Ваша маленькая книга, которую я прочел с величайшим интересом, очень трогательна. Я должен сказать, что, несмотря на то что это — книга для детей, она одна из самых трогательных, которые я читал о гражданской войне, имевшей место в вашей стране (конечно, я знаю только те книги на эту тему, которые были переведены на французский язык, так что я могу судить очень неполно). Эта небольшая книга еще раз показывает нам, как в вашей стране создается новое человечество, сознательное и свободное. Последние страницы, где вы рассказываете о том, что случилось потом с вашими товарищами и с вами самим, желающим «идти вперед», доставили мне самое большое удовольствие.

Жму вашу руку, дорогой товарищ, и желаю вам удачной работы, здоровья и сил.

Ромен Роллан

Вильнев, 19 марта 1936 г.

На главной железнодорожной магистрали, почти у самого перрона, блеснул оранжевый огонек, треснул и потонул в облаке бурого дыма. Глухо и тяжело ударил взрыв. Посыпались камни, песок, хрустнули станционные стекла.

Над крышей вокзала пронзительно и даже как-то странно пропел еще один трехдюймовый снаряд. Он грохнулся по ту сторону станции, на постоялом дворе Кондратьевых. За ним ударил еще один… Еще. И еще. Сколько их! Они сыпались один за другим, и в густом дыму, который уже закрывал собой десятки домов и сараев, мгновенно вспыхивали огни, напоминавшие грозу, разразившуюся ночью.

Совсем недалеко от станции, на воинских путях, по деревянным настилам торопливо заводили в товарные вагоны исхудалых, в коросте, лошадей. Лошади фыркали, ржали, топали копытами и, боязливо озираясь, шли в вагоны.

На открытые платформы грузили пушки, кухни, двуколки.

У самой станции снаряд со свистом вырвал рельс, выворотил рыхлую землю и почерневший огрызок шпалы.

В это время из конторы выскочил начальник станции. Он посмотрел на семафор и, схватившись руками за голову, побежал обратно в контору. Шпала, перевернувшись в воздухе, полетела вниз. Она упала возле конторы начальника станции, плотно загородив собою тяжелую дверь.

Красноармейцы грузили сено. Вдвоем, втроем они хватали непокорные тюки и со злостью тискали их на платформу.

— Вот, дьявол, как чешет! — сказал красноармеец, накручивая обмотку.

— Кури, брат, — предложил ему сосед, доставая из кармана махорку. — Кури! Фронт фронтом, а раз время пришло — кури.

— Какой ты чудной, — сказал другой красноармеец, — какой ты храбрый, ты, видно, и ночью куришь!

— Курю.

— И в заставе куришь?

— Курю. Только я в рукаве, а нет — под шинельку. Без курева не могу. В тот момент голову сымай, хоть режь — закурю.

Вдруг прямо на площадке возле эшелонов упал снаряд. Красноармейцы прилипли к земле. Снаряд рванул. Заржали лошади.

— О гады! — сказал красноармеец, поднимаясь на ноги.

— Кроют, браток… Кабы у нас снарядов двадцать было, мы бы их…

— Да, кабы у нас… — сказал сосед и сразу повалился на камни. Из руки его выпала папироска.

Красноармеец пристально посмотрел на тело товарища, потом молча взвалил его себе на плечи, как тюк сена, и понес в санитарный вагон.

На платформе человек двадцать красноармейцев искали начальника станции и долго не могли его найти. Они лихо размахивали руками, как саблями.

Начальник станции сунул свое длинное лицо в дверное стекло. Увидев красноармейцев, он быстро отскочил обратно.

— Стоп! — громко крикнул скуластый красноармеец. — Ты куда ховаешься, бисова твоя душа? Стой!

Начальник станции вернулся.

— Вот видите, — лукаво сказал он, остановившись у двери, — шпала дорогу загородила. Я хотел через другую дверь выйти к вам.

— Неправда, — спокойно сказал высокий красноармеец в буденовке, отодвинув ногой шпалу.

— Ты знаешь, что эшелоны задерживать права не имеешь?

— Взять бы да двинуть ему по-свойски, враз бы пути починил!

Но маленький человек в красной фуражке только пожимал плечами и повторял одно и то же:

— Товарищи, не могу я отправить воинские эшелоны. Все пути позабиты. У семафора снарядами полотно разорвало. Что я могу поделать?…

Тут из-за угла вышел обтянутый крест-накрест потертыми ремнями начальник эшелонов. Красноармейцы к нему.

— Саботаж разводят станционщики, товарищ командир! Не отправляют! — сказали почти разом красноармейцы.

— Почему это не отправляют? — тихо и деловито спросил командир.

— Не хотят, — сказал высокий в буденовке.

— Да как же отправлять?… Все железнодорожные пути уже забиты. Все забиты, — опять забормотал начальник станции.

И действительно, у семафора, в той стороне, куда нужно было отправлять эшелоны, как назло, у вывороченных рельсов стояла шестерка товарных вагонов.

— А мастеровые почему до сих пор не вызваны?

— Не слушают меня… Отвыкли… Не знаю.

— Ну, так я знаю, — сказал командир не резко, но громко. — Мастеровые помогут нам!

— Что ж, попробуйте, если угодно, — сказал начальник станции, прищуривая один глаз. — Да только выйдет ли? Там, у семафора, снарядом выворотило рельс, товарный состав застрял… Здесь это еще пустяки, а там…

— И там дело немудреное, — вдруг сказал из толпы молодой рабочий.

Он давно уже стоял рядом с начальником станции и прислушивался к разговору.

— Сперва нужно спустить под откос вагоны — те, что у семафора торчат, а потом вызвать дорожного мастера. А рабочих я созову. Надо рельсы менять. Иначе ничего не выйдет.

Он круто повернулся и куда-то побежал.

Начальник станции проводил мастерового хмурым взглядом.

— Куда же он сбежал, мастеровой-то этот? — беспокойно говорили красноармейцы. — Придет еще или не придет?

— Придет, — ответил командир, но видно было, что он и сам сомневается.

Снаряды стали падать у водокачки. Сперва они перелетали и падали недалеко за железнодорожным поселком, но потом стали ложиться у самой стенки цементной водокачки.

— Губа не дура! Ишь чего захотели! — сказал командир, показывая красноармейцам на водокачку.

— Форменная дура! Зачем же водокачку-то? — спросил красноармеец.

— А затем, что нашего наблюдателя на водокачке заметили.

— Вот оно что… — сказал красноармеец, только теперь заметив наблюдателя.

Пушечные выстрелы слышались все сильнее и ближе. В воздухе рвалась шрапнель.

Машинист хмуро выглядывал из окон паровоза и ругался:

— Во черт! Паровоз стоит, а не уедешь…

В это время из-за угла станции вынырнул вспотевший мастеровой. За ним быстро шагали седоватый широкоплечий человек — это был дорожный мастер Леонтий Лаврентьевич — и еще несколько рабочих. Рабочие несли кирки, ломы, разводные ключи.

— Товарищ командир, давай людей! — на ходу сказал дорожный мастер.

Командир оглядел красноармейцев и быстро отсчитал человек пятнадцать. Красноармейцы и мастеровые побежали к семафору. Бежали, спотыкаясь о рельсы и камни.

— Можно бы и пешком уйти, — говорил командир дорожному мастеру, догоняя его, — да у меня пол-эшелона тифознобольных, раненых, а бросать их на произвол врага — преступление. Не могу.

— Как можно! Если банда доберется до них, всех порежет, — сказал Леонтий Лаврентьевич, вытирая рукавом со лба пот.

— Ничего, отправим. Только бы вагоны убрать, — отозвался мастеровой сзади.

Подбежали к семафору. Дорожный мастер отрывисто скомандовал:

— Отвинтить болты! Отнять накладки! Заменить шпалу!

Рабочие вывернули болты, разгребли ржавыми лопатами щебень и потащили с насыпи обломки рельсов. Двое, трое, шестеро с трудом сбрасывали обломки рельсов далеко вниз под крутой откос. Работали молча.

Вдруг у самых вагонов шлепнулся снаряд. Это белогвардейцы перенесли на полотно артиллерийский огонь.

Снаряды один, за другим падали совсем рядом. Осколки шаркали по полотну, по крышам вагонов, стоявших у семафора.

Дорожный мастер торопил рабочих. Он сам расцепил вагоны, сам выворотил обломок застрявшего рельса.

— Не робей, ребята, — говорил он спокойно. — Пока они там прицелятся, мы и разберем и соберем дорогу.

— Соберем! — подхватил раскрасневшийся молодой рабочий, выворачивая камни лопатой.

— Дело привычное, — согласился другой, крепко ударяя кувалдой по рельсу.

Тяжелая кувалда с силой падала на сталь, звеня и подскакивая. Далеко по рельсам катился хрупкий стук.

Я со своим приятелем Васькой болтался на воинской платформе.

— Ни красных, ни белых, — сказал Васька.

Где-то сорвался выстрел. Я оглянулся.

— Васька, а Васька, домой пора, — видишь, опять стреляет кто-то.

— Нет, Гришка, чего там домой, пойдем-ка лучше в поселок, — сказал Васька и побежал к вокзалу.

У подъезда вокзала стоял огромный мусорный ящик. Васька заглянул в него, приподнял крышку и, с трудом подтянувшись на руках, прыгнул в ящик.

— Амуниция! — крикнул он. — Смотри, Гришка, бандрандаж матерчатый, с пулеметными пластинками.

Васька подцепил свою находку пальцем и высоко поднял над головой грязный, промасленный патронташ.

— Брось! — сказал я. — Кабы он новый был, а то, смотри, грязищи-то на нем… Да и пластины поломаны.

Васька швырнул патронташ на мостовую, поковырялся в ящике еще немного и вылез.

— Ну, пойдем, — сказал он, поправляя на затылке здоровенную отцовскую шапку.

— В поселок не пойду, давай на казенный чердак полезем, оттуда все видно.

— Ладно, давай на чердак, — согласился Васька.

Мы направились к большому кирпичному дому, который стоял рядом с вокзалом.

Это был самый большой дом в нашем поселке. В нижнем этаже жил начальник станции, а наверху — начальник телеграфа и начальник службы пути. С чердака этого дома хорошо была видна станица, железная дорога и степь до самой Крутой горы.

Когда мы переходили через площадь, Васька как-то съежился и сказал:

— А знаешь, страшно все-таки.

— Я и сам, когда кругом тихо, боюсь.

Мы огляделись. Не было слышно ни шороха. Будто вымерло все.

— Один, поди, не пошел бы? — спросил я у Васьки.

— Нет, ни за что.

Мы стали пробираться вдоль длинного деревянного забора. Вдруг я услышал лошадиный топот.

— Лезь через забор! — толкнул я Ваську.

Едва мы успели перелезть, как из переулка выскочил всадник и на всем скаку осадил лошадь у железной решетки станционного садика. Казак легко спрыгнул с лошади, набросил поводья на изгородь и, щелкнув плеткой по голенищу, скрылся за дверьми третьего класса.

— Белый, — прошептал Васька, — в погонах. Гляди!

Мы оба так и прилипли к забору и стали смотреть в широкую щель.

Рано утром позади погреба прогремели ружейные выстрелы.

Каждый день вместе с зарей на станции поднималась стрельба и будила жителей погреба.

Васькина мать раскладывала на ящике соленые огурцы к завтраку и после каждого залпа строго говорила мне с Васькой:

— Не выходите, черти! Схватят — только и видели вас.

А нам до тошноты надоел погреб.

Хоть бы одним глазком посмотреть, что делается на улице, за поселком, в поле.

Наша семья тоже собиралась завтракать. На сером мешке мать разложила ложки и поставила миску с недоваренным супом. Кто-то постучал в дверь. Все насторожились. Чиканов вскочил с мешка и побежал наверх. Щелкнула задвижка, скрипнула дверь.

В погреб боком просунулся белокурый парнишка.

— Андрей! Откуда? Где пропадал? — кинулись к нему мы с Васькой.

— Ребята, — шепотом сказал Андрейка, спускаясь по ступенькам, — айда на поле! Сколько убитых там! Ой-ой!…

— Ты что тут болтаешься? — сурово спросил Андрейку Илья Федорович.

— Я, дядь, не болтаюсь. Я ребят проведать пришел.

— Проведать — это хорошо, — сказал Илья Федорович. — Да вот ходишь ты не вовремя — это плохо. Сам знаешь, время теперь какое — ни за что пропадешь. Смотри, ребят нам не сманивай!

— Да как же я их сманиваю? Я проведать…

— Проведать! Знаем — проведать. Кто теперь проведывает, когда люди в погребах сидят? Кто шляется в такую пору?

— Дядь Илья, да что я сделал, что ты кричишь на меня? Если что, я уйду, — сказал Андрей и натянул на голову шапку.

— Чего вы, дядя Илья? Он никому не мешает, — крикнул я Васькиному отцу.

— Ложку бери да ешь! Что рот-то разинул? — оборвала меня мать.

Я сел на ведро, схватил здоровенную ложку и стал нехотя хлебать суп. А сам не сводил глаз с Андрея.

Андрей тихо говорил Ваське:

— На нашем краю никто не сидит в погребе.

— А у нас все сидят, — сказал Васька. — Сами сидят и нас не пускают.

— Ешь, Гришка, ешь! — заворчала на меня мать. — Не вертись на ведре, как сатана на барабане.

— Да что ты привязалась? Наемся еще, успею, — сердито ответил я матери и бросил на мешок деревянную ложку. «Как это она не понимает — тут Андрей пришел, а она со своим супом лезет».

Васька о чем-то сговаривался с Андрейкой. Он то и дело подмигивал мне и косился на дверь. Сперва я не понимал Васькиных сигналов. Но потом догадался. Как только мать отвернулась, я незаметно, со ступеньки на ступеньку, добрался до верха лестницы и выскочил на улицу вместе с Андреем и Васькой.

Первый раз за четыре дня я вышел на улицу, От резкого свежего воздуха защекотало в носу.

После тесного, душного погреба даже наш казенный двор показался мне просторным.

— Ну, ребята, смотри теперь в оба! — сказал Андрей. — Пройдем по Железнодорожной, по Воинской, оттуда в поле, а там видно будет. Если спросят — молчите… Отвечаю я.

На воинской платформе валялись трупы лошадей, деревянные ящики, бочки, цинковые банки. По железнодорожным путям были разбросаны четырехугольные тюки сена и грязные больничные бинты.

Васька, оглянувшись, схватил с земли обойму с патронами и сунул в карман. Андрей выковырнул палкой из грязи капсюль от бомбы.

— Брось его, — сердито сказал я Андрею. — Ведь он хлопнуть может.

— Дурной, зачем бросать? Соберем побольше — пригодятся.

Андрей соскреб ногтем грязь с капсюля, старательно протер его в пятерне и сунул к себе за пазуху.

— Пусть берет на свою голову! — сказал Васька и вдруг отскочил от Андрея в сторону. — Пусть берет! Вон Ванька тоже нашел, только не такой, а длинный, из красной меди. Пришел домой и положил на плиту. А отец его в это время ведра чинил. А капсюль этот как долбанет, аж вода из кастрюли шарахнулась, чертям тошно стало. Отцу ни за что пальцы поцарапало.

— Ну, и понимаете все вы, как я погляжу. Что я, не знаю, как с капсюлем обращаться?

— Стреляет он, вот что, — пробурчал Васька.

По Воинской улице мы вышли в степь. Под ногами хрустел хворост, трещал мусор.

В небольшой грязной яме мы увидели труп. Раздетый распухший человек лежал на земле лицом кверху. По щекам его и по лбу ползали мухи. Правая рука была отброшена наотмашь в сторону, а левая скрючена на груди, и казалось, что пожелтевший мертвец держался за грудь, как будто прижимал что-то к своему сердцу. В темные волосы его набилась серо-зеленая пыль. Череп был раздроблен.

У Васьки затряслись губы. Да и мне страшно стало. Ноги стянуло судорогой, как в холодной воде.

— Дух от него какой тяжелый, — тихо сказал Андрей прерывающимся голосом. — Видно, шрапнелью его хватило.

— Видно, шрапнелью, — повторил я.

— А кто его раздел? — спросил Васька.

— Известно кто — шкуринцы, — сказал Андрей. — Красноармеец это. Товарищ.

Мы молча постояли несколько минут. Потом Андрей осторожно пошел дальше, мы за ним. Шли и оглядывались.

— А интересно, как это оно получается? — говорил Андрей. — Один идет за красных, другой за белых. За красных ясно почему идут, а вот за белых… Гришка, как думаешь, почему казаки за белых пошли, а?

— Да не схотели за красных.

— Тоже придумал — не схотели, — сказал Андрей. — Какой им интерес за красных идти? У них земли-то сколько! Вот они за буржуев и тянут. У Хаустовых во дворе и молотилки, и косилки, и пчел по шестьдесят колодок — что ты думаешь, пойдут они за большевиков?

— А почему же Степан Замураев за белых пошел? — сказал Васька. — Он ведь деповский рабочий. У него ни земли, ни пчел.

— Так он… Так он по своей воле, — неуверенно ответил Андрей и, посмотрев на меня, сказал: — Кто его знает, почему он к белым пошел… Может, он у белых выпытать чего хочет?

Мы сбежали на дно воронки, развороченной снарядом, и уселись на рыхлую землю.

— Я слыхал, что у красных организации такие есть, — сказал Андрей, ковырнув сапогом ком земли. — Они что хочешь сделают… Никого не боятся.

— А ты откуда это знаешь? — спросил Васька.

— Знаю. Дядя Саббутин говорил. Он говорил, что у большевиков существует такая коммунистическая партия. Она-то и есть самая боевая.

— Не видал я ее чего-то, — сказал Васька. — Большевиков видал и красноармейцев боевых видал, а коммунистическую партию — не приходилось.

— Ты что же, Васька, Саббутина не видал? Ведь дядя Саббутин и есть коммунист.

— Да что ты? — удивился Васька.

— Ну да… А как вы думаете, ребята, может, и нам организовать такую коммунистическую партию или отряд, что ли? Чтоб он боевой был.

— Отряд? — сказал Васька. — Это дело. Станцию заберем, пакгауз…

— Погоди забирать, — перебил Андрей. — Еще и оружия нету. Вот разыщем винтовок, патронов, разнесем по домам…

— Не хочу! — громко крикнул Васька и вскочил на ноги.

— Чего не хочешь? — спросил Андрей.

— Винтовку не хочу. Принесешь домой, а куда ее сунешь? Отец как найдет, так всыплет тебе пороху. Три дня помнить будешь.

— Ну, пошла слеза, закапала, — буркнул Андрей. — Еще не били, а он уже за штаны держится. Подумаешь, всыплют раз. Впервой тебе, что ли? Раз побьют, в другой раз не станут. Зато дядя Саббутин вернется, так что ты думаешь, он тебе спасибо не скажет?

— Все равно не согласен, — сказал Васька и стал карабкаться наверх. Он вылез из воронки и тихонько пошел по полю, сбивая ногой земляные кочки и высохший бурьян.

Я и Андрей тоже выбрались из ямы.

Мы шли молча и разглядывали все, что валялось в степи. Набрели на оставленную в канаве повозку, у которой было сломано заднее колесо, и стали его разбирать.

Андрей снял люшню колеса, вынул шкворень и выкатил на бугор потрепанный передок.

— Вот коня бы… — сказал Васька и чихнул.

— А это что?… Разве это не конь? — Андрей ухватил за хвост вороную лошадь, которая лежала на боку рядом с повозкой.

— Дохлый! Кому он нужен? — протянул Васька. — И ноги одной у него нет.

Я нашел огромное колесо от казачьей брички и катил его по дну канавы. Вдруг колесо на что-то наскочило. Я нагнулся — на земле валялся бинокль, весь облепленный грязью.

— Ребята, сюда! — крикнул я. Андрей и Васька бросили дохлую кобылу и подбежали ко мне.

Андрей, как коршун, набросился на бинокль.

— Ты где взял? Это полевой, военный! Вот это здорово! Без бинокля отряду никак не обойтись.

Мы стали крутить рубчатое черное колесико, раздвигать и сдвигать трубки. Смотрели на горы, на повозку, на дохлую кобылу. Смотрели с обоих концов. В маленькое стекло посмотришь — кобыла больше слона, в большое — меньше мухи.

Пока мы с Андрейкой рассматривали в бинокль кобылу, Васька ковырялся в земле. Вдруг он закричал;

— А я тоже что-то нашел, получше вашего!

И он поднял над головой два револьвера — в правой руке наган, в левой браунинг.

— Во!

Андрейка кинулся к Ваське:

— Давай меняться! Нам с Гришкой револьверы, а тебе бинокль. Наблюдателем в отряде будешь.

Васька отступил назад и спрятал револьверы за спину:

— Ишь ты! За две штуки одну.

— Как же одну? — сказал Андрей. — Ведь в бинокле-то две трубки? Чего ж тебе надо?

Васька подумал и отдал револьверы. Андрей взял себе большой, тяжелый наган, а мне сунул в карман маленький плоский браунинг.

Скоро мы дошли до бугра в степи. Дальше идти мы не решились.

За бугром лежали вповалку на животе, на спине, с раскинутыми руками люди в шинелях, в гимнастерках, в морских бушлатах. Ветер нес оттуда густой, тяжелый смрад.

— Пошли домой, ребята, — торопливо сказал Андрей.

Мы побежали к поселку.

Одиноко и сиротливо стоит железнодорожная станция. От сильного ветра качаются на железных тросах керосиновые фонари. И, шатаясь так же, как фонари, бродят по платформе пьяные шкуринцы.

Седьмой день по-новому живут станция, притаившийся поселок и буйная станица.

В верхнем этаже станционного дома, там, где несколько дней назад был комитет железнодорожников, теперь в левом углу стоят черные знамена, а у знамен вытянулся часовой. Рядом со знаменами висит на стене широкая карта с трехцветными флажками. Самый верхний флажок воткнут посредине карты, чуть ли не под самой Москвой, а нижний флажок склоняется над Воронежем.

Жители поселка не заходят в эту комнату — нечего в ней делать. Разве что кому придет охота посмотреть на хвастливые трехцветные флажки, которые ретивый офицер из штаба натыкал куда попало по всей карте. К этому времени белые откатились уже от Харькова, а трехцветные флажки красовались выше Тулы.

Офицеры тоже не заходили в эту комнату. Непонятно было, зачем стоит одинокий часовой у черных, завернутых в клеенку знамен и зачем повешена карта вымышленных побед белой армии.

Рядом, в соседней комнате, были наспех наляпаны на стенах плакаты, воззвания и разноцветные листки. На листках жирными буквами напечатано:

Как-то раз пришли мы с Андреем к вокзалу. Дернули дверь за медную ручку — не открывается. Андрей надавил плечом — не поддается.

— Черт с ним, через забор перелезем, — сердито сказал Андрей и ухватился правой рукой за высокие зубчатые доски.

— Подсаживай, чего смотришь! — крикнул он мне, подтягиваясь на руках. Я подставил Андрею левое плечо. Он уперся в него рваным сапогом и быстро-быстро вскарабкался на зубчатую верхушку станционного забора.

— Давай руку, — сказал он мне.

Я подал ему руку, и он легко подтянул меня кверху.

— Закрылись! Думали, мы другой дороги не найдем, — буркнул Андрей и спрыгнул с забора.

Я сполз по доскам за ним.

Впереди — грязное вокзальное здание с широкими потрескавшимися стеклами. Слева, за железнодорожными путями, на которых нет ни одного вагона, — заброшенный деревянный пакгауз. Справа — дежурка поездных смазчиков и закопченная кипятилка.

Мы подошли к дежурке. Андрей осторожно толкнул дверь.

На столе, на полу, на окнах крохотной конторки валялись груды бумаг, железнодорожные ведомости на мазут, на паклю, на инструменты.

— Никто на работу не идет, — сказал Андрей.

— А ты пошел бы? — спросил я.

— Держи карман шире.

В это время из-под навеса станции, обнявшись, вылезли два казака в папахах. Оба были пьяные. Один, здоровенный и толстый, прижимая локтем свою винтовку, болтавшуюся на ремне, что-то бормотал отвислыми губами. Другой, приземистый, с желтыми погонами, волочил за собой по земле казачью шашку и тонко тянул:

Десять дней сидели мы в погребе.

Как-то раз пришел со станции Илья Федорович, выругался, плюнул в угол, подобрал с пола рваную рядюшку, посмотрел на свою жену и сказал:

— Пошли, жинка. Хоть тут найдут — убьют, хоть дома найдут — убьют. А дома и умирать веселее.

Они ушли, а за ними разбрелись по своим квартирам и остальные жильцы погреба. Перебрались на свою квартиру и мы.

Мать сразу принялась за уборку нашего тесного, посеревшего от пыли жилища. Она вымыла и расставила по полкам посуду, протерла мокрой тряпкой стол, похожий на старый сундук, вытащила из корзины запрятанные дырявые занавески из тюля и развесила на окнах.

Потом она села посреди комнаты на табуретку, вздохнула и сказала отцу:

— Теперь только бы товарищи пришли — вот и праздник был бы. А то разъезжают по улицам эти шкуринцы — тошно смотреть.

Отец глянул на нее исподлобья и буркнул:

— Будешь сидеть сложа руки, так не скоро придут.

Кто-то стукнул три раза в дверь.

— А ну-ка, сходи, Гришка. Кто бы это такой был? — сказал отец.

Я открыл дверь.

На крыльце стоял Андрей.

— Гришка, — еле выговорил он. — Красная Армия отступает. Белые уже Ставрополь заняли, Дворцовый, Киан. К Курсавке подбираются.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

— Путевые сторожа говорили.

Андрей наклонился к самому моему уху и взволнованно зашептал:

— Гришка, давай-ка через фронт к красным уйдем. Поступим добровольцами, разведчиками будем, нам коней дадут.

— Пойдем, — сказал я, но через минуту раздумал. — Нет, Андрюша, я не пойду.

— Почему?

— Отца жалко, мать жалко. Куда я от них пойду?…

— Брось жалеть, — твердо сказал Андрей. — Сегодня ночью выйдем из дому, а завтра в Курсавке будем, у наших. Ты возьмешь браунинг, я — наган. Дядю Саббутина разыщем.

— А если нас белые поймают?

— Не поймают. Мы пойдем по Крутой, потом по Зеленой балке, потом пройдем через большой тоннель и прямо выйдем к Курсавке. Дядя Саббутин примет нас в батарею, а нет — в кавалерию запишемся… Пойдем…

— Нет, не пойду, — наотрез отказался я.

Андрей поправил свою белую лохматую папаху, посмотрел на меня с минуту в упор и молча ушел. Я остался один на ступеньках.

«А вдруг уйдет Андрей? — думал я. — Он ведь такой! Выберется впотьмах да за поселок, да по балкам. А там за семафор выскочит — вот тебе в Курсавка. Знакомых красноармейцев отыщет, дядю Саббутина. А я так и буду по улицам болтаться, до станции и назад. Вот и все. Дурак я, что с Андреем не пошел».

Хотел было я за ним вдогонку побежать, да стыдно стало.

Весь день прошатался я один — даже к Ваське не заходил.

В сумерках во двор вышли мой отец, Илья Федорович и Чиканов. Уселись на ступеньках сарая, закурили. Я и Васька примостились рядом на собачьем ящике.

— Ну и время настало, — говорил Илья Федорович. Голос у него был тяжелый, крутой. — При большевиках куда лучше было. А теперь хоть в прорубь лезь. Раньше, бывало, по поселку идешь и не боишься никого, вольно. А теперь иди и оглядывайся, как бы тебя нагайкой по голове не полоснули. Только и осталось, что сидеть дома да с детворой воевать. И буду сидеть дома! Я им работать не пойду. С голоду сдохну, а не пойду!

— Пойдешь, Илья Федорович, — сказал мой отец, — виляй не виляй, а на работу погонят, как баранов погонят. С нами у них разговор короткий: шашки вон — и как не бывало на плечах головы.

— Да уж лучше гроб, чем такая жизнь, — сказал Илья Федорович. — Не умели мы как следует ценить товарищей. А ведь при них рабочему брату просторно было. Как ты думаешь, Андрей Игнатьевич? — спросил он Чиканова.

— Что думать? Думать не приходится. Ясно — было хорошо, стало плохо.

— То-то, что стало плохо. Одно мне при большевиках не нравилось: денег мною было, а все разные… Куда это годится? Неграмотному с большими деньгами умереть можно. Что ж он, неграмотный, учился разве считать миллионы? Конечно, не учился. А деньги — что ни бумажка, то миллион. Сами против буржуев боролись, а миллионеров разводили.

— Это не беда, — сказал мой отец. — Деньги тут роли не играют.

— Как не играют? А на что я жрать должен? Семья-то у меня все-таки имеется. Да и самому нет-нет, а иной раз захочется поесть.

— Это верно, Илья Федорович, только с деньгами можно все-таки уладить, а вот ежели шкуринцы вздернут тебя на перекладину за то, что ты красным помогал, тут уж не уладишь. Начальник станции, поди, уж доложил все кому следует. Наверное, и про Леонтия Лаврентьевича донес, что он товарищам дорогу чинил. А если не он донес, так Сомов наверняка постарался, окаянный сыч.

— Черт нас дернул остаться здесь, — угрюмо проговорил Илья Федорович. — Ведь почти все наши ушли. Смотри — Иван Захарович Капурин ушел. Дьяченко ушел, Олейников, а мы как ошалели — остались врагу служить.

Илья Федорович повернулся к Андрею Чиканову и неожиданно спросил:

— Ну ты, чертова голова, Андрей Игнатьевич, знаешь, почему остался?

Чиканов заерзал на ступеньках и сказал, обиженно засопев.

— Допрашиваешь! Что я — маленький, что ли?

— Ну, а все-таки — скажи.

— Не успел уйти, вот и все, — пискляво выкрикнул Чиканов.

— Не ври. Скажи: семью жалко было бросить?

— Ну да, и семью жалко, — сказал Чиканов. — Да и кто его знает, что из этих революций выйдет? Даром головой рисковать не приходится.

— Эх ты, пискун! — сказал Илья Федорович. — Что твоя голова стоит? В революции какие люди головой рискуют! Вот комиссара возьми. Большою ума человек, международные дела понимает. А ты что — свистнул на паровоз, махнул флажком — вот и вся твоя работа. А тоже шкурой дорожишь!

Мы с Васькой не удержались и громко фыркнули. Чиканов сердито посмотрел на нас, а Васькин отец сказал:

— Вы чего уши развесили, шпингалеты? Сходили бы куда-нибудь, а то сидят да зубы скалят.

— Пусть сидят, — заступился мой отец. — Все лучше, чем по улицам гонять в такое собачье время.

Илья Федорович махнул рукой:

— Ну, сидите да помалкивайте.

Мой отец достал крошеный зеленоватый табак, угостил им Илью Федоровича, а потом и пискуна.

И задымили они вовсю.

Чиканов тянул дым из папиросы долго-долго, закрывая ее пятерней, будто боялся, что у него выхватят папиросу. Выпускал он дым длинной тоненькой змейкой или же, открывая широко рот, пускал сизые кольца. А сам не сводил глаз с Васькиного отца. Видно, все соображал, как получше ответить Илье Федоровичу на его обидные слова.

Наконец он бросил папиросу, откашлялся и заговорил:

— Тебе, Илья Федорович, ничего не стоит человека обидеть. Я сам революционер, да один в поле не воин. Ветру не нахватаешься, а казаков не сдвинешь с места. Они за белую власть трусятся. А мы почему-то в пекло лезть обязаны. Лучше посидим, посмотрим. А то достукаешься до виселицы.

— Ну, ты, революционер, сиди и смотри, — сказал Илья Федорович, — а мы за ружья возьмемся. Как поднимутся все — тихорецкие мастерские да ставропольские, да в Армавире на заводе, да как поднажмут красные с другой стороны — тут и пойдет катавасия.

— Да мы им так накладем! — закричал вдруг Васька и замахал руками. — Из винтовок, из пулеметов!… Да как жахнем бомбой!

— Ты что расходился? — цыкнул на него отец. — Тоже вояка нашелся!

Васька сразу присмирел и смутился.

— Эх ты, — толкнул я его в бок кулаком. — На самом интересном месте разговор перебил.

И правда, разговор больше не клеился. Только Чиканов бормотал себе под нос:

— Нет, лучше не рыпаться. Не понимаем мы ни черта, что оно, к чему оно и куда оно клонится. Фронт красных далеко, а кадетов тьма-тьмущая, — что ты им сделаешь? Из-за угла зубы побьешь, да?

— Зубы побить — и то здорово! — сказал Илья Федорович, встал со ступеньки и медленно зашагал к дому.

За ним разошлись и остальные.

Мы с Васькой играли во дворе в чижика. Только я приготовился подкинуть чижика, как Васька крикнул:

— Офииеры!

Я оглянулся. К нам во двор входили двое — начальник станции и офицер в зеленой английской шинели и в белых перчатках. Васька мигом бросился к дому.

— Офицеры идут! — крикнул Васька своему отцу, стоявшему на крыльце.

— Пускай идут, — тихо ответил Илья Федорович и скрылся за дверью.

А я остался во дворе.

Офицер подошел ко мне и вежливо сказал:

— Молодой человек, будьте добры вызвать сюда Илью Федоровича Кастинова.

— У нас таких нет, — ответил я, опуская голову.

— Ты чего врешь! — закричал начальник станции. — Я здесь на железной дороге каждую собаку знаю. Вот она, его дверь.

— Постучи, мальчик, — сказал мне офицер, звякая шпорами.

— Не знаю я никакого Ильи Федоровича, сами стучите, — сказал я.

Начальник станции грозно посмотрел на меня и пошел к двери. Но в эту минуту на порог вышел сам Илья Федорович.

— Меня, что ли? — спросил он спокойно.

— Тебя, — сказал начальник станции. Офицер смерил Васькиного отца с головы до ног и сказал:

— Ознакомьтесь с этой бумагой. — И он протянул Илье Федоровичу аккуратно сложенный листок.

Васькин отец стал читать про себя:

У станции на стрелках тяжело звякнула сталь. К вокзалу подошел поезд.

Поезд тихо остановился у перрона на главном пути. Это был дроздовский броневик. Белыми буквами на нем было написано: «Победа».

Из бронированных кабинок на перрон вылезли офицеры, щеголеватые, в новеньких английских шинелях с широкими карманами и медными пуговицами.

— Смотри, какие разнаряженные, — толкнул меня в бок Васька, — и пуговицы золотые и козырек лаковый.

Один из офицеров остановился позади платформы, осмотрелся по сторонам и зашагал к водокачке. Там, у водонапорной башни, росло высокое, сучковатое дерево. Офицер остановился около него, задрал голову кверху и, бережно завернув полы своей новенькой шинели, полез на дерево. Не добравшись до середины, он зацепился широким карманом за сучок и, ухватившись одной рукой за ветку, другой пытался высвободить карман. Но карман не поддавался — будто кто-то засунул туда руку и крепко держал изнутри. Делать было нечего — офицер изо всей силы рванул карман и, оставив его висеть на ветке, полез выше.

— Офицер, а по деревьям лазить не умеет, — сказал Васька. — Так он всю шинель по кусочкам оставит.

А офицер добрался до вершины, пристроился там на ветках и, вытащив из кобуры большой черный бинокль, направил его на Курсавку.

— Наверное, красные нажимают, — сказал я. — Должно быть, уже совсем близко.

— Они им еще покажут, — важно сказал Васька. — Пускай пока по веточкам прыгают.

У колес крытой платформы, отворачивая железные фартуки и наливая густой мазут в буксы, суетился смазчик. Между вагонами, у сцепки, слесарь стучал молотком по ржавому фаркопу. Сбоку по перрону ходил часовой и посматривал за ним.

Рослый носатый офицер с тремя звездочками на широких погонах прохаживался у бронированных платформ. Это был командир бронепоезда «Победа». Размахивая руками, он о чем-то говорил с молодым офицером. Офицер был тот самый, в перчатках, со шпорами, который приходил к нам с начальником станции.

— Это черт знает что такое! — говорил командир бронепоезда. — Пожрать ничего у вас не найдешь! Это безобразие, господин комендант. О чем вы думаете? Нигде я не видел такого кавардака, как на вашей станции. Где же буфет?

— Не могу знать, — отвечал офицер. — Я прибыл на эту станцию всего лишь три дня тому назад.

— Позвать сюда начальника станции! — распорядился командир.

Комендант забрякал по перрону шпорами и скоро вернулся с маленьким человечком в красной фуражке.

Командир выпрямился во весь рост, скосил глаза на маленького человечка и процедил сквозь зубы:

— Что у вас — станция или кабак? Почему буфета нет?

— Офицеры пошалили маленько, ваше высокоблагородие.

— Офицеры? Не может быть этого. Наша «добровольческая армия» спаяна чувством дисциплины и долга.

— Это совершенно справедливо в отношении армии, — робко отвечал начальник станции, — но буфет все же растащили.

— Вздор, — сказал командир, пожимая плечами.

— К сожалению, это именно так. Но я могу разыскать хозяина буфета. Насколько мне известно, у него еще имеются запасы продуктов, — сказал начальник станции.

Офицер вытаращил глаза.

— Есть запасы? В таком случае немедленно разыщите его. Солдаты дроздовского полка не могут ждать.

— Будет исполнено, господин командир!- гаркнул начальник станции и скрылся в дверях третьего класса.

Через полчаса он снова появился на перроне. Под руку он вел хозяина буфета.

Рядом с буфетчиком начальник станции казался затрепанным пароходишком, который ведет на буксире огромную, неуклюжую баржу.

Хозяин буфета, грузин, шел с опаской и перепуганно улыбался.

— Хорошо, командир, — сказал он, выслушав носатого офицера, — буфет будет, ты только порядок наведи…

— У меня порядок будет. У меня народ выдержанный и честный, — сказал командир.

Буфетчик усмехнулся в усы:

— Честный народ сделал меня бесчестным.

— Не горюй, — сказал командир. — Ты свои барыши живо наверстаешь. Только вот что, голубчик, приготовь для меня хороший шашлычок по-карски да святокрестовского пару четвертушек.

Грузин кивнул головой и ушел.

Вскоре на вокзале за дубовым прилавком буфета заметались официанты в белых пиджаках, а за столиками стали рассаживаться нижние чины бронепоезда «Победа».

На перроне стало совсем пусто. Только мы с Васькой разгуливали взад-вперед и рассматривали броневик. Из паровоза, похожего на обрубленную болванку металла, выходил тонкой струйкой, как из курящейся бомбы, дымок.

На двух грузных американских платформах стояли на стальных вращающихся станках длинные зеленые пушки. В открытый хобот можно было всунуть голову, а у оси ствол пушки не обхватить руками.

Платформы с морскими пушками находились посредине бронепоезда, а спереди и сзади к ним были прицеплены товарные платформы с трехдюймовками в зеленых брезентовых чехлах.

— Не справиться красным с такой махиной. Здорова уж больно, — скачал Васька, разглядывая замки у орудий. — У наших ни одной такой нет.

— Подумаешь, счастье заморское, — ответил я Ваське. — Как начнут наши садить бомбами с аэропланов, так от их пушек только мокрое место останется.

— Да, как же! — передразнил меня Васька. — Они смотри какие толстые.

Мы пошли по перрону. Заглянули в широкие окна вокзала.

Там в буфете пьяные дроздовцы скинули английские шинели и плясали русского.

Приплясывая, они подходили к стойке, на ходу опрокидывали рюмочку и хватали прямо с жаровни курицу или кусок жареного судака.

— Послушай, нельзя так! Зачем берешь! Плати, пожалуйста, — говорил хозяин буфета.

Никто не хотел платить.

— Командир заплатит. Присылай по почте счет, — кричал безусый юнкер. Он стучал по стойке кулаком, заставляя плясать стаканы, бокалы, бутылки и рюмки.

— Молодой офицер, мы просим тебя — не буянь, пожалуйста, — терпеливо уговаривал его буфетчик.

Юнкер продолжал барабанить по стойке и орал во всю глотку:

Буфетчик смотрел на него круглыми грустными глазами, потом схватился за голову и выбежал на перрон.

— Куда это он? Наверно, командиру жаловаться, — прошептал Васька. — Бежим следом.

Буфетчик пробежал по всему перрону и шмыгнул через подъезд на площадь. Мы за ним.

— В квартиру начальника побег!

Крайнее окно в столовой было широко открыто.

Мы с Васькой знали где у начальника станции столовая, где спальня. Мы, бывало, часами стояли под его окнами и слушали граммофон.

Васька уцепился за подоконник и сунул нос в квартиру начальника.

Я дернул его за штанину.

— Куда лезешь? Заметят.

— Смотри, колбасы сколько, — тихо сказал Васька.

Я тоже заглянул в окно. Посредине комнаты стоял длинный стол, накрытый желтой скатертью. Он весь был уставлен большими и маленькими тарелками и тарелочками с блестящей черной икрой, с желтым, в дырочках, сыром, с аккуратно нарезанными кружками копченой колбасы. На столе было много открытых консервных банок, а среди них шеренгой стояли высокие рюмки с красным вином. Над столом на медных цепях висела большая керосиновая лампа.

Начальник станции сидел, как именинник, развалившись в кресле, широко распахнув белый китель.

Рядом с ним, заложив ногу на ногу, сидел командир бронепоезда. Были тут еще три офицера. Один плешивый, в очках, другой с рыжими бакенбардами, третий — наш старый знакомый, комендант станции.

В дальнем углу, отдельно от всех, сидел, низко нагнувшись над тарелкой, какой-то человек в железнодорожной куртке.

Буфетчик подошел прямо к командиру, наклонился к нему и жалобно заговорил:

— Послушай, командир. Там твои офицеры опять тарарам наделали, как свиньи какие. Мне лавочку опять закрывать надо.

Командир отстранил его рукой:

— Постой, карапет, не кричи. Все будет в порядке. Я твою лавочку в обиду не дам. Твоя лавочка — наша лавочка.

— Хорош начальник, хорош командир, — сказал буфетчик и хлопнул командира по золотому погону.

Командир отвел плечо и поморщился:

— Ну, ну, смотри, без хамства. Я этого не люблю.

— Зачем хамство? Я тебе как родному брату говорю. Офицеры за столом засмеялись.

Командир побагровел.

— Ты, мошенник, поговори у меня еще! Я тебя под военно-полевой суд подведу. Ты свое вино чем разбавляешь? Разве это вино? Я такого вина и пробовать не желаю.

Буфетчик поглядел на пустые бутылки, стоявшие перед командиром, и пожал плечами:

— Самое лучшее кавказское вино, господин офицер. У меня это вино генерал Май-Маевский пил. Ты бы тоже немножко попробовал. Хочешь, я тебе еще бочонок пришлю? Ты только прогони подальше большевиков. Ты такой храбрый командир, отчаянный командир. Лучше самого генерала Май-Маевского. Тот всегда драться лез, а ты так любезно разговариваешь.

— Ладно, — сказал командир и даже слегка улыбнулся. — Ступай к себе в буфет да пошарь там, не найдется ли чего-нибудь получше этой бурды.

Буфетчик, кланяясь, попятился к выходу.

— Гришка, — спросил меня Васька шепотом, — ты бы чего съел?

— Сыру, вон того, что на углу лежит. Я такого никогда не пробовал.

— А я бы копченой колбасы, — сказал Васька, — смотри, жиру-то в ней сколько — целыми плитками! Ух, сволочи! Вот тот рыжий офицер уже за шестым куском тянется.

У меня к горлу подступила слюна. Дома мы уже третий день хлебали за обедом пустой суп.

Вдруг командир с грохотом отодвинул стул и, покачиваясь, встал.

— Господа! — проговорил он нетвердым голосом. — Как приятно быть в кругу близких друзей… Несмотря на наше сумбурное положение, мы не унываем и ждем лучших дней. Нам помогут англичане, французы, немцы и американцы. Вся Европа с нами! Ни черта мы не боимся, все равно мы разобьем большевиков. Недаром мы чистых дворянских кровей!

— Ура! — крикнул из своего дальнего угла человек в железнодорожной тужурке.

— Гляди, это же Сыч, — шепнул мне Васька.

И верно, это был телеграфист Сомов. Командир покосился на него и, подняв дрожащей рукой налитую до краев рюмку, произнес:

— За единую, неделимую!

— Ура! — гаркнули все за столом.

В это время дверь открылась, и в комнату вошли несколько человек два молоденьких вольноопределяющихся в длинных шинелях, перетянутых в талии поясами, и еще какие-то люди в пиджаках.

— Привели, ваше высокоблагородие! — мальчишеским голосом выкрикнул один из вольноопределяющихся.

— А, мое почтение, мастеровые, труженики, — сказал командир, обернувшись. — Пожалуйста, сюда, поближе.

Мастеровые подошли к столу, и свет упал на их лица.

Васька даже вскрикнул. Один из рабочих, подошедших к столу, был его отец Илья Федорович. Другой — Чиканов.

— Садитесь, пожалуйста, располагайтесь, как дома, — сказал командир и, схватив со стола большую рюмку с вином, поднес ее Васькиному отцу.

— Я не пью, — ответил Илья Федорович.

— Ну что вы, одну рюмочку перехватить не грех, — уговаривал командир.

— Я не пью, — наотрез отказался Илья Федорович.

— Давно ль перестал? — спросил его через стол Сомов.

Васькин отец вскинул на него глаза и спокойно ответил:

— В последний раз с тобой пил перед тем, как мы вместе в погребе прятались.

Телеграфист беспокойно заерзал и уткнулся в тарелку.

— Может, вы пьете? — обратился командир к Чиканову.

Чиканов немножко помялся, а потом взял рюмку и одним махом опрокинул ее в рот.

— Ну, закусите, — сказал командир и показал ему на стол.

Чиканов присел на край стула и робко подвинул к себе соленые огурцы. Потом осмелел и потянулся к сыру и копченой колбасе.

Илья Федорович по-прежнему неподвижно стоял у стола.

— А вы бы хоть закусили, если не пьете, — сказал ему командир. — Вот икорка, вот селедочка хорошая. Да вы не стесняйтесь. Я человек простой и люблю мастеровой народ. Ведь это мы за вас кровь на полях проливаем — за свободу, за счастье, за наше взаимное благополучие.

— Они этого не понимают, — сказал Сомов. — Натура у них такая… большевицкая.

— Что? — резко спросил командир.

— Не понимают они человеческого обращения, — сказал Сомов.

— Как? — еще резче спросил командир.

— Я ничего, — сказал Сомов.

— Ну, если ничего, так и не суйся не в свое дело, пока тебя не спрашивают. А вас как по имени и отчеству зовут? — снова обратился командир к Васькиному отцу.

— Илья Федорович.

— Так вот, Илья Федорович, расскажите нам, как чувствуют себя мастеровые, на что жалуются, чего просят?

— Мастеровые ничего не просят, — сказал Илья Федорович.

— А все-таки? Илья Федорович молчал.

Начальник станции, который до этой минуты сидел склонившись над рюмкой и клевал носом, вдруг заговорил:

— А не знаете ли вы, — сказал он, — почему в депо так плохо работа идет? Крюки в кузне не варятся, подшипники плохо подшабриваются.

— А кто его знает, — сказал Илья Федорович.

— Кто его знает? — заорал начальник станции. — А при большевиках как работали? Это ты знаешь? Как дорогу перед их отступлением чинили, помнишь?

— Еще бы ему не помнить, — снова вмешался Сомов. — Он больше всех старался.

Илья Федорович посмотрел в сторону Сомова и тихо сказал:

— Ты бы тут поменьше старался, сыч проклятый.

— Не будем пререкаться, — сказал командир бронепоезда. — Передайте от моего имени рабочим, чтобы они работали по-настоящему Иначе я должен буду прибегнуть к нежелательным репрессивным мерам. Тогда уже на себя пеняйте. Подведу бронепоезд к семафору, долбану по поселку, так от вас ничего не останется. Поняли?

Чиканов бросил вилку и застыл с раскрытым ртом.

Илья Федорович смотрел себе под ноги.

— Что они теперь с ними сделают? — прошептал Васька.

Я соскочил с карниза, на котором мы стояли, и выковырял из земли два обломка кирпича. Один оставил себе, другой отдал Ваське.

— Если они что с ними делать станут, смотри на меня, — сказал я Ваське. — Я замахнусь, а ты за мной кидай.

— Ладно, — сказал Васька, — пусть только попробуют тронуть.

Мы опять заглянули в окно. Все, кроме командира, вскочили из-за стола и размахивали руками.

Илья Федорович и Чиканов стояли бледные, озираясь по сторонам.

— Говори, кто с красными ушел? — хрипел офицер с рыжими бакенбардами.

— Говори, хамская морда! — визжал начальник станции.

Командир бронепоезда спокойно сидел в кресле и посасывал толстую сигару.

— Не скажешь? — снова захрипел рыжий офицер. Он откинул руку наотмашь, как будто приготовился ударить Илью Федоровича.

— Ну, ну, потише, — сказал Илья Федорович.

Рыжий размахнулся и со всей силой стукнул его кулаком в висок.

В эту минуту мы с Васькой почти разом замахнулись и пустили в окно по кирпичу. Раз! Два! Что-то звякнуло, загремело, и свет в комнате потух.

Мимо нас проскочили какие-то люди. Они кричали и грозили револьверами. Пригнувшись к земле, мы прошмыгнули по Железнодорожной улице до первого переулка.

Когда мы подошли к дому, Васька перевел дыхание и сказал упавшим голосом:

— Что теперь с отцом будет? Застрелят его!

Совсем поздно, когда мы уже укладывались спать, Васькин отец пришел к нам и рассказал, чем кончился его разговор с офицером.

— Кто-то, — рассказывал он, — запустил в окно кирпичом. И такой тарарам пошел, что представить нельзя. Сомов кричит «Бомба!» Кто-то из офицеров с перепугу револьвер выхватил и давай палить в потолок. Наконец сообразили — из другой комнаты свечу принесли. Видят — на полу валяются две кирпичины. Поуспокоились немножко. «Вот сволочь какая, -говорит командир. — Это ваша работа, наверно. Ну, что ж, идите. Мы за вами понаблюдаем. Выудим кого надо. А если не выудим, поговорим с вами иначе».

Когда Илья Федорович ушел, мы легли спать. Долго ворочался в постели мой отец. Я видел, как он в темноте вставал, подходил к печке и курил. Мать тяжело вздыхала. Я знал, она тоже не спит.

А мне все мерещился командир бронепоезда, его припухлое желтое лицо, его трясущаяся рука, в которой он держал бокал с вином. Я вспоминал, как Сомов, уткнувшись носом в тарелку, ехидно говорил Илье Федоровичу: «Давно ли перестал пить?»

От злобы я натягивал до самых ушей одеяло и накрывал голову подушкой.

Отец мой все еще шагал по комнате и курил. Сизый дым кружился над его головой и тянулся длинными струйками в печку.

Утром, чуть свет, к нам в окно забарабанил Васька.

Я наскоро умылся, схватил краюху хлеба и выскочил на крыльцо.

— Гришка, я теперь ни черта не боюсь, — сказал Васька гордо. — Ловко мы с тобой вчера кирпичом в окно запустили. Мы им еще не такое покажем! Я теперь каждый день буду в их квартирах стекла бить. Давай вместе бить. А?

— Подожди, — остановил я его, — как бы нам вперед по шеям не надавали. А ты дома не сказал, что это мы с тобой вчера тарараму наделали?

— Не сказал. А что? — спросил Васька.

— Ты смотри не говори, а то нам с тобой не поздоровится.

— Ладно, не скажу. А только мы еще не так стукнем в окно начальнику. А Сычу я камнем глаза выбью. Теперь мы и на фронт можем уйти. И в отряд я теперь первый запишусь. И оружие сам пойду собирать.

— Ну как же мы с тобой оружие собирать будем? Много ли мы двое наберем? Сеньки нету. Андрей уже, наверно, в Курсавке давно. Что же это у нас за отряд? — ты да я, да мы с тобой.

Васька задумался:

— Да, это ты верно говоришь. А пойдем, брат, к Ивану Васильевичу, позовем его.

— Да что к Ивану Васильевичу? Что он понимает? Трус первой марки. Мы давно из погребов вылезли, а он до сих пор носа на улицу не показывает.

— Вот и пойдем, — сказал Васька, — посмотрим, что он дома делает. У его отца, знаешь, бердана есть, в коридоре висит, ее спереть ничего не стоит.

— Ну, бердана — другое дело, — весело сказал я. — Пойдем.

Ванька, или, как мы его в шутку называли, Иван Васильевич, жил не на казенной квартире, как мы, а в поселке у богача Малашенко.

В Ванькиной семье было десять душ. Жили они все в двух комнатушках. Потолки низкие, рукой достанешь. А окна крохотные и всегда запотелые. В семье Ванькиной почти все девки были, а ребят двое — Ванька да младший ею брат Петька. Отец Ваньки работал в депо слесарем. И Ванька тоже собирался идти по слесарной части.

Мы подошли к дому Малашенко и заглянули в окошко.

Ванька, согнувшись, сидел на красном деревянном сундуке и разряжал винтовочный патрон. Он высыпал на бумагу черный порох и положил рядом с бумагой вынутую из гильзы остроконечную пулю. Тут он глянул в окно и увидел нас.

— Валяй сюда, ребята! — крикнул Иван Васильевич и махнул нам рукой.

Мы вошли в низкий коридор.

Я оглядел сырые стены, на которых были развешаны старые шапки, штаны и цепочки лука. Берданки нигде не было.

— Где же она? — спросил я Ваську.

— Чего?

— Да берданка! Васька смутился:

— Они, наверно, ее в землю закопали. Трусы они все.

— Да я же тебе говорил, что трусы, а ты спорил. Ну да лдно, идем к Ваньке. Не ворочаться же теперь, если пришли.

Мы толкнули дверь в комнату.

— Здорово, Иван Васильевич! — сказал Васька и снял шапку. — Ты что тут делаешь?

— Гранату, — сказал Иван Васильевич и усмехнулся. — Пороху соберу да большую гранату сделаю.

— Ну, — протянул Васька и понюхал порох на бумажке. — А вонючий какой! Не выйдет из этого пороха граната.

— Давай поспорим. Вот я разряжу десять штук патронов и всажу весь порох в эту деревяшку…

Иван Васильевич показал на четырехугольный деревянный обрубок, посреди которого была выдолблена глубокая дыра.

— Видали? — спросил он. — Вот ежели хотите, можете со мной вместе разряжать.

И он сунул мне с Васькой по два патрона.

Мы принялись за работу — высыпали порох из новеньких патронов на бумагу, а с бумаги пересыпали в деревянный обрубок. Когда дыра наполнилась, мы плотно забили ее бумагой.

Потом Иван Васильевич взял буравчик и просверлил сбоку в обрубке маленькую дырочку.

— Ну, пошли, — сказал Ванька. Он взял свою самодельную гранату, коробок спичек, и мы выбежали во двор.

Иван Васильевич заложил гранату в ямку около плетня, сунул в дырочку белый шнурок и поджег конец шнурка спичкой.

— Отходи подальше! — скомандовал он.

Мы отскочили в сторону. Белый шнурок вспыхнул, задымил, завоняло горелой тряпкой.

— Как долбанет сейчас! — шепотом сказал Иван Васильевич и боязливо посмотрел в ямку, где лежала его граната. Оттуда вырвалось маленькое облачко белого дыма.

— Ложись! — крикнул Ванька.

Мы отбежали подальше от плетня и легли. Васька прямо в землю носом уткнулся.

— Когда же она бахнет? — спросил он, пролежав минуты две.

— Скоро, — буркнул в землю Иван Васильевич.

Но бомба не бахала. Мы долго лежали на земле и все ждали взрыва.

— Вставай, там, наверно, шнур потух, — сказал наконец Иван Васильевич.

Он поднялся и подошел к плетню, я — за ним.

А Васька все еще лежал не двигаясь — то ли гранаты боялся, то ли заснул.

Мы с Ванькой осторожно подкрались к гранате. Она мирно лежала в ямке.

— Видишь, говорил я тебе — шнур затух, — сказал Ванька, — а то бы она рванула… Весь бы плетень к черту снесло! Ну да ладно! Посиди здесь, покарауль гранату, а я пойду керосину принесу.

Ванька пошел за керосином, а я тем временем опять поджег шнур.

Шнур сразу загорелся. Огонь быстро побежал к деревяшке.

Я отбежал в сторону.

— Пригинайся, разорвется сейчас! — закричал я Ваське и сам лег, уткнувшись лицом в землю, рядом с ним.

Васька еще плотнее прилип к земле.

Что-то треснуло, будто автомобильная шина. Я приподнял голову и увидел над плетнем целый столб огня. На нас с Васькой дождем посыпалась земля.

В это время сзади хлопнула дверь. Из дома выбежал Иван Васильевич. В руках он держал большую бутыль с керосином. Огня уже не было, только дым расстилался над плетнем.

— Зачем гранату подожгли? — крикнул Ванька, подбегая ко мне.

— Она сама стрельнула, бомба твоя сумасшедшая, — сказал я. — Чуть меня не убила! Нам с Васькой все глаза засыпало. Ну и сила в ней!

Иван Васильевич обрадовался:

— Засыпала?

— Конечно, засыпала. Видишь, ни черта не вижу, — сказал Васька, протирая глаза кулаками.

— А здоровый огонь был? — спросил Иван Васильевич.

— До самого неба, — отвечал Васька. — Как пшикнет, так я думал — плетень сгорит.

Иван Васильевич даже засмеялся от удовольствия.

— Видишь, а ты не верил, что у меня настоящая граната выйдет. Я, брат, слесарь!

— Вот такую бы штуку начальнику в окно запустить, — сказал Васька. — Что было бы! Весь стол бы перевернуло, офицеру рыжему усы обсмолило бы! Или вот что — под бронепоезд, под самый паровоз заложить… Эх!

— Я могу и такую сделать, что бронепоезд разорвет, — сказал Иван Васильевич. — Только чурку надо побольше найти да патронов штук двести или триста.

Иван Васильевич так разошелся, что его и остановить нельзя было.

— Постой, — сказал я. — Твоими гранатами, конечно, рыбу глушить можно. А бронепоезд ею не взорвешь. Все-таки она не настоящая граната, а деревянная.

— Я могу и железную сделать. Вон я в прошлом году какую хорошую пушку сделал из дымогарных труб. Помнишь?

— Как же, помню, — сказал я, — хорошая была пушка, только не стреляла.

— Ну, гранату легче сделать. Отрежу кусок трубы, запаяю с двух концов. Сбоку дырочку просверлю. Пороху насыплю. Вот тебе и граната.

— Все равно будет не настоящая, — сказал я. — Так же пшикнет, как и деревянная. У настоящей бомбы и ударник есть и капсюль. А в капсюле — пистон, гремучая ртуть, динамит. Из дымогарной трубы такую не сделаешь.

— Ну что ж, — сказал Иван Васильевич, — я и настоящую могу сделать. Мне бы только посмотреть на нее, как она приготовлена. Да где же ее найдешь?

— Пойдем в тупик, — предложил я. — Там много чего валяется. Может, и гранату найдем.

В старый вагонный тупик упираются четыре железнодорожные линии. С северной стороны тупик открыт для входа, с южной, восточной и западной обнесен высокой цементной оградой.

Во время гражданской войны здесь было целое кладбище негодных вагонов. Они валялись, опрокинутые набок, и глядели окнами в небо.

У южной стены тупика находились три деревянные кладовые. Стены кладовых были пробиты пулями. На всех дверях висели замки с лошадиную подкову.

Вряд ли кто, кроме нас, в эти дни заглядывал в старый тупик. Кладовщик и тот уже давно не заходил сюда. Это было видно по замкам. Они обросли мохнатым, густым слоем грязи.

Глухо было в тупике. Молчаливо стояли кладовые, только ветер забирался в них сквозь пробитые стены и раскачивал из стороны в сторону ржавое железо крыш.

Иван Васильевич шел между вагонами и, качая головой, говорил:

— Лежит вот все без толку. А ведь тут винтиков сколько, гаечек, шурупчиков!

— Э-э, ребята, смотри-ка — кожаный пояс! — крикнул Васька и полез было под вагон.

— Ну его, что у нас своих поясов нет, что ли? Ты оружие ищи, а не пояса.

Долго мы бродили по тупику и ничего не находили.

Вдруг совсем близко кто-то застучал палкой по колесам.

— Осмотрщик, верно, — сказал Васька, — колеса выстукивает.

Мы осторожно заглянули под вагон.

— Андрей! — закричал Васька.

У вагона, притаившись, стоял Андрей. Он, видимо, услышал наши голоса и тоже насторожился.

Мы кинулись к нему.

— Где же ты пропадал, Андрей? Ты разве не в Курсавке?

Я даже обозлился на него:

— Что же ты на фронт не ушел? Только хвастал, да?

— Ну и чудной ты, Гришка! Куда же я один пойду?

— А чего же к нам не приходил?

— Рассердился на тебя, вот и не приходил. Вдвоем мы бы уже давно на фронте были.

Андрей порылся в кармане и вынул четыре патрона.

— Вот здесь нашел, — сказал он.

Ванька осмотрел их и сказал деловито:

— Ну если патроны нашел, так и граната тут может быть.

— Ясно, может, — сказал Андрей. — Надо только поискать как следует. Без толку болтаться нечего, главное — смотри под вагонами.

— Я и хотел лезть, — сказал Васька и, недолго думая, нырнул под вагон.

Мы тоже полезли на животах под вагоны.

— Ай, ай! — закричал вдруг Васька, словно его кто резал.

Мы все поползли к нему на помощь. А Васька все орал и показывал пальцем под соседний вагон.

— Ай, ай! Человек!

Мы схватили Ваську за руку.

— Какой человек?

— Живой.

Из-под багажного вагона, опираясь на толстую палку, вылез человек в грязной шинели.

— Тише, — хриплым голосом сказал он. — Тише. Лезьте сюда.

Мы выбрались из-под колес и робко подошли к человеку.

— Вы только не кричите, ребята милые, — торопливо сказал он, запинаясь. — Вы чьи?

— Мы поселковые.

— Кто ваши отцы?

— А тебе на что? — крикнул Иван Васильевич.

Мне стало жалко этою обтрепанного, грязного человека. «И чего он залез сюда? Прячется, верно, от кого», — подумал я.

— Чьи же вы? — еще раз спросил человек.

— Деповские, — сказал я. — А ты кто такой?

— Я красноармеец.

Мы так и уставились на него во все глаза. Лицо у него было совсем серое от грязи. Скулы туго обтянуты кожей.

На вокзале праздничная суета. «Победа» стоит на главном пути, у перрона.

Доступ на вокзал свободен. Дроздовцы выставили свой броневик напоказ всей станице.

«Смотрите, мол, православные, каким утюжком погладим мы большевиков. Любуйтесь».

Любоваться бронепоездом пришли из станицы важные старики в черкесках, в голубых и коричневых бешметах.

Бородатый старик с серебряным кинжалом на поясе щупал корявыми руками зеленую броню и, причмокивая губами, говорил:

— Вот бы лемех сделать, ввек не сносился бы!

На перрон вышел, пошатываясь, командир бронепоезда. Он повел носом вправо и влево и сквозь зубы скомандовал:

— Приготовьсь!

Офицеры и рядовые засуетились вокруг бронепоезда, забегали по платформе, звякая шпорами и пересмеиваясь на бегу.

Солдаты у орудий пробовали винтовые подъемники, смахивали пыль со стволов, подымали и опускали в бойницах дула пулеметов, проверяя их исправность.

«Победа» готовилась к наступлению.

Машинист выглядывал из окна паровоза и невесело посвистывал. Потом он перестал свистеть и сказал своему помощнику:

— Погляди дышла там.

Помощник сбежал по ступенькам, отвернув стальные фартуки и постукивая молотком, принялся проверять клинья в дышлах.

Командир бронепоезда, аккуратно вынося в сторону правую ногу, шагал по платформе. Около паровоза он остановился и, прижимая локтем кобуру нагана, долго осматривал паровоз. Потом подозвал к себе молодого, похожего на жужелицу, офицера, стал торопливо расспрашивать его о каких-то запасных частях и шпалах. Офицер, приставив руку к козырьку английской фуражки, рапортовал:

— Железнодорожники утверждают, что никаких запасов в наличии не имеется.

На следующий день мы с Андреем пошли к тупику. С нами были Васька, Мишка, Гаврик и Ванька. Я и Васька тащили красноармейцу еду. Дорогой Васька отколупнул от большой краюхи хлеба подгорелую корочку и медленно жевал ее.

— Мы, по чести сказать, красные партизаны, — сказал Мишка Архоник. — Все у нас есть, только винтовок нет.

— Кнут есть, а лошадь будет, — позевывая ответил ему Андрей.

Весело прыгая по обломкам вагонов и обгоняя друг друга, мы добрались до кладовой и, оглядевшись по сторонам, полезли на чердак.

Красноармеец поджидал нас. Он стоял в дверях, опираясь на палку. Щетина у него еще больше выросла. Лица почти не было видно.

— Заходите, — сказал он, пропуская нас.

Мы гуськом пролезли в дверь и уселись на сене.

— А это кто с вами?- спросил красноармеец, показывая головой на Гаврика и Мишку.

— Свои, деповские, — сказал я.

— Ну, свои, так ладно.

Красноармеец, взяв у нас хлеб и сало, стал быстро и жадно есть.

— Ну, рассказывайте, ребята, что там на станции творится.

— Вчера прикокошили кадетский броневик, — сказал Иван Васильевич.

— Врет он, — перебил его Мишка. — Броневик цел. А вот командира ихнего прикокошили.

— Я и говорю, что командира, а ты не заскакивай.

— Так ты так и говори, а не ври.

Красноармеец рассматривал нас, прищурив глаза, и уминал хлеб с салом.

— Слушай, товарищ красноармеец, — выпалил вдруг Васька и стащил с головы лохматую казачью шапку. — Может, ты к нам пойдешь жить? У нас хорошо, к нам никто не ходит.

— Нет, паренек, я уж лучше тут поживу. А то в поселке меня сразу сцапают. Вот нога заживет, тогда другое дело. Разыщу кого надо…

— А кого тебе надо? — спросил Васька. — Мы тебе сразу найдем. Только скажи.

Красноармеец улыбнулся:

— Нет уж, спасибо. Я лучше сам.

«Скрывает он что-то», — подумал я.

— Товарищ красноармеец, — сказал Андрей, — а как ты думаешь, что если мы отряд свой организуем? Небольшой такой, зато боевой. А?

— Это верно, отряд организовать хорошо бы, — сказал Гаврик. — А то что ж? Вчера нас уже побили. Может, сегодня еще побьют. А отряд будет — мы сами накладем им.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Андрей. — Нам не для драки отряд нужен, а против беляков, офицеров бить.

Красноармейцу это заявление понравилось.

— Вы, видать, парни отчаянные! — сказал он. — Только если вы одни в это дело сунетесь, вам дадут духу. С первого же снаряда от вас одни клочья останутся. Вот если бы был здесь настоящий партизанский отряд из деповских рабочих, вот это да! Вы бы там разведчиками были, а то и пулеметчиками. Я одного парнишку в Балахоновском отряде знал, твоих вот лет, — кивнул он на Андрея. — Так этот парнишка, когда наши отступали от Богословки и уже пушки бросили, поснимал с пушек замки и кинулся нам вдогонку Слышим — кто-то скачет сзади. Оглянулись — этот парнишка. «Эй вы, черти голомазые! — кричит. — Зачем пушки белым оставили?» И вытаскивает из вещевого мешка замки. А они тяжелые!

— Ну вот видишь, — сказал Андрей. — И мы могли бы не хуже красноармейцам помогать. Ты нас все-таки организуй. Запиши нас, которые за красных идут. Не бойся, шуметь мы не станем. Без тебя никакого дела не начнем.

— Ну, ладно, — сказал красноармеец. — Только запомните: во-первых, воинская дисциплина; во-вторых, чтобы никому ни одного лишнего слова. Поняли? — Красноармеец поднял палец.

— Поняли, — сказал Андрей за всех. — Если кто проболтается, я ему сам голову оторву.

— Чего ты на меня смотришь? — буркнул Васька. — Я, что ли, проболтаюсь?

— Да я на тебя и не смотрю… Чего ты разошелся? Так как же, товарищ красноармеец, запишешь нас?

— Зачем записывать? Я и так вас запомню. А бумажка еще, того и гляди, попадется кому не следует.

— Нет, пиши, — сказал Андрей. — Мы ее в таком месте закопаем, что ни один черт не найдет.

Андрей вытащил из бокового кармана куртки большую записную книжку в потрепанной клеенчатой обложке, вырвал лист с красной линейкой наверху и протянул красноармейцу.

— Пиши меня, — сказал Васька. — Василий Ильич Кастинов, двенадцати лет, доброволец.

— Фамилии писать не надо, — сказал красноармеец. — Запишем условно первую букву.

И он написал огрызком карандаша:

Возле бакалейной лавки мы с Гавриком увидели станционных ребят. На вытоптанной дорожке они играли в костяшки — в альчики. Игру вели Пашка Бочкарев и Мишка Шевченко.

Пашка Бочкарев, толстый, с красными щеками, все время проигрывал. Он неуклюже нагибался, ставил на кон разрисованные альчики и медленно крутил между пальцами свинцовый биток. Мишка Шевченко был проворнее: тонкий, худощавый, он ловко сбивал с кона Пашкины костяшки и хохотал, широко раскрывая рот.

— Эге, — говорил он, — были ваши, стали наши!

Пашка проигрывал альчики один за другим. Он краснел, пыхтел, ругался. Наконец не выдержал, повернул фуражку козырьком назад, подошел к Мишке поближе и ни с того ни с сего съездил его по носу. Кровь брызнула у Мишки из носа фонтанчиком.

— За что бьешься? — крикнул Шурка Кузнецов, выбираясь из толпы ребят.

Пашка испуганно пробормотал:

— А за то, что играет не по правилам. Пусть, когда бьет казанки, не мухлюет.

— Врет он, я не мухлюю, — плаксиво закричал Мишка.

Он знал, что если Шурка Кузнецов за него заступится, так никто уже не посмеет его тронуть Шурка был парень горячий, — что попадется под руку, тем и саданет.

Тут подошли Афонька Кипущий и Ванька Махневич.

Афонька, не разобрав толком, в чем дело, набросился на Пашку сзади и схватил его за шиворот.

— Постойте, — лениво протянул Ванька Махневич. — Чего это вы все за Мишку? Я знаю его, он всегда в игре мошенничает.

Афонька отпустил Пашкин ворот. Пашка круто повернулся и тут же на месте рассчитался с ним: подряд два раза дал ему в ухо и по лбу.

— Вот тебе, чертов апостол! Не лазь, куда не просят!

Драка разгорелась бы вовсю, если бы не вмешались мы с Гавриком.

— Вы чего тут деретесь? — басом спросил Гаврик.

— Не, никто не дерется, — спокойно сказал Ванька Махневич.

Гаврик посмотрел на Мишку, у которого все лицо было разрисовано кровью, и на Афоньку Кипущего, который держался за левое ухо.

— Видать, что вы мирно беседовали, — сказал Гаврик. — А теперь что делать думаете?

— По домам пойдем, — сказал Шурка Кузнецов. — Мне голубей кормить пора.

Мишка Шевченко нагнулся и стал собирать альчики. Оба кармана он набил костяшками.

— Отдай мою белую! Чего хапаешь? — закричал Афонька.

— На, подавись! — крикнул Мишка.

Он бросил наземь костяшку, сунул руки в оттопыренные карманы штанов и зашагал по дороге.

Гаврик подскочил ко мне и зашептал в самое ухо:

— Я пойду его уговаривать, а ты этих организуй. Только Афоньку не бери — он разболтает.

— Ладно, сам знаю, — сказал я.

Гаврик бросился догонять Мишку, а я остался с ребятами.

Афонька подобрал с земли белую костяшку и тоже пошел прочь.

— Ребята, — тихо сказал я и поманил рукой Шурку, Пашку и Ваньку Махневича.

Афонька обернулся.

— Вы чего это? — подозрительно спросил он.

— Да так, чего ты привязываешься? — ответил я. — Иди куда шел.

Но Афонька не хотел уходить.

— Я знаю, вы что-то надумали, а мне не говорите. Вот когда тебе пистоны нужны были, Гришка, тогда ты со мной говорил? А теперь — так без меня.

— Ну, ладно, оставайся, — сказал я.

Мы впятером уселись на ступеньках бакалейной лавки.

На площади перед крыльцом и на улице, что примыкала к лавке сбоку, было пусто и тихо. Только на другом конце площади у плетня стояла казачья бричка, в которую уткнули морды две гнедые сухопарые карачаевки.

Долго я мялся, не зная с чего начать.

Наконец сказал:

— Ребята, как вы думаете, в Кубани вода мерзлая?

— Конечно, мерзлая, — ответил Пашка и посмотрел на меня с удивлением.

— А сколько верст будет до Курсавки?

— Говорят, сорок. А что? — насторожился Шурка Кузнецов и придвинулся ко мне поближе. — Разве слышно что?

— Да нет, ничего не слышно. Я просто так. А вы знаете, что в станице делается?

— Ну, что делается? — спросил Шурка.

— Неужели же ничего не знаете?

— Да что ты тянешь! — рассердился Шурка. — Говори толком!

— А ты сам пойди да узнай, что там делается, если ты такой быстрый.

— Ну, что ж, и пойду, — сказал Шурка.

— Пойди, пойди, — сказал я. — Тебя либо нагайкой отстегают, либо — на веревку.

— Вы потише, — прошептал Афонька. — Вон казак коней запрягает.

На том краю площади казак повернул дышло брички, завел коней, надел постромки и зацепил вожжу. Потом вскочил в бричку и стоя поехал.

— Хаустов, — сказал Пашка. — Наверно, опять с донесением к коменданту приезжал.

— У, хамлюга, — прошептал Шурка Кузнецов, провожая глазами казака в серой папахе с красным вершком. — Вот так бы и смахнул его с брички, кабы винтовка была!

— Слушай, Шурка, — сказал я. — И вы, ребята, слушайте. Давайте отряд соберем — Хаустовым вершки сбивать будем, а?

Афонька встал с нижней ступеньки и отошел от крыльца шага на два.

— Ты что? — сказал он. — Хочешь, чтобы попало всем? Брось, брат, не выдумывай! Не пойду в твой отряд. Всем расскажу, куда ты нас тянешь.

— Ну что ты раскудахтался? — остановил я Афоньку. — Видно сразу, что ты дурак, шуток не понимаешь. Ну какой у нас может быть отряд? Где у нас винтовки?

Шурка Кузнецов сразу понял, что я нарочно на попятный иду, — боюсь, как бы Афонька все дело не испортил.

Он подмигнул мне и сказал:

— Давайте мы два отряда организуем: один — ты, другой — я. В красных и в белых играть будем. Только уговор — в ухо не бить, а то у Афоньки вон до сих пор ухо словно помидор спелый.

Я хлопнул Шурку по плечу:

— Вот это дело! Два отряда еще лучше будет.

Афонька растерялся. Он глупо улыбался и поглядывал то на меня, то на Шурку.

— Пошли, ребята, пошли по домам, — сказал я, подымая со ступенек Пашку и Ваньку Махневича.

Мы зашагали через площадь и вышли на Вокзальную улицу.

У калитки Афонькиного дома мы остановились.

— Вот что, Афонька, — сказал я ему на прощанье. — У тебя, кажется, нож острый есть. Так вот ты нам палок побольше нарежь кизиловых. Они у нас заместо винтовок будут.

— Ладно, — сказал Афонька, — нарежу. А в чьем отряде я буду?

— В моем, — сказал Шурка. — Начальником штаба.

— Нет, я его к себе возьму, — сказал я, — помощником атамана.

Афонька пыхтел от удовольствия.

— Ну, прощай, Афоня, режь палки потолще! — крикнули мы ему и побежали по улице.

За углом мы остановились, и все разом захохотали:

— Начальник штаба!

— Помощник атамана!

— Апостол чертов!

— Сорокопудило!

— Вот наскочили так наскочили! Чуть не влопались!

Отделавшись от Афоньки, мы опять заговорили об отряде. Я рассказал ребятам, что отряд должен раздобыть оружие и патроны. Потом взял с каждого клятву, что никто не откроет нашей тайны ни отцу, ни матери, ни наяву, ни во сне, ни под угрозой, ни под пытками.

Шурка Кузнецов и Пашка Бочкарев произнесли клятву громко и торжественно, а Ванька Махневич — еле ворочал языком.

Мы только и разобрали:

— Ни отцу, ни матери…

Вдруг Шурка Кузнецов нахмурился и спросил:

— А зачем это Гаврик с Мишкой Шевченко пошел?

— В отряд его звать, — сказал я.

— Мишку в отряд?

— А что?

— Так у него же брат офицер. Шкуринец. Я сам видел, как он к ихнему дому на коне подъезжал. В погонах золотых и волчий хвост на башлыке. Пропали мы теперь!

— Подожди, Шурка, — сказал я. — Может, Гаврик еще не говорил с ним. Бежим искать их.

Мы все четверо побежали по поселку.

Уже темнело.

— Гаврик! — кричали мы на всю улицу. — Гаврик!

Мы наткнулись на Гаврика у Кондратьевских номеров. Он шел один.

— А где Мишка? — спросил я тревожно.

— Домой пошел.

— А ты ему сказал?

— Сказал.

— Ну, брат, беда теперь. Нарвались на шкуринца.

— На шкуринца? — переспросил Гаврик. — Где же вы нарвались?

— Да не мы, а ты на Мишку нарвался. У него же брат офицер.

Гаврик так и присел.

— А ведь и верно!… Вот черт, как же это я промахнулся? — сказал он и хлопнул себя ладонью по лбу. — То-то он вилял… Мы, говорит, офицеры, за неделимую единую… Я даже сперва и не понял, чего это он плетет.

— Ну, теперь рассуждать нечего, — сказал я. — Беги, разыщи Мишку и скажи ему: «Я, мол, тебя проверял — большевик ты или кадет. Хорошо, что ты не согласился в отряд идти. А то бы я сразу тебя атаману представил. Ну, а теперь я вижу, что ты наш, самый настоящий офицер-казак». Так и скажи ему.

— Он поверит, — поддакнул Шурка.

Гаврик рванулся и сейчас же пропал в темноте. Слышно было только, как он шлепал по мерзлым лужам.

Мы долго стояли у Кондратьевских номеров под навесом и прислушивались к каждому шороху вдали.

Наконец услышали топот — кто-то бежит. Это он, Гаврик.

Мы кинулись к нему навстречу.

— Ну, что?

— Все сказал, что надо.

— А он?

— Поверил дурак.

Мы облегченно вздохнули и молча пошли домой.

— Где ты вчера пропадал? — спросил меня Васька, когда на другой день к вечеру мы встретились во дворе.

— Дело было, — сказал я.

— Какие же у вас дела без меня? — обиделся Васька. — Я ведь первый в отряд записался, а вы меня обходите.

— Брось, Васька, не скули. Что же мы — целым табуном всякий раз ходить будем? Этак мы весь отряд скоро провалим.

— А с кем ты ходил? С Андреем небось?

— Нет, с Гавриком.

— А что же вы с ним делали?

Я нагнулся к Ваське и сказал тихо:

— Еще троих в отряд записали: Шурку Кузнецова…

— Этот годится, — сказал Васька.

— Пашку Бочкаря…

— И этот сойдет. А еще кого?

— Ваньку Махневича.

— Лапша, — сказал Васька. — Ну куда его, к черту, в отряд? Он с винтовкой заснет где-нибудь.

— Ничего, мы его живо разбудим.

— У вас, видать, другого дела нет, как Ваньку Махневича будить. Ну, я пошел. У меня тоже дело есть, поважнее вашего.

И Васька, заложив руки за спину, быстро зашагал к воротам.

— Эй, Васька! — крикнул я.

— Чего тебе?

— Куда ты шагаешь?

— Что же — я тебе кричать на весь двор буду? Ты подойди сюда — тогда и скажу.

Видно было, что ему самому очень хотелось поскорей рассказать мне свои дела.

Я подошел.

Васька огляделся кругом и сказал шепотом:

— В тупик иду, к Порфирию…

— Зачем? — спросил я, тоже шепотом.

— Отец велел привести его к нам. Поговорить хочет…

— А ты ему все рассказал?

— Все, только про наш отряд не говорил. Чуть было не сказал, да подумал — ругать будет.

— Ну, а он что?

— Пойдем, по дороге расскажу.

До самого стрелочного поста мы шли с Васькой молча.

Как только я принимался говорить, Васька махал кулаком:

— Молчи!

И только пройдя будку, Васька стал рассказывать. Илья Федорович не сразу поверил Ваське насчет красноармейца. Думал, Васька либо во сне это видел, либо просто заливает.

А Васька не отстает:

— Скажи, что красноармейцу передать? Соберешь ты деповских или не соберешь?

Ну, Илья Федорович, чтобы отвязаться от него, говорит:

— Хорошо, соберу. Только дай мне после работы руки вымыть, видишь, в мазуте все.

Васька подождал, пока отец помоется, и опять за свое:

— Когда же красноармейца звать?

Илья Федорович видит, что Васька не зря болтает, и говорит:

— Да зови хоть сейчас. Только подальше от станции держись да порознь идите, а то и сам влопаешься и его выдашь. А сперва, говорит, сбегай за Леонтием Лаврентьевичем и за Репко, а за Ильей Ивановичем (это моего отца так зовут) я сам зайду.

— А ты уже бегал? — спросил я Ваську.

— У каждого по три раза побывал, все никак дома застать не мог. Насилу добился.

Мы подошли к тупику.

В сумерках товарные вагоны были похожи на черные дома без дверей и окон.

Мы шли по путям, спотыкаясь о каждую шпалу.

Ощупью отыскали лестницу, которая вела на чердак. Васька задрал голову, посмотрел в темнею дыру чердачной двери и сказал:

— Лезь ты, я покараулю.

Я полез по лестнице, держась за перила, уцелевшие только с одной стороны. С площадки заглянул в дверь — на чердаке никого не было видно.

Я позвал шепотом:

— Порфирий…

Никто не откликался из темноты.

— Порфирий! — сказал я громче.

— Чего кричишь? — спросил снизу Васька.

— Его здесь нету, — сказал я, перегибаясь через перила площадки.

— Да ты на чердак войди. Он прячется, наверно, — прошептал Васька.

Я протянул руку вперед и шагнул на чердак. Доски подо мной заскрипели. Я остановился. Постоял немного и шагнул еще раз. Ноги у меня запутались в чем-то колючем, шершавом, — должно быть, в соломе, — я споткнулся и упал лицом вниз. Сам не знаю, как закричал не своим голосом:

— Васька!

Никто не ответил снизу. Только кто-то быстро-быстро зашлепал по шпалам.

Я кое-как добрался до двери и скатился вниз по лестнице.

Васьки не было. Струсил, удрал!

Долго искал я его по всему тупику, бродя от платформы к платформе. Вдруг вижу — над самой дальней засветился огонек. То вспыхнет, то пропадет. То маленький, как точка, то побольше, как глазок фонаря.

Я прислушался — кто-то разговаривает. Голоса будто знакомые. Один хриплый, другой тоненький. Кто же это может быть? Васька! Его голос! А с кем это он разговаривает?

Подхожу ближе — на платформе сидит Порфирий; он свесил ноги и курит. А перед ним на шпалах стоит Васька.

— А ты чего это на чердаке крик поднял? Струсил, что ли? — спросил Васька, когда увидел меня.

— А ты чего лататы задал? От храбрости, что ли?

— Со всяким это бывает, — сказал красноармеец. -И не так еще испугаешься, когда темнота кругом этакая.

— Ну, что же? Пойдешь, Порфирий? — спросил Васька у красноармейца.

— Надо пойти.

Порфирий тяжело спрыгнул с платформы и закряхтел.

— Ну-ка, ребята, подайте мою палку, — сказал он. — На трех ногах скорее доберусь.

И он заковылял за нами по шпалам и рельсам тупика.

На площади перед вокзалом топтался у фонаря верховой. Он был в черной лохматой бурке, из-за плеча торчало дуло винтовки.

Порфирий остановил нас на углу:

— Надо нам врозь идти, а то попадете со мной к чертям в зубы.

— Да ты же дороги не знаешь, — сказал Васька.

— А я вас не упущу. Только если остановит меня патруль, вы уходите.

— Нет, — сказал Васька, — мы тебя не бросим.

— А если вас казаки сгребут заодно со мной, знаете, что за это будет?

— Не маленькие, знаем, — сказал Васька.

— Ну, ладно, сыпьте. А я за вами следом. Только не оглядывайтесь.

Мы с Васькой пошли через площадь. Шагаем и прислушиваемся, идет ли за нами Порфирий.

За спиной у нас залязгала копытами лошадь.

— У, чертова худоба! — крикнул казак и свистнул плеткой.

Неужели заметил Порфирия?

Лошадь затанцевала по булыжнику и притихла.

Нет, не заметил. Все в порядке. Красноармеец, прихрамывая, идет за нами.

У ворот нашего дома мы остановились. Порфирий не разглядел нас в темноте и прошел мимо. Я догнал его и дернул за рукав:

— Сюда!

Васька тихо открыл калитку и заглянул во двор. Во дворе не было ни души.

— Чудаки вы, ребята, — сказал красноармеец, когда калитка захлопнулась за нами. — Темноты испугались, а виселица вам нипочем — с красноармейцем по улице гуляете.

Скрипнула дверь. На крыльцо вышел Илья Федорович.

— Привел, — сказал Васька.

Илья Федорович наклонился к самому лицу Порфирия.

— Красноармеец? — спросил он. — Какого отряда?

— Балахоновского.

— А как же ты отстал?

— В ногу ранили…

— Ивана Капурина в отряде знал?

— Ивана Захарыча? — спросил Порфирий. — Ну, конечно, знал.

Илья Федорович подумал немного и сказал:

— Постой. Кто еще из наших железнодорожников у Балахонова был?… Шурку Олейникова знаешь?

— Как же не знать! Его на Крутой убили.

— Ну, заходи, — сказал Илья Федорович и пошел к двери.

Мы с Васькой хотели было шагнуть за красноармейцем, но Илья Федорович остановил нас:

— Погоди, ребята. Мы там поговорим немножко, а вы покараульте. Если кто чужой, в дверь стукните.

Мы попробовали спорить, но Илья Федорович только показал нам на крыльцо рукой:

— Тут сиди!

Потом Илья Федорович открыл дверь и пропустил красноармейца.

Мы успели заглянуть в комнату.

Там у стола сидел на табуретке мой отец и перебирал колоду карт. Напротив него сидел Репко, молодой рабочий, слесарь из железнодорожного депо. У окна стоял, поглядывая на двор, Андрей Игнатьевич Чиканов.

— Что они — в карты собрались играть, что ли? — спросил я Ваську, когда мы остались одни.

— А кто их знает, может, и в карты. Тоже умные. Послать послали, а пустить не пускают.

В это время кто-то открыл калитку. Васька пулей метнулся к двери.

— Стой, Васька, — сказал я. — Не стучи. Это Леонтий Лаврентьевич.

Васька перевел дух.

— Фу ты черт, а я думал — офицер какой или казак.

По двору грузно шагал дорожный мастер.

— Здравствуйте, Леонтий Лаврентьевич, — выскочил к нему навстречу Васька. — Мы уже привели красноармейца. У нас сидит.

— А вы что тут в темноте болтаетесь? — спросил Леонтий Лаврентьевич.

— Сторожим, — сказал Васька. — Как бы какой офицер не забрел.

— Ну-ну, смотри в оба.

Леонтий Лаврентьевич похлопал Ваську по спине и пошел в комнату. В комнате громко заговорили, — видно, обрадовались гостю. Потом все опять стало тихо.

Мы с Васькой сидели на крыльце и разглядывали небо: слева — темные тучки, справа — звезды. Было очень скучно. Васька сопел и ерзал на ступеньке.

— Знаешь, Васька, — сказал я, — ты немного покарауль, а я слушать буду. Нечего вдвоем тут сидеть.

— Нет, ты лучше посиди, а я послушаю, — сказал Васька.

— Нет, это неправильно, — сказал я. — Квартира ваша, ты и должен ее караулить…

Ваське нечего было ответить. Он остался на крыльце, а я присел на корточках перед дверью и прилип к замочной скважине.

Говорил Леонтий Лаврентьевич:

— Тебя никто вешать не собирается, Андрей Игнатьевич. Ты дорогу большевикам не чинил. А меня вот каждый день к коменданту тянут: как да чего, да кто с красными ушел? И в депо тоже покоя нет. Над каждым рабочим казак с плеткой стоит. Разве это жизнь? Ну, доведись им отступать, я им всю дорогу перековыряю.

— Перековыряешь! — жалобно говорил Чиканов. — Они тебя живьем из рук не выпустят. Ты и не пикнешь. Видал вон, говорят, в станице качели какие поставлены?…

— Не пугай, — оборвал его Илья Федорович. — Не все такие пугливые, как ты. Вот смотри, перед тобой человек сидит. Большевик, от красноармейской части отстал. Его за каждым углом смерть поджидает. А он ничего — в гости даже ходит, чай пьет.

Все засмеялись.

— Вот что, товарищи, — сказал Порфирий. — Чаю бы неплохо попить, а только время терять нечего. Надо за работу браться. Всех дорожных на ноги поднять — и деповских и путейских. Станицу расшевелить. Чуть подберутся красные ближе, вы и отрежете путь белым. А пока организоваться надо. Верно, товарищ дорожный мастер? Наталью Никифоровну не встречал?

— Нет, не встречал, а разве она здесь?

— Здесь, нужно встретить.

— Постараюсь.

Тут подошел ко мне Васька и потянул меня за рукав.

— Чего тебе?

— Довольно слушать, иди карауль.

— Не мешай.

Васька разозлился и стал силой отталкивать меня от двери. Я так саданул его, что он отлетел в угол сеней и наскочил на ведра. Пустое ведро затарахтело и покатилось по ступенькам вниз.

— Кто там? — крикнул Илья Федорович, открывая дверь.

— Это мы, — сказал я.

— Вы чего тут дом вверх дном переворачиваете, как маленькие? А еще караулить взялись! Кто же тут в коридоре караулит? Пошли на двор! Если еще раз с места сойдете, я вам головы пооткручу.

Мы с Васькой выскочили на крыльцо.

— Вот видишь, сам не послушал и мне не дал, — сказал я, опять усаживаясь на ступеньки. — А теперь у нас в отряде и знать не будут, что делают деповские.

Васька только тяжело вздохнул.

Скоро гости стали расходиться.

Первым ушел Чиканов, последним — Порфирий.

Илья Федорович хотел идти провожать Профирия, но тот остановил его у ворот:

— Я сам дойду. Дорога теперь знакомая.

Я сунул второпях ноги в сапоги, стянул с гвоздя рваное пальтишко и шмыгнул на улицу. День был грязный, мелко моросил дождик.

За углом меня догнал Васька. Ни слова не говоря друг другу, мы побежали прямо к Андрею. Было еще рано. Мы потоптались минут десять около зеленого ставня и осторожно постучали. Никто не отозвался. Тогда Васька ткнул в ставень палкой. Щелкнула ржавая задвижка, и ставень приоткрылся. Из окна высунулся Андрей. Белые его волосы торчали во все стороны. Он махнул нам рукой и скрылся. Через минуту дверь скрипнула и отворилась.

Не заходя, Васька таинственно сказал Андрею:

— Пойдем к сараю, мы тебе что расскажем…

— Про отряд?

— Нет, про другое, про отца моего, — сказал Васька.

— И про красноармейца, — сказал я.

Мы присели за сараем у свинушника.

— Вчера у нас собрание было, — зашептал Васька. — Порфирий приходил к нам и деповские. Только ты, смотри, никому, а то… Я тебе только как командиру нашему.

— Про что говорили? — спросил Андрей.

Васька посмотрел на меня:

— Ты рассказывай.

Я рассказал Андрею все, что подслушал за дверью.

Васька только кивал головой и поддакивал, хотя сам вчера ничего не слышал.

— Ну, а потом что? — спросил Андрей.

— А потом нас на улицу выгнали, — сказал Васька. — Почти всю ночь мы сторожили.

— Так, — сказал Андрей. — Значит, они тоже организовались.

Васька буркнул уныло:

— Да, красноармеец только подзадорил нас, а сам деповских организует.

— Ну и пусть организует, — сказал Андрей. — Еще больше народу будет. Нам-то одним, пожалуй, с Деникиным не справиться. А что — об оружии был у них вчера разговор? — спросил Андрей, помолчав. — Будут они его доставать или нет?

— Не слыхал, — сказал я.

— Ну, так мы вперед их достанем, — сказал Андрей. — Они только начинают организацию устраивать, а у нас отряд уже есть. Я вчера без вас еще ребят записал.

— Надежных? — спросил Васька.

— Не хуже тебя.

Андрей вытащил из кармана клочок бумаги величиной с почтовую марку и протянул его мне. Я стал читать:

В. Г. -13 1.2

Л. Г. — 14

С. Л. — 14

В. А. — 13

— А кто это такие? — спросил я.

— Эх ты, догадаться не можешь! — сказал Андрей. — Ну, Володька Гарбузов, Ленька Гарбузов, Сергей Лобов, Ванька Аксаков.

— Да разве Аксакову тринадцать? — спросил Васька. — Мы же с ним одногодки.

— Верно, что одногодки. На один год разница. Так вот, значит, всего в отряде тринадцать человек. А если и тебя, Васька, считать — четырнадцать.

Васька вскочил и чуть не полез драться.

— Ну, не считай, не считай! — закричал он. — Все равно твой список никуда не годится. Володька Гарбузов еще так-сяк, а вот Ленька да Ванька только ворон ловить будут. Через них попадемся еще.

— Васька дело говорит, — сказал я. — Ни к чему их в отряд записывать. А Сергея и подавно: первый трус.

Андрей попробовал было спорить, но мы с Васькой так напустились на него, что он только руками замахал.

— Не галдите! Вычеркну! Я им ничего еще толком не рассказал. Так только — пощупал.

Он достал карандаш, послюнявил его и вычеркнул из своего списка всех, кроме Володьки Гарбузова.

— Ну, значит, ты одиннадцатый будешь, — сказал он Ваське.

— Нет, не одиннадцатый! — закричал Васька. — Я первый в отряд записался.

— Ладно, не маши кулаками, — сказал Андрей. — Сегодня же, ребята, за дело возьмемся.

— Какое дело? — спросил я.

— За винтовками пойдем.

— Без Порфирия, да? — опять закричал Васька.

— Потише, ты, первый! — прикрикнул на него Андрей. — Сперва мы винтовки достанем, а потом и Порфирию расскажем. Что ты думаешь, Порфирий не обрадуется? Ему ведь для деповских тоже винтовки нужны.

— А где же они у тебя лежат, винтовки? — спросил Васька.

— В комендантской комнате. Оружие хорошее, совсем новенькое, как на складе, промасленное.

— Да как же мы его брать будем?

— Очень просто, — сказал Андрей. — Окно комендантской выходит на улицу, сбоку сад. Отомкнем дверь, откроем окно, а через сад не только винтовки, а и целую лошадь увести можно. Понял? Как только стемнеет, пойдем.

— Да как же так в комендантскую? — забормотал Васька. — А комендант?

— Комендант с офицерами каждый день у начальника в карты играет и пьянствует. Я уже несколько дней присматриваюсь. Никого по вечерам в комендантской нет.

В тот же день под вечер мы с Андреем принялись за работу. Обшарили все сундуки и коробки у себя в квартире, перерыли чердаки и сараи. Мы собирали дверные ключи, маленькие, большие, круглые, плоские, вязали их на шершавую шпагатную веревочку, а некоторые пилили напильником.

Подобрав целую связку ключей, мы побежали искать ребят. Отыскали Мишку Архоника, Ивана Васильевича, Гаврика, Володьку Гарбузова и Ваську. Собралось нас всего семь человек. Мы разделились на две партии. В одной — Андрей, я и Васька, в другой — остальные. Всю дорогу Андрей объяснял нам свой план действий.

Мы шли по узкой грязной улице, которая вела к вокзалу. На стрелках только что зажгли керосиновые лампы в беккеровских фонарях.

У вокзального подъезда мы остановились. Справа от подъезда был забор и сад с голыми деревьями, слева — дом начальника станции. А прямо перед подъездом, посреди площадки, вымощенной круглым булыжником, стоял керосино-калильный фонарь. Фонарь никогда не зажигали, а сегодня, как назло, он горел вовсю — хоть иголки собирай.

Мимо нас прошли два человека и скрылись за углом.

Андрей потянул нас в темноту, за выступ подъезда, и сказал:

— Во-первых, надо фонарь во что бы то ни стало потушить. Во-вторых, расставить по углам дома начальника часовых. А кроме того, найти в саду место, чтобы винтовки прятать. Если кого чужого заметите, свистните тихонько. Главное — не трусь и смотри в оба! Зато у каждого из нас по новой винтовке будет. — И Андрей причмокнул губами.

— Фонарь подождем тушить. А то еще проморгаем, как офицеры и комендант к начальнику станции пойдут, — сказал Иван Васильевич.

— Нет, надо потушить, — сказал Васька. — Пусть впотьмах пьянствовать идут. Может, носы себе посворотят. А у дверей я еще палку пристрою. Они на палку в темноте наткнутся, а она их по лбу как трахнет…

— Дурак ты, — сказал Андрей. — Так они сразу догадаются, что дело неладное. А насчет фонаря Иван Васильевич прав. Мы сперва пропустим их, они налимонятся, а мы тогда камнем фонарь и кокнем.

— Камнем не надо — звон будет. Я так потушу, — сказал Иван Васильевич.

Пока фонарь еще не потушили, я и Гаврик пробрались в сад искать место, где можно было бы складывать винтовки.

— А вдруг никакой выпивки у начальника не будет? Или комендант к нему не пойдет? Что нам тогда делать? — тихо спросил меня Гаврик.

— Андрей, наверно, что-нибудь придумает, — ответил я.

В дальнем темном углу сада мы нашли небольшую длинную канавку.

— Сюда и будем складывать, — решили мы. — Пойдем, Андрею скажем.

И мы побежали назад.

Ребята стояли на старом месте, за выступом.

— Нашли? — спросил нас Андрей.

— Нашли. Канавка там у забора есть, самая подходящая.

— Ну, ладно. Стойте теперь смирно.

В доме начальника станции было по-прежнему темно и тихо.

«А что, если выпивки и в самом деле не будет? Если Андрей ошибся?» — подумал я.

В эту минуту окно у начальника станции осветилось.

— Вот сейчас они начнут собираться, — сказал Андрей.

Но никто не шел. Стоять было скучно и холодно. Один за другим мы стали выползать из своей засады.

Я и Иван Васильевич подкрались к дому начальника и заглянули в окно. В глубине комнаты стоял накрытый стол. Он был заставлен тарелками, бутылками, закусками. Высокие рюмки на тонких ножках выстроились, как часовые.

Вдруг откуда-то раздался резкий свист. Одним духом перемахнули мы через площадку и бросились к выступу.

— Кто свистел? — спросил Иван Васильевич ребят, которые жались к стенке.

— Я, — сказал Володька Гарбузов. — Показалось, идет кто-то.

— Показалось! Ты сперва слушай, а потом панику наводи, — сказал Андрей.

— Ладно, панику! — пробормотал Володька и побрел к саду.

Но через минуту он снова шарахнулся к выступу и придушенным голосом сказал:

— Ребята, в самом деле шагает кто-то!

Мы долго прислушивались и всматривались в темноту. Но никаких шагов не услышали.

На вокзале, в саду и на площадке — по-прежнему ни души. Только фонарь, поскрипывая, мерно раскачивался на ветру.

Андрей злобно сплюнул.

— Требуха ты трусливая, — сказал он Володьке. — Тебе бы дома на печке сидеть, а не за оружием ходить. Знал бы, так ни за что бы не взял тебя. Ты все дело нам завалишь.

Долго мы топтались на площадке, заглядывали в окна начальника станции, в здание вокзала.

Нигде никого.

Вдруг в подъезде зазвякали шпоры и прокатился звонкий смех.

— Идут, — тихо сказал Андрей и схватил за руку Ваську. — Тш…

По ступенькам сходили комендант, начальник станции и пухлый низенький человек в военном мундире с широкими погонами. Об руку с ним, прикрывая его полями шляпы, как зонтиком, шла высокая дама. Рядом с нею шла другая — издали она казалась совсем молоденькой, почти девочкой. Шли они все медленно, вразвалку и громко смеялись. Больше всех смеялась высокая дама. Пухлый офицер прижимал локтем маузер в деревянной кобуре и гоготал, как гусь.

— Это новый командир бронепоезда, — прошептал Гаврик.

Андрей зажал ему рот.

Сзади всех шел начальник станции. Он растопыривал руки и говорил в затылок пухлому офицеру:

— Верно ли, ваше высокоблагородие, что красные с Белой Глины ушли и целую бригаду потеряли?

— А вы что думали, наши сводки врут? — ответил ему офицер. — А впрочем, не стоит сегодня говорить о фронтовых делах. У меня от них и днем и ночью голова лопается. Расскажите лучше нам, Клавдия Николаевна, как вы проводили время в Новочеркасске. Повеселились, должно быть, вовсю?

Высокая дама заколыхала полями шляпы.

— Ах, что вы, Иван Иванович, в наше время какое веселье? Дворянское собрание занято под лазарет, все мои друзья на фронте.

— Опять фронт! — простонал пухлый офицер и поднял руки. — Пощадите хоть вы, Клавдия Николаевна! Сегодня я хочу забвенья и вина.

Наконец вся компания ввалилась в дом начальника станции.

— Ну, шевелись, ребята, — сказал Андрей. — В комендантскую я с собой Володьку заберу, чтобы он тут зря не свистел. Мишка и Васька пусть у начальникова дома сторожат. А остальные будут принимать оружие. Ну, Иван Васильевич, туши фонарь.

Иван Васильевич скинул пальто и, обхватывая коленями деревянный столб, стал карабкаться. Добравшись доверху, он уцепился одной рукой за обод фонаря, а другой дернул проволочный рычажок. Огонь потух, только сетка фонаря долго еще светилась в темноте, как уголек. Потом стало совсем темно. Только на небе сквозь тучи просвечивали редкие звезды.

Андрей и Володька вошли в вокзал. Мы заняли свои места.

Прошло долгих пять минут. Слышно было, как Андрей с Володькой у дверей комендантской подбирают ключи.

Холодный, промозглый ветер забирался нам в рукава и за шиворот.

— Что же они, черти, возятся так долго? — хрипло прошептал Иван Васильевич.

В это время у начальника с треском распахнулось окно,

С вином мы родились,

С вином мы помрем…

— Налей-ей-ей, нале… е… й… — прогудел чей-то голос. Кто-то выплеснул на землю не то вино, не то воду, и окно снова захлопнулось.

Прошло еще минут десять, ноги у нас затекли и стали как деревянные.

Андрей и Володька все еще возились у двери.

Наконец замок щелкнул, дверь скрипнула и подалась. Мы услышали, как Андрей и Володька вошли в комендантскую и заперли дверь изнутри. Потом Андрей подошел к широкому двустворчатому окну, осторожно открыл его и высунулся на улицу.

— Все на местах? — тихо спросил он, наклоняясь к нам.

— На местах. Подавай, — едва слышно ответил я, вглядываясь в глубь комнаты.

Андрей чиркнул спичкой. В углу в большой деревянной пирамиде, в выдолбленных гнездах, стояли рядышком новенькие винтовки. Тут же на стене висели наганы.

Андрей выставил через окно первую пару винтовок. Я передал их Ивану Васильевичу, Иван Васильевич Гаврику, а Гаврик снес их в канаву, которую мы с ним нашли в саду.

Так переправили в канаву три пары винтовок.

Вдруг в комендантской что-то с грохотом упало. Гулкое эхо прошло по пустому вокзалу.

Мы замерли.

Минута… Еще минута…

Кругом тихо. Васька и Мишка не свистят. Значит, в квартире начальника станции никто ничего не услышал.

Мы снова принялись за работу. Андрей передал мне еще две пары винтовок и громким шепотом сказал Володьке:

— Довольно винтовок, наганы подавай.

К окну подошел Иван Васильевич.

— Андрей, слушай, Андрей, — позвал он тихо.

— Ну что?

— Еще одной винтовки не хватает. Ты на Семена не взял. Поищи, может, найдешь…

— Верно, про Семена забыли… Бери пока наганы. А винтовку я сейчас еще достану, — прошептал Андрей и передал нам один за другим семь шпалеров в кожаных кобурах с жесткими ремнями. Потом выставил нам еще одну винтовку и сказал:

— Довольно теперь. Лезем.

Первый с подоконника прыгнул Андрей, за ним Володька.

Андрей притворил с наружной стороны окно и тихонько свистнул. От дома начальника отделились две фигуры и побежали к нам.

Опять все в сборе.

Мы прокрались в сад и быстро расхватали все винтовки и наганы. Осторожно, от дерева к дереву, пробрