сделали вид, что не заметили эти публикации. Так что в истории мало что меняется.

Незадолго до тех февральских событий 1914 года Михаил Грушевский уехал во Львов, в конце года он вернулся в Киев и тут же был арестован. Его обвинили в шпионаже и в участии в создании отрядов, или, как говорили сами галичане, легионов, Украинских Сечевых Стрельцов. И тут же вся либеральная общественность Российской империи зашлась в гневном крике о произволе властей. Профессор Шахматов, в частности, писал, что Грушевского следует отпустить немедленно, потому что «…арест Грушевского только усилит пожар в русском доме, а ведь его необходимо прекратить. Это соображение, помимо великих заслуг Грушевского перед исторической наукой (критический аппарат его восьмитомной Истории можно назвать классическим и единственным после Карамзина), заставляет меня с великим волнением желать освобождения Грушевского, его оправдания».

Понимал ли Шахматов, что он писал? Кого защищал? Где он нашел в трудах Грушевского «великие заслуги перед исторической наукой»? Шахматов ведь еще и развил мысль:

«Ученый он выдающийся. Его История Украйны в восьми томах представляется ценнейшим вкладом в русскую историческую науку. Критический аппарат, содержащийся в этом труде, может быть поставлен вровень с одною только Историею Государства Российского Карамзина. Живой темперамент М. С. Грушевского был причиной того, что он горячо откликался на современные вопросы. Он любит свою родину и свой родной язык. Всячески содействуя культурному развитию Малороссии и Галиции, М. С. Грушевский никогда не был сепаратистом и всегда чуждался австрофильства. Значение и внимание его в малороссийских кругах весьма значительно. И те, кто не желал бы развития мазепинства и украинского сепаратизма, могут стремиться к тому, чтобы Россия оказалась для М. С. Грушевского родною матерью, а не мачехой».

Как можно было читать статьи Грушевского и не видеть его сепаратизма и зашкаливающей русофобии, непонятно. Как ученый с фундаментальными знаниями, один из лучших специалистов своего времени по древнерусской литературе, заложивший основы древнерусской текстологии как науки, посвятивший годы изучению «Повести временных лет», мог называть умелого фальсификатора ученым уровня Карамзина — тоже. Если уж кто и был ученым уровня Карамзина, то это сам Алексей Александрович Шахматов, потому что до сих пор на его выводы в области русского языка и истории опираются современные исследователи и его выводы считаются бесспорными.

Но таких писем в поддержку Грушевского были тысячи. От адвокатов, ученых, преподавателей, политиков. Впрочем, сейчас ведь тоже был момент, когда вдруг деятели российского кино выступили в защиту обвиняемого в подготовке теракта украинского режиссера Олега Сенцова. Кстати, кто в курсе, что за великие фильмы снял режиссер Сенцов?

Правда, в судьбе Грушевского эти письма поддержки ничего не изменили. Власти Российской империи отправили его в ссылку в Симбирск. В ссылке в России находился и униатский митрополит Андрей Шептицкий, его выслали из Львова за антироссийские проповеди, за связь с австрийской разведкой и за создание легиона Сечевых Стрельцов. Хотя официально об этом жандармы не говорили. Но разведке Российской империи были хорошо известны меморандумы митрополита Шептицкого. В начале августа 1914 года он написал ряд документов о том, как могла бы быть устроена власть — светская и духовная — на территории Малороссии, когда она станет подконтрольной Австрии Украиной, или Украинским королевством. Он предлагал ввести национальную систему званий в будущей украинской армии — сотник, чотник, хорунжий (так что это не Порошенко придумал), и Украиной, по мнению Шептицкого, должен был управлять гетман, чье назначение согласовывалось бы с Веной. А еще он предлагал создать автономную украинскую православную церковь, со своим митрополитом «Галичским и всея Украины», и за жизнь церкви могло бы отвечать церковное управление под руководством самого Шептицкого.

«Канонические основания для такой тактики приемлемы с католической точки зрения. С точки же зрения православной — восточной, такая политика является законной, логической и, само по себе, понятной. Я успею получить в Риме утверждение, или, правильнее говоря, уже в большей мере все это подготовил. Православие церкви таким образом не будет затронуто — оно должно быть сохранено, следует его только очистить от Московских влияний»[55].

Ровно это, а именно создание автономной от Московского патриархата церкви, и было осуществлено на Украине после распада СССР, как и другие задумки даже не австро-венгерских, а польских политтехнологов, поэтому можно смело утверждать, что «проект Украина» не умирал никогда.

Надо сказать, что поначалу русская военная администрация не собиралась Шептицкого никуда высылать, командование взяло с него слово, что он будет лояльным новым властям, и тем все закончилось. Но потом стало известно о его антироссийских проповедях, о воззваниях униатского митрополита, где прихожан призывали оставаться верными Габсбургской монархии, а с русскими оккупантами не сотрудничать. Министр иностранных дел Российской империи Сергей Сазонов писал Николаю Второму, что с митрополитом надо что-то делать, но при этом желательно обойтись без жестких мер.

«Деятельность униатского митрополита Шептицкого была до сих пор весьма вредной для нас, и удаление его из края является поэтому вполне обоснованным. Но достигнуть этой цели следует не иначе, как вполне законными и открытыми средствами, например, присуждением его к изгнанию; насильственное же устранение названного иерарха, как ввиду его сана, так и общей известности, которой он пользуется, могло бы лишь придать ему ореол мученичества и сильно подорвать уважение к Русской государственной власти».

В итоге Шептицкого отправили в Киев, потом в Новгород, в Курск, а потом до марта 1917 года он находился в Спасо-Евфимиевском монастыре в Суздале, в очень комфортной ссылке. В марте же его освободили по приказу Временного правительства.

Но в целом, даже несмотря на мировую войну, несмотря на сложную обстановку в тылу, российские власти на украинское движение не слишком обращали внимание. В крупных городах действовали украинские общественные центры, и даже откровенно антироссийская пропаганда в этих центрах не приводила к их закрытию. Империя словно впала в спячку, в политическую апатию. Перед войной это было особенно заметно, например, выходил в Российской империи журнал «Украинская хата». Вот отрывок статьи из редакторской колонки за 1912 год:

«Любишь свой язык — ненавидь язык врага. Умей ненавидеть. Если разговор у нас идет про Украину, можно пользоваться одним словом — ненависть к врагам. Возрождение Украины синоним ненависти к своей жене-москальке, к своим детям-кацапам, к своим братьям и сестрам — кацапам, к своим отцу и матери — кацапам. Любить Украину означает пожертвовать своей кацапской родней. Любовь — ненависть, и любовь — подвижничество».

И ничего, выходил себе журнал до сентября 1914 года, пока власти наконец не опомнились и не прикрыли «Хату» с ее человеконенавистническими идеями. Сейчас, кстати, принято считать, что это был журнал молодой интеллигенции, прогрессивный и умеренный. Но вообще украинскую прессу читали не без удовольствия и члены русских революционных и либеральных партий. Например, русскоязычный журнал «Украинская жизнь», который издавал Симон Петлюра, ставший впоследствии на короткое время во главе украинского квазигосударства, читали как раз русские интеллигенты и революционеры. Как писал историк Николай Ульянов:

«Украинофильство», под которым разумелась любовь не к народу малороссийскому, а к казацкой фронде, сделалось обязательным признаком русского освободительного движения. В развитии украинского сепаратизма оно было заинтересовано больше самих сепаратистов. Шевченко у великорусских революционеров почитался больше, чем на Украине. Его озлобленная казакомания приходилась русскому «подполью» больше по сердцу, чем европейский социализм Драгоманова».

Стоит обратить внимание и еще на такой очень важный момент: всю Первую мировую войну русская разведка сообщала, что в немецких и австрийских лагерях для русских военнопленных идет активная вербовка малороссов, с ними работают пропагандисты, с ними проводятся лекции. В этой работе, как я уже упоминал, принимали участие лидеры украинских партий Галиции. Но помимо них это были и просто идейные украинские активисты. Из записки Департамента полиции Российской империи:

«В июне 1916 года поступила в Департамент полиции изданная к 1-му того же июня сводка сведений об организации шпионажа в Австро-Венгрии против России по данным контрразведывательного отделения Штаба Главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.

В этой сводке имеются нижеприводимые сведения, касающиеся «политической пропаганды» идей украинства среди русских военнопленных.

Германцы выписали из Буковины около восьмидесяти школьных учителей «украинцев» с целью вести пропаганду среди русских пленных, уроженцев Малороссии. Среди этих учителей особенно надо отметить бывшего вождя Украинской социал-демократической партии в Буковине Беспалко, знакомящего пленных с учением социализма и пользующегося среди них большою популярностью. Для удобства ведения пропаганды все пленные-малороссы размещены в отдельных бараках, в которых им и читаются лекции на малороссийском наречии. Пленным постоянно внушается, что они не русские подданные, а государства «украинского», которое благодаря немцам должно теперь быть выделено из состава России.

Стремление распропагандировать наших нижних чинов вызвано исключительно желанием внедрить в них революционный дух, дабы вызвать беспорядки в России, если не теперь, то хотя бы после войны. По мнению немцев, результатом революции в России будет выполнение мечты австрийских украинцев о создании самостоятельной Украины.

Для распространения главным образом среди наших нижних чинов, находящихся в плену, комитетом издан отдельной брошюрой под заглавием «Що теперь дiется в России» перевод статьи Краснова, якобы петроградского корреспондента мюнхенского социал-демократического журнала «Die Clocke». Основная мысль этой брошюры та, что войны желает только русская буржуазия в своих интересах, между тем как демократические классы — с одной стороны, правые круги — с другой, жаждут мира. В брошюре, в явно преувеличенной форме, говорится о царящей в России дороговизне, неурядицах на железных дорогах, недостатках в снабжении войск, беспорядках в войсках и т. д.

Австрийцы не ограничиваются украинской пропагандой только среди пленных, но ведут таковую и среди населения занятых ими местностей Волынской губернии. С этой целью ими, между прочим, открыты школы с преподаванием на «украинском» языке во Владимире-Волынском, Луцке и некоторых селениях Владимиро-Волынского уезда.

Как дополнение к пропаганде украинских идей среди пленных, можно отметить прием главнокомандующим эрцгерцогом Фридрихом депутации «украинцев» в составе председателя Национального совета украинцев депутата Левицкого и вице-председателя депутата Васильке. Депутаты выразили главнокомандующему свою благодарность за режим, установленный в русской «Украине», занятой австро-венгерскими войсками, и заявили, что «русские украинцы ищут свое спасение только в Австрии и видят свое будущее тесно связанным с двуединой монархией и ее династией». Эрцгерцог благодарил депутатов и выразил свое восхищение мужеством и преданностью «украинцев», создавших для защиты своих интересов и интересов Австро-Венгрии громадные легионы.

В связи с этим надлежит еще отметить, что, как видно из поступившего в Департамент полиции протокола опроса младшего унтер-офицера 277-го пехотного Переяславского полка Бориса Торговца, находившегося некоторое время в Австрии в лагерях русских военнопленных, члены Союза освобождения Украины Жук (казначей союза), Дорошенко, Гавриленко и Лев Ганкевич посещали эти лагеря и вели пропаганду. Гавриленко в 1915 году производил перепись всех украинцев южных губерний России в лагере Шамория и Фрайштадта. Гавриленко и Дорошенко говорили пленным, что Украина должна отделиться от России при содействии Германии и Австрии и образовать отдельное государство под названием «Украина» во главе с каким-либо германским принцем. Торговец слышал, как приезжавшие в названные лагеря лица говорили, что в Петрограде и Киеве есть люди, сообщающие в Австрию украинцам военные сведения».

Лектора-энтузиаста Беспалко упоминает Павел Милюков, министр иностранных дел Временного правительства в 1917 году в своей книге «История русской революции». Тут, правда, стоит напомнить, что до революции и развала страны Милюков невероятно симпатизировал украинскому движению. Это потом в эмиграции, оставшись без родины, увидев Украину под контролем немецкой армии, он будет писать о пропаганде:

«Что касается пропаганды среди военнопленных украинцев, она началась еще весной 1915 г., когда все пленные «малороссы», соглашавшиеся признать себя «украинцами», были сосредоточены в лагере Раштадт. В этом лагере велись систематические лекции; одним из лекторов являлся австрийский профессор Беспалко, рисовавший перед слушателями картину вольного казачества и призывавший к свержению ненавистного ига Московии»[56].

Но несмотря на колоссальные усилия, на огромные средства, которые вкладывали в пропаганду среди пленных малороссов, они даже в лагерях не спешили признавать себя каким-то новым особым народом.

Лидер большевиков Владимир Ленин в письме своей партийной подруге Инессе Арманд от 30 января 1917 года как раз рассказывал историю одного солдата, которого в плену пытались убедить, что он не малоросс, а украинец.

«Пробыл год в немецком плену… в лагере из 27 000 человек украинцев. Немцы составляют лагеря по нациям и всеми силами откалывают их от России. Украинцам подослали ловких лекторов из Галиции. Результаты? Только 2 000 были за «самостийность»… Остальные впадали в ярость при мысли об отделении от России и переходе к немцам или австрийцам. Факт знаменательный! Не верить нельзя. 27 000 — число большое. Год — срок большой. Условия для галицийской пропаганды архиблагоприятные. И все ж близость к великорусам брала верх!»

Пауль Рорбах

Стоит объяснить, для чего Австрии и Германии была в принципе нужна Украина. Точнее Малороссия, оторванная от России и превращенная в подконтрольную территорию. Примерно для того же, для чего сегодня Европе и США нужна русофобская, бедная и агрессивная Украина. Идея буферного государства между Россией и Европой не умирала со времен, когда ее сформулировали польские политики и публицисты. Когда в конце 19 века сформировалась такая наука, как геополитика, идеи стали трансформироваться в технологии. И еще в ноябре 1914 года австрийский министр иностранных дел Леопольд фон Берхтольд говорил, что если целью войны является долгосрочное ослабление России, то в случае победы необходимо создавать независимую Украинскую державу.

Как таковую геополитическую доктрину, теорию, почему от Российской империи необходимо будет оторвать западные территории, сформулировал балтийский немец Пауль Рорбах. Он родился в Российской империи, в Курляндии, это нынешняя Латвия. И даже хотел учиться в Московском университете, но не успел с поступлением и образование получал в Европе. Рорбах был прекрасно образован — экономист, философ, юрист, теолог. Он дружил с заместителем начальника немецкого генерального штаба, генералом Людендорфом, он считался лучшим экспертом по России и русскому вопросу. В 1917 году написал работу под названием «Наша военная цель на Востоке и русская революция» («Unser Kriegsziel im Osten und die russische Revolution»). И там он изложил задачи Германии и ее союзников в этой войне, одна из них «раздробление русского колосса на его естественные, исторические и этнографические составные части. Этими частями являются Финляндия, прибалтийские провинции, Литва, Польша, Бессарабия, Украина, Кавказ и Туркестан». Это полностью раз и навсегда устранит русскую угрозу для Германии, но даже отторжение только Украины уже будет столь значимым ударом, что Россия от него не оправится. При этом Рорбах допускал, что Россия может остаться цельным государством, но федерацией, точнее, скорее уж конфедерацией. Например, балтийские провинции могли бы, с его точки зрения, получить автономию и право выстраивать самостоятельную внешнюю политику с Германией. То же самое касалось и Украины, которая могла бы быть отдельным субъектом, а могла бы создать некое общее образование с Польшей. И оказавшись отрезанной от прямых выходов к Балтике и от Черного моря и получив буфер в виде независимой Украины, Россия будет вынуждена повернуть свои интересы на Восток. Обладая Малороссией, или, по терминологии Рорбаха, Украиной, Россия как раз и стала играть ту важную геополитическую роль в Европе, потому что выход к Черному морю и контроль над Крымом позволили России претендовать на контроль и над черноморскими проливами. И потому Рорбах делал вывод — если Украину от России не отторгнуть, то ее не победить.

«Устранение русской опасности, если время будет этому способствовать, последует путем отделения Украинской от Московской России — или эта опасность вообще не сможет быть устранена».

Рорбах призывал перестать воспринимать Россию как единое государство, а с теми, кто ведет борьбу за разделение России, устанавливать максимально тесные отношения и поддерживать эти движения. И возникает вопрос — что из высказанного Рорбахом перестало быть актуальным сегодня? Что из придуманного тогда хитрым и глубоко образованным балтийским немцем перестало применяться против России?

Революция неуклонно надвигалась на Российскую империю. Затянувшейся и совсем не победоносной войной были недовольны все — от солдат до членов императорского дома. Вся страна видела бессилие власти и бездарность генералов — на фоне невероятного героизма рядового состава и офицеров действующей армии. Февральская буржуазная революция 1917 года дала новый толчок к развитию украинского проекта. Пришедшее к власти Временное правительство симпатизировало украинскому движению, и почти сразу после переворота и отречения от престола Николая Второго из ссылки были возвращены Андрей Шептицкий и Михаил Грушевский. Правда, ссылка последнего была очень условной. Сначала он жил в Симбирске, потом в Казани, а с 1916 года в Москве. Он писал работы, встречался со знакомыми и друзьями, в их числе были и украинские политики, и московские, например, конституционные демократы, он даже сочинил две исторические драмы. Впрочем, находился он под надзором полиции. Преступления режима налицо. И кстати, разрешение на проживание в Москве ему выхлопотали его друзья и покровители из Академии наук «для возможности пользоваться библиотеками при научных занятиях».

Когда сразу после Февральской революции страна затрещала по швам, оказалось, что украинский сепаратизм, который всем казался чем-то незначимым, в действительности превращается в грозную силу. 4 марта 1917 года в Киеве собрались представители политических, общественных и культурных организаций, и они объявили о создании Центральной Рады.

От имени собравшихся была направлена телеграмма на имя председателя Временного правительства князя Львова и министра юстиции Керенского, где выражалась благодарность за заботу о национальных интересах украинцев и где были такие слова: «недалеко уже время полного осуществления наших давнишних стремлений к свободной федерации свободных народов». 7 марта руководителем Рады был выбран Грушевский, который тут же приехал из тяжелой невыносимой московской ссылки. Что неудивительно, ведь Раду собирали члены Общества украинских прогрессистов, которое являлось детищем Грушевского. Именно тогда и была сформулирована первая задача — начать создавать украинскую государственность, пока что в виде национальной автономии в составе России. 7 апреля состоялся Всеукраинский съезд, который определил, что Рада станет временным украинским парламентом, туда выбрали депутатов и начали вести себя как настоящее правительство.

Центральная Рада по сути своей была организацией, конечно, совершенно нелегитимной, потому что на Всеукраинский съезд приехали не представители населения, не делегаты, избранные на местах. Туда приехали просто активисты социалистических, социал-демократических партий и украинские активисты из девяти губерний, которые Грушевский считал территорией будущей Украины, то есть Харьковской, Полтавской, Черниговской, Киевской, Волынской, Подольской, Херсонской, Екатеринославской и Таврической. То есть, по сути, на Всеукраинском съезде была представлена небольшая группа партийных деятелей, которые сочли для себя возможным говорить от лица всех малороссов. Причем именно социалисты играли тогда важную роль. Один из основателей Украинской социал-демократической рабочей партии Владимир Винниченко заявлял с трибуны, что он прежде всего социалист, а потом уже украинец. Ну и потом из самозваного съезда была сформирована Центральная Рада. Что за люди туда вошли, что за люди собрались в Киеве на съезде, можно судить по воспоминаниям участников:

А дальше Центральная Рада стала выяснять с Временным правительством Керенского, сколько независимости им можно взять. То есть два нелегитимных правительства принялись с азартом пилить великую страну. Либеральное правительство соглашалось признать автономию Украины в границах пяти губерний: Черниговской, Полтавской, Киевской, Волынской и Подольской, соглашалось, чтобы на Украине появились шесть министерств (внутренних дел, промышленности и торговли, земледелия, продовольствия, труда и, наконец, местных финансов), соглашалось ввести должность украинского комиссара в кабинете министров России.

Центральная Рада хотела всего и сразу и желательно побольше: Украину в составе девяти губерний, а также прав для Центральной Рады на управление железными дорогами, почтой, телеграфом, своей украинской армией, которая уже начала создаваться. За этот процесс отвечал Симон Петлюра, бывший журналист, он стал генеральным секретарем по военным вопросам. Еще Рада затребовала контроль над финансами, а также переговорщики от Грушевского требовали для Украины права вести внешнеполитическую деятельность. То есть все по плану Рорбаха. Совпадение ли? Теперь уже не узнать. К середине лета 1917 года Центральная Рада поняла, что в Петрограде (напомню, что в начале мировой войны Петербург переименовали в Петроград, чтобы отойти от немецкой топонимики) сидит кучка бессмысленных болтунов, которые не могут управлять даже самим Петроградом, не то что подавить революционное движение или киевских сепаратистов. Еще в июне было сформировано первое украинское правительство — Генеральный секретариат. Затем уже сам Генеральный секретариат принял декларацию, признав Центральную Раду высшим исполнительным и законодательным органом «всего организованного украинского народа». Газета «Киевская мысль» писала:

Потом Петроград поставили перед фактом, когда 18 июля Рада издала свои «Основы временного управления на Украине». Генеральный секретариат признавался высшим органом власти, в него входили 14 генеральных секретарей (министров), все законы Временного правительства были лишены силы прямого действия, они вступали в силу только после перевода на украинский и опубликования их в украинском правительственном вестнике. И Рада посчитала, что в состав Украины должны войти все же 9 российских губерний. Но тут стоит пояснить, что вся эта политическая возня была заметна только в самом Киеве, и украинское государство существовало только на бумагах и в мечтах его строителей.

23 июля 1917 года в девяти губерниях «Украины» прошли выборы в органы городского самоуправления. Общероссийские партии получили 870 мест, сторонник федерального устройства и частичной независимости — 128, те, кто выступал за полное отделение от России, ни одного. А тем временем вся Россия и Малороссия скатывались в хаос. Всюду, даже в крупных городах, открыто бродили дезертиры, бежавшие с фронта, начинались грабежи, мародерство, Центральная Рада с этим справиться могла так же, как Временное правительство могло справиться с сепаратистами. То есть никак. При этом в Россию возвращались сотни освобожденных немцами и австрийцами из плена солдат, с которыми была проведена идеологическая работа. Да, она действовала не на всех, но при этом были и те, кто на фронт уходил малороссом или русским, а приходил домой украинцем. Из лагерей для военнопленных в самой России стали бежать галицкие украинцы, например из Сечевых Стрельцов. Они, кстати сказать, воевали не очень активно, почти сразу сдавались в плен. И вот так в Киеве 1917 года оказались, например, Евгений Коновалец и Андрей Мельник — будущие отцы украинского национал-фашизма, создатели Организации Украинских Националистов. В Киеве они поначалу занимались агитацией, а потом стали создавать боевые отряды, будущую армию. В октябре 1917 года Коновалец, например, собрал из бывших пленных галичан Галицко-Буковинский курень «сечевых стрельцов», который вошел в состав полка имени гетмана Петра Дорошенко.

Выходили на свободу и возвращались из ссылок и высланные из Галиции в начале мировой войны украинские активисты, многие из которых были запятнаны участием в карательных акциях против русских галичан. В итоге русский город Киев оказался переполнен не просто сторонниками украинской идеи, а лютыми, основательными русофобами. При этом галичане считали, что они стоят на ступень выше всяких местных малороссов, потому что они-то из «сознательных украинцев», потому что Галиция — это Пьемонт украинства, потому что они говорят на настоящем украинском языке, не то что тут на малороссийском, почти что русском. И эти люди становились во главе украинского движения осенью 1917 года. О том, каким был Киев в годы революции и Гражданской войны, любой желающий может прочитать у Михаила Булгакова в «Белой гвардии». Бывший очевидцем этих событий, писатель очень точно передал ужас и недоумение русских людей, населявших один из главных городов империи, которые они испытывали, видя становление «украинского государства». Интересно, что в эти дни думал так много раз упомянутый мной академик Шахматов, который когда-то, в декабре 1912 года, написал своему товарищу, юристу Анатолию Кони:

Интересно, что «органы госбезопасности» Российской империи работали в эти дни, и даже несмотря на то, что у власти находились люди слабые и невнятные, офицеры, давшие присягу государству, как часто бывало в истории России, оставались ей верными до конца. В частности, незадолго до октябрьской революции российская контрразведка зафиксировала контакты Грушевского и его соратников с сотрудниками австрийских и немецких спецслужб. Готовился даже арест главы Центральной Рады, и вполне вероятно, что он мог бы изменить ситуацию. Но после прихода к власти большевиков сделать это стало невозможно. В 1920 году, в эмиграции, бывший генерал русской армии Юрий Романовский написал в книге «Украинский сепаратизм и Германия» такие слова:

И стоит сказать, что даже в уже начинавшемся хаосе русская контрразведка представляла вполне реальную силу. Потому что канцлер Германии Георг Михаэлис был вынужден предостерегать своих коллег по кабинету:

Ленинское правительство Советской России в декабре 1917 года выдвинуло Украине ультиматум и потребовало «оказывать содействие революционным войскам в деле их борьбы с контрреволюционным кадетско-калединским восстанием», который Украинская Рада отвергла. Тогда в Раде случился раскол: депутаты-большевики перебрались в Харьков, где в конце декабря 1917 года создали свое правительство, Народный секретариат Украинской народной республики.

К началу 1918-го власть Центральной Рады стала еще более виртуальной. Она заседала в Киеве, издавала какие-то указы, но на местах их никто не выполнял. В январе 1918 года УНР была провозглашена независимой страной, Генеральный секретариат стал Советом министров. А в ночь с 15 на 16 января в Киеве произошло восстание большевиков, не согласных с политикой Центральной Рады и с объявленной независимостью Украины. Это событие стоит того, чтобы рассказать о нем подробнее.

События развивались так. На киевском заводе «Арсенал» рабочие с помощью военных заняли склад конфискованного оружия. Военные, кстати, были из сформированного Радой Шевченковского полка. Восстанием руководили большевики и активисты городского совета рабочих и солдатских депутатов. В ночь на 16 января начались бои восставших рабочих и солдат с украинскими частями. При этом часть солдат из украинских подразделений поддержали восстание, это были Богдановский, Шевченковский полки и полк имени Сагайдачного. То есть не все малороссы, попавшие в армию УНР, стали сразу считать себя украинцами и были готовы воевать за украинскую идею. 16 января восставшие потребовали у Центральной Рады передать власть советам депутатов, Рада, понятное дело, отказалась, и в городе снова начались бои. Эпицентром восстания был завод «Арсенал», также повстанцы смогли захватить станцию Киев-Товарный, мосты через Днепр, Киевскую крепость и несколько складов оружия. Затем они, по сути, блокировали центр Киева, в городе началась забастовка, не ходил транспорт, не работал водопровод, не было электричества.

У Центральной Рады не было практически никаких возможностей что-либо сделать с восставшими. Против них воевали в основном оголтелые украинцы, в частности Галицко-Буковинский курень Сечевых Стрельцов и Вольное казачество. Большая часть военных вообще предпочла ни во что не вмешиваться. И вот интересно — в Киеве тогда находились около 20 тысяч солдат и офицеров русской императорской армии. Они не приняли ничью сторону, апатично наблюдая за тем, что происходит на улицах.

Центральная Рада, понимая всю отчаянность своего положения, издавала документы, где информировала киевлян, что все под контролем, что переживать повода нет. Это все, на что она была способна. Но 19 января в Киев добрались идейные украинские части, отступавшие под ударами большевиков — Гайдамацкий кош Слободской Украины под командованием Симона Петлюры и 1-я сотня куреня Сечевых Стрельцов под командованием Романа Сушко. За двое суток они подавили почти все очаги восстания, кроме завода «Арсенал». Утром 22 января украинские части завод взяли, в этом штурме и последующих расстрелах — а расстреливали и подростков, и детей, которые были среди восставших, — особо отличились «стрельцы» Евгения Коновальца.

Но было ясно — украинская квазигосударственность доживает последние дни. На Киев шли отряды большевиков, причем большую часть армии составляли не засланные москали, а свои местные украинские социалисты и большевики. По оценкам украинских историков, численность армии большевиков тогда составляла около 30 или даже 40 тысяч штыков. Украинский историк и политик, очевидец и участник этих событий, член Центральной Рады Дмитрий Дорошенко в одной из своих работ довольно точно определил численность отрядов большевиков, он даже перечисляет эти отряды, и по его подсчетам больше 10 тысяч собрать они никак не могли. Но возникает вопрос: а как, пусть даже 40 тысяч военных (поверим не очевидцам, а современным украинским историкам), смогли захватить 30-миллионную Украину, которая, как утверждают современные киевские историки, жаждала независимости от москалей? Отчего идейные бойцы оказались способны только расстреливать восставших в Киеве? А все очень просто — на самом деле революция в Российской империи была социальной, а не национальной. И потому вне зависимости от национальной принадлежности большинство людей шли за лозунгами большевиков о социальной справедливости, а не за лозунгами украинских самостийников о свободной Украине. Люди просто не понимали, что это такое.

Есть очень интересная деталь: в марте 1917 года Грушевский написал брошюру «Кто такие украинцы и чего они хотят». Название просто говорит само за себя. Нужно ли было в 1917 году объяснять, кто такие немцы и чего они хотят? Или кто такие русские и чего они хотят? Кто такие татары? Киргизы? Грузины? Поляки? Англичане? А вот про украинцев надо было объяснять. Дмитрий Дорошенко в своих воспоминаниях о событиях 1917 года тоже вспоминал:

В воспоминаниях еще одного деятеля Центральной Рады есть такие слова: «Українські соціялісти поставили собі за першу і з початку за одиноку ціль: поділити після Марксового катехизму українську націю на кляси. Одно тілько вони забували, що на Великій Україні тоді ще не було Української Нації!»[58].

(Украинские социалисты поставили себе как первую и вначале единственную цель: поделить согласно Марксовому катехизису украинскую нацию на классы. Одно только они забывали, что на Великой Украине тогда еще не было Украинской Нации!)

В конце января 1918 года Киев был осажден большевиками, причем один из очевидцев, переживший осаду Порт-Артура в 1904 году, генерал Костенко писал, что артиллерийский обстрел Киева был ничуть не слабее боев Русско-японской войны.

8 городе началась паника, но не меньшая паника охватила правительство, на своих постах оставалось только четыре министра, прочие «исчезли неизвестно куда, не подавая о себе никакой вести».

Правительство и Рада бежали куда глаза глядят, точнее в сторону западной границы, никаких конкретных планов, а что же делать теперь, у них не было. Большевики в захваченном Киеве устроили охоту на офицеров царской армии, по некоторым подсчетам, их было расстреляно более 5 тысяч. Расстреливали без суда и следствия и украинцев, особенно тех, кто успел послужить в украинских военных частях. Как вспоминают очевидцы, многие молодые люди стали жертвами своих романтических украинских настроений. Они брили голову, оставляя чубы и оселедцы, «как у настоящих украинских казаков», когда пришли большевики, украинцы, конечно, чубы сбрили, но на коже оставались светлые пятна. По ним большевики легко узнавали «гайдамаков», так они называли бойцов украинских подразделений, и тут же их расстреливали. Интересно, что когда правительство большевиков переехало из Харькова в Киев и начало работать, то все служащие учреждений, утвержденных Центральной Радой, согласились работать и с большевиками. Войсками в городе командовал украинец (или если привычнее, малоросс) Юрий Коцюбинский, сын известного украинского писателя.

Все эти события в Киеве происходили на фоне переговоров о мире в Бресте, которые с декабря 1917 года вели между собой делегация Советской России, с одной стороны, а с другой — делегации Германии и ее союзников: Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарского царства. Содержание и все перипетии этих переговоров, как они проходили и какие интриги развивались за кулисами, пересказывать в этой книге бессмысленно. О Брестском мире написано немало научных работ и книг с подробным разбором и анализом событий.

Здесь важно лишь пояснить — договаривались о мире страны, у которых, в общем, уже не было ресурса воевать. Но у России были самые слабые позиции. Большевики не контролировали всю территорию страны, что, конечно, понимали немцы. Но они были той единственной властью, с кем можно было подписывать документы. Впрочем, украинскую делегацию на переговоры немцы тоже позвали. И пока в Киеве шли бои, делегация УНР пыталась решить судьбу Украины как отдельного субъекта. Тут, правда, надежды не совпали с реальностью. Немцы позвали украинскую делегацию, не чтобы слушать их пожелания, а чтобы иметь рычаг давления на большевиков. И еще до подписания мирного договора с Советской Россией Германия и союзники 9 февраля 1918 года подписали мирный договор с Украиной, признав, по сути, ее статус как независимого государства. Все по плану Рорбаха. И большевикам осталось только смириться с этим.

Воевать с Германией не было ни сил, ни средств. Но Германия и Австро-Венгрия, конечно, пообещали помощь Центральной Раде против войск большевиков. В обмен на это УНР обязалась поставить союзникам в течение полугода миллион тонн зерна, 400 миллионов яиц, до 50 тысяч тонн мяса рогатого скота, сало, сахар, пеньку, марганцевую руду. Австро-Венгрия обязалась создать автономную Украинскую область в Восточной Галиции. Но к Галиции мы вернемся чуть позже. То есть, по сути, украинцам пообещали ввести на их территорию оккупационные войска, а за это им еще предстояло заплатить. Ничего не напоминает? Евроинтеграция всегда выглядит привлекательно, но оказывается выгодной только одной стороне.

А тем временем бегство Центральной Рады продолжалось. Она хотела было задержаться в Житомире, но их попросили оставить город «во избежание неприятностей для города». Во многих городах Украины уже захватили власть большевики. Впрочем, и убегая, Рада продолжала работать, издавала указы о введении новой денежной единицы — гривны, о государственном гербе с трезубом. И вот где-то в пути к ним пришло известие о заключении украино-германского мира, на очень «выгодных» условиях. Русский историк Андрей Дикий описывает эти события так:

«Центральная Рада и Правительство, как передает и своих воспоминаниях министр Порш, узнали одновременно о заключении мира и о движении немцев на Украину, находясь в вагонах около станции Сарны. При этом известии, сообщает А. Севрюк в своей книге «Брестский мир», Грушевский расплакался. Расплакался и Петлюра, по свидетельству его ближайшего сотрудника — Исаака Мазепы.

А. Севрюк объясняет эти слезы так: «Приход немцев на Украину был драмой его (Грушевского) жизни. Те, кто обвиняли его в том, что он является орудием австрийской или немецкой интриги, теперь получили в свои руки против него оружие». С этим объяснением трудно не согласиться. Действительно, оправдать правительство, называющее себя демократическим, в призыве иностранной вооруженной силы после того, как оно лишилось территории и не нашло поддержки населения, очень трудно. Слезы же дела не меняют, а только вызывают недоумение и ставят вопрос, были ли они искренни и не были ли они просто дешевой демагогией (в том, что они были, после свидетельства трех министров, сомнений нет). Если они были искренними, то это свидетельствует о безграничной наивности руководителей политики Украинской Народной Республики, которые не в состоянии были предвидеть последствия заключения мира, на что они сами дали делегатам согласие. Непонятно также, зачем было плакать при известии, что немцы двинулись на Украину. Ведь если бы они не двинулись — никаких надежд на удержание в своих руках власти ни у Грушевского, ни у Петлюры не было. Зачем же было плакать, если шли спасители? И не им ли навстречу бежала Рада? Многочисленные украинские сепаратистические историки и мемуаристы никаких вразумительных объяснений этих слез не дают, давая этим основание для нелестных умозаключений об их вождях».

Немного поплакав, Грушевский, Петлюра и прочие вожди украинства решили возвращаться в Киев. Какая в конце концов разница, добиваться власти самим или забрать ее с помощью немецких штыков? 1 марта 1918 года первый батальон немецкой пехоты высадился на вокзале Киева. Реализация проекта «Украина» началась по-настоящему. В современной украинской исторической литературе принято рассказывать, что весной 1918 года украинская армия освобождала города, двигаясь на Восток, и почти нигде не встречала сопротивления. И это действительно правда. Отчасти. Просто историки забывают упомянуть, что украинские подразделения шли вместе с немецкой армией, и 3000 бойцов Петлюры, конечно, ни для кого не представляли угрозы. В отличие от немецких дивизий. Правда, немцы действительно позволяли в города первыми войти украинским стрелкам, из вежливости.

После взятия Киева немцы двинулись в левобережные губернии Украины, и к концу апреля почти вся ее территория была оккупирована. И пока немцы и австрийцы занимались серьезными делами, правительство и Центральная Рада вернулись в столицу и продолжили свою работу. Как будто не было ни позорного бегства, ни слез и печали. Рада издавала новые указы и законы, раздавала землю сельской бедноте, что вызвало огромные проблемы. Потому что не только крупные помещики, но и зажиточные крестьяне не горели желанием отдать свою землю каким-то «земельным комитетам». Упомянутый мной Дмитрий Дорошенко писал о тех днях:

«Вообще — некуда правду деть — украинский хаос должен был поразить каждого свежего человека. Чем меньше встречали немцы на своем пути порядка, тем больше росла у них мысль о необходимости, по возможности, самим брать все в свои руки, чтобы обеспечить себе транспорт, снабжение и собственную безопасность»[60].

И правда, немецкие оккупационные власти и дипломаты постоянно сталкивались с тем, что власть Центральной Рады люди не воспринимают всерьез, что правительство непопулярно, что большевики пользуются огромной поддержкой населения. По данным австрийских архивов, донесения военных и дипломатов содержали сведения, «что никакой Украинской Республики в действительности нет, что это один фантом, что существует кучка молодых политиков весьма радикального направления, которой удалось каким-то образом очутиться в роли правительства».

Иными словами, немцы стали понимать, что если они и правда хотят заполучить все ресурсы Украины/Малороссии, то им придется или все делать самим, или искать среди местной элиты каких-то вменяемых людей. Потому что после первых недель общения фельдмаршал Айхгорн, командующий немецкими войсками на Украине, просто перестал пускать к себе большую часть украинских министров и политиков. Австро-венгерский дипломат, посол в Киеве Иоганн Форгач фон Гимеш писал в Вену по поводу украинского руководства:

«Все они находятся в опьянении своими социалистическими фантазиями, а потому считать их людьми трезвого ума и здравой памяти, с которыми бы было можно говорить о серьезных делах, не приходится. Население относится к ним даже не враждебно, а иронически-презрительно».

Павел Скоропадский

Но немцам и австрийцам нужен был малороссийский хлеб, уголь и прочие ресурсы. И они решили Центральную Раду ликвидировать. Сначала они разоружили часть вооруженных подразделений украинского правительства. Через два дня, 28 апреля 1918 года, когда лидеры Центральной Рады обсуждали действия немецких союзников, в зал заседания зашел немецкий лейтенант и несколько солдат. Офицер скомандовал, как говорили очевидцы, по-русски: «Именем немецкого правительства приказываю вам всем поднять руки вверх». Все молча, без споров и пререканий встали с поднятыми руками. Лейтенант арестовал и увел с собой двух министров. Список у него был больше, но остальные в зале отсутствовали. Всех участников заседания Рады обыскали, потом немцы ушли, ушли и все украинские политики. Заседать им больше не хотелось. Потом один из свидетелей этого позора писал в воспоминаниях:

«…стыдно было за свой народ при виде того, как его «вожди», все эти самоуверенные юноши и полуграмотные «диячи», с поднятыми руками стояли перед немецким лейтенантом, со страхом ожидая, что будет дальше… Как провинившиеся дети перед строгим учителем. Еще стыднее было на следующий день, когда они единогласно принимали земельный закон с отказом от социализации земли, в спасительности которой они уверяли весь народ. Когда же они лгали? Раньше или сегодня? Где их идейность, их принципиальность? Все улетучилось от окрика лейтенанта… 28 апреля я убедился в их трусости, 29 апреля — в их беспринципности»[61].

Действительно, на следующий день Рада собралась вновь и стала как ни в чем не бывало принимать законы. Но одновременно в Киеве собрался «Хлеборобский Конгресс», который организовали две структуры — «Украинская Народная Громада» и «Союз Земельных Собственников». Туда съехались в большинстве своем землевладельцы и богатые крестьяне. Раду с ее социалистическими воззрениями они сильно не любили, особенно после того, как она легко поделила землю. Землевладельцы заседали и решали, как положить конец происходящим безобразиям и анархии, и решили выбрать гетмана. Им провозгласили Павла Скоропадского. Выходец из семьи крупных землевладельцев, профессиональный военный, герой Русско-японской и Первой мировой войны, он был умеренным украинским федералистом. То есть Украину он видел в некоем союзе или федерации с Россией. Гетман Скоропадский обратился к конгрессу, кстати сказать, на русском языке:

«Господа! Я благодарю вас за то, что вы мне доверили власть. Не для собственной корысти я беру на себя бремя временной власти. Вы сами знаете, что везде ширится анархия и что только твердая власть может завести порядок. На вас, хлеборобы, и на зажиточные круги населения я буду опираться и молю Бога, чтобы Он дал нам силы и твердости спасти Украину».

Отряды, верные Скоропадскому, быстро заняли все правительственные здания, части, верные Центральной Раде, перешли на сторону Скоропадского, кроме стрельцов Коновальца, но и он через день предложил гетману свои услуги. А сама Центральная Рада была распущена без каких-либо церемоний, пришел отряд вооруженных сторонников гетмана и разогнал болтунов по домам. Немцы в перевороте напрямую не участвовали, но, конечно, Скоропадский действовал с их ведома. И важно, что никто во всем Киеве, да что там, во всей Украине не встал на защиту Рады.

И в жизни новообразованного квазигосударства начался относительно новый этап. Относительно новый потому, что новым стал только руководитель: Грушевского, который уехал вскоре в Вену, поменяли на Скоропадского, а в целом мало что изменилось, вся реальная власть принадлежала немцам и австрийцам. В 1919 году в интервью газете «Daily Mail» начальник немецкого штаба Восточного фронта генерал Гофман заявил:

«Украина и другие государственные образования не более как эфемерное создание… В действительности Украина — это дело моих рук, а вовсе не творение сознательной воли русского народа. Никто другой, как я, создал Украину, чтобы иметь возможность заключить мир, хотя бы с одной частью России…»

Но мира не получилось. Взявший власть Скоропадский оказался ненамного популярнее Центральной Рады. Скоропадского невзлюбили все. Украинцы за разгон Рады и за нежелание окончательно рвать с Россией. Русские, особенно бывшие офицеры, считали гетмана как раз сепаратистом и предателем. Ведь раньше был своим, русским офицером, а теперь? Большевики его не любили, потому что он был противником большевистских социальных реформ, в частности раздачи земли бедноте. То есть во многом он напоминал Петра Порошенко, которого не любят ни националисты, ни жители Донбасса. И который сохраняет власть, пока этого хочет американское посольство. При этом Скоропадскому нельзя отказать в последовательности и уравновешенности, наверное, в этом была его проблема. Например, в Киеве оказалось множество людей, бежавших от Гражданской войны в России. Многие из них идеи украинства и независимой Украины не разделяли, что понятно. И вели они себя так, как будто все происходящее вокруг — это лишь временное недоразумение. Вот Украина — эти люди в шароварах. И это тоже понятно, потому что ничего подобного империя еще три года назад не знала. Но империи-то уже не было. И вот гетманское МВД выпустило в какой-то момент интересный указ, написанный не без злой иронии:

«По заказу посетителей находящиеся в ресторанах оркестры играют монархические русские песни… при этом присутствующие выслушивают и стоя отдают честь… Приказываю: 1. Участников подобных демонстраций задерживать и отправлять в Россию, чтобы они там с честью могли на деле, а не в ресторанах, гульбищах проявлять свою преданность дорогим для них политическим идеям».

Часть официальных документов продолжали писать на русском. Потому что вокруг Скоропадского были сплошь царские чиновники, которые украинского не знали. И были готовы работать, и даже строить Украину, но как часть будущей единой страны. К этому же склонялся и сам гетман. Однако во времена правления Рады все делопроизводство перевели на украинский язык. Точнее даже, на его галицкий вариант, который малороссы не понимали. Немцы и австрийцы объяснили Скоропадскому, что ему не стоит языковую политику менять, иначе чем еще подчеркнуть, что Украина не Россия. И Скоропадский продолжил языковую и культурную украинизацию. И украинцы, особенно галичане, считали, что он делает все слишком уж мягко, а русские полагали, что, напротив, идет уничтожение русского языка. Но самое главное, что большинство даже украинских политиков говорили и писали как раз на русском. Дмитрий Дорошенко писал по этому поводу:

«Почти все образованные люди, за незначительным исключением, употребляли русский язык, и это вовсе не означало недостаток украинской национальной сознательности или патриотизма, а было последствием воспитания, привычки и всего комплекса обстановки жизни. Да и в народе уже исчез тот чистый украинский язык, какой мы видим в произведениях Мирного, Левицкого, Гринченка. Его приходится возрождать главным образом с помощью школы»[62].

Современный историк, одессит Виктор Савченко, считает, что, по сути, с мая 1918 года на Украине началась крестьянская война и против немецких и австрийских оккупантов. И против Скоропадского.

«В ходе локальных восстаний украинских крестьян только за шесть первых месяцев пребывания иноземных армий на Украине было убито около 22 тысяч австро-немецких солдат и офицеров (по данным немецкого Генерального штаба) и более 30 тысяч гетманских вартовых. Фельдмаршал фон Эйхгорн указывал, что более 2 миллионов крестьян на Украине выступило против австро-немецкого террора. Можно сказать, что только в повстанческих вооруженных отрядах в мае — сентябре 1918 года успело побывать до 100 тысяч человек. <…> Восстания крестьян практически сорвали сбор и вывоз из Украины продовольствия. <…> Интервенты, рассчитывающие на большее, так и не смогли преодолеть продовольственный кризис в Германии и Австрии за счет Украины»[63].

Причины для этого были, потому что Скоропадский за преобразования взялся жестко: отменил все, что ввела Рада с ее социалистическими ориентирами. Рабочий день вместо 8 часов стал 12, бастовать Скоропадский запретил, большую часть урожая крестьяне обязаны были сдать, заодно ввели прод налог и вернули землю помещикам. При этом по всем девяти украинским губерниям бродили банды и шайки, официальные и неофициальные. И не стоит забывать, что в России шла Гражданская война. Белые против красных. И как бы украинские политики ни пытались делать вид, что теперь-то это не их проблемы, теперь-то они независимые, в действительности ситуация влияла и на Украину.

Гетман пытался создать более-менее боеспособную украинскую армию. Из военнопленных, побывавших в немецком плену и прошедших идеологическую обработку, сформировали две дивизии. Правда, немецкое оккупационное командование отнеслось к этому без восторга, во-первых, потому что не доверяло украинским воякам, во-вторых, потому что не считало их боеспособными. В ноябре 1918 года закончилась Первая мировая война. Германия и ее союзники признали свое поражение, и по условиям перемирия со странами Антанты немецкие войска стали выходить с территории Украины. А в это время там зрел новый заговор, уже против Скоропадского. Потому что он издал и подписал «Грамоту о федерации Украины с Россией». Этот шаг по-разному оценивали современники. Вот, например, руководитель гетманского украинского Телеграфного агентства Дмитрий Донцов (тот самый, отец национализма, он приехал в Киев еще до прихода немцев) считал ее предательством: «Что Грамота провозглашала федерацию с несуществующей Россией, ее не оправдывает. Вопрос государственной независимости — не вопрос тактики, а принципа».

Другие, наоборот, видели в этом тонкий расчет, потому что Скоропадский, по сути, сделал Украину центром возрождения страны, «собирания земель» и, возможно, центром будущего государства, как писал один из его сторонников, «Скоропадский приобщил Москву к Украине, а не Украину в Москве». И так могло показаться: Украина была не столь разорена, как Россия, которая уже стала полем жестоких боев между белыми и красными. Но по большому счету одной, единой России, с которой можно было бы объединяться, на тот момент не существовало. 13 ноября 1918 года была сформирована Директория УНР (новое правительство), во главе которой встали Симон Петлюра и украинский политик-социалист Владимир Винниченко. Петлюру еще в июле арестовывали по подозрению в подготовке заговора, потом отпустили под честное слово. И он тут же уехал в Белую Церковь, город недалеко от Киева, продолжать готовить восстание. В Белой Церкви находились галичане, «сечевые стрельцы». Их разоружили и распустили в первые же дни правления Скоропадского, они поболтались без дела и попросили разрешить им снова собрать свое подразделение. Им позволили, и они стали ударной силой восстания. Но вообще его поддержали во многих крупных городах. Симон Петлюра обратился к населению:

Симон Петлюра

«По приказу Директории Украинской Республики, я, как Верховный Главнокомандующий, призываю всех украинских солдат и казаков бороться за государственную самостийность Украины против изменника, бывшего царского наймита, генерала Скоропадского, самочинно присвоившего себе права Гетмана Украины. По постановлению Директории, Скоропадский объявлен вне закона за преступления против самостийности Украинской Республики, за уничтожение ее вольностей, за переполнение тюрем лучшими сынами украинского народа, за расстрел крестьян, за разрушение сел и за насилия над рабочими и крестьянами. Всем гражданам, живущим на Украине, запрещается, под угрозой военного суда, помогать кровопийце — генералу Скоропадскому в бегстве, давать ему продукты и защиту. Обязанность каждого гражданина, живущего на Украине, арестовать генерала Скоропадского и передать его в руки республиканских властей.

Гетманские распоряжения и приказы по войскам отменяются; войсковые части гетмана Скоропадского, дабы устранить ненужное кровопролитие и разруху, должны перейти в ряды войск Республики вслед за теми, которые уже перешли.

Войска Республики имеют целью вдребезги разбить строй, установленный гетманским правительством, уничтожить нагайку, на которую он опирался до последнего момента. В этот великий час, когда на всем свете падают царские троны, освобождаются народы, когда на всем свете крестьяне и рабочие стали господами, — в эту минуту мы, братья казаки, разве позволим себе пойти за помещиками, за гетманским правительством против своих отцов? В этот великий час вы, братья казаки, разве осмелитесь служить продажным людям, которые сами продавались и хотят Украину продавать бывшим царским министрам России и господствующему классу — безработному русскому офицерству и мародерам, которые собрались в контрреволюционное логово на Дону».

Текст удивительный, потому что мог бы быть написан, например, Лениным или Троцким, потому что он скорее не национальный, а социалистический, коммунистический по сути и по духу, и по риторике тоже. Кстати, поэтому восстание Директории было поддержано украинскими большевиками. Немцев, которые могли бы в два счета подавить это выступление, в одних местах уже не было, в других они не вмешивались, части, верные гетману, или разбегались, или сдавались и целиком переходили на сторону Петлюры. За две недели восстание охватило всю Украину, за исключением Киева. 14 декабря 1918 года Скоропадский написал отречение:

«Я, Гетман всей Украины, на протяжении семи с половиной месяцев прилагал все усилия, чтобы вывести край из того тяжелого положения, в котором он находится. Бог не дал мне сил справиться с этим заданием, и нынче я, принимая во внимание условия, которые сложились, и руководясь исключительно добром Украины, отказываюсь от власти. — Павло Скоропадский».

В два часа дня Гетман оставил дворец, его спрятали немцы, потом помогли ему выехать в Германию, где он погиб в конце Второй мировой войны под бомбежками американских союзников.

Константин Паустовский

Украиной начала править Директория. Про нее в народе тогда ходила поговорка «В вагоне Директория — под вагоном территория». То есть власть нового правительства была еще более ограниченной, чем у предыдущих, а само оно в глазах населения выглядело еще более опереточно, чем предшественники. Замечательный русский писатель Константин Паустовский был свидетелем того, как Директория занимала Киев, как она пыталась управлять Украиной и что из себя представляла. Стоит привести обширную цитату. Хотя бы еще и потому, что по ее прочтении возникает полное ощущение, что за последние сто лет мало что изменилось, во всяком случае, аллюзии возникают самые прямые.

«Накануне по городу были расклеены объявления от коменданта. В них с эпическим спокойствием и полным отсутствием юмора сообщалось, что Петлюра въедет в Киев во главе правительства — Директории — на белом коне, подаренном ему жмеринскими железнодорожниками. Почему жмеринские железнодорожники подарили Петлюре именно коня, а не дрезину или хотя бы маневровый паровоз, было непонятно. Петлюра не обманул ожиданий киевских горничных, торговок, гувернанток и лавочников. Он действительно въехал в завоеванный город на довольно смирном белом коне.

Коня покрывала голубая попона, обшитая желтой каймой. На Петлюре же был защитный жупан на вате. Единственное украшение — кривая запорожская сабля, взятая, очевидно, из музея, — била его по ляжкам. Щирые украинцы с благоговением взирали на эту казацкую «шаблюку», на бледного припухлого Петлюру и на гайдамаков, что гарцевали позади Петлюры на косматых конях.

Гайдамаки с длинными синевато-черными чубами — оселедцами — на бритых головах (чубы эти свешивались из-под папах) напоминали мне детство и украинский театр. Там такие же гайдамаки с подведенными синькой глазами залихватски откалывали гопак. «Гоп, куме, не журысь, туды-сюды повернысь!»

У каждого народа есть свои особенности, свои достойные черты. Но люди, захлебывающиеся слюной от умиления перед своим народом и лишенные чувства меры, всегда доводят эти национальные черты до смехотворных размеров, до патоки, до отвращения. Поэтому нет злейших врагов у своего народа, чем квасные патриоты.

Петлюра пытался возродить слащавую Украину. Но ничего из этого, конечно, не вышло. Вслед за Петлюрой ехала Директория — неврастеник писатель Винниченко, а за ним — какие-то замшелые и никому неведомые министры. Так началась в Киеве короткая легкомысленная власть Директории.

Киевляне, склонные, как все южные люди, к иронии, сделали из нового «самостийного» правительства мишень для неслыханного количества анекдотов. Особенно веселило киевлян то обстоятельство, что в первые дни петлюровской власти опереточные гайдамаки ходили по Крещатику со стремянками, влезали на них, снимали все русские вывески и вешали вместо них украинские.

Петлюра привез с собой так называемый галицийский язык — довольно тяжеловесный и полный заимствований из соседних языков. И блестящий, действительно жемчужный, как зубы задорных молодиц, острый, поющий, народный язык Украины отступил перед новым пришельцем в далекие шевченковские хаты и в тихие деревенские левады. Там он и прожил «тишком» все тяжелые годы, но сохранил свою поэтичность и не позволил сломать себе хребет.

При Петлюре все казалось нарочитым — и гайдамаки, и язык, и вся его политика, и сивоусые громадяне-шовинисты, что выползли в огромном количестве из пыльных нор, и деньги, — все, вплоть до анекдотических отчетов Директории перед народом. Но об этом речь будет впереди.

При встрече с гайдамаками все ошалело оглядывались и спрашивали себя, гайдамаки это или нарочно. При вымученных звуках нового языка тот же вопрос невольно приходил в голову — украинский это язык или нарочно. А когда давали сдачу в магазине, вы с недоверием рассматривали серые бумажки, где едва-едва проступали тусклые пятна желтой и голубой краски, и соображали, деньги это или нарочно. В такие замусоленные бумажки, воображая их деньгами, любят играть дети…

…Некогда блестящий Киев превратился в увеличенную Шполу или Миргород с их казенными присутствиями и заседавшими в них Довгочхунами.

Все в городе было устроено под старосветскую Украину, вплоть до ларька с пряниками под вывеской «О це Тарас с Полтавщины». Длинноусый Тарас был так важен и на нем топорщилась и пылала яркой вышивкой такая белоснежная рубаха, что не каждый отваживался покупать у этого оперного персонажа жамки и мед. Было непонятно, происходит ли нечто серьезное или разыгрывается пьеса с действующими лицами из «Гайдамаков».

Сообразить, что происходит, не было возможности. Время было судорожное, порывистое, перевороты шли наплывами. В первые же дни появления каждой новой власти возникали ясные и грозные признаки ее скорого и жалкого падения.

Каждая власть спешила объявить побольше деклараций и декретов, надеясь, что хоть что-нибудь из этих декларации просочится в жизнь и в ней застрянет.

От правления Петлюры, равно как и от правления гетмана, осталось ощущение полной неуверенности в завтрашнем дне и неясности мысли»[64].

Никакой внятной программы действий у Директории не было. Креативные молодые политики, случайно захватившие власть, не знали, что с ней делать и куда вести страну. Оказалось, что госуправление — это сложная штука, что там нужно думать, что-то уметь, кроме написания прокламаций, и брать на себя ответственность. Директория копировала то большевистскую систему, то царскую, потом занималась переименованием министерств и органов власти, началась чистка кадров — всех служащих, назначенных при гетмане, уволили. Объявили охоту на царских офицеров, за ношение погон и знаков различий царской армии сажали. Одним словом, реформы пошли. Как выглядел отчет Директории перед населением, описал тот же Паустовский. Простите за длинные цитаты, но оно того стоит.

«Однажды по Киеву были расклеены огромные афиши. Они извещали население, что в зале кинематографа «Арс» Директория будет отчитываться перед народом. Весь город пытался прорваться на этот отчет, предчувствуя неожиданный аттракцион. Так оно и случилось.

Узкий и длинный зал кинематографа был погружен в таинственный мрак. Огней не зажигали. В темноте весело шумела толпа. Потом за сценой ударили в гулкий гонг, вспыхнули разноцветные огни рампы, и перед зрителями, на фоне театрального задника, в довольно крикливых красках изображавшего, как «чуден Днепр при тихой погоде», предстал пожилой, но стройный человек в черном костюме, с изящной бородкой — премьер Винниченко.

Недовольно и явно стесняясь, все время поправляя глазастый галстук, он проговорил сухую и короткую речь о международном положении Украины. Ему похлопали. После этого на сцену вышла невиданно худая и совершенно запудренная девица в черном платье и, сцепив перед собой в явном отчаянии руки, начала под задумчивые аккорды рояля испуганно декламировать стихи поэтессы Галиной:

Рубають лiс зелений, молодий…

Ей тоже похлопали. Речи министров перемежались интермедиями. После министра путей сообщения девчата и парубки сплясали гопака.

Зрители искренне веселились, но настороженно затихли, когда на сцену тяжело вышел пожилой «министр державных балянсов», иначе говоря министр финансов. У этого министра был взъерошенный и бранчливый вид. Он явно сердился и громко сопел. Его стриженная ежиком круглая голова блестела от пота. Сивые запорожские усы свисали до подбородка. Министр был одет в широченные серые брюки в полоску, такой же широченный чесучовый пиджак с оттянутыми карманами и в шитую рубаху, завязанную у горла тесемкой с красными помпончиками. Никакого доклада он делать не собирался. Он подошел к рампе и начал прислушиваться к гулу в зрительном зале. Для этого министр даже поднес ладонь, сложенную чашечкой, к своему мохнатому уху. Послышался смех. Министр удовлетворенно усмехнулся, кивнул каким-то своим мыслям и спросил:

— Москали?

Действительно, в зале сидели почти одни русские. Ничего не подозревавшие зрители простодушно ответили, что да, в зале сидят преимущественно москали.

— Т-а-ак! — зловеще сказал министр и высморкался в широченный клетчатый платок. — Очень даже понятно. Хотя и не дуже приятно.

Зал затих, предчувствуя недоброе.

— Якого ж биса, — вдруг закричал министр по-украински и покраснел, как бурак, — вы приперлись сюда из вашей поганой Москвы? Як мухи на мед. Чего вы тут не бачили? Бодай бы вас громом разбило! У вас там, в Москве, доперло до того, что не то что покушать немае чего, а и немае чем.

Зал возмущенно загудел. Послышался свист. Какой-то человечек выскочил на сцену и осторожно взял «министра балянсов» за локоть, пытаясь его увести. Но старик распалился и так оттолкнул человечка, что тот едва не упал. Старика уже несло по течению. Он не мог остановиться.

— Що ж вы мовчите? — спросил он вкрадчиво. — Га? Придуриваетесь? Так я за вас отвечу. На Украине вам и хлиб, и сахар, и сало, и гречка, и квитки. А в Москве дулю сосали с лампадным маслом. Ось як!

Уже два человека осторожно тащили министра за полы чесучового пиджака, но он яростно отбивался и кричал:

— Голопупы! Паразиты! Геть до вашей Москвы! Там маете свое жидивске правительство! Геть!

За кулисами появился Винниченко. Он гневно махнул рукой, и красного от негодования старика наконец уволокли за кулисы. И тотчас, чтобы смягчить неприятное впечатление, на сцену выскочил хор парубков в лихо заломленных смушковых шапках, ударили бандуристы, и парубки, кинувшись вприсядку, запели:

Ой, що там лежит за покойник, То не князь, то не пан, не полковник, То старой бабы-мухи полюбовник!

На этом отчет Директории перед народом закончился. С насмешливыми криками: «Геть до Москвы! Там маете свое жидивске правительство!» — публика из кино «Арс» повалила на улицу»[65].

А ситуация между тем для Украины и для украинского движения развивалась совсем не веселая. На Украину в полной мере, по-настоящему пришла Гражданская война.

8 ноября в Курске большевики создали Временное рабоче-крестьянское правительство Украины, 30 ноября вышел Декрет о создании Украинской Советской армии. А через две недели ее подразделения начали наступление и взяли Новгород-Северский, Глухов, Шостку, Волчанск и Купянск. Другие части после отхода немецких войск, которые выводились с Украины, начали наступление на Харьков.

А в ночь с 1 на 2 января 1919 года в Харькове началось большевистское восстание. 3 января в Харьков вошли советские войска, на следующий день был создан Украинский фронт, и началось новое наступление на Полтаву и Киев. Директория объявила войну Советской России, но воевать за креативных политиков и их комичное правительство никто не хотел. Еще и потому, что украинские подразделения, подчиненные Директории, прославились мародерством и жесточайшими еврейскими погромами. В феврале 1919 года Красная Армия вошла в Киев. Огромную поддержку ей оказали отряды Нестора Махно.

Многие боевые части Директории состояли из крестьян, которые когда-то участвовали в восстании против Скоропадского. И вот как раз крестьяне массово переходили на сторону Красной Армии, потому что большевики не просто декларировали лозунг «Земля крестьянам», они его реализовывали, и об этом все знали. Крестьянские части армии Директории были по сути своей, говоря современными терминами, незаконными вооруженными формированиями, с полевым командиром во главе. И так они на сторону Советов и переходили — банда и ее батька атаман. Уже потом эти отряды приводили к штатам Красной Армии, давали должности, назначали комиссаров.

К весне 1919 года армия Директории потеряла какую-либо боеспособность. Под контролем Петлюры находились только Житомир и Винница. Летом обстановка немного изменилась. На территорию Украины перешли войска Западно-Украинской народной республики, которую украинцы пытались создать в Галиции. Об этом, о судьбе Галиции я напишу чуть позднее.

И тогда остатки войск Директории и ЗУНР решили наступать на Киев, потому что одновременно наступление на Советскую Украину вели Вооруженные силы Юга России под командованием генерала Деникина. Петлюра взял Киев, на один день, 30 августа, но на следующий его оттуда выгнали белогвардейцы, переговоры с ним никто вести не пожелал, и к октябрю 1919 года петлюровская армия окончательно прекратила существование, а вместе с ней, по сути, и Украинская Народная Республика. А Галицкая армия подписала соглашение с белогвардейцами и перешла в распоряжение генерала Деникина.

Петлюра же бежал в Варшаву. После развала Российской империи Польша наконец-то обрела желанную независимость, и в головах польских политиков бродила доминирующая идея — воссоздать Польшу в границах до раздела 1794 года. То есть вернуть Галицию, тем более что Австро-Венгерская империя тоже перестала существовать, и вернуть всю Южную Русь, тем более что ее уже так удачно переименовали в Украину. То есть мечты Духинского и Потоцкого сами же русские воплощали в жизнь. И конечно, в Варшаве понимали, кто такой Симон Петлюра, и понимали, что власть его не более легитимна, чем власть какого-либо полевого командира, батьки-атамана. Но нужен был повод для того, чтобы ввести войска на Украину. И в апреле 1920 года от имени Директории Петлюра заключил договор с польским правительством о совместной войне против Советской России. Началась советско-польская война. По сути, очередная русско-польская война за контроль над Южной Русью. Стратегически и геополитически она мало чем отличалась от войн между Москвой и Варшавой в 16–17 веках.

7 мая поляки заняли Киев, затем смогли закрепиться на левом берегу Днепра. В эти дни находившийся в эмиграции в Париже великий князь Александр Михайлович говорил, что он жаждет победы Красной Армии над поляками, потому что недопустимо, чтобы русский город Киев оказался в руках у поляков. И как раз в эти дни из представителей высшего генералитета бывшей Императорской Армии Совнарком создает специальный орган — Особое совещание при главнокомандующем всеми Вооруженными силами Республики. Цель этого органа — разработка рекомендаций для командования Красной Армии и Советского правительства по отражению польской агрессии. Но кроме того, Особое совещание обратилось с призывом к бывшим офицерам Русской Императорской Армии выступить на защиту Родины. Пойти в Красную Армию.

«В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, <…> добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своею честною службою, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения».

Документ, в частности, подписали генерал от кавалерии (главнокомандующий Русской Армий в мае — июле 1917 года) Алексей Алексеевич Брусилов, генерал от инфантерии (военный министр Российской империи в 1915–1916 годах) Алексей Андреевич Поливанов, генерал от инфантерии Андрей Меандрович Зайончковский и десятки других офицеров императорской армии. На обращение откликнулись тысячи офицеров. Среди них был, например, подпоручик разбитой большевиками колчаковской армии и будущий советский маршал Леонид Говоров. Через месяц напряженных боев поляки были обращены вспять. 11 июля Красная Армия взяла Минск, 12 июля Киев. 1 августа польские войска почти без сопротивления оставили город Брест, вышли на подступы к Люблину и Львову, но Львов взять не смогли. В октябре 1920 года было заключено перемирие между Польшей, РСФСР и Украинской Советской Социалистической Республикой, а 18 марта 1921 года был подписан Рижский мирный договор. Была завершена советско-польская война и установлена граница между УССР и Польшей по реке Збруч. И началась новая эпоха в истории Украины и украинской идеологии — которая оказалась важнее всех прочих. Потому что именно советская власть создала Украину и — главное — украинский народ.

Вообще, надо сказать, что российские революционеры и социалисты, большевики особенно, каких-либо иллюзий по поводу украинского движения не испытывали. Им было полностью понятно, что это движение малочисленное, что идеи об особом украинском пути не находят большой поддержки у народа, да и на малороссийском языке в самой Украине мало кто говорит. И кроме того, говоря прямо, украинское движение и в России, и в Галиции в дореволюционный период имело настолько дурную и маргинальную репутацию, что налаживать с ним какие-либо связи никто не хотел.

Так, например, в 1914 году Союз Освобождения Украины, который действовал под крылом австрийского и немецкого МИДов и военной разведки, предложил сотрудничество Владимиру Ленину. 28 декабря 1914 года один из вождей СОУ Маркиян Меленевский прислал Ленину письмо:

Реакция Ленина весьма интересна. По рассказам, он тут же написал ответ, точнее отповедь, что не собирается никогда и ни при каких обстоятельствах иметь дело с теми, кто стал наймитом империализма. То есть, конечно, немецкая разведка работала со всеми русскими революционными движениями. И с большевиками тоже. И все в большей или меньшей степени получали финансирование от немцев. И все так или иначе об этом знали. Как сегодня, скажем, всем понятно, из каких источников финансируется оппозиция и НКО в России и в какое посольство они ходят за консультациями. Но никто не делал этого так открыто, как украинские националисты. Кстати сказать, грузинские социал-демократы тоже отказали галичанам в дружбе и сотрудничестве, пояснив, что не могут принять «предложение такой организации, которая действует при материальной поддержке и покровительстве Гогенцоллернов и Габсбургов и их братьев». Так что иллюзий по поводу того, что такое украинская идея, кто ее спонсор, кто автор, кто ее носители и каков их уровень, у Ленина и Троцкого, у Сталина и Кагановича не было.

Однако большевики после установления Советской власти на Украине были вынуждены действовать в уже сложившихся обстоятельствах. Доигрывать, так сказать, шахматную партию, которую начали не они. Еще раз кратко повторю хронологию событий. Либерально-буржуазное Временное правительство Керенского оказалось настолько нелепым и невнятным, что сумело только развалить остатки государственности. И вот как раз Временное правительство довело ситуацию в Малороссии до того, что там возникла Украина. В октябре 1917 года власть в России большевики получили без труда, практически подняли с пола. Но им нужна была Россия вся, полноценная, если без Польши и Финляндии, то как минимум с исконно русскими землями. И отдавать «Украину» — то есть девять губерний Южной Руси — каким-то политическим проходимцам большевики не собирались. Лидеры Белого движения или украинского для сохранения власти готовы были или сделать часть России чьим-то вассалом, или отдать половину страны в качестве оплаты за военную помощь. В том-то и отличие большевиков и от Ленина, и от белых, и от украинцев. Ленин не собирался строить Россию, подконтрольную кому-либо. Немцам, Антанте, американцам. Он создавал новую, независимую Россию. Советскую. В границах прежней империи.

И когда возникла «Украина», тем более когда ее поддержали немцы и австрийцы, когда они признали ее отдельным субъектом, поле для маневра у большевиков сузилось невероятно. Признать Украину — отдать ее немцам. Не признать — противоречить самому себе, это ведь Ленин выдвинул тезис о праве народов на самоопределение вплоть до полного отделения. Да и кроме того, не признать Украину — значит вести себя как царское правительство, которое сами же социалисты клеймили за то, что оно превратило Россию в «тюрьму народов».

И Ленин поступил очень хитро. То есть было решено, что самоопределение может быть, но пусть оно будет социалистическим. Так и появилось правительство Советской Украины в дополнение к правительству Грушевского. Тем более что социалистические идеи местное население разделяло куда больше, нежели идеи о национальном государстве. Но конечно, большевики не могли не видеть, что проблема малороссийского, а потом и украинского сепаратизма есть, что идеи, культивировавшиеся в Галиции, проникают в Россию. Это все происходило на их глазах.

То, что мы можем себе только представлять, то, что для нас далекая история, не всегда понятная, для них было текущей политической реальностью на протяжении примерно 20 предреволюционных лет. Они понимали, что украинская идеология уже родилась, что ее разделяют многие социалисты, их товарищи по партии, что люди шли воевать не только за Советскую власть и против Польши, но и за «Украину», которой фактически еще не было. И в том политическом контексте им показалось логичным после окончательного установления Советской власти на Украине австро-немецко-польский проект просто приспособить под свои нужды. При этом я совершенно не оправдываю большевиков, я просто пытаюсь объяснить политтехнологию, объяснить, зачем большевикам понадобилась Украина. Этим решалось сразу несколько задач.

Во-первых, устранялась проблема украинского сепаратизма, во всяком случае так казалось в те годы. Зачем отделяться, если Советская власть и дала вам родной язык, и признала вашу идентичность. Так ведь на месте всех губерний империи в итоге появились национальные республики. И тут еще стоит понять исторический контекст. Начиналась новая эпоха, страны и народы пытались освободиться от колониального владычества европейских государств. Рушились империи, и люди переставали ощущать себя просто подданными короны, а начинали понимать свою национальную идентичность. И вот на секунду представьте, на месте Российской империи возникает Советская Россия, где заявляется, что теперь все будет по справедливости. Земля нищим и голодным крестьянам, фабрики бесправным рабочим, всем возможность учиться и лечиться, а народам — возможность создать свое, полноценное национальное пространство в рамках общего государства. И не так, что кто-то колония, а кто-то метрополия. Нет. По справедливости. Все равны. Отдельный вопрос, как это все осуществлялось в итоге. Но это была декларация прежде невиданных политических воззрений.

Во-вторых, легитимизация Советской Украины позволяла решить проблему русского народа, который в империи играл роль стержневой нации. Опоры режима и государства. Официально это нигде не признавалось, не было прописано, но это было так. Прекрасно демонстрирует, чего же хотел Ленин, создавая Украину, его статья 1914 года «О национальной гордости великороссов»:

Владимир Ленин

То есть к русскому народу Владимир Ленин относился, скажем так, весьма своеобразно. Трудно определить все же, насколько глубоко и искренне он разделял мнение либералов о «свободном украинском» и «рабском русском» народах, но очевидно, что в едином русском народе он видел серьезную опасность для дела мировой революции. В украинском национализме тоже. Но все же принцип «разделяй и властвуй» никто не отменял, и, конечно, куда удобнее управлять отдельно русским и украинским народами, чем людьми с одной идентичностью. 2 декабря 1919 года свет увидела «Резолюция ЦК РКП (б) о Советской власти на Украине»:

«Поскольку на почве многовекового угнетения в среде отсталой части украинских масс наблюдаются националистические тенденции, члены РКП обязаны относиться к ним с величайшей терпимостью и осторожностью, противопоставляя им слово товарищеского разъяснения тождественности интересов трудящихся масс Украины и России».

В феврале 1920 года большевистский Всеукраинский Центральный исполнительный комитет постановил: «На всей территории Украинской ССР, во всех гражданских и военных учреждениях должен применяться украинский язык наравне с великорусским. Никакое преимущество великорусскому языку недопустимо. Все учреждения, как гражданские, так и военные, обязаны принимать заявления и другие дела как на великорусском, так и на украинском языках, и за отказ или уклонение в приеме виновные будут привлекаться по всей строгости военно-революционных законов».

А осенью 1920 года Совет народных комиссаров УССР обязал ввести украинский язык в школах и учреждениях. Причем было предусмотрено и обязательное изучение языка. Районные исполкомы в губернских городах были обязаны печатать не менее «одной украинской газеты». В губернских и уездных городах начали открывать вечерние школы для обучения советских служащих украинскому языку. При этом никакого национального сознания у большей части населения Украины еще не было. Меньшевик Александр Мартынов, примкнувший к большевикам, в своих воспоминаниях писал, что ему жаловался один украинский деятель:

«Наша беда в том, что у украинского селянства еще совершенно нет национального самосознания. Наши дядьки говорят: мы на фронте из одного котла ели кашу с москалями и нам незачем с ними ссориться. Чтобы создать свою Украину, нам необходимо призвать на помощь чужеземные войска. Когда иностранные штыки выроют глубокий ров между нами и Московией, тогда наше селянство постепенно привыкнет к мысли, что мы составляем особый народ».

Дмитрий Мануильский

Деятель как в воду глядел, прошло почти сто лет, и ров на границе России и Украины и правда стали рыть. Интересно и воспоминание петлюровского министра Никиты Шаповала о том, какие настроения были у людей.

«Разве все украинцы за Украину стояли? Нет, еще были миллионы несознательного народа по городам и селам, который ратовал за Россию, выдавал себя за русских, а украинство, вслед за московской пропагандой — за «немецкий вымысел».

При этом единого мнения, насколько же реально независимыми должны быть новые республики, у большевиков не было. В 1922 году на партийном съезде одни делегаты призывали создать единую и неделимую советскую республику, другие — предлагали республики в состав РСФСР на правах автономий. Но в целом было понимание, что переигрывать с национализмом нельзя.

В сентябре 1922 года член политбюро компартии Украины Дмитрий Мануильский написал, что советской власти стоит начать предпринимать шаги «в направлении ликвидации самостоятельных республик и замены их широкой реальной автономией, национальный этап революции прошел». Иосиф Сталин, который был секретарем ЦК РКП (б), тоже соглашался, что с «национальной стихией» надо заканчивать, и вроде бы независимые республики должны понять, что их независимость это определенная политическая игра. Не более. По мнению Сталина, в годы Гражданской войны, пока большевикам нужны были национальные движения, выросли настоящие, как их назвал Сталин, «социалнезависимцы», которые теперь готовы всерьез бороться с Москвой. Он писал Ленину:

«Мы переживаем такую полосу развития, когда форма, закон, конституция не могут быть игнорированы, когда молодое поколение коммунистов на окраинах игру в независимость отказывается понимать как игру, упорно принимая слова о независимости за чистую монету и также упорно требуя от нас проведения в жизнь буквы конституции независимых республик… Если мы теперь же не постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраинами к фактическим взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, т. е. если мы теперь же не заменим формальную (фиктивную) независимость формальной же (и вместе с тем реальной) автономией, то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик…

Либо действительная независимость и тогда — невмешательство центра… либо действительное объединение в одно хозяйственное целое с формальным распространением власти СНК, ЦИК и экономсоветы независимых республик, т. е. замена фиктивной независимости действительной внутренней автономией республик, в смысле языка, культуры, юстиции, внудел и прочее».

Иосиф Сталин

Сталин был как раз сторонником автономизации, то есть национальные республики становятся частью РСФСР на правах автономий. Ленин этот план не поддержал, и игра в независимую Украину и прочие независимые республики продолжилась. По сути, это был тот же польско-австрийский проект. С теми же мифологемами про два разных народа, про то, что диалект — это на самом деле язык, что у двух народов нет общей истории и что теперь им вместе предстоит служить одной великой идее. То есть подходы у большевиков были разные лишь в степени возможной автономии украинской или белорусской республики, но относительно того, что надо создавать нацию, что неизбежно русские или станут украинцами, или будут названы врагами, споров внутри партии не было.

В 1921 году, выступая на X съезде РКП (б), Иосиф Сталин заявил, отвечая на вопрос про искусственность белорусской идентичности:

«Здесь я имею записку о том, что мы, коммунисты, будто бы насаждаем белорусскую национальность искусственно. Это неверно, потому что существует белорусская национальность, у которой имеется свой язык, отличный от русского, ввиду чего поднять культуру белорусского народа можно лишь на родном его языке. Такие же речи раздавались лет пять тому назад об Украине, об украинской национальности. А недавно еще говорилось, что украинская республика и украинская национальность — выдумка немцев. Между тем ясно, что украинская национальность существует, и развитие ее культуры составляет обязанность коммунистов. Нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы. Лет сорок тому назад Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за счет деревень, а деревня является хранительницей национальности, то теперь Рига — чисто латышский город. Лет пятьдесят тому назад все города Венгрии имели немецкий характер, теперь они мадьяризированы. То же самое будет с Белоруссией, в городах которой все еще преобладают небелорусы».

Заявления у большевиков с делом расходились редко, и в апреле 1923-го было принято решение о «коренизации» — то есть, по сути, о насильственном переформатировании русской или малорусской идентичности в украинскую с помощью партаппарата и административных мер. И тогда же, в апреле, был объявлен курс на украинизацию.

Процесс этот был массовым, жестким и всеобъемлющим. Помимо школ украинизировались театры, газеты, вузы, госслужащие, не овладевшие украинским языком, увольнялись без права восстановления, те, кто выражал сомнения по поводу целесообразности таких действий, могли попасть под подозрение, как враги Советской власти. Большая часть населения была неграмотной, и это, конечно, облегчало задачу украинизаторам. Обучали чтению и письму сразу на украинском языке, а это уже половина идентичности. В тридцатые возникла целая историческая школа, ученые, изучавшие «историю Украины», где признавалось, что украинский народ существует сотни лет, а в 1654 году произошло «воссоединение России и Украины». То есть действовали большевики по уже отработанным схемам. Михаил Грушевский, узнав о том, что происходит на Советской Украине, вернулся туда из эмиграции и в письме одному знакомому писал: «Я тут, несмотря на все недостатки, чувствую себя в Украинской Республике, которую мы начали строить в 1917 году».

Владимир Затонский

В официальной украинской исторической науке принято считать, что малороссийский народ веками мечтал освободиться от великорусского гнета, только и ожидая, что в светлый день он заговорит наконец на украинском и заиграет на бандуре, воспевая песни про казачьи подвиги. В действительности все было не так. В открытых источниках по истории ВКП (б), в письмах партийных лидеров есть масса свидетельств о том, что малороссы не желали становиться украинцами. Они не понимали, зачем им учить странный, чужой язык, что за Украина возникла на месте их губернии. Нарком просвещения УССР Владимир Затонский вспоминал:

«Широкие украинские массы относились с… презрением к Украине. Почему это так было? Потому что тогда украинцы были с немцами, потому что тянулась Украина от Киева аж до империалистического Берлина. Не только рабочие, но и крестьяне, украинские крестьяне не терпели тогда «украинцев» (мы через делегацию Раковского в Киеве получали протоколы крестьянских собраний, протоколы в большинстве были с печатью сельского старосты, и все на них расписывались — вот видите, какая чудесная конспирация была). В этих протоколах крестьяне писали нам: мы все чувствуем себя русскими и ненавидим немцев и украинцев и просим РСФСР, чтобы она присоединила нас к себе»[66].

Ситуация с насильственной украинизацией в какой-то момент стала настолько опасной для властей, что Сталин был вынужден писать членам ЦК КП (б) У письмо с разъяснениями, что и как нужно делать и каких перегибов избежать. А из текста письма видно, что перегибы были очень серьезные, то есть на Украине рождался социалистический украинский национализм:

«Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты, обслуживающие население. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставить русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнета. Несомненно, что состав украинского пролетариата будет меняться по мере промышленного развития Украины, по мере притока в промышленность из окрестных деревень украинских рабочих.

Тов. Шуйский не видит, что при слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение, возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчужденность украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против «Москвы» вообще, против русских вообще, против русской культуры и ее высшего достижения — против ленинизма. Я не буду доказывать, что такая опасность становится все более и более реальной на Украине. Я хотел бы только сказать, что от таких дефектов не свободны даже некоторые украинские коммунисты. Я имею в виду такой всем известный факт, как статью известного коммуниста Хвылевого в украинской печати. Требования Хвылевого о «немедленной дерусификации пролетариата» на Украине, его мнение о том, что «от русской литературы, от ее стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее», его заявление о том, что «идеи пролетариата нам известны и без московского искусства», его увлечение какой-то мессианской ролью украинской «молодой» интеллигенции, его сметная и немарксистская попытка оторвать культуру от политики, — все это и многое подобное в устах украинского коммуниста звучит теперь (не может не звучать) более чем странно. В то время, как западноевропейские пролетарии и их коммунистические партии полны симпатий к «Москве», к этой цитадели международного революционного движения и ленинизма, в то время, как западноевропейские пролетарии с восхищением смотрят на знамя, развевающееся в Москве, украинский коммунист Хвылевой не имеет сказать в пользу «Москвы» ничего другого, кроме как призвать украинских деятелей бежать от «Москвы» «как можно скорее». И это называется интернационализмом! Что сказать о других украинских интеллигентах некоммунистического лагеря, если коммунисты начинают говорить, и не только говорить, но и писать в нашей советской печати языком тов. Хвылевого?»

Впрочем, подобная идеология среди большевиков Украины возникла не случайно, а была результатом того, что Москва к проведению украинизации решила привлекать опытных украинофилов. В органы власти приглашены были на работу украинские социалисты, работавшие на Центральную Раду и на Директорию, да и другие деятели, всплывшие на поверхность политической жизни в 1917–1919 годах, уже не социалисты, а просто откровенные украинские сепаратисты, тоже были прощены большевиками и тоже нашли себе применение в новой реальности. А еще важнейшую роль в украинизации играли галичане, точнее галицкие украинцы, которые тысячами начали переезжать в УССР, потому что там создавалось ровно то национальное украинское государство, о котором они давно мечтали. Среди них были и офицеры галицкой армии, были и деятели культуры, были учителя и работники «Просвиты». Михаил Грушевский оценивал количество галицких украинских эмигрантов в 50 тысяч человек.

Стоит добавить, что главная заслуга в создании Украины, в украинизации принадлежит вовсе не украинцу. Более того, он вообще принадлежал к тому народу, который все сознательные украинские националисты считали худшим врагом, чем москали. Он был евреем. И звали его Лазарь Моисеевич Каганович. Он родился в крестьянской семье в Киевской губернии, рано начал работать на заводе, в 1911 году в восемнадцатилетнем возрасте вступил в РСДРП. Он был одним из самых близких соратников Сталина, именно ему было доверено руководить компартией Украины в сложный период украинизации. И он взялся за дело тщательно, как хороший еврейский портной стежка за стежкой шьет костюм на заказ, так и большевик Лазарь Моисеевич шаг за шагом создавал украинскую идентичность. Так что это не Бандеру должны сегодня восхвалять украинские националисты, а Кагановича. На тот момент итоги полуторалетней кампании по переделке русских в украинцев были малоутешительны. Для примера результаты по госслужащим Киева: 25 % проверенных «абсолютно не знают» украинского языка, 30 % «почти не знают», 30,5 % «слабо знают», и лишь 14,5 % более-менее знают украинский язык.

Лазарь Каганович

«Они оправдываются тем, что говорят: это язык галицкий, кем-то принесенный и его хотят кому-то навязать; шевченковский язык народ давным-давно уже позабыл. И если б учили нас шевченковскому языку, то, может быть, еще чего-то достигли, а галицкий язык никакого значения не имеет».

На специальных курсах изучения украинского языка ученикам рассказывали об украинской литературе. И оказалось, что «классиков» почти никто не знает. Кроме Шевченко слушатели затруднялись назвать кого-либо, хотя книги Нечуй-Левицкого или Гулака продавались в Киеве и до революции. А с новым языком произошло то же самое, что в 1906 году, во время «языкового крестового похода». Даже малороссы, хорошо знавшие народную речь, или малороссийский язык, не понимали или с трудом понимали украинский. Точнее, тот язык, который называли украинским в Галиции и который стал языком украинизации. Рабочие и крестьяне, сознательные сторонники советской власти, искренне не понимали, что происходит, и писали в ЦК письма примерно такого содержания:

«Убежден, что 50 % крестьянства Украины не понимают этого украинского языка, другая половина если и понимает, то все же хуже, чем русский язык… Тогда зачем такое угощение для крестьян?.. Я не говорю уже о «Коммунисте» на украинском языке. Одна часть, более сознательная, подписку не прекращает и самым добросовестным образом складывает газеты для хозяйственных надобностей. Это ли не трагедия… Другая часть совсем не берет и не выписывает газет на украинском языке и, только озираясь по сторонам (на предмет партлица), запустит словцо по адресу украинизации».

Между советскими украинскими учеными и их коллегами из Галиции установились тесные отношения. Галицкие украинцы приезжали в Киев, участвовали в составлении словарей, и происходило ровно то, чего когда-то опасались сами большевики. Языковая экспансия меняла менталитет, создавала не только идентичность, но особое отношение к миру, деление на своих и чужих. Известный украинский большевик, литературовед, публицист Андрей Хвыля в журнале «Коммунист» в апреле 1933 года писал:

«Процесс создания украинской научной терминологии, направление развития украинского научного языка — пошло по линии искусственного отрыва от братского украинского языка — языка русского народа. На языковедческом фронте националистические элементы делают все, чтобы между украинской советской культурой и русской советской культурой поставить барьер и направить развитие украинского языка на пути буржуазно-националистические. Это делалось для того, чтобы, пользуясь украинским языком, воспитывать массы в кулацко-петлюровском духе, воспитать их в духе ненависти к социалистическому отечеству и любви к казацкой романтике, гетманщине и т. п.»

Итоги работы Лазаря Кагановича по украинизации бывших малороссийских губерний были весьма впечатляющие. Итак, в 1922 году на Украине было 6105 украинских школ, в 1925 году их стало 10774, а еще через пять лет, в 1930 году, 14 430. Правда, большой вопрос, какого уровня образование получали ученики. Потому что на украинском преподавалось все: и математика, и география, и геометрия. Но учителей с украинским языком преподавания было немного. Они сами учились языку, а потом излагали, например, законы термодинамики на украинском. Причем многих научных терминов в нем еще не было, их просто не придумали. Итог был, скажем так, странный. Свидетельство очевидца:

«Имел возможность наблюдать речь подростков, мальчиков и девочек, учеников полтавских трудовых и профессиональных школ, где язык преподавания — украинский. Речь этих детей представляет собой какой-то уродливый конгломерат, какую-то невыговариваемую мешанину слов украинских и московских»[67].

Согласно отчетам ЦК, украинизация прессы в 1930 году достигла 68,8 %, а в 1932 году — 87,5 %. В переводе на нормальный язык это означало фактически, что 87,5 процента газет и журналов печаталось на украинском языке. На русском выпускались только три газеты, причем в Одессе, Донецке и Мариуполе, то есть русских губерниях, которые сначала Грушевский причислил к Украине, а потом это подтвердили большевики. Журналы на украинском языке тоже преобладали — 84 %.

Что касается книг, то украинизация дала примерно соотносимые цифры и в этой сфере. В 1925 году (то есть в год назначения Кагановича) на украинском печатали 45 % литературы, в 1928-м показатель вырос до почти 54 %, а в 1931-м книг на украинском было уже 76,9 %.

Хуже всего шла украинизация театра, особенно трудно было что-то сделать с оперой. Да, классические арии Верди или Чайковского тоже переводили на украинский. К 1927 году театры украинизировались на 26 %. К началу 30-х годов ситуацию смогли переломить. Выросло-таки поколение украинских театралов, и в 1931 году в Украинской ССР было 66 украинских, 12 еврейских и 9 русских театров. Каково было качество украинских театров, их культурная ценность, статистика ЦК умалчивает.

Украинские деятели культуры и искусства, точнее большевики, отвечавшие за эту сферу, были людьми упрямыми, упорными и уверенно доводили дело украинизации до полного абсурда. Так, один из сотрудников отдела агитации и пропаганды украинского ЦК опубликовал 9 февраля 1929 года в газете «Правда» статью «К приезду украинских писателей», где клеймил московский МХАТ за то, что тот поставил булгаковскую пьесу «Дни Турбиных»: «Наш крупнейший театр (МХАТ) продолжает ставить пьесу, извращающую украинское революционное движение и оскорбляющую украинцев. И руководство театра, и Наркомпрос РСФСР не чувствуют, какой вред наносится этим взаимоотношениям с Украиной». То есть автор клонил к тому, что «вредную» пьесу стоило бы в Москве запретить. На самой Украине ведь так и поступали. Например, были специальные комиссии, которые ходили и проверяли, на каком языке между собой говорят преподаватели, госслужащие, сотрудники кооперативов. В ходе таких проверок как-то выяснилась ужасная проблема — оказалось, что весь технический персонал Комиссариата просвещения говорит на русском. И тогда издали отдельное распоряжение, что уборщицы, дворники, курьеры тоже обязаны говорить на украинском. В какой-то момент дело зашло так далеко, что родился план пригласить из Галиции восемь тысяч преподавателей украинского и распространить украинизацию на все территории в СССР, где жили украинцы, например на Киргизию, Поволжье или Сибирь.

Как-либо открыто сопротивляться украинизации население не очень могло. Это влекло обвинения в великодержавном русском шовинизме (мы же помним ленинские тезисы про рабский имперский народ), а это могло привести к реальному сроку. Но тихое неприятие украинизации, конечно, было. По возможности детей отдавали в школы с русским языком преподавания. Украинские газеты никто не читал.

«Обывательская публика желает читать неместную газету, лишь бы не украинскую, это отчасти и естественно: газету штудировать нельзя, ее читают или, точнее, пробегают глазами наспех, а даже украиноязычный обыватель украинский текст читать быстро еще не привык, а тратить на газету много времени не хочет»[68].

В украиноязычные театры публика тоже не очень шла. То есть театров-то было много, их создали, раз так было положено, но люди не хотели смотреть пьесы на украинском языке. Тогда работников учреждений, рабочих, студентов стали отправлять в театр принудительно, это называлось «культпоход». Вся официальная статистика, все сообщения коммунистических активистов с мест свидетельствуют о том, что малороссийское население (вроде бы страшно угнетенное в области языка и украинской культуры проклятым царизмом) принимать украинизацию не спешило. Украинский язык вводили насильно. И с этим фактом ничего сделать нельзя. Бывший президент Украины Леонид Кучма писал:

«При любом отношении к происходившему в 20-х годах надо признать, что, если бы не проведенная в то время украинизация школы, нашей сегодняшней независимости, возможно, не было бы. Массовая украинская школа, пропустившая через себя десятки миллионов человек, оказалась, как выявило время, самым важным и самым неразрушимым элементом украинского начала в Украине».

То же самое отмечал и в 30-е годы петлюровский министр Владимир Винниченко, который видел, что даже с учетом большевистской идеологии на Украине все равно рождается новая государственность. «Она живет, накапливает силы, которые скрыто содержат в себе идею самостоятельности и в благоприятное время взорвутся, чтобы осуществить ее».

Украинизация привела к оттоку населения из Украины. Уезжали, например, преподаватели вузов, не желавшие преподавать и тем более вести научную работу на украинском языке. Как итог, оставались не лучшие преподаватели, а «свидомые», то есть сознательные украинцы. И как я уже упоминал, для вузов и школ пришлось срочно сочинять украинскую научную терминологию, часто ее брали из Галиции, или, точнее сказать, из польского языка, чтобы она была не похожа на русскую. И вообще в новосоздаваемый советско-украинский язык старались ввести максимальное количество польских или чешских слов. Чтобы язык стал более отдаленным от русского. В докладе, который в январе 1929 года оглашали в Киеве в Коммунистической академии члены Комиссии по изучению национального вопроса, было написано следующее:

«Возьмем дореволюционный украинский язык на Украине, скажем, язык Шевченко, и теперешний украинский язык, с одной стороны, и русский язык — с другой: Шевченко почти каждый из вас поймет. А если возьмете какого-либо современного украинского писателя — Тычину, Досвитского или другого из новых, — я не знаю, кто из вас, не знающих украинского или хотя бы польского языка, поймет этот язык на основе русского. По отношению к русскому языку мы видим здесь значительное увеличение расхождения».

Получалось, что за государственные деньги в вузах готовили плохих специалистов, которые, кроме того, еще и не могли поехать, например, строить завод на Урал или на Кавказ, потому что плохо знали русский язык. Советской стране такие специалисты были не нужны. Председатель Всеукраинского ЦИК Григорий Петровский пытался объяснить, что ничего страшного не происходит: «Всегда вновь рождающееся связано с болезнями, и это дело не составляет исключения. Пока дождешься своих ученых или приспособишь тех специалистов, которые должны будут преподавать у нас на украинском языке, несомненно, мы будем иметь, может быть, некоторое понижение культуры. Но этого пугаться нельзя».

Но власти СССР украинизацию стали потихоньку притормаживать. Не отменять совсем, но снижать обороты. Это происходило еще и потому, что властям стало очевидно, что украинизация вот-вот закончится рождением националистического монстра. После февральского пленума ЦК 1933 года политика украинизации была свернута, а на XVII съезде ВКП (б) Иосиф Сталин по поводу ее итогов высказался вполне недвусмысленно:

«Спорят о том, какой уклон представляет главную опасность, уклон к великорусскому национализму или уклон к местному национализму? При современных условиях это — формальный и поэтому пустой спор. Глупо было бы давать пригодный для всех времен и условий готовый рецепт о главной и неглавной опасности. Таких рецептов нет вообще в природе. Главную опасность представляет тот уклон, против которого перестали бороться и которому дали таким образом разрастись до государственной опасности. На Украине еще совсем недавно уклон к украинскому национализму не представлял главной опасности, но когда перестали с ним бороться и дали ему разрастись до того, что он сомкнулся с интервенционистами, этот уклон стал главной опасностью. Вопрос о главной опасности в области национального вопроса решается не пустопорожними формальными спорами, а марксистским анализом положения дел в данный момент и изучением тех ошибок, которые допущены в этой области».

Русский язык получил равные права с украинским на Украине только в 1938 году, тогда было принято официальное постановление об обязательном изучении русского языка в школах, в украинских в том числе. Но главное было сделано. Большевики смогли за рекордно короткие сроки создать новую идентичность, написать историю Украины. В первой главе я как раз начинал с этого: откуда появился термин Киевская Русь и за что академик Борис Греков получил Сталинскую премию. Именно в 20-е и 30-е годы 20 века в СССР была заложена основа будущего независимого украинского государства и, самое главное, основа его идеологии. Никто до большевиков не реализовывал украинский проект в таком масштабе. А украинский национализм в его самых жутких и жестоких проявлениях действительно сформировался. Только много западнее, в Галиции и на Волыни.

Первая мировая война стала приговором не только для Российской империи. Ее не пережили ни Османская, ни Германская империя, ни Австро-Венгрия. Но в начале 1918 года еще никто не знал, чем закончится война, и украинским политикам казалось, что если в России получилось создать «самостийную Украину», то, возможно, недалек и тот день, когда Галиция сможет присоединиться к Украинской народной республике. Точнее, наконец объединить все «украинские земли» вокруг Галицийского Пьемонта, под крылом Вены. Украинским деятелям казалось, что теперь-то вполне может реализоваться проект уже, конечно, не Украинского королевства, но общеукраинской республики, которая могла бы стать частью Австро-Венгрии, получив при этом значительные полномочия. И ведь уже мало что могло этому помешать. В Киеве уже сидели свои, проверенные люди, тот же Грушевский, который и историю Украины сочинил, и для создания языка столько сделал. И более того, Украина ведь оказалась к весне 1918-го оккупирована немцами и австрийцами. То есть сама логика событий указывала на то, что вот-вот будет рождено новое государство на карте Европы. Правда, в Вене и Берлине никто даже не собирался прислушиваться к мнению каких-то там болтунов из Львова, окопавшихся в Вене, и никакого «воссоединения» Украинского государства с Галицией в планах немецких министров и военных не было. Ну не собиралась Вена сама разрушать свою империю и отпускать Галицию в свободное плавание, когда того же хотели чехи, словаки, хорваты, румыны и венгры. Но тем не менее до осени 1918 года Головная Украинская Рада надежды не теряла.

Все изменилось в первой половине октября, когда положение Германии и Австро-Венгрии на фронтах стало катастрофическим. И все посыпалось, причем ровно по той же схеме, по которой разваливалась Российская империя. Венгры рискнули вести свою, независимую от Вены, политику и отозвали с фронта венгерские подразделения. То же самое сделала и Прага, чехи также покинули окопы. Поскольку армия империи формировалась не по национальному, а по территориальному принципу, из представителей разных национальностей, то после демарша Будапешта и Праги армия империи уполовинилась и по сути существовать перестала.

16 октября император Карл издал манифест «к моим верным австрийским народам». Это была отчаянная попытка хоть как-то сохранить единство страны. Монарх признал право народов на самоопределение, обещал сделать из страны федерацию, а для этого он призвал все народы империи создать свои «Национальные Советы» из депутатов Парламента и депутатов местных сеймов. Комитеты и правда сформировали, только спасением империи они не стали заниматься, а напротив, 28 октября чехословацкий национальный комитет провозгласил независимость Чехословакии, 29 октября на Балканах объявили о создании Государства словенцев, хорватов и сербов, 31 октября в Будапеште случился переворот, 6 ноября независимость провозгласила Польша, Карл Первый отрекся от престола. Австро-Венгрия перестала существовать.

Украинцы не стали отставать, и 17 октября во Львове собрались депутаты, которые объявили себя «Украинским Национальным Советом» и заявили, что теперь из «всех украинских земель Галиции, Буковины и Закарпатья создается Украинская Держава». Председателем Совета считался депутат австрийского парламента Евгений Петрушевич, но фактически его работой руководил Кость Левицкий, тот самый, что так верноподданнически еще шесть лет назад «сдавал» властям русских активистов. Теперь о лояльности короне не шло и речи. Совет полагал, что сможет отстоять независимость Галиции и новой Украины с помощь отрядов Сечевых Стрельцов. Было только одно но. Украинцы обратились к Вене за распоряжением передать им всю власть от наместника Галиции, а вот Вена уже ничего не решала. Галицию же зоной своих интересов считала, небезосновательно, возрожденная Польша. И никаким украинцам поляки не собирались отдавать не то что территорию, а даже власть на ней.

Кость Левицкий

В Кракове была создана польская ликвидационная комиссия, которая занималась возвращением польских областей империи под контроль Варшавы. И поляки планировали приехать во Львов и там провозгласить присоединение Галиции к Польше. Украинцы же намеревались объявить о создании своего государства 3 ноября 1918 года. Но когда они узнали о польских намерениях, то не стали ждать, и в ночь с 31 октября на 1 ноября отряды Сечевых Стрельцов захватили власть в нескольких городах Галиции, среди них были Львов, Станислав, Тернополь, Рава-Русская, Коломый. Австро-Венгерский губернатор во Львове был вынужден передать власть представителю Украинского народного совета. Был принят манифест о независимости Галиции и о создании Западно-Украинской Народной Республики, высшим органом в которой стала Украинская Национальная Рада во главе с Евгением Петрушевичем. Еще был создан кабинет министров — Рада Державных Секретарей, главой стал Кость Левицкий. Правда, в тот же день началась война с поляками, которая продолжалась до лета 1919 года.

Вооруженные выступления польских военных и ополченцев начались уже 1 ноября, во второй половине дня. К ночи половина Львова оказалась под контролем поляков, то есть Западно-Украинская Народная Республика меньше суток поруководила своей столицей. 21 ноября 1918-го Львов был взят польской армией, руководство ЗУНР бежало в Тернополь. Но еще до этого Буковину захватили румынские войска, а в январе 1919 года Закарпатье заняла чехословацкая армия.

Начавшаяся война на какое-то время объединила старых противников, украинцев и москвофилов, в создававшуюся Галицкую армию шли и русские, и украинцы, потому что все отлично представляли, что им даст польская власть. В армию шли и возвращавшиеся из плена офицеры, и рядовые, вступали крестьяне. Первое время вооруженные столкновения шли по всей Галиции, никакого фронта не было, только к началу зимы начались позиционные бои. В Галицкой армии было около 40 тысяч человек, многими подразделениями командовали австрийские кадровые офицеры, были среди командиров и офицеры русской императорской армии. Например, командовал Галицкой армией русский генерал Александр Петрович Греков, его помощником был генерал Николай Юнаков, сын генерала Леонтия Юнакова, героя балканских войн, в армии Галиции служил гвардейский полковник Михаил Омельянович-Павленко, участник Русско-японской и Первой мировой войн. Украинские историки обычно этот момент упоминают вскользь, ведь иначе придется объяснять, на каком языке русские офицеры общались со своими галицкими подчиненными, которые якобы были сплошь идейными украинцами. Очень важную роль в Галицкой армии играли Украинские Сечевые Стрельцы, имевшие некоторый опыт боев Первой мировой.

Поляки к формированию армии тоже подошли серьезно, возвращение Галиции под свой контроль стало для них делом принципа. Из Франции срочно прибыли польские добровольцы, которые воевали в Первой мировой на стороне Антанты, и довольно быстро польская армия начала выдавливать галичан к бывшей русско-австрийской границе. Последнюю серьезную операцию Галицкая армия смогла провести в июне 1919 года, когда во время внезапного двухнедельного наступления она едва снова не овладела Львовом. Но тут же была отброшена, и в июле того же года вся Галицкая армия перешла на территорию Украинской Народной Республики, и польско-украинская война завершилась вместе с короткой историей Западно-Украинской Народной Республики.

Все то время, пока шла война, власти ЗУНР пытались вести какую-то деятельность. Принимали декларации и указы, раздавали землю крестьянам, пытались создавать органы власти. А 22 января 1919 года в Киеве состоялось вроде бы долгожданное событие, там торжественно объявили об объединении Западно-Украинской Народной Республики с Украинской Народной Республикой, в истории это получило название Акт Злуки. Западная Украина должна была в составе УНР получить широкую автономию, и даже называть теперь ее должны были Западная область Украинской Народной Республики. Но по сути Акт Злуки так и не вступил в законное действие.

Дело в том, что галичане за время жизни в Австро-Венгрии привыкли оформлять все законы и акты с полным соблюдением всех формальностей. А в соглашении был пункт, что оно вступит в силу только после ратификации Учредительными собраниями обеих украинских республик. А как известно, никаких Учредительных собраний нигде никто созвать не успел. И объединение осталось только на бумаге. Оно было окончательно разорвано осенью 1919 года, когда представители Галицкой армии, сами, даже не поинтересовавшись мнением правительства УНР, подписали соглашение с Белой, точнее, с Добровольческой армией, о прекращении боевых действий. Галицкая армия прекращала воевать против Белого движения и переходила в подчинение генерала Деникина. Тоже важный эпизод — если все галичане, как утверждает украинская историография, были идейными украинцами, то зачем они пошли воевать на стороне москалей? Ответы на этот вопрос обычно расплывчатые и малоосмысленные. Самый популярный, что их заставили.

Евгений Коновалец

Официально правительство ЗУНР в изгнании перестало существовать только в 1923 году, когда его распустил Евгений Петрушевич. Незадолго до этого Лига Наций официально признала Галицию частью Польши.

Но для самой Польши все еще только начиналось. Поляки, так много сделавшие для создания украинской идентичности, для формирования украинского языка, в полной мере ощутили на себе, что же они создали, когда столкнулись с ОУН — Организацией украинских националистов.

Летом 1920 года в Праге группа украинских офицеров основала Украинскую войсковую организацию. Во главе встал полковник Сечевых Стрельцов Евгений Коновалец, воевавший за Австро-Венгрию, УНР, потом обещавший поддержку Директории, потом Петлюре. Как мы понимаем, человек глубоко принципиальный. Считается, что организация возникла сама собой. Просто собрались офицеры и решили не снижать накала борьбы. В своем первом заявлении они написали: «Мы не побеждены! Война не окончена! Мы, Украинская войсковая организация, продолжаем ее. Поражение в Киеве и во Львове — это еще не конец, это только эпизод, только одна из неудач на пути Украинской Национальной Революции. Победа впереди».

Канадский историк украинского происхождения Орест Субтельный про первые годы УВО писал:

«Первоначально УВО была чисто военной организацией с соответствующей структурой командования. Она тайно готовила демобилизованных ветеранов в Галичине и интернированных солдат в Чехословакии к возможному антипольскому восстанию, а также проводила операции, направленные на дестабилизацию положения поляков на оккупированных землях».

Наверное, где-то в идеальном мире бывает и так, что подобные организации собираются сами, без какой-либо поддержки извне, потом сами решают, что и как им делать, как поступать, вести легальную политику или уходить в подполье. Бывает. Но в случае с УВО в это трудно поверить. Дело в том, что с 1923 года УВО начала тесно сотрудничать с немецкой разведкой — Абвером. А сам Евгений Коновалец уже в 1921 году встретился с руководителем Абвера полковником Фридрихом Гемпом и пообещал ему передать свою организацию в полное распоряжение немцев. Учитывая, сколько денег вложили в украинские партии и украинское движение немцы еще до войны, учитывая, как тесно работала немецкая и австрийская разведка с украинскими политиками, трудно поверить, что УВО была создана случайно, а еще труднее поверить, что бывший австрийский офицер Коновалец начал сотрудничать с немцами только в 1921 году. Спецслужбы так не работают. Скорее всего, он вступил в контакт с кураторами из разведки еще до войны, а после нее ему напомнили о себе и поставили новые задачи. В 1923 году в Мюнхене открыли курсы для украинских националистов, лекторы которых и стали готовить разведчиков Абвера. Еще один такой же центр появился год спустя. В 1928 году организовали третий центр подготовки боевиков. И никогда разведка не выдает огромные суммы непонятно кому. А между тем для советской разведки объемы финансирования секретом не были. Из доклада 1933 года:

«Около 10 лет тому назад было заключено соглашение между прежним начальником контрразведки Германии и нынешним руководителем УВО полковником Коновальцем. Согласно этому договору украинская организация получила материальную поддержку, за что она поставила контрразведке данные о польской армии. Позднее организация взяла на себя также подготовку боевых и диверсионных заданий. Ежемесячные выплаты достигли 9000 рейхсмарок».

И боевики УВО действовали. В 1921 году они попытались убить главу Польши Юзефа Пилсудского, но неудачно. Боевики УВО орудовали в основном в Галиции. Нападали на военные склады, на полицейские участки, повреждали линии связи. За 1922 год ими было убито 17 польских полицейских и военных и еще более 20 человек, которых они посчитали пособниками польских властей. Так, например, 15 октября 1922-го был застрелен Сидор Твердохлиб — журналист и политик, лидер «Украинской хлеборобской партии». Он выступал за политическое решение украинского вопроса и мирные отношения с поляками. Боевики УВО часто совершали налеты на банки и почты — акты экспроприации помогали им пополнять казну организации.

1 ноября 1928 года во Львове широко отмечались местными украинцами торжества, посвященные десятилетию ЗУНР. Боевики УВО шли в толпе демонстрантов, а потом открыли огонь по полиции, та начала стрелять в ответ. В ночь с 1 на 2 ноября 1928 года возле польского памятника защитникам Львова боевики взорвали бомбу, весной 1929-го они атаковали торговую выставку.

УВО не была единственной украинской националистической организацией. Во Львове действовал Союз украинской националистической молодежи, в Чехословакии «Группа украинской национальной молодежи», «Союз освобождения Украины», «Союз украинских фашистов», они потом объединились в «Лигу украинских националистов». Были и другие организации, не только в Чехии, но и в Германии. Обобщало их то, что в них входила, как правило, молодежь крайне радикальных взглядов. В основном они успели получить правильное «свидомое» образование в Галиции, где им привили жесткие национальные ориентиры.

В 1929 году все украинские партии и движения решили объединиться и создать ОУН — Организацию украинских националистов. В нее вошла и УВО Коновальца. Не стоит, впрочем, думать, что это был прямо огромный съезд, куда примчались сотни делегатов. Украинское движение по-прежнему оставалось довольно малочисленным. В работе первого съезда приняли участие чуть больше 30 делегатов. Но порой 30 человек могут повернуть ход истории. Было решено, что Украинская войсковая организация останется формально независимой, станет вести всю «боевую работу», но по сути будет частью ОУН, которую планировалось использовать как организацию легальную, действующую в легальном политическом поле. На этом съезде был принят Декалог — десять заповедей украинского националиста. Текст стоит того, чтобы привести его полностью. Считается, что его сочинил деятель ОУН Степан Ленкавский, но скорее всего, судя по стилю, по лексике, по зашкаливающему пафосу, автором был все тот же Дмитрий Донцов, тем более что он писал и воззвание к Декалогу.

«Я — дух извечной стихии, уберегший Тебя от татарского потоптания и поставивший на грани двух миров созидать новую жизнь:

Обретешь Украинскую Державу или погибнешь в борьбе за Нее.

Не позволишь никому пятнать славу и честь Твоей Нации.

Помни про великие дни наших Освободительных борений.

Гордись тем, что Ты — наследник борьбы за славу Владимирского Трезуба.

Отомсти за смерть Великих Рыцарей.

О деле не говори с тем, с кем можно, а с кем нужно.

Без колебаний совершишь самое опасное деяние, если того потребует добро дела.

Ненавистью и безоглядной борьбой будешь принимать врагов Твоей Нации.

Ни просьбы, ни угрозы, ни пытки, ни смерть не принудят тебя выдать тайну.

Будешь бороться ради возрастания силы, славы, богатства и пространства Украинской Державы».

Стоит, правда, пояснить, что политика Польши в Галиции была крайне жесткой, один из польских министров в первые годы после присоединения Галиции и Волыни сказал: «Дайте мне несколько десятков лет — и все это будет польским». Польша вела политику жесткой ассимиляции. Во-первых, власти поначалу вообще не могли определиться, считать ли украинцев отдельным народом. И мне лично приходилось общаться с поляками, жившими в 30-е годы на Волыни и в Галиции. Так вот многие из них рассказывали, что вплоть до Второй мировой войны там украинцев часто называли русинами, или русами. При том, что, например, в Новограде Волынском была и украинская школа. Во-вторых, несмотря на провозглашенное в конституции равноправие всех граждан, в действительности ни русским (а они оставались в Галиции), ни украинцам не позволяли занимать административные посты, любую национальную культурную деятельность польские власти запрещали, этнические учебные заведения по возможности запрещали или ограничивали. Украинцы попросили открыть для них университет во Львове, власти отказали. Вот как раз поэтому так много студенческой молодежи уехало в Прагу. Там, конечно, украинский язык тоже не признавали, но давали стипендии студентам. В польских вузах стипендий не было. Там были в лекториях отдельные скамейки для не польских студентов — украинцев, евреев, русских. Большинство населения Галиции вообще оставалось неграмотным. И в целом для крестьян жизнь в Польше мало отличалась от жизни в Австрии. Бедные крестьяне — батраки украинцы и русские, помещики — исключительно поляки, католики, все чиновники поляки, банки и торговля были в руках евреев. Поляки еще в 1920 году позакрывали украинские читальни, общественные организации, клубы. В 1914 году при австрийских властях работало 2879 украинских библиотечных читален, в 1923 году их осталось 832.

Но как я уже упомянул, русские в Галиции и Закарпатье, которое досталось Чехословакии, еще оставались. Даже после террора 1914–1916 годов, даже после Талергофа. И считали себя русскими. Так, например, в Ужгороде и Мукачеве органы местного самоуправления использовали в работе русский язык. На русском писали вывески на улицах. Но вот преподавание в школах русского языка, и тем более обучение на русском, чешские чиновники запрещали. Преподавать на украинском было можно, чиновники полагали, что так они постепенно смогут провести дерусификацию Закарпатья. В итоге в тех заведениях, где было больше украинских учителей, на нем и преподавали, например, в Ужгородской гимназии, в Мукачевской гимназии учили на русском. В педагогическом институте Мукачева преподавали на русском, в училище торговли на украинском. Русские газеты писали:

«Нам нужна русская, исключительно русская школа. Мы требуем на нашей Руси русскую школу, всякая украинизация и чехизация должна быть немедленно приостановлена. Украина и все украинское — одни только фикции, — притом фикции, созданные с предвзятыми целями и стремлениями. Среди народов вообще, а в частности, среди славян никогда не было украинского, а значит, не было и украинского языка»[69].

Но в Чехословакии ситуация еще была вполне терпимая. В Галиции русские школы поляки запретили сразу же. В Галицию с начала 20-х годов стали переселять польских крестьян, отставных военных, отставных полицейских. Им давали землю, подъемные средства, освобождали на время от налогов, назывались такие переселенцы осадниками. С 1920 по 1939 год в Галицию и на Волынь переехало около 200 тысяч поляков, им было выделено 60 тысяч гектаров земли. В 1926 году власти Польши приняли решение немного ослабить политику полонизации и вернулись к старой проверенной политической технологии — стали говорить о братских народах Польши и Украины, которые вместе противостоят и всегда противостояли москалям, и украинский язык даже разрешили изучать в польских школах Галиции. И в этих условиях вдруг, вопреки всему начало возрождаться русское движение. Галицкая газета «Русский голос» писала, что украинизация фактически ведет к полонизации, а грамотному галичанину читать украинскую литературу или прессу трудно:

«Так как украинский язык ему малопонятен ввиду его искусственности и так как этот язык не выдерживает культурной конкуренции с природными литературными языками других народов, то наш простолюдин, изучив чужой язык в школе и армии, становится объектом чужого культурного завоевания».

Уже в 1921 году в Галицию стали возвращаться русские беженцы. Ехали из России, из Чехословакии, и в том же году появилась первая после войны политическая организация русских галичан — Русская народная организация. Ее первым председателем стал Владимир Яковлевич Труш, русский активист, прошедший через ад Талергофа. В 1928 году РНО переименовали в Русскую селянскую организацию. На одном из первых съездов РНО во Львове подняли вопрос о восстановлении обучения на русском. Русским, разумеется, отказали. Однако приходится признать удивительный, просто восхищающий факт: даже после десятилетий насильственной украинизации, после страшных этнических чисток, после долгих столетий под властью Австрии и Польши русские галичане продолжали ощущать себя русскими. И не собирались отрекаться от своей идентичности, веры, убеждений, от своих связей с Россией. Например, к 1930 году в Русской селянской организации (РСО) состояло более 90 тысяч человек. Это в Галиции между двумя войнами.

Деятельность русских организаций вызывала серьезное беспокойство не только у польских властей и не только у украинских националистов, но и украинские коммунисты выражали свое неудовольствие. «Галицкое москвофильство… представляет теперь серьезную опасность для западно-украинского революционного движения… Часть украинских крестьян еще и до сих пор попадает под влияние реакционной москвофильской агитации, главным образом на Полесье и в округах Золочев, Львов, Перемышль», — так писалось в документах ЦК Коммунистической партии Западной Украины (КПЗУ). Заметьте, какая лексика: москвофилы, реакционная агитация. Все по Ленину и Грушевскому. Деятельность русских движений вызывала возмущение и советских украинизаторов, которые под мудрым руководством Кагановича ковали новую идентичность.

Упомянутый мной ранее большевик Андрей Хвыля (на самом деле опасавшийся роста украинского национализма в СССР) вполне искренне видел в русском движении Галиции страшную опасность: «Галицкое москвофильство — корень графов Бобринских, епископов Евлогиев, русской черной сотни — необходимо уничтожить. И сделать это нужно как можно быстрее». Русские же в Галиции и правда не собирались ни украинизироваться, ни превращаться в поляков, они хотели только одного — остаться собой.

«Мы отрицаем самостоятельную Украину в национальном и государственном значении, ибо знаем, что таковая Украина — не Украина, а притон своих проходимцев и чужих искателей легкой наживы. <…> Мы верим в Русь, но не верим в Украину».

В 1935 году в СССР вышел справочник «Политические партии в Польше, Западной Белоруссии и Западной Украине». Там про Русское народное объединение — Русскую крестьянскую организацию писали дословно следующее, представляя их агрессивными и злобными экстремистами:

«Сторонников этой партии называют москвофилами, так как у них ясно выраженная ориентация на белую Россию… В 1928 г. галицкие москвофилы объединились с «Русским национальным объединением», которое распространяет свою деятельность на территорию всей Польши под названием РНО. РНО объединяет горсточку русской буржуазии, белоэмигрантскую, и часть украинской буржуазии, которая называет себя русской, и некоторые более зажиточные прослойки мелкой буржуазии и интеллигенции. При помощи РСО, являющейся «крестьянским» отделом партии, РНО объединяет часть украинских кулаков. Москвофилы отрицают само существование украинской нации. Украинский язык считают русским диалектом… В руках москвофилов находятся культурно-просветительные организации им. Качковского и около 300 кооперативов, которые не принадлежат к РСУК (Рев. Союз Укр. Кооп.)… Во время последних выборов в сейм два москвофила, Бачинский и Яворский, избраны депутатами».

Как я упоминал, русские активисты провели во Львове съезд русских, переживших ужасы Талергофа. Во Львове (да-да, именно во Львове, я не путаю) издавались русские книги, действовали кружки и организации. Русский деятель Галиции Григорий Семенович Малец в своей книге «Потуги разъединения и ослабления русского народа», увидевшей свет во Львове, писал:

«В образовании русского литературного (книжного) языка, в создании всей русской культуры принимали участие все русские племена: малоруссы, великоруссы и белоруссы. Что до книжного языка, то можно сказать, что малоруссы положили для него основу, а великоруссы дали ему свой выговор. И потому неверно и смешно, если нам кто-то говорит, что тот язык не есть наш (малоруссов), что это московский, или российский язык. Нет, это не верно! Он есть общерусский литературный язык, так же московский, как киевский и львовский… теперешняя Польша не допускает русских школ и не признает у себя прав гражданства для общерусского литературного языка и проводит дальше политику старой Австрии.

А почему же мы, русины, должны отрекаться от своей старины, своей истории, своего названия, своего национального единства, своего уже столетиями выработанного книжного языка и всей нашей культуры?! Почему одно русское племя должно отрекаться от другого, заводить взаимные споры и ненавидеть себя взаимно?! Только одно ослепление, только неразумие могут вести нас к тому, на несчастие и погибель себе, а на радость нашим врагам!»

Я позволю себе привести еще одну объемную цитату из книги Григория Малеца, чтобы еще раз продемонстрировать, насколько же традиционный галицко-русский язык отличался от того искусственного языка, который создавали галичане при помощи поляков. И насколько он отличается от современного украинского языка. Приведу цитату без перевода, в оригинальном виде, потому что уверен, прочесть ее может без труда любой:

«Германия и Австрия понимали, що для того прийдеся им вести тяжкую борьбу — войну з русским народом и только победивши его, змогут добитесь своей цели. Но они тоже добре розумели, що як довго межи всеми русскими племенами буде едность и згода, як довго они чувствовати и признавати себе одним народом, так довго они, немцы, не змогут ничого добитись, бо не устояти им против всеи великой русской силы. И для того хитро и скрыто взялись немци на способы, щобы вызвати роздоры, и борьбу межи русскими племенами и ослабити их власными своими руками. А тогды легче буде немцам справитись с русским народом, где бы он не жил, и добились своей цели.

Вся хитрость полягала в том, щобы указуючи на где яки рожнице (различия. — Прим. авт.) межи малорусским и великорусским племенем, внушити (вмовити) малоруссам, що они суть отдельным народом от великоруссов, що им выгоднейше буде отделитися от них и утвердити особну, самостийну державу. В той цели потреба було зменити и назву того нового народа и его будущой самостийной державы: выкинути и затерти его природну историчну назву русский, русин, Русь. На месце того начала вводитись для всего малорусского племени назва украинский, Украина.

Украиной начала называтись еще за часов (еще во времена. — Прим. авт) Польши только часть русской земли, т. е. часть малоруссами занимаемой земли, которая лежит на краю (у края, на границе) Польши и така назва може подходити, и теперь подходит только для земель Киевской, Полтавской, Харьковской, та части Черниговской и Екатериновской губерний. Но словом Украина никогда не назывались ни Подолье, ни Волынь, ни Холмщина, а тим меньше Галицка, Буковинска и Угорска Русь.

Но и теперьшна правдива (настоящая. — Прим. авт.) Украина, т. е. Киевщина, Полтавщина и др., в старину и всегда, назывались только русскою землею, Русью. Таже в Киеве пошла русска государственность и русска вера по всей Руси, из Киева игло русске письменство, русске просвещение по всех русских землях, а также и повночных (северных. — Прим. авт.)! Киев назывався — материю русских городов».

Вообще русское движение просуществовало в Галиции до Второй мировой войны, и многие активисты даже пережили ее, но судьба Галицкой Руси была предрешена. Ей было суждено окончательно стать Западной Украиной. И вот что интересно, русские партии и политики в Галиции своих взглядов не скрывали. Они открыто заявляли о том, что не видят себя вне Русского мира, что хотят читать и учиться на родном языке, что никакой Украины для них не существует и что Галиция — это русская земля, что бы ни думали об этом поляки. Но никогда, ни разу за всю междувоенную историю, русские галичане не опустились до террора или убийства оппонентов. Чего не скажешь об украинцах.

Еще на первом конгрессе ОУН в феврале 1929 года националистами был разработан план действий против польских властей. Весной он начал действовать. Участились налеты и грабежи польских банков и частных контор, а потом был развернут террор на бытовом уровне. Боевики стали нападать на места проживания поляков-осадников, на польские деревни, поместья и хутора. Летом одного только 1930 года в Галиции было сожжено 2200 домов, которые принадлежали полякам, затем по селам Галиции прошла волна нападений на польские госучреждения. К этим акциям активно привлекались украинские подростки и студенты, которые часто состояли членами молодежных патриотических организаций «Пласт», «Сокол», «Луг». В большинстве районов Галиции эти организации к 1930 году попали под полный контроль ОУН, а участие подростков в поджогах и погромах помогало лидерам националистов готовить из них будущих идеологически мотивированных боевиков. Так что # онижедети — это не придумка Майдана 2014.

В ответ польские власти провели жесткие карательные акции, названные «Пацификацией» — в переводе с польского умиротворение, установление мира. В середине сентября 1930 года сводные подразделения кавалерии и особых отрядов полиции (сейчас бы сказали «отряды спецназначения») начали зачищать украинские села, проводя аресты всех, кого подозревали или в принадлежности к ОУН-УВО, или хотя бы в поддержке этих движений. Причем часто хватали людей по принципу коллективной ответственности — родственник состоит в «Пласте»? Значит, может быть и в ОУН, а ты можешь быть его пособником. Зачисткам подверглись 450 сел, некоторые были проверены дважды или трижды. Военные громили украинские клубы и читальни, жестоко избивали всех, кто пытался протестовать. Арестовали в ходе карательных рейдов почти 2 тысячи украинцев. Украинских кандидатов в депутаты сейма — а Польша готовилась к выборам — посадили под домашний арест. Международная общественность выразила обеспокоенность событиями в Галиции, слегка осудила, тем дело и завершилось. Польша рассматривалась Западом как элемент влияния на Советскую Россию, и поэтому на карательную акцию, как на притеснения национальных меньшинств, все закрыли глаза.

Степан Бандера

ОУН ответила властям Польши еще более жестоким террором. Украинский историк Орест Субтельный пишет об этом периоде так:

«Участники организации верили, что они ведут национально-освободительную борьбу революционными методами, подобно ирландцам из антианглийской организации «Шинн фейн» или подобно Пилсудскому и его товарищам, боровшимся в подполье против русских еще до войны. Непосредственной целью такой тактики было убедить украинцев в возможности сопротивления и поддерживать украинское общество в состоянии «постоянного революционного брожения». Вот как развивалась в одном из националистических изданий 1930 г. эта концепция «перманентной революции»: «Средствами индивидуального террора и периодических массовых выступлений мы увлечем широкие слои населения идеей освобождения и привлечем их в ряды революционеров… Только постоянным повторением акций мы сможем поддерживать и воспитывать постоянный дух протеста против оккупационной власти, укреплять ненависть к врагу и стремление к окончательному возмездию. Нельзя позволить людям привыкнуть к оковам, почувствовать себя удобно во враждебном государстве». В начале 1930-х годов члены ОУН осуществили сотни актов саботажа и десятки «экспроприаций» государственного имущества, но и организовали свыше 60 террористических актов, многие из которых удались. Среди наиболее важных их жертв были Тадеуш Голувко (1931 г.) — известный польский сторонник польско-украинского компромисса, Эмилиан Чеховский (1932 г.) — комиссар польской полиции во Львове, Алексей Майлов (1933 г.) — сотрудник советского консульства во Львове, убитый в ответ на голодомор 1932–1933 гг., Бронислав Перацкий (1934 г.) — министр внутренних дел Польши, приговоренный ОУН к смерти за пацификацию 1930 г. Многие покушения направлялись против украинцев, которые были противниками ОУН. Здесь наиболее нашумевшим стало убийство в 1934 г. известного украинского педагога Ивана Бабия».

Роман Шухевич

Все эти годы ОУН не разрывала связи с немецкой разведкой. Скорее, напротив, углубляла сотрудничество. В Берлине открыли курсы для радиотелеграфистов ОУН, в Данциге работали военные курсы для подготовки инструкторов по боевой подготовке украинских националистов. Проект «Украина» продолжал жить. Разработанный в недрах немецкого и австрийского генштабов, он просто немного трансформировался, но сама концепция Рорбаха по отрыву от России западных районов и созданию там независимого государства никуда не делась. Просто в новой реальности украинский фактор позволял заодно влиять и на вновь образованные Польшу и Чехословакию. В 1932 году в Данциг на разведкурсы приехал учиться молодой перспективный активист ОУН Степан Бандера. В 1931 году он вошел в руководство организации в Галиции, откуда его и направили в разведшколу.

После нее он стал заместителем краевого проводника (то есть руководителя), а уже в 1933 году его назначили главой ОУН в Западной Украине, то есть в Галиции. Как сегодня на Украине оценивают личность Бандеры, объяснять не надо. Он почти отец нации. Но самое интересное в том, что Степан Бандера не был самым значимым в истории теоретиком украинского национализма. Донцов сделал для этого куда больше. А творческое наследие Бандеры, честно сказать, просто скучно читать. Это рассуждения не зрелого политика, а словно какого-то студента, впрочем, традиционно кровожадные, с типичным набором нацистских штампов про москалей, поляков и жидов. Он не был самой яркой фигурой в боевой организации, вот Роман Шухевич на самом деле воевал, убивал, взрывал, причем вся его боевая биография — это как раз война с «клятыми москалями», причем еще и в подполье. Он не был умелым командиром и конспиратором, как, например, Василий Кук. Но он был отличным, воспользуюсь современной терминологией, политтехнологом, он сумел превратить теоретический национализм Донцова в систему реальных действий, он выстроил идеологическую работу так, что арестованные боевики в глазах молодежи и правда представали «рыцарями нации», он не считался с количеством жертв, среди своих и чужих, и обладал идеальными качествами для лидера нацистской организации — был жестоким, циничным, не знающим рефлексии, и, главное, искренне верил в превосходство украинской нации над прочими.

Например, это Бандера придумал такую акцию: 22 декабря 1932 года во Львове казнили боевиков ОУН Василя Биласа и Дмитра Данилишина, и вот в шесть часов вечера, ровно в момент повешения, во всех украинских церквях Львова зазвонили колокола. Вся нынешняя украинская пропаганда, все символы Майдана — Небесная сотня, «не покупай москальское», школьные линейки с криками «москалей на ножи» — это лишь жалкая калька с акций Бандеры. Именно он придумал акцию, когда украинцы отказывались покупать польскую водку и табачные изделия. В сентябре 1933 года по инициативе Бандеры в Галиции устроили «школьную забастовку» — школьники-украинцы отказались отвечать на уроках на польском языке, требовали, чтобы с ними говорили на украинском, кричали учителям-полякам, чтобы те ехали домой, из окон школ выкидывали все символы польской государственности — флаги, гербы. В этом националистическом дне непослушания приняли участие более 10 тысяч школьников. Ну и, собственно, все теракты в Галиции, которые были перечислены выше, — это работа Степана Бандеры. Он стоял за их организацией.

Трудно сказать, насколько эти акции были инициативой самого Бандеры, а насколько, учитывая его связи с Абвером, ему подсказывали, что делать, кураторы из Берлина. Достоверных сведений об этом нет. Но правда, когда Бандера оказался в немецком лагере, уже после нападения Германии на СССР, содержался он там в уникальных условиях. В частности, мог посылать родным сливочное масло, невероятный дефицит в годы войны. А в 1934 году Бандера был арестован польскими властями, его могли приговорить к смертной казни, но ограничились 15-летним сроком. На свободе он, правда, оказался в 1939-м, после того, как в Польшу вошли немецкие и советские войска, реализуя Пакт Молотова — Риббентропа.

Стоит отметить, что действия ОУН в Галиции большой поддержки украинского населения не получали. Об этом ясно пишет Орест Субтельный, которого нельзя заподозрить в какой-либо антипатии к националистам:

«Еще более обескураживающим обстоятельством стала растущая критика ОУН со стороны самих же украинцев. Родители негодовали по поводу того, что организация вовлекает их детей, неопытных подростков, в опасную деятельность, нередко заканчивающуюся трагически. Общественные, культурные, молодежные организации были выведены из терпения постоянными попытками ОУН оседлать их. Легальные политические партии обвиняли интегральных националистов в том, что своей деятельностью они дают повод правительству ограничивать легальную активность украинцев. Наконец, митрополит Шептицкий резко осудил «аморальность» ОУН. Эти обвинения и ответные упреки были отражением растущей напряженности в отношениях поколений — отцов, легально развивающих «органический сектор», и детей, борющихся в революционном подполье».

Униатский митрополит Андрей Шептицкий писал, что «нет ни одного отца или матери, которые не проклинали бы руководителей, которые ведут молодежь на бездорожье преступлений… украинские террористы, которые безопасно сидят за границами края, используют наших детей для убийства родителей, а сами в ореоле героев радуются такому выгодному житью». А когда в 1941 году частью идеологии ОУН стал лозунг «Слава Украине — Героям Слава!», когда трезубец стал этаким священным символом организации, Шептицкий заявил, что это очевидный поворот к язычеству и безбожию, и обратился к пастве с посланием:

«Аналогичным проявлением безбожия является замена словом «Слава Украине» адвечной похвалы Исусу Христу, которую превозносят Христу: «Слава И (сусу) Христу!» Очевидно, что никто из украинцев не может ничего иметь против возгласа «Слава Украине!», но замена этим словом религиозного прославления Христа является выразительной тенденцией устранить Христа и поставить родину на его место, следовательно, является признаком выразительной безбожной тенденции, которая обманывает наивных украинских патриотов. Украина вообще не может существовать как самостоятельное государство, а тем более, быть славной державой без воли Царя царствующих и Господа господствующих Предвечного Бога И. Христа, нашего Спасителя, Отца и Господина. Взываю ко всем христианам епархии бороться с этими двумя проявлениями безбожия в практиках украинского национализма».

Действия ОУН в Галиции раскололи и саму организацию, представители старшего поколения полагали, что только террор не решает проблему, что нужно искать пути легального политического действия.

«В противоположность им краевое руководство ОУН в Галичине, которое, по идее, должно было подчиняться Коновальцу и его людям, отдавало все преимущества революционным действиям. В краевую референтуру (штаб) ОУН в Галичине входили Степан Бандера, Микола Лебидь, Ярослав Стецько, Иван Клымив, Микола Климишин и Роман Шухевич. Всем им едва переваливало за 20, они не участвовали в войне за независимость и выросли в гнетущей атмосфере польского господства. Их молодость и постоянное противостояние иностранному владычеству предрасполагали к насильственному, героическому типу сопротивления, а относительная умеренность взглядов (и более комфортабельный образ жизни) старших, живущих за границей, вызывали у них презрение»[70].

Евгений Коновалец был ликвидирован в 1938 году легендарным советским разведчиком и диверсантом Павлом Судоплатовым. ОУН осталась без лидера, часть активистов, в основном старшее поколение, хотела, чтобы лидером ОУН стал сослуживец Коновальца Андрей Мельник. Молодежь не хотела видеть никого, кроме Степана Бандеры. У них были очень разные оценки того, как следует строить будущую независимую Украину. Бандера был уверен, что полагаться надо только на собственные силы, союз с немцами он считал временным и настаивал на вооруженной подпольной борьбе. А Мельник считал по старинке, что только в союзе с Германией у украинцев может что-то получиться. В итоге организация раскололась на ОУН (м) и ОУН (б). И они пошли к общей цели параллельными путями.

Правда, в их расчетах была одна общая ошибка, точнее заблуждение. Они полагали, что немцы — Абвер, генштаб, политическое руководство Третьего рейха — воспринимают украинское движение всерьез, как определенную силу. В действительности для нацистской Германии украинские движения, да и вообще уже сложившийся украинский народ, были не более чем фигурами в большой европейской геополитической игре. А у фигур игроки не спрашивают, чего они, фигуры, хотят. Ими двигают, их разменивают, ими жертвуют, когда надо. И так происходит до сих пор. Просто не все хотят или могут это понять.

Во Львове в 1924 году была опубликована книга одного из местных политиков, руководителя Социалистической партии Галиции Андрея Каминского «Галичина Пьемонтом», где говорилось: «Независимая Украина — Западная или Соборная — одинаково стала бы только переходной стадией в принятии чужой доминации… Ныне тот, кто лелеет идею независимости Украины, работает для ее деструкции, работает для Англии и Германии, сознательно или несознательно».

Украинским националистам из ОУН еще предстояло это понять. В 1939 году они впервые приняли участие в боевых действиях на стороне Третьего рейха. Курировал деятельность националистов Второй отдел Абвера, предполагалось, что боевиков будут использовать для диверсий в тылу польской армии. Еще летом 1939-го в Вене Андрей Мельник встретился с главой Абвера адмиралом Канарисом, и там как раз были обсуждены детали взаимодействия с ОУН. А уже 1 сентября, в день начала Второй мировой войны, боевики ОУН начали нападать на отступающие подразделения польской армии, а в составе вермахта с первых дней воевал Украинский легион — небольшой отряд националистов под командованием полковника Романа Сушко. Украинские деятели имели серьезные планы и даже полагали, что сейчас они смогут объявить о создании независимой Украины. Но в планы немцев это не входило.

17 сентября 1939 года Красная Армия, согласно Пакту Молотова — Риббентропа, вошла, как сообщалось официально, «на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии», фактически на территорию исторической Западной Руси и Галицкой Руси. Сейчас сложилась интересная ситуация — и польские, и украинские, и литовские политики договор 1939 года между СССР и Германией клеймят как позорнейший акт политического сговора. Но вот странное дело — границы государств, возникшие в результате этого пакта, нравятся и литовцам (они ведь получили тогда Вильнюс), и украинцам (а иначе как бы условная Западная и Восточная Украина соединились), и пересматривать эти границы или возвращать полякам территории, которые те считают своими, не торопится никто из осуждающих Молотова и Сталина. Более того, среди украинских политиков есть мнение, что в 1939 году советские войска могли бы продвинуться дальше и занять все польские земли, населенные русинами («украинцами»). То есть получается, мало Сталин захватил?

Население Галиции и Волыни (или, если привычнее, Западной Украины) советские войска встретило как минимум спокойно, многие искренне приветствовали ввод войск. Не потому, что испытывали иллюзии по поводу жизни в СССР, а потому, что польская власть была уже нестерпимой. Но на самом деле уровень промышленного и экономического развития регионов Советской Украины и Украины Западной был несопоставим. Все сравнения были в пользу СССР. Уже даже потому, что, как я упоминал, большая часть крестьянского населения Галиции и Волыни просто не умела даже читать. После распада Российской империи новые границы разделили миллионы родных людей. Скажем, один брат остался во Львове, другой бежал с русской армией в Сумы. Они, конечно, переписывались, и, скажем, львовские родственники знали про коллективизацию в СССР, про то, что насильно в пользу колхоза отбирают имущество. Но также они знали из писем, что дети могут учиться на украинском языке, в том числе и в вузах (правда, качество образования вызывало вопросы), что открываются сельские больницы, что украинец имеет равные права с русскими, а то и куда больше прав, что в театрах ставят пьесы на украинском. И неудивительно, что в секретных донесениях командиров Красной Армии есть и такие сообщения:

Но, конечно, так встречали Красную Армию не все и не всегда. Польские помещики и полицейские, по понятным причинам, уходили в лес, создавали вооруженные боевые группы, правда, на большие подразделения они не нападали. Или охотились за отставшими красноармейцами, или действовали по селам.

По сути, сентябрь 1939 года стал очередным этапом реализации советского проекта «Украина». В официальной риторике того времени не было ни малейшего упоминания о том, что это исторически русские земли, ничего и никто не говорил о русском населении Галиции и Волыни. Газеты писали лишь о долгожданном воссоединении двух Украин, о воссоединении одного народа, одна часть которого страдала под гнетом польских помещиков и капиталистов. 22 октября 1939 года на Западной Украине прошли выборы, около 93 % всех избирателей отдали голоса за предложенных кандидатов.

С точки зрения сегодняшнего дня сказать, что это были свободные и демократические выборы, довольно сложно. Но и считать их результаты фальсификацией невозможно. Они проходили чуть больше, чем через месяц после ввода войск, еще не заработал в полной мере советский чиновничий и партийный аппарат. Так что голосование все же было значимым индикатором, хотят ли жители Западной Украины входить в состав СССР. Точнее сказать, хотят ли жители Западной Украины соединиться с Украиной Советской и получить все то же самое, что есть там.

Надо говорить прямо — голосовали не за советскую модель хозяйственной деятельности и не за однопартийную систему. Голосовали против поляков и выстроенной ими системы управления и за то, чтобы в бытовом плане здесь стало не хуже, чем на Полтавщине или Киевщине. И даже украинские историки вынуждены признавать, что многое из обещанного советская власть выполнила:

Вскоре после выборов на Западной Украине были арестованы видные деятели украинского движения. Например, Кость Левицкий. Современные украинские авторы обычно трактуют это как страшное преступление советских властей. Однако учитывая, как и сколько Кость Левицкий сделал когда-то для Австро-Венгрии, как сдавал русских активистов и как строил ЗУНР, у советской контрразведки могли возникнуть к нему вопросы. И немало. Его, кстати, скоро отпустили, как говорят, по распоряжению Берии. Конечно, были запрещены местные политические партии, в СССР партия была одна, и никаких альтернатив советская система не предполагала. Украинские политики или бежали в оккупированную немцами Польшу, или были депортированы в глубь СССР. Было закрыто общество «Просвита» и прекращена его деятельность. Советские чиновники, присланные в Галицию, может, и не очень понимали, зачем Москва требует закрыть общество, но те люди, которые принимали ведущие политические решения, понимали, что это такое, кто и зачем «Просвиту» создал, как она финансировалась долгое время, и поэтому сочли опасным сохранять культурный рассадник махрового национализма на теперь советской территории. Понятно, что при новых властях были закрыты частные магазины и маленькие предприятия, кооперативы и рестораны. Что, конечно, мало кому понравилось. Несмотря на то что принудительной коллективизации на Западной Украине не было, эта политика вызвала недовольство у крестьян. К июню 1941 года коллективизировали около 13 % крестьянских хозяйств. Но тенденция крестьян пугала. И как раз в 1941 году начались репрессии на территории Западной Украины.

Современные украинские историки, ссылаясь на мнение, например, митрополита Шептицкого, заявляют, что только выслано с Западной Украины было более 400 тысяч человек. Это только украинцев. И не менее 700 тысяч поляков. Насколько можно верить мнению митрополита Шептицкого, пусть каждый решает сам. Но вообще, есть весьма точные цифры по количеству арестованных и высланных лиц. И украинские историки скромно умалчивают, что репрессии стали ответом на террор, который развернули на землях Западной Украины боевики ОУН. Противостояние оуновцев с Советской властью не прекращалось с 1939 года. Органы НКВД проводили операции по ликвидации бандподполья, причем удачные, им удалось выявить и разрушить почти всю сеть ОУН на Западной Украине. Но тут надо отдать должное и украинским националистам, они также быстро сумели сеть восстановить, что, конечно, свидетельствует о высоком уровне подготовки молодых кадров, с отличной мотивацией. Из донесения начальника 6-го отдела 3-го Управления НКГБ майора Илюшина от мая 1941 года:

«Усиление активности оуновцев-нелегалов и их бандитских формирований в апреле выразилось в совершении 38 террористических актов против советского актива, 3 поджогов, 7 налетов на кооперативы и сельсоветы с целью ограбления. При этом было убито: 8 председателей сельсоветов, 7 председателей правлений колхозов, 3 комсомольских работника, 5 работников районного совпартаппарата, 1 учительница, 1 директор школы и 16 колхозников-активистов. Ранено: 5 работников районного совпартаппарата, 2 комсомольских работника, 1 председатель кооператива и 11 колхозников-активистов».

По данным НКВД на май 1941 года, ОУН наметила вооруженные выступления в нескольких областях — в Тернопольской, Львовской и Дрогобычской. И было принято жесткое решение — выслать в центральные районы СССР семьи активных участников националистического подполья. Нельзя сказать, что советские чекисты придумали что-то новое. Так действуют все спецслужбы во всем мире. Первое, что необходимо сделать в борьбе с подпольем, — это лишить его базы. А то, что деятельность подпольщика может сказаться на его родных и близких, как правило, оказывается важным сдерживающим фактором. Сотрудники НКВД рассуждали просто и цинично — семьи подпольщиков ОУН не могут не знать, где находятся их родственники. Но выселять собирались только семьи, члены которых были не просто учтены как участники подполья, а уже приговорены к наказанию или находятся на нелегальном положении. Из докладной записки от 23 мая 1941 года:

11 с половиной тысяч человек — это, конечно, не четыреста тысяч, но тоже цифра немалая. И главное, за каждой цифрой стоит человек. Его жизнь. Ошибки и победы. Его вера, идеи, за которые он был готов страдать. Так что говорить, что это были незначительные репрессии (есть авторы, которые и так оценивают те события), конечно, нельзя. Но как следует из сводок, высылали или боевиков, или их родственников. А боевики, как видно из документов, не просто листовки раскидывали. И даже несмотря на жесткие меры, вся Западная Украина вплоть до 22 июня 1941 года осталась охвачена оуновским террором. В мае и июне количество нападений, поджогов, убийств увеличилось кратно по сравнению даже с апрелем. И вряд ли это было просто совпадением, учитывая тесные связи ОУН с Абвером, Германия готовилась к войне, и действия боевиков в приграничных районах, конечно, играли на руку вермахту.

С русским движением Галиции советские власти тоже боролись. Не так, разумеется, как с украинским национализмом, но в целом ничего хорошего русских активистов не ожидало. Поначалу русское население Галиции ввод советских войск встретило тревожно-радостным ожиданием: что будет? А я напомню статистику, приведенную в одной из первых глав: когда в 1931 году в Польше проходила перепись населения, то 1 196 855 галичан ответили, что они «русские», 1 675 870 назвали себя «украинцами».

С присоединением к СССР русский язык стал на Западной Украине, так же как и в УССР, государственным, Галиция стала частью новой советской империи. Но память о русской истории этой земли постарались стереть. Все русские партии и объединения были запрещены и закрыты. Когда выдавали советские паспорта, в которых была графа «национальность», то русским галичанам рекомендовали записываться украинцами. Историю галицко-русского движения в СССР вообще не изучали, потому что считалось, что «москвофилы» всегда были реакционерами, монархистами и белогвардейцами. Названия Талергоф и Терезин было приказано забыть, и никаких полноценных исторических исследований об этих концлагерях за все годы СССР не велось. Эти названия вообще были вычеркнуты из исторической науки, и только в середине 90-х трагедия Галицкой Руси снова стала предметом исследований. Вся та огромная работа по расследованию геноцида 1914 года, которую провели русские активисты — а это были и показания очевидцев, и воспоминания, и рассказы о той роли, которую сыграли в геноциде украинские активисты, — оказалась никому не нужна. Эта трагедия не вписывалась в рамки сталинской, да и позднесоветской историографии, потому что противоречила концепции о дружбе народов, о том, что все они объединялись в борьбе с общим социальным злом капитализма. Галицкий историк и общественный деятель Роман Денисович Мирович собрал уникальный материал о геноциде 1914 года. Это стало делом его жизни, ни одна из его публицистических, исторических и библиографических работ не была опубликована в СССР и не опубликована до сих пор. Он работал в библиотеке Львовского Политехнического института до 1967 года, потом вышел на пенсию и умер в 1971-м. Его фундаментальная работа «Алфавитный указатель жертв австро-мадьярского террора во время Первой мировой войны на областях Галицкой и Буковинской Руси с автобиографическими и библиографическими данными» также никогда не была издана и сохранилась только в виде рукописи и оцифрованных материалов. Это к вопросу о том, как мы знаем свою историю, как мы ценим свою историю и свой народ. Как мы относимся к себе.

Роман Мирович

Еще один деятель Галицкой Руси, Василий Ваврик, которого я упоминал не раз, узник Талергофа, как ни странно, не был репрессирован советскими органами НКВД, хотя, конечно, органам было известно, что после австрийского лагеря Ваврик приехал в Россию, вступил в Добровольческую армию, получил чин капитана и стал командовать «Карпато-русским отрядом», который успел повоевать с Махно и противостоять Красной Армии в наступлении на Крым в 1920 году. Ваврик потом написал книгу «Карпатороссы в Корниловском походе и Добровольческой армии» (книгу Ваврика категорически рекомендуется прочитать любому, кто интересуется историей Гражданской войны в России), и хотя органы НКВД знали все это, но его не тронули. Он до самой войны работал преподавателем русского языка во Львовском университете, в годы немецкой оккупации помогал советскому подполью, а после войны он снова вернулся на кафедру, снова преподавал язык, позже работал научным сотрудником Львовского исторического музея. Василий Ваврик никогда не скрывал, что он православный человек, он ходил в церковь святого Георгия во Львове. Он тайно сотрудничал с издававшимся в США карпато-русским журналом «Свободное слово Карпатской Руси», он считал, что Советская власть совершает ошибку, культивируя «украинство», но при этом полагал, что хорошо уже то, что Советская власть объединила русские земли в одном государстве. Ваврик умер в 1970 году, до конца жизни оставаясь патриотом русской Галиции, оставаясь верным себе самому, в молодости написавшему такие стихи:

Я русин был и русским буду, Пока живу, пока дышу, Покамест имя человека И заповедь отцов ношу. Когда австрийцы и поляки Да немцы лютые меня С правдивого пути не сшибли И не похитили огня, То ныне ни крутым запретам, Ни даже ста пудам оков Руси в моей груди не выжечь Во веки вечные веков.

После окончания Второй мировой войны фактически правительство СССР окончательно закрыло русский вопрос в Галиции и Закарпатье. В 1944 году в Москву отправилась делегация русского народа Закарпатья, ее члены хотели донести до руководства СССР просьбу об особом статусе этой территории. Было уже ясно, что в составе Чехословакии Закарпатье не останется и попадает в советскую зону влияния. Делегацию возглавили профессор Петр Линтур и один из крупнейших местных русских деятелей священник Алексей Кабалюк. Тот самый, которого в 1913 году судили на Мармарош-Сиготском процессе. В своем обращении к Сталину они писали:

«Мы не хотим быть ни чехами, ни украинцами, мы хотим быть русскими и свою землю желаем видеть автономной, но в пределах Советской России».

В этом обращении есть и такие слова: «Наша русскость не моложе Карпат». Делегаты объясняли, что жители Закарпатья не хотят присоединяться к УССР, но решение Москвы было однозначным. Закарпатье присоединили к Украине, всех местных жителей, если они не были венграми или словаками, объявили украинцами, тысячи русских активистов были арестованы или сосланы.

Георгий Федотов

Интересно, что в среде русской эмиграции все предвоенные годы шли споры — насколько же правильно то, что делает руководство СССР, насколько верна политика украинизации и к чему она приведет. И выходило, что даже те, кто, живя в Российской империи, симпатизировали украинскому движению, в 30-е годы уже были в ужасе от происходящего на Родине. Многие считали, что украинизация — это дальнейший шаг к разрушению России, возможно, не сейчас, возможно, в будущем, но все же. Русский теолог и публицист Георгий Федотов, наблюдая в эмиграции за событиями на Советской Украине и на Западной Украине, видя рост национализма и там и там, писал:

«Из оставшихся в России народов прямая ненависть к великороссам встречается только у наших кровных братьев — малороссов, или украинцев. (И это самый болезненный вопрос новой России.) <…> Большинство народов, населяющих Россию, как островки в русском море, не могут существовать отдельно от нее; другие, отделившись, неминуемо погибнут, поглощенные соседями. Там, где, как на Кавказе, живут десятки племен, раздираемых взаимной враждой, только справедливая рука суперарбитра может предотвратить кровавый взрыв, в котором неминуемо погибнут все ростки новой национальной жизни. Что касается Украины, то для нее роковым является соседство Польши, с которой ее связывают вековые исторические цепи. Украине объективно придется выбрать между Польшей и Россией, и отчасти от нас зависит, чтобы выбор был сделан не против старой общей родины… Оттого-то удаются и воплощаются в историческую жизнь новые, «умышленные», созданные интеллигенцией народы. Интеллигенция творит эти народы, так сказать, «по памяти»: собирая, оживляя давно умершие исторические воспоминания, воскрешая этнографический быт».

Князь Николай Трубецкой

Князь Николай Трубецкой, лингвист, философ, евразиец, немало писал по украинскому вопросу. Удивительным образом его мысли и рассуждения оказались практически пророчеством. И то, что происходит на Украине сегодня, он описал еще 90 лет назад. В работе «К украинской проблеме» он подробно разбирал недопустимость не просто разделения русской и украинской культуры, а противопоставления их друг другу. Он писал о том, что идея Украины как такой особой «Не России», как «Анти-России» обречена на провал. Хотя она, конечно, проста и привлекательна, но нежизнеспособна.

«Вопрос этот с особой остротой ставится именно перед украинцами. Он сильно осложнен вмешательством политических факторов и соображений и обычно соединяется с вопросом о том, должна ли Украина быть совершенно самостоятельным государством, или полноправным членом русской федерации, или автономной частью России? Однако связь между политическим и культурным вопросами в данном случае вовсе не обязательна. Мы знаем, что существует общенемецкая культура, несмотря на то, что все части немецкого племени не объединены в одном государстве, знаем, с другой стороны, что индусы имеют свою вполне самостоятельную культуру, несмотря на то, что давно лишены государственной независимости. Поэтому и вопрос об украинской и общерусской культуре можно и должно рассматривать вне связи с вопросом о характере политических и государственно-правовых взаимоотношений между Украиной и Великороссией».

Трубецкой писал, что невозможно и опасно не только противопоставлять две культуры, но и подгонять общерусскую культуру под рамки местной, то есть втискивать все общерусское культурное и историческое наследие в рамки украинских задач. А все, что не вписывается в эти рамки, — обрезается, выкидывается, признается ненужным. Иными словами, опасно для самого народа, когда весь Пушкин признается вредным антиукраинским писателем-шовинистом из-за стихотворения «Клеветникам России», Булгакова запрещают за «Белую гвардию» и когда Шевченко признается безусловно великим и не подвергаемым критике, а те, кто пытаются возражать, объявляются врагами нации.

«Ограничение этого поля может быть желательно только, с одной стороны, для бездарных или посредственных творцов, желающих охранить себя против конкуренции (настоящий талант конкуренции не боится!), а с другой стороны — для узких и фанатичных краевых шовинистов, не доросших до чистого ценения высшей культуры ради нее самой, и способных ценить тот или иной продукт культурного творчества лишь постольку, поскольку он включен в рамки данной краевой разновидности культуры. Такие люди и будут главным образом оптировать против общерусской культуры и за вполне самостоятельную украинскую культуру. Они сделаются главными адептами и руководителями этой новой культуры и наложат на нее свою печать — печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, духа постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией. Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить самую возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельно-украинской культурой: постараются запретить украинцам знание русского литературного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой. Но и этого окажется недостаточно: придется еще внушить всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литературы, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного исторического прошлого и попрания собственных национальных святынь. Ибо, если украинцы не будут ненавидеть все русское, то всегда останется возможность оптирования в пользу общерусской культуры (курсив мой. — А. М.). Однако нетрудно понять, что украинская культура, создаваемая в только что описанной обстановке, будет из рук вон плоха. Она окажется не самоцелью, а лишь орудием политики и, притом, плохой, злобно-шовинистической и задорно-крикливой политики»[72].

Великий русский мыслитель князь Трубецкой очень точно описал те процессы, которые начнут происходить через много лет. Что вновь создаваемая культура и культурная идентичность будет очень низкого качества.

«Политиканам же нужно будет главным образом одно — как можно скорей создать свою украинскую культуру, все равно какую, только чтобы не была похожа на русскую. Это неминуемо поведет к лихорадочной подражательной работе: чем создавать заново, не проще ли взять готовым из заграницы (только бы не из России!), наскоро придумав для импортированных таким образом культурных ценностей украинские названия! И, в результате, созданная при таких условиях «украинская культура» не будет органическим выражением индивидуальной природы украинской национальной личности и мало чем будет отличаться от тех «культур», которые наспех создаются разными «молодыми народами», статистами Лиги Наций. В этой культуре демагогическое подчеркиванье некоторых отдельных, случайно выбранных и, в общем, малосущественных элементов простонародного быта будет сочетаться с практическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механически перенятые и неуклюже применяемые «последние слова» европейской цивилизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинциальной ветоши и культурной отсталости; и все это — при внутренней духовной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, крикливой рекламой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и проч… Словом, — это будет жалкий суррогат, не культура, а карикатура».

Если кто-то считает, что Трубецкой так уж сильно ошибся, то просто почитайте современную украинскую прессу, посмотрите телеканалы, и, возможно, вы поймете, что все-таки Трубецкой был недалек от истины.

22 июня 1941 года, в первый же день войны, на территорию СССР в составе вермахта вошли отряды украинских националистов из ОУН. За год до войны, 7 июля 1940 года, глава ОУН (м) Андрей Мельник обратился с письмом к Адольфу Гитлеру:

И тогда же, в 1940 году, Абвер создал школу для подготовки разведчиков и диверсантов из членов ОУН для проведения подрывной и диверсионной работы на территории СССР. Школа была разделена на четыре лагеря, чтобы можно было обучать отдельно всех оуновцев — и сторонников Бандеры, и сторонников Мельника. В каждом лагере одновременно обучалось около 200 человек. После окончания школы диверсанты проходили дополнительные четырехнедельные курсы при спецотряде «Бранденбург-800», который был по сути своей подразделением армейского спецназа, вроде нынешнего российского спецназа ГРУ или 75-го полка армейских рейнджеров армии США.

Подготовленных агентов немцы забрасывали в СССР. Зимой 1940/41 годов на территории бывшей Польши немцами были сформированы два отряда из украинских националистов ОУН. Один батальон «Нахтигаль», которым командовал Роман Шухевич, другой — «Роланд», им командовал Рихард Ярый. Форму бойцы обоих батальонов носили немецкую, и никаких украинских знаков различия у них не было. На допросе, уже в 1945 году, заместитель начальника Второго отдела Абвера Эрвин Штольце рассказывал:

Львовский погром

Оба батальона, и «Нахтигаль», и «Роланд», с первых часов войны принимали участие в боях против советских войск. А оуновские боевики и диверсанты начали нападения на бойцов Красной Армии и мирное население. Известно, что с 24 по 28 июня во Львове они стреляли по советским солдатам с крыш домов. 30 июня 1941 года батальон «Нахтигаль» вошел во Львов вместе с Первым батальоном полка специального назначения «Бранденбург-800». А затем с 1 по 6 июля «Нахтигаль» вместе с боевиками ОУН уничтожили во Львове более трех тысяч человек — советских активистов, евреев и поляков, среди них свыше 70 известных ученых и деятелей культуры. Еще до войны была принята инструкция «Борьба и деятельность ОУН во время войны», где были такие строчки:

«Во времена хаоса и смуты можно позволить себе ликвидацию нежелательных польских, московских и еврейских деятелей, особенно сторонников большевистско-московского империализма; национальные меньшинства делятся на: а) лояльные нам, собственно члены все еще угнетенных народов; б) враждебные нам — москали, поляки и евреи. а) имеют одинаковые права с украинцами… б) уничтожать в борьбе, в частности тех, которые будут защищать режим: переселять в их земли, уничтожать, главным образом интеллигенцию, которую нельзя допускать ни в какие руководящие органы, вообще сделать невозможным «производство» интеллигенции, доступ к школам и т. п. Руководителей уничтожать… Ассимиляция евреев исключается».

Львовский погром

Съемки Львовской резни долгие годы хранились в советских архивах с пометкой «секретно», и далеко не каждый мог получить к ним доступ. Потому что очень уж противоречили лозунгам о братстве между народами черно-белые кадры, где простые украинские парни забивают палками полуголых окровавленных людей. В те июльские дни во Львове один из высших руководителей ОУН Ярослав Стецько заявил:

«Москва и жидовство — главные враги Украины… Считая главным и решающим врагом Москву, которая властно удерживала Украину в неволе, тем не менее оцениваю как вредную и враждебную судьбу жидов, которые помогают Москве закрепостить Украину. Поэтому стою на позиции уничтожения жидов и целесообразности перенесения на Украину немецких методов экстерминации жидовства, исключая их ассимиляцию и т. п.».

Жертвы Волынской резни

Ярослав Стецько был руководителем специальной группы ОУН из ста боевиков, которую в первый же день войны отправил во Львов Степан Бандера. Вечером 30 июля, как раз перед погромами и резней, они встретились с Романом Шухевичем и бойцами «Нахтигаля», а также с еще несколькими отрядами боевиков ОУН. В 20 часов в помещении львовского товарищества «Просвита» оуновцы провели Национальное собрание. На нем Ярослав Стецько произнес пламенную речь и зачитал Акт провозглашения Украинского государства. Первый день жизни этого «государства» был отмечен массовыми убийствами.

Немецкое руководство не сразу узнало о своеволии своих украинских воспитанников. Но когда 5 июля о провозглашении Украинского государства доложили Гитлеру, он тут же распорядился разобраться с этой ситуацией. Генрих Гиммлер получил задание незамедлительно пресечь своеволие украинцев. Гестапо арестовало Степана Бандеру, потом всех остальных членов правительства «незалежной Украины». Никаких независимых Украин в Третьем рейхе предусмотрено не было. И уж тем более немцы не считали возможным давать какие-либо послабления разного рода «недочеловекам», к которым они относили и украинцев.

О деятельности оуновцев в годы войны, об их сотрудничестве с немецкими властями, о страшных преступлениях украинских карателей и боевиков ОУН, в частности о «Волынской резне», написано немало. И я не хотел бы сейчас углубляться в этот вопрос. Потому что период с 1941 по 1945 год должен являться предметом отдельного исследования. И на самом деле, любой, кто интересуется этим вопросом, сможет без труда отыскать достаточное количество серьезной литературы по этой теме. Пособничество немцам, само по себе, конечно, отвратительно, как бы ни пытались сейчас оправдать его власти Украины, сочиняя нелепые байки о том, что ОУН якобы боролась с немецкими оккупантами. Правда, в воспоминаниях, дневниках и документах самих немецких оккупантов нет упоминаний о героических воинах ОУН, о том, что они нанесли немецким оккупантам хоть какой-то урон. В реальной жизни, а не сочиненной украинской истории, с немцами воевали советские или польские партизаны. А вот из боевиков ОУН немцы создавали карательные батальоны, из них набрали солдат в дивизию СС «Галичина» — «14. Waffen Grenadier Division der SS (Galizische № 1)».

Но все же преступления оуновцев, их война против СССР и своего народа под лозунгом «Буде крові по коліна — буде вільна Україна» (будет крови по колено — будет вольная Украина), в которой они уничтожали не только «москалей, поляков и жидов», но и всех «неправильных», по их мнению, украинцев, тех, что не хотели светлого националистического будущего, прямого отношения к «проекту «Украина» не имеют.

Ведь в этой книге мы рассматриваем технологию создания новой идентичности, технологию формирования национализма и, главное, технологию того, как все это можно использовать в политических целях. И поэтому нужно признать очень важный факт: всегда, с самого своего возникновения, украинский национализм был всего лишь чужим инструментом (что бы там ни думали о себе сами националисты). Так было в 1914-м в Австрии, в 1941-м в Западной Украине и в 2014 году на Майдане. И Украина — советская ли, австрийская ли, или нынешняя вроде бы независимая ни от кого — всегда была не субъектом политики, а объектом. Украина нужна была всем только для реализации текущих и будущих геополитических задач, а что там думает население этих территорий, мало кого интересовало. Поэтому про сотрудничество ОУН и Третьего рейха стоит понять одно — деятели вроде Бандеры или Шухевича являлись очевидными предателями украинского народа и украинской идеи, уже хотя бы потому, что в принципе вступили во взаимодействие с теми, кто планировал создать на месте Украины Рейхскомиссариат. И лидерам ОУН было отлично известно о планах немцев. Поэтому, когда сегодняшние украинские историки пишут, что, дескать, Бандера сотрудничал с немцами, потому что полагал с их помощью создать украинское государство — это откровенная ложь. Вот, например, в 1939 году закарпатские украинцы решили создать свое государство, сразу после раздела Чехословакии. Но Гитлер отдал Закарпатье венграм, потому что они были его союзники, и те утопили украинские выступления в крови. И Роман Шухевич, например, прекрасно знал об этом. Потому что сам воевал в те дни с венгерской и польской армией, будучи начальником штаба украинского восстания. Так что лидеры ОУН осознанно выбрали себе роль немецких марионеток, решив в большой войне поддержать сильную сторону (многим казалось, что вермахт невозможно сокрушить).

17 июля 1941 года на должность Рейхскомиссара Украины был назначен Эрих Кох, а сам Рейхскомиссариат был создан 20 августа того же года. Немцы предполагали, что некие внешние украинские атрибуты на этой территории они сохранят. И они на самом деле оставили украинский язык, сформировали украинскую вспомогательную полицию, и это выглядело логично в рамках реализации немецкого «проекта «Украина». Все та же политика «разделяй и властвуй». Действительно удобно управлять разными народами — русским, украинским, — при этом периодически натравливая один народ на другой. Чтобы славяне убивали славян. Большая западная мечта. Так было и во время Второй мировой, и во время распада Югославии, так происходит и сейчас. Вспомогательная полиция, набранная из оуновцев, ведь так и использовалась немцами. Для борьбы с партизанами, карательных акций, одним словом, для всей грязной работы.

Другое дело, что внешние украинские атрибуты не подразумевали сохранение в Рейхскомиссариате Украины самих украинцев, поскольку в немецкой расовой концепции они относились к низшей расе. Украина создавалась только для того, чтобы у высшей, арийской немецкой расы было «жизненное пространство». Предполагалось, что Рейхскомиссариат будет заселен в основном немецкими колонистами, а чтобы у них была рабочая сила, то небольшую часть украинцев собирались германизировать. Основную же часть должны были или выслать за Урал, после победы над СССР, или оставить потихоньку вымирать в Рейхскомиссариате, потому немцы планировали, что украинские недочеловеки будут ограничены в получении продовольствия, медицинских услуг, и к тому же их можно просто согнать в концлагеря. И по статистике за годы вой ны погиб каждый шестой житель УССР, включая мирных граждан. Вообще, чтобы лишний раз продемонстрировать, что Украина — это просто область Великой Германии, столицей Рейхскомиссариата немцы сделали не Киев, а город Ровно. Украинский историк Орест Субтельный с досадой отмечает, что не смогли немцы найти подход к украинскому народу. А то, видимо, сейчас жили бы украинцы в счастливой Европе.

«Политика нацистов в Украине была жестокой и недальновидной. Редко какому оккупационному режиму удавалось так быстро и окончательно настроить против себя первоначально дружелюбное или просто нейтральное население, как это сделали нацисты в Украине. Просто удивительно, насколько они оказались в плену своих теорий расового превосходства, чтобы настолько потерять чувство политической реальности. Грубейшие политические просчеты, допущенные немцами в Украине, поражали даже некоторых высокопоставленных лиц Третьего райха. В начале 1942 г., например, один из ближайших сотрудников Розенберга Отто Браутигам отмечал, что «сорок миллионов украинцев, радостно встречавших нас как освободителей, сегодня не только равнодушны к нам, но и начинают переходить в лагерь наших врагов». Но даже осознавая свои промахи, нацисты мало что делали, чтобы исправить их. По мнению многих современных историков, неспособность эффективно использовать нерусские народы (особенно украинцев) в борьбе против советского режима была одной из крупнейших политических ошибок Германии в этой войне».

Сразу после войны, после крушения Третьего рейха, ОУН нашла себе новых старших товарищей и стала сотрудничать со спецслужбами Великобритании и США, именно ЦРУ помогло легализоваться в Америке сотням украинских карателей и боевиков. Многих из них ЦРУ устроило на работу в украинские журналы, газеты, на радиостанции, которые вещали на СССР. То есть надо признать — украинские националисты не боролись никогда за независимую Украину. А боролись они за то, чтобы Украина была частью западного мира, хоть как — хоть в виде колонии, хоть в виде подконтрольной территории, хоть в виде королевства или Рейхскомиссариата. Не важно. Главное, чтобы не с Россией. Главное, чтобы против России. А с кем, с Абвером или ЦРУ, вообще значения не имеет.

И на самом деле украинские националисты стали для спецслужб США таким же удобным и эффективным инструментом, как для немцев, или австрийцев, или большевиков. В начавшейся холодной войне Запада и СССР проект создания независимой от Советского Союза Украины стал крайне актуальным. И судя по действиям американцев в послевоенные годы, шаги по реализации будущего проекта отделения Украины были расписаны лет на 50 вперед. Остается только восхититься умением наших западных друзей планировать и строить стратегические расчеты.

В 1959 году Конгресс США принял резолюцию о порабощенных Москвой народах. Причем что интересно, в тексте там перечисляются народы, утратившие независимость благодаря «империалистической политике, прямой и косвенной агрессии коммунистической России». Это важно, не СССР, а именно России. Для Запада никогда не имело значения, как называется государство, расположенное на одной шестой (теперь вот на одной восьмой) части суши — Российская империя, СССР или Российская Федерация. В числе порабощенных народов и территорий были, например, и такие: Идель-Урал — это все Поволжье, Казакия (Cossackia) — это юг России, и, кстати, Донбасс, и Туркестан. То есть по сути, до сих пор принятая в 1959 году резолюция актуальна для США. Ведь Поволжье, татар и башкир, так и не смогли оторвать от России. Чтобы начать освобождение порабощенных народов, власти США по инициативе Василия Кушнира, ученого и политика, кстати, опекавшего бойцов дивизии СС «Галиция», попавших в американские лагеря, решили собрать в одну организацию разбросанных по Европе и США оуновских боевиков.

И вот по инициативе военного отдела ОУН 19 ноября 1967 года в Нью-Йорке была создана организация с пафосным и красивым названием (как это любят американцы) The World Congress of Free Ukrainians — Всемирный конгресс свободных украинцев. Его открывал профессор Лев Добрянски, идейный русофоб, родившийся в семье украинских эмигрантов в США. Именно он, кстати, инициировал принятие резолюции о порабощенных народах, и на открытии профессор заявил, что ВКСУ — это «гимн свободной земле: Вашингтону от воинов против коммунизма, в Корее и Вьетнаме, седых воинов славных украинских Сечевых Стрельцов и еще молодых вояк УПА». Среди учредителей ВКСУ были такие свободные украинцы, как вдова основателя ОУН Ольга Коновалец, вдова Андрея Мельника София Мельник, беглые лидеры ОУН Олег Штуль и Степан Ленкавский, Ярослав Стецько и даже президент УНР в изгнании Николай Левицкий. Кстати сказать, одной из лучших учениц профессора Добрянски была Екатерина Чумаченко, будущая жена президента Украины Виктора Ющенко.

Мощный центр поддержки украинского движения в послевоенные годы возник в Канаде. Правда, стоит отметить, что для этого были все причины. Туда еще в конце 19-го — начале 20 века тысячами эмигрировали галичане и малороссы. И уже в эмиграции они впитывали идеи украинства. Кстати, поэтому сейчас именно Канада так активно продвигает идеи антироссийских санкций и является едва ли не флагманом этого процесса. Ведь в Канаде живет около 3 миллионов украинцев, и они, конечно, оказывают влияние на внешнюю и внутреннюю политику страны. Причем самое интересное, что еще сто лет назад ситуация с украинским движением в Канаде уже беспокоила власти Российской империи, как раз потому, что украинское движение превращалось там в политический инструмент. Департамент полиции империи полагал, что за этой активностью стоят немецкие и австрийские спецслужбы.

Но тут стоит отметить важную деталь: еще один значимый, но малоизвестный центр украинского движения в те годы располагался в Лондоне, а Канада и по сей день входит в Британское Содружество на правах доминиона, главой государства формально является британская королева. Официальным представителем королевы в Канаде является генерал-губернатор, назначаемый королевой по совету премьер-министра. Так что кто в 1915 году планировал использовать украинцев Канады в качестве инструмента давления на Россию, немцы или британцы, это большой вопрос. Учитывая, что весь 19 век Российская и Британская империи вели непримиримую борьбу за контроль над Кавказом, Южной Азией и Балканами. Так вот в записке полицейского департамента очень подробно было расписано, какие шаги и меры собираются предпринять канадские и американские украинцы для борьбы с Россией. Рекомендую прочесть этот обширный фрагмент внимательно. Очень уж многое напоминает в нем день сегодняшний, а написано все в 1916 году:

«Украинское движение в Канаде существовало давно, но никогда оно не проявлялось так ярко, как в настоящее время; и если ранее можно было относиться к этому движению с некоторою снисходительностью и считать его несерьезным, то теперь совершенно ясно, что ведется оно планомерно и имеет за собою основательную подпору.

С давних пор в Канаду стали эмигрировать галичане и буковинцы, селились на свободных даровых землях Канады, и к настоящему времени многие из них представляют собою весьма богатых сельских хозяев, другие занялись промыслами и торговлей и приобрели крупные капиталы.

Общее число населения Канады считается в 7 миллионов человек, из которых, по последней статистике, приблизительно 500 тысяч выходцев из Галиции и Буковины. Расселились они преимущественно в трех западных провинциях Канады — Монитобе, Саскачеване и Альберте, где на сотни миль разбросаны хутора (фермы) выходцев галичан и буковинцев. Правительство Канады радо поселенцу и давало им разные льготы и поощрения. Вслед за земледельцем из Галиции направились в Канаду и так называемые украинские интеллигенты и стали проповедовать «вызволение Украины из московской неволи». Прежде всего они начали издавать газеты, которых к настоящему времени насчитывается восемь. Газеты эти изо дня в день проповедовали одну лишь ненависть к России, русскому народу и правительству. До настоящей войны правительство Канады относилось к «украинцам» весьма покровительственно. Оно допустило их к занятию правительственных должностей, а также разрешало преподавать украинский язык в школах дистриктов (округов), где проживают галичане и буковинцы. На должности учителей «рiдной мови» Австрия постаралась прислать в Канаду подходящих людей, которые занялись не столько обучением детей знаниям, сколько внедрением в них ненависти к России и русскому правительству, якобы поработившим их народ, культуру, и мыслей о необходимости восстановления украинского царства. Подобное воспитание не замедлило сказаться, и поэтому все настоящее местное канадское молодое поколение галичан и буковинцев представляет собою ярых ненавистников России. Усердную помощь как в прошлом, так и в настоящее время оказывало и оказывает этой пропаганде и всему этому движению униатское духовенство, насажденное в Канаде известным митрополитом Шептицким.

До настоящей войны украинцы устраивали частые публичные собрания англичан, где проповедовали «свою историю» и необходимость «вызволения 35-миллионного украинского народа», томящегося в «московской неволе». Этим путем они приобрели себе сторонников среди англичан-канадийцев. Появилась специальная по этому вопросу литература на английском языке.

Таким образом, пропаганда шла совершенно открыто. Почти в каждом городе появились украинские общества, товарищества и т. п. Собирали деньги и отправляли в «старый край» на «народнi цiль». Когда же вспыхнула война, то руководители движения проявили усиленную деятельность: стали формироваться дружины и вестись усиленная печатная агитация, а униатский епископ в Канаде Будка издал свой манифест, в котором призывал народ к борьбе за «освобождение Украины».

Однако вступление Англии в эту войну заставило украинцев несколько охладить свой пыл. Выход из Канады их дружинам был воспрещен; были приняты некоторые правительственные меры, вследствие чего деятельность руководителей этого движения в дальнейшем приняла подпольный характер и выражается в настоящее время главным образом в производстве денежных сборов на фонд «вызволения Украины».

Помимо Канады, «украинское движение» охватило также Соединенные Штаты, Аргентину и Бразилию. В общем там насчитывается выходцев из Галиции и Буковины до двух миллионов, которые вслед за занятием русскими Галиции, потеряв надежду на отобрание ее немцами, решили было перенести свой центр в Канаду, так как в Канаде имеются даровые земли и туда же должны были приехать видные деятели.

Из числа видных деятелей по «украинскому движению» в Канаде наиболее обращают на себя внимание:

— Крамер Роман, издатель газеты «Новини», родом из Львова, где окончил университет; специально прислан в Канаду австрийским правительством. По его словам, он был в Малороссии в революционное время 1905–1906 годы, где совместно с другими работал по подготовке украинского восстания; про него говорят, что вся гетманская рада в сравнении с ним ничто;

— украинский епископ Будка, ставленник Шептицкого, и ближайший его помощник униатский поп Гура;

— Крат, Павло. Он же Тарпенко, известный также под кличкой о. Проколуний, выходец из России, молодой человек около 30 лет, видный деятель; находится в постоянных разъездах, так как считается хорошим оратором;

— Рудик Павел, родом из Галиции; местный богач, домовладелец и содержатель банка. Имеет так называемую «украинскую бурсу», где содержит на свои средства молодых людей, которые воспитываются в духе «украинском». Денег на «украинское» движение Рудик не жалеет;

— Костик Илья, выходец из Галиции, также богатый человек и денег на «украинское» движение не жалеет.

Глава «мазепинцев» в Канаде Роман Крамер говорит, что, конечно, перевес на стороне России и ее союзников: рано или поздно они сломят могущество Германии. Весьма возможно, что Галиция и Буковина будут присоединены к России, но это скорее улучшит положение украинцев. «Нам, «мазепинцам», — говорит Крамер, — прежде всего необходимо, чтобы Украина была бы вместе, не разрозненной. Мы довершим работу, начатую в 1905 году».

Предположено, что в случае оккупации Галиции и Буковины Россией все галицкие и буковинские деятели по части создания «самостийной Украины» переедут в Америку и оттуда будут добывать «самостийность». В этих целях намечены следующие способы.

1. Усилить в городах Нью-Йорке (где и в настоящее время украинское движение, никем не сдерживаемое), в Торонто, Монреале, Виннипеге, Эдмонтоне и других крупных центрах «мазепинские» организации с отделами и подотделами в местах, густо заселенных выходцами из Галиции и Буковины.

2. Создать несколько периодических изданий печати на английском языке с целью постоянного ознакомления широких масс английского народа с украинским вопросом и показать, что малороссы подвергаются в России гонениям и притеснениям; таким образом настроить общественное мнение в пользу «самостийной Украины».

3. Подготовлять и руководить восстанием всех украинцев в России, которое неминуемо должно рано или поздно произойти.

4. Укрепить отдел украинской организации в Лондоне, цель которой — влиять на английский народ и правительство в пользу «мазепинцев» (подобная организация существовала в Лондоне до начала войны и имела сторонников даже среди членов парламента).

5. Пересылать в случае надобности подпольную украинскую литературу в Россию.

6. Оказывать поддержку лицам, которые будут отправляться в Россию с агитационной целью.

7. Укрывать лиц, которые будут подвергаться преследованиям со стороны русского правительства за «мазепинские» идеи.

Что же касается Германии и Австрии, то, по словам того же Романа Крамера, «мазепинцы» должны раскрыть глаза англичанам и американцам на украинский вопрос, и каков бы ни был исход войны, Германия и Австрия существовать будут и безусловно будут помогать «мазепинцам».

Кроме издания газет и брошюр, предполагается производить возможно чаще съезды украинских деятелей в Америке: устраивать публичные совещания («парады») и шествия, по образцу бывшего в 1915 году в Нью-Йорке.

Во всей этой деятельности примет участие известный митрополит Шептицкий, который после войны, со всеми униатскими священниками, переедет на жительство в Америку.

Равным образом будут организовываться кадры «сечевых стрелков», по образцу польских соколов.

Наконец, в июне 1916 года в Департаменте полиции получена изданная в Америке (в Филадельфии) отпечатанная на украинском языке брошюра под названием «За что льется кровь миллионов». Содержание статей этой брошюры направлено исключительно против России и русского правительства. В брошюре изложены с тенденциозной («мазепинской») точки зрения причины возникновения настоящей войны и краткий обзор военных действий за 1914–1915 годы».

Так что планы по использованию украинского движения появились куда раньше окончания Второй мировой. Особенно активно Вашингтон стал использовать оуновских ветеранов-украинцев в 1973 году, когда интересы Запада и СССР столкнулись на Ближнем Востоке. Потом каждый раз, когда Западу нужно было идеологически надавить на СССР или скорее устроить очередную пропагандистскую кампанию, ВКСУ проводил очередные акции «за деколонизацию СССР», за «оборону прав Украины и порабощенных Москвой народов». В 80-е годы центр ВКСУ переместился в Канаду, в Торонто, что по сути на работу структуры никак не влияло. Степень независимости Канады от США и Великобритании весьма условна, и как раз в Канаде была сформулирована новая задача для ВКСУ, а именно — популяризация в среде украинской молодежи «героев ОУН».

Другой задачей стала пропаганда так называемого «Украинского голодомора 1932–1933 годов». Массовый голод, охвативший многие районы СССР — Поволжье, Казахстан, Украину, — националисты объявили трагедией исключительно украинского народа. И конечно, в голоде, то есть в «голодоморе», виноваты власти СССР, москали, которые умышленно решили уничтожить свободолюбивый украинский народ. Эта спекуляция на голоде начала 30-х, эта украинская приватизация трагедии миллионов людей стали теперь частью политики официального Киева. Правда, непонятно, как это соотносится с десятилетием насильственной украинизации. Выходит, что большевики сначала украинизировали, украинизировали миллионы людей, а потом решили их уничтожить, за то, что они стали украинцами?

В 1988 году к 50-летию смерти основателя ОУН Евгения Коновальца был созван 5-й Конгресс ВКСУ. Это было время, когда СССР уже трещал по швам, когда национальные республики заявляли, что не хотят иметь с Москвой ничего общего, когда коммунисты поняли, что они упустили какие-то очень важные вещи в области национальной политики. Конгресс ВКСУ обратился к украинцам с наказом: «Волю не дают, ее берут силой». Но силой брать не пришлось. Руководство СССР, как когда-то Временное правительство, ничего не смогло или не захотело сделать. Да и было уже поздно. Национальные брожения начались на Украине еще в конце 80-х. В 91-м уже сами коммунистические лидеры Украины под лозунгом «хватит кормить Россию, хватит жить как колония» начали продвигать идею независимости УССР от СССР. На этом моменте стоит остановиться подробнее и посмотреть, кто и кого кормил. И как. Так вот, к концу Великой Отечественной войны на Украине был разрушены 81 % всех промышленных предприятий. Поэтому на восстановление промышленности республики руководство СССР направило почти 80 % капиталовложений, рассчитанных на четвертую пятилетку. Более того, УССР восстанавливалась куда быстрее, чем, например, Ростовская область или Воронежская. Так с колониями не поступают. Современный украинский историк Виктор Губарев приводит такие данные:

«Говоря о восстановлении народного хозяйства Украины, как и других районов СССР, пострадавших от войны, следует учитывать, что оно проходило на основе тесной интеграции и взаимопомощи всех союзных и автономных республик. В Украину непрерывным потоком шли эшелоны с оборудованием, машинами, стройматериалами, семенами и скотом, прибывали квалифицированные специалисты, инженеры и рабочие.

Жестко централизованная командно-административная система управления народным хозяйством позволяла рекрутировать рабочие кадры через организованный набор. Существенным источником пополнения трудовых коллективов в промышленности и на транспорте стали демобилизованные военнослужащие. Из общего числа 2,2 млн демобилизованных в 1945–1948 гг. в промышленность УССР направились работать 350 тыс. человек, а на транспорт — около 100 тыс. человек. В течение четвертой пятилетки количество рабочих, инженеров, техников и служащих увеличилось до 6,9 млн человек (что на 700 тыс. превышало их количество в 1940 г.)»[73]

Комбинаты «Азовсталь», «Запорожсталь», Краматорский и Енакиевский металлургические заводы были восстановлены за пять лет. Днепрогэс начали восстанавливать в 1945 году, в марте 1947-го заработал первый агрегат станции. До 1951 года почти полностью восстановили шахты Донбасса, Харьковский тракторный и Приднепровский машиностроительный заводы. К началу 50-х полностью восстановили судостроительные заводы в Николаеве, Херсоне и Севастополе. Но при этом на полуразрушенных заводах все равно строили корабли — уже в 1948 году в Николаеве на заводе начали строить новейшие советские крейсера. С мая 1951-го на оборонных заводах УССР начали собирать ракеты Р-1 (8Ф11), конструктором которых был Сергей Королев, а с ноября того же года на заводах стали выпускать уже новый тип ракет Р-2.

К началу 50-х годов железной руды, электроэнергии и минеральных удобрений в УССР производилось больше, чем до войны. Объем валовой продукции промышленности УССР вырос в 4 с половиной раза по сравнению с довоенными годами. А темпы прироста промышленной продукции республики в полтора раза превышали средние показатели по СССР. Это называется колония? При том, что бюджет в СССР был общий?

И сегодня на Украине как-то не принято вспоминать, что именно благодаря советскому руководству УССР стала членом ООН еще в 1949 году, по инициативе Сталина. Он, конечно, хотел, чтобы членами ООН стали все советские республики в отдельности, но дать Советам такой инструмент влияния на международную политику Запад, конечно, не мог. Однако США и Великобритания согласились, чтобы в ООН членство получили Украина и Белоруссия, как республики, наиболее пострадавшие от действий нацистской Германии. И между прочим, 21 ноября 1949 года Президиум Верховного Совета УССР одобрил и принял символы государственности — герб, флаг и гимн УССР.

И самое главное — именно благодаря властям СССР, лично Ленину и Сталину, вообще появилась Украина в тех границах, в которых она существует сегодня. Ленин для начала признал Украину как субъект, потом отдал Украине Донбасс. Сталин — Галицию, Волынь и Закарпатье. Современные украинские историки упрекают власти за преследование национализма на Украине. И правда, после войны, видимо, учитывая деятельность ОУН и роль украинских националистов в войне, в национальную политику были внесены серьезные коррективы. В августе 1947 года украинский ЦК принял постановление «О политических ошибках и неудовлетворительной работе Института истории Украины Академии наук УССР». Там были подвергнуты критике многие советские украинские ученые-историки за националистический уклон и возрождение «реакционных домыслов» Антоновича и Грушевского. Правда, эти историки в националистический уклон подались в период украинизации по указу того же ЦК. После войны эту политику не отменили в целом, но серьезно скорректировали. Хотя именно в те годы вышел на экраны фильм «Тарас Шевченко», где поэт предстал в романтическом и красивом образе этакого малороссийского философа-большевика 19 века, борца за народное счастье, которого гнобил царизм. Про русофобию и антисемитизм поэта, конечно, ничего не сказали.

УССР обгоняла в послевоенные годы многие регионы Советского Союза и по темпам ввода нового жилья. Когда города Союза стали активно застраиваться «хрущевками», то за десять лет, с 1956 года, жилье получили почти 18 миллионов жителей Украины. В УССР строились школы, открывались новые вузы, в 1960 году в украинских институтах и университетах учились почти 644 тысячи студентов. Правда, с образованием связан один очень любопытный факт. В апреле 1959 года Верховный совет выпустил постановление, которое разрешало родителям выбирать самим для детей язык обучения. Это в итоге привело к тому, что в школах русский язык стал вытеснять украинский. И это после стольких лет украинизации. Сегодня на Украине объясняют, что, дескать, в 50-е годы Москва проводила в УССР насильственную русификацию, но правда состоит в том, что это сами родители хотели, чтобы их дети учили именно русский, причем даже родители-украинцы. Не потому, что украинский плохой. Не потому, что они не уважали свой народ или культуру, а потому, что русский язык позволял проще интегрироваться в социум, сделать карьеру, получить образование. То же самое происходило, кстати сказать, и в советской Прибалтике. Имея возможность получать высшее образование на родном латышском или литовском, многие студенты ехали в Москву, Ленинград или Киев учиться на русском. Это потом они станут яростными националистами и борцами за свободу, как, например, комсомольский активист Далия Грибаускайте — ныне президент Литвы.

Однако книги на украинском языке в СССР издавались немалыми тиражами. На украинском языке печаталась 17-томная «Украинская советская энциклопедия». На украинском издавались десятки общественно-политических, научных и литературных журналов. Работали украинские театры, проводились театральные фестивали. В середине 50-х годов, после смерти Сталина, произошло событие, которое прошло почти незамеченным, но оказало свое влияние на события на Украине в 80-е и 90-е годы. По распоряжению советского генсека Никиты Хрущева из лагерей были выпущены тысячи боевиков ОУН, осужденных на разные сроки, причем не за пособничество, а за совершение вполне реальных тяжких преступлений. В их числе убийства, карательные акции, этнические чистки. Многие и половины не отсидели. Им позволили спокойно интегрироваться в советское общество, занять разные посты, в том числе и в системе образования. Но дело в том, что от своих идей они никогда не отказывались. И впоследствии они стали активными проводниками самого дремучего пещерного национализма на Украине. Они сыграли в 90-е годы такую же роль, какую в годы советской украинизации сыграли галицкие украинцы в СССР.

Экономическое развитие Украины все годы СССР было предметом зависти прочих союзных республик. По уровню развития ее обгоняла только Россия. Согласно западным оценкам, национальный доход Украины на душу населения в 70-х годах был выше, чем в небедной капиталистической Италии. На момент распада Советского Союза население Украины превышало 52 миллиона человек, ВВП новой страны был выше, чем ВВП Польши. Удельный вес республики в народном хозяйстве СССР составлял: по добыче угля — 33 %, по добыче железной руды — 57 %, по выплавке чугуна — 48 %, по выплавке стали — 40 %. Украина в целом занимала 5 % мирового ВВП, была лидером среди стран Европы по производству зерна, молока, мяса, масла, сахара, по добыче угля и руды, по производству стали и электроэнергии. В таких вот страшных мучениях, под кошмарным гнетом Кремля жила москальская колония. В 1991 году внешний долг независимой Украины был равен нулю. Нулю. Все миллиардные советские долги на себя взяла Россия как правопреемница СССР. Начался новый этап в реализации «проекта «Украина», и ведущую роль в этом этапе сыграли Соединенные Штаты Америки.

В каком состоянии находится сейчас экономика Украины, хорошо известно всем. И какие внутренние процессы переживает эта страна, тоже не секрет. И причина этого очень проста. За два десятилетия руководство Украины не смогло сформировать более-менее внятной национальной идеи. Ничего, кроме «Украина — не Россия», киевские политики сформулировать не смогли. Долгие годы были потрачены на то, чтобы по старым схемам Грушевского и Духинского доказывать миру, и в первую очередь самим себе, что украинцы особый народ, что Украина — страна, у которой даже в истории нет ничего общего с Россией, а Россия годами унижала Украину, уничтожала украинскую культуру и народ.

Но политика, построенная на ненависти и национальном превосходстве, ведет в никуда.

Однако сегодня украинское государство может существовать только как анти-Россия. Потому что если Россия — это враг, который всю жизнь только и мечтал, как бы уничтожить всех украинцев, то, значит, нужно государство, которое украинскую нацию будет защищать. Тогда есть логика в существовании такого государства. И значит, нужно продолжать сочинять историю этого государства, в которой всегда было противостояние с Москвой. Потому что если украинские политики признают, что мы братские народы, если они позволят украинцам учить подлинную историю своей страны (а не по Грушевскому), то в какой-то момент украинцам станет понятно, что мы не просто братские народы. Что мы, по сути, один народ, или, если угодно, две части одного народа. Нам есть что сказать друг другу, есть за что извиниться.

Россия последние два десятилетия не уделяла достаточно внимания украинскому вопросу. Причины тому были. Для начала России нужно было самой как-то выжить после развала СССР, не скатиться в гражданскую войну, не развалиться на мелкие удельные княжества. А потом в политике России по отношению к Украине возобладал имперский пренебрежительный снобизм — куда они от нас денутся? У нас газовая труба. Все политические процессы были пущены на самотек. Это было глубочайшее и опаснейшее заблуждение. Как в 19 веке чиновники Российской империи полагали, что стране нечего бояться никаких национальных движений, и тем более социалистов-большевиков. Одна только военная и экономическая мощь России не может решать культурные, этнические и политические вопросы. Мы поздно поняли, что за русский мир надо всерьез бороться.

А все это время на Украине шли сложные внутренние процессы, работали американские фонды, неправительственные организации. А Россия ничего не делала. Но это не значит, что выхода нет. Просто если отношения двух народов, их дружба дали трещину, то, вероятно, не только вмешательство со стороны тому виной. Вероятно, и дружба была основана на каких-то не совсем справедливых для обеих сторон (подчеркну еще раз — обеих сторон!) принципах. Но Россия и Украина обречены быть вместе. Кто бы что ни делал для того, чтобы нас разъединить. Однако у русских и украинцев все равно общая история, общие корни, общая днепровская купель, где была князем Владимиром крещена Русь, у нас общие победы, общие поражения. И хочется верить, что будущее у нас тоже общее.

Эта книга не о том, что украинцы плохие. И не о том, что нет украинского народа. И даже не о том, что история Украины какая-то неправильная. Хотя кто-то, наверное, увидел в книге именно это. Эта книга о технологии формирования нации. О технологии создания государства на основе искусственных принципов или идей. Для Запада «проект «Украина» еще, конечно, не закрыт. Но его потенциал исчерпан. Потому что в ход пошли крайние формы. На Украине с дозволения Вашингтона была проведена легитимизация уже даже не национализма, а нацизма. Но если такое происходит, если абсолютно аномальное, абсолютно аморальное явление становится легальным, то, значит, в ход пущен последний козырь. Значит, в геополитических планах Запада война на Украине будет идти в самых крайних и жестких формах до победы или поражения. И националисты — это пешки в чужой игре, как это было с ОУН. И более взвешенные украинские политики тоже. Пешкам всегда уготована одна участь — принесение в жертву. И рано или поздно это произойдет. И Украина в этой игре снова не объект, а субъект.

Но сам проект формирования нации и идентичности вполне жизнеспособен. Он может снова быть запущен, но уже внутри России. Внутренний русский сепаратизм, который очень быстро станет разрушительным для всей страны. Это может произойти на Русском Севере или, например, в Новгородской области. Но скорее всего, все силы западных фондов, политиков, разведок будут направлены на Сибирь.

Схема понятна. Главное — заявить, что Сибирь — колония России, что она кормит всю страну, а при этом недополучает из центра, вон, даже дорог нормальных нет. Надо будет объяснить, что и без России Сибирь отлично проживет, как отдельное государство. Что вообще у Сибири своя история, никак с Россией не связанная, и более того, есть русско-сибирский язык. В действительности сочинить «сибирский язык» не трудно. Достаточно взять словарь диалектизмов, изменить некоторые буквы, правила правописания, и готово. И такие эксперименты уже проводятся. Как бы в форме шутки, веселого молодежного стеба. В Интернете можно найти и сибирско-русский словарь, и обоснования, для чего и почему нужно кодифицировать местный говор. До чего дошутились в начале 20 века и насколько неопасны игры интеллектуалов, я подробно разобрал в этой книге. «Основу» Кулиша читали две сотни человек. Но «кулишовка» стала фундаментом новой идентичности. Можно сколь угодно много говорить об искусственности украинского языка или можно бесконечно вспоминать насильственную украинизацию. Но сегодня на украинском языке пишут, говорят и думают миллионы людей, а украинская нация сформировалась. И Украина как государство состоялась. На это понадобилось 200 лет, но при сегодняшних технологиях, влиянии информации и соцсетей на общественное сознание будет достаточно и 50, а то и 20 лет.

И не только Сибирь может стать таким центром нового внутрирусского сепаратизма. Вот Смоленская область. Была же частью Великого княжества Литовского и Польши? Была. То есть можно сказать, что ее захватили гнусные москали и лишили светлого будущего? Запросто. Есть местный специфический говор? Есть. И не беда, что его сейчас знают несколько филологов и старушек в деревнях. Его ведь можно кодифицировать. Дальше схема понятна.

И понятно, что Запад будет применять ее против России. Потому что сегодня идет глобальное противостояние. Борьба цивилизаций. Традиционных религий и неолиберальных ценностей. Линия фронта в этой борьбе перемещается все дальше и дальше на восток, и нет никаких гарантий, что завтра этот разлом не пройдет по территории Москвы или Курской области. Идет геополитическая игра, в которой ставки максимально высоки.

И у нас нет права ошибиться, нет права на неверный ход.

Алабин П. В. Четыре войны (Походные записки. 1849, 1853, 1855–1856, 1877–1878). — М., 1888–1893. — в 3 частях.

Андріевскій В. З мынулого. Берлин, 1921. Ч. 2.

Андрієвський В. З минулого, т. 1, ч.1, Берлін, 1921

Архив газеты «Свобода»: http://www.svoboda-news.com/arxiv.htm

Белинский В. Г. Собрание сочинений. В 9 томах. Т. 5. Статьи, рецензии и заметки, апрель 1842 — ноябрь 1843.

Бузина О. О. Тайная история Украины-Руси. — Киев: Довiра, 2007.

В.С.: Галичане і всеруска культура. — Львів, 1938, оттиск из газеты Земля и Воля, № 25.

Василий Романович Ваврик. «Терезин и Талергоф».

Вибрані листи Пантелеймона Куліша українською мовою писані. — Нью-Йорк — Торонто: «Українська вільна академія наук у США», 1984.

Волконский А. Историческая правда и украинофильская пропаганда, Турин. 1920.

Волна А. Блюдолизы графов Бобринских // Большевик Украины. 1928. № 18. — С.88.

Временник, Научно-Литературные записки Львовскаго Ставропигиона на 1935 г,

Гильфердинг А. Ф. Россия и славянство / Сост.: Лебедев С. В. / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2009.

Грушевский М. Жерела до історії України-Руси. Т. 8. Львів, 1908.

Грушевский М. С. Иллюстрированная история Украины. — М: Сварог и К, 2001.

Деникин А. И.: Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль — сентябрь 1917 г. Репринтное воспроизведение. — М.: Наука, 1991.

Деревянко К. В., Бобров Г. Л. Украинка против Украины — Луганск: ООО «Виртуальная реальность», 2012.

Дикий А. Неизвращенная история Украины-Руси (с древнейших времен до начала XIX века). — М.: Самотека, 2007.

Добрянский А. И. О современном религиозно-политическом положении Австро-Угорской Руси. М., 1885.

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє минуле (1914–1920), друге видання, Мюнхен, 1969.

Древнерусские княжества X–XIII вв. / Под ред. Л. Г. Бескровного. — М.: Наука, 1975.

«Древняя российская вифлиофика», изд. 2, ч. XIII, М., 1790, стр. 433–434.

Железный А. И. Происхождение русско-украинского двуязычия на Украине. — Киев: Киевская Русь, 1999.

Карамзин Н. М… История государства Российского, СПб., 1821.

Каревин А. С. Русь нерусская. (Как рождалась «рідна мова»). — М.: Имперская традиция, 2006.

Каревин А. С. Русь нерусская. — М.: Имперская традиция, 2006

Катков М. Н. Собрание сочинений в 6 томах. Москва, Росток. 2011.

Квiрiнг E. Крутий поворот чи розгортання попередньо роботи // Червоний шлях. 1923. № 4–5.

Кельсиев Василий. Галичина и Молдавия. Путевые письма. Санкт-Петербург, 1868 год. Печатня В. И. Головина.

Костомаров Н. И. Задачи украинофильства // Вестник Европы. 1882 г.

Костомаров Н. И. Мазепа. — М.: Республика, 1992.

Костомаров Н. И. Малорусская литература // Науково-публiцистичнi i полемiчнi писания Костомарова. — Б.м.,1928.

Костомаров Николай. Руина, изд-во Чарли, 1995.

Котляревський Iван. Поетичнi твори. Драматичнi твори. Листи. Київ. 1982.

Кулиш П. Владимирия или искра любви // Київська старовина. — К.: АртЕк, 1998. — № 1–3.

Кулиш П. Записка о Южной Руси. — Кие, 1994.

Кулиш П. Записки о южной Руси, тома 1–2 (СПб,1856).

Кулиш П. Исторія возсоединенія Руси. Том I. Том II. Том III. (СПб,1874).

Кулиш П. Отпаденіе Малороссіи от Польши (1340–1654). Томъ 1. Томъ 2. Томъ 3. (Москва, 1888).

Курилович В. М. «Прага-Вена-Арад». Напечатано в календаре за 1934 год, изданном во Львове О-вом имени Качковского.

Лызлов А. Скифская история, М., 1787,

Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века. — М.: Издательство Московского университета, 1996.

Любавский Матвей Кузьмич. История западных славян (прибалтийских, чехов и поляков): Лекции, читанные в М. Университете и на Высших Женских Курсах в Москве.

Любавский Матвей Кузьмич. Лекции по древней русской истории до конца XVI века, 1918.

Любавский Матвей Кузьмич. Литовско-русский сейм: опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешней жизнью государства, 1900.

Люксембург Р. Рукопись о русской революции // Вопросы истории. 1990. № 2.

Малец Григорий Семенович. Потуги разъединения и ослабления русского народа. Львов: Изд Ставропигийского института, 1924, 40 с.

Марков Дмитрий Андреевич. «Русская и украинская идея в Австрии». Львов. 1911 год.

Мартынов А. Мои украинские впечатления. М.2006 г.

Мончаловский О. А. Литературное и политическое украинофильство. Львов, 1898.

Неменский Олег. «Чтобы быть Руси без Руси». Украинство как национальный проект. Вопросы национализма, номер 5 за 2015 год.

Нечуй-Левицький І. С. Зібрання творів. К., 1968.

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века, М, — Л., 1948, стр. 17–32.

Нюрнбергский процесс. — М: Госюриздат, 1954. Т. 2. С. 644.

Освобождение крестьян. Деятели реформы: Сборник статей 1911 Кизеветтер А.; Корнилов А.; Готье Ю.; Любавский Матвей Кузьмич; Бахрушин С; Сыромятников Б. И.; Богославский М.; Бочкарев В.; Трубецкая О. (княгиня); Богоявленский С.

Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. С приложением текста хартий, выданных княжеству Литовскому и его областям, 1915.

Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине ХХ в. М.,2000. с.140–143.

Пашаева Н. Очерки истории Русского Движения в Галичине XIX–XX вв.

Письменники Західної України 30–50-х років XIX ст. — К., 1965.

Пограничные войска СССР. 1939 — июнь 1941. Сборник документов и материалов. — М.: Наука, 1970.

Политические партии в Польше, Западной Белоруссии и Западной Украине. Бы.м., 1935. — С.331–332.

ПСРЛ, т. 3, СПб., 1841, стр. 172–173.

Росов Олег; Назаров Евгений. Борьба советских органов государственной безопасности с Организацией украинских националистов. 1939–1941 гг.

Рубльов О. С, Черченко Ю. А. Сталінщина й доля західно-української інтелігенції 20–50 роки XX ст. — Київ, 1994. С. 41–45. «Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. — К., 2003.

Русановский В. М. Происхождение и развитие восточнославянских языков. — Киев, 1980.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. — М.: Наука, 1993.

Савченко Виктор. «12 войн за Украину», Харьков, Фолио. — 416 ст. 2005 год.

Садовський, Мої театральні згадки, 1955.

«Синбирский сборник», М., 1884, стр. 34–35.

Середонин С. М. Наказ кн. М. И. Воротынскому и роспись полкам 1572 года, «Записки имп. Русского археологического общества», т. VIII, вып. 1 и 2, полная серия. «Труды отделения русской и славянской археологии», кн. первая, 1895, СПб., 1896; см. предисловие, стр. 49–53, публикация, стр. 54–62.

См. С. Шамбинаго. Исторические песни времени царя Ивана Грозного. Сергиев Посад, 1914, стр. 80–82.

Соколов Леонид. «Осторожно: «украинство»! ФондИВ. 2009 г.

Соколов Леонид. Большой политический процесс русских в Галиции.

Сталин И. В. Марксизм и национально-колониальный вопрос. Сб. статей и речей. — М., 1937.

Старицька-Черняхівська, 25 років українському театру.

Субтельный О. Украина. История. К.: Лыбидь, 1994.

Талергофский альманах. Пропамятная книга австрийских жестокостей, изуверств и насилий над карпато-русским народом во время всемирной войны 1914–1917 гг. Выпуск первый. Террор в Галичине в первый период войны 1914–1915 гг. Львов. 1924.

Тихомиров М. Н. Малоизвестные памятники XVI в., «Исторические записки», т. 10, стр. 92.

Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. — М.: Аграф, 2000.

«Украинская» болезнь русской нации. — М.: Имперская традиция, 2004.

Украинский сепаратизм в России. Идеология национального раскола. Сборник. — М.: Москва, 1998.

Ульянов Н. И. Происхождение украинского сепаратизма. — М.: «Индрик», 1996.

Ульянов Николай. Происхождение украинского сепаратизма, изд-во Вагриус, 1996.

Царинный Андрей. Украинское движеніе: краткій историческій очеркъ: преимущественно по личнымъ воспоминаніямъ / С введением князя А. М. Волконского. — Берлин: Типография Зинабург, 1925.

Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины. Ф. 4628, Оп. 1, Сп. 10.

Чуев С. Украинский легион. — М.: Яуза, 2006.

Широкорад Александр. Украина: Противостояние регионов, АСТ, АСТ Москва 2009 г.

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца опричника, Л., 1925.

Шульгин В. Украинствующие и мы. Белград., 1939.

Щеголев С. Н. История «украинского» сепаратизма. — М.: Имперская традиция, 2004.

Щеголев С. Н. Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма. — Киев, 1912.

Юрик Ю. Протистояння оун і польської держави (1929–1935 рр.) Проблеми історії України: факти, судження, пошуки. Випуск 13 Київ: Інститут історії України НАН України, 2005.

Яровицкий Д. И. История запорожских казаков. — Киев: Наукова думка, 1990.

О. А. Мончаловский. О названиях «Украина», «украинский». Львов. 1904, типография Ставропигийского института.

Федор Гайда. О чем умолчал Грушевский: первое письменное упоминание «украинцев». Федор Гайда — кандидат исторических наук, доцент исторического факультета Московского государственного университета (Москва).

Андрей Царинный. Украинское движеніе: краткій историческій очеркъ: преимущѣственно по личнымъ воспоминаніямъ / С введением князя А. М. Волконского. — Берлин: Типография Зинабург, 1925-229 с.

Дорошенко Д. Історія України з малюнками. — Краків: Українське вид., 1942 р.

Из тезисов ЦК КПСС по случаю 300-летия воссоединения Украины с Россией.

Владимир Антонович. Моя исповедь. Ответ пану Падалице (по поводу статьи в VII книжке «Основы»: «Что об этом думать?» и письма г. Падалицы в X книжке).

Андрей Царинный. Украинское движеніе: краткій историческій очеркъ: преимущGственно по личнымъ воспоминаніямъ / С введением князя А. М. Волконского. Берлин: Типография Зинабург, 1925. 229 с.

Цитата приводится по книге: Stanislaw Tarnowski, hrabia, «Ksiadz Waleryan Kalinka», W Krakowie, 1887.

Андрей Царинный. Украинское движеніе: краткій историческій очеркъ: преимущѣственно по личнымъ воспоминаніямъ / С введением князя А. М. Волконского. Берлин: Типография Зинабург, 1925. 229 с.

«Гайдамаки», стр. 11

Белинский В. Г. Собрание сочинений. В 9 томах. Т. 5. Статьи, рецензии и заметки, апрель 1842 — ноябрь 1843. М., 1979.

Н. А. Добролюбов. Литературная критика. М., ГИХЛ, 1961.

Сочинения Г. П. Данилевского. 8-е изд. СПб., 1901. Т. 14. С. 92–100.

«Совпадение интересов украинофилов с польскими интересами». М. Н. Катков. Собрание сочинений в 6 томах. Москва, Росток. 2011.

Галичина и Молдавия. Путевые письма, СПБ, Печатня В. И. Головина, 1868.

Дмитрий Андреевич Марков. «Русская и украинская идея в Австрии». Львов. 1911.

Щурат В. Азбучна стаття Миколи Кмицикевича, Записки Наукового Товариства iм Шевченка, т. LXXXI, кн. I, 1908.

Яков Головацкий. «Пережитое и перестраданное». Письменники Західноі' Украіни 30–50-х років XIX ст. — К., 1965.

Дмитрий Андреевич Марков. «Русская и украинская идея в Австрии». Львов. 1911.

Алабин П. В. Четыре войны (Походные записки. 1849, 1853, 1855–1856, 1877–1878). — М., 1888–1893. — В 3 частях.

Андрей Дикий. «Неизвращенная история Украины-Руси». Москва. Алгоритм. 2014.

Кельсиев В. И. Галичина и Молдавия. Путевые письма, СПБ, Печатня В. И. Головина, 1868.

«Владимирия», 1894 год.

Куліш П. О. До С. Носа, 13 мая 1888 // Вибрані листи Пантелеймона Куліша.

Основа. 1862.

Садовський. Мої театральні згадки. 1955.

Старицька-Черняхівська Л. Автобіографія. Слово і час. 1997.

«Мої спомини». — Львов. 1937.

Михайло Драгоманов. Чудацькі думки про українську національну справу («Удивительные размышления об украинском национальном деле»).

Происхождение украинского сепаратизма. Нью-Йорк. 1966.

Листи (письма) М. Драгоманова «На Наддніпрянську Україну».

Листи (письма) М. Драгоманова «На Надднiпрянську Україну».

Андрей Стороженко (Царинный). Украинское движение. Краткий исторический очерк, преимущественно по личным воспоминаниям.

Нечуй-Левицький І. С. Криве дзеркало украінськоі мови. Киев. 1912.

Грушевский М. С. Иллюстрированная история Украины. СПб., 1913.

Из статьи Михновского «Credo молодого украинца».

Осип Мончаловский. Литературное и политическое украинофильство.

Осип Мончаловский. Литературное и политическое украинофильство.

Илья Тёрех. Этапы украинизации. Свободное слово Карпатской Руси. 1960. № 9/10.

Документ был впервые опубликован в СССР в журнале «Красная новь» (1922, № 6).

Илья Тёрох. Этапы Украинизации. Свободное слово Карпатской Руси. 1960. № 9/10.

Николай Ульянов. Происхождение украинского сепаратизма.

Илья Тёрох. Этапы украинизации. Свободное слово Карпатской Руси. 1960. № 9/10.

Илья Тёрох. Указ. соч.

Василий Ваврик. Терезин и Талергоф.

Временник. Научно-Литературные записки Львовского Ставропигиона на 1935 г.

Талергофский альманах: Пропамятная книга австрийских жестокостей и насилий над карпато-русским народом во время всемирной войны 1914–1917 гг. Вып. 1–4. Львов: Издание «Телергофского комитета». 1924–1932.

Илья Тёрох. Этапы украинизации. Свободное слово Карпатской Руси. 1960. № 9/10.

Марков Д. А. Последнее слово перед австрийским судом (по стенографическому судебному протоколу). Львов, 1938.

Временник, Научно-Литературные записки Львовского ставропигиона на 1935 г.

Временник…

Временник…

Талергофский альманах: Пропамятная книга австрийских жестокостей, изуверств и насилий над карпато-русским народом во время всемирной войны 1914–1917 гг. Выпуск первый. Террор в Галичине в первый период войны 1914–1915 гг. Львов. 1924.

Записка об украинском движении за 1914–1916 годы с кратким очерком истории этого движения как сепаратистско-революционного течения среди населения Малороссии // «Украинская» болезнь русской нации. Москва. 2004. С. 122–124.

Цит. по нем. тексту из книги: Семен В. Савчук; Юрий Мулик Луцик. Iсторiя Украiнскоi Греко-Православноi Церкви в Канадi. Т. 2. Winniред. 1985.

Павел Милюков. История второй русской революции. Изд-во «Питер». 2014.

В. Винниченко. Вiдроджения нацii. Ч. 1. 1920. Видавництво «Дзвiн».

Андрiэвський В. Зминулого. Т. 1, ч. 1. Берлин. 1921.

А. Дикий. Неизвращенная история Украины — Руси (с древнейших времен до начала XIX века). Москва. 2007.

Д. Дорошенко. Моi спомини про недавне минуле (1914–1920), друге видання. Мюнхен. 1969.

Цит. по А. Дикий, Неизвращенная история Украины — Руси (с древнейших времен до начала XIX века). Москва. 2007.

Д. Дорошенко. Моi спомини про недавне минуле (1914–1920), друге видання. Мюнхен. 1969.

В. Савченко. 12 войн за Украину. Харьков. 2005.

К. Паустовский. Собрание сочинений в 8 томах. Москва. 1967.

К. Паустовский. Собрание сочинений в 8 томах. Москва. 1967.

Прший всеукраiнський учительский зiзд в Харьковi вiд 5 до 11 сiчня 1925 р. Харьков. 1925.

Цит. по: Борисёнок Е. Феномен советской украинизации. 1920–1930-е годы. Москва. 2006. С. 43.

Цит. По: Борисёнок Е. Феномен советской украинизации. 1920–1930-е годы. Москва. 2006. С. 43.

Цит. По: Каревин А. С. Русь нерусская. Москва. 2006.

О. Субтельный. Украина: история. Киев. 1994.

О. Субтельный. Украина: история. Киев. 1994.

Н. Трубецкой. Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с востока. Москва. 2012.

В. К. Губарев. История Украины. Конспект лекций для студентов и преподавателей. Донецк. 2004.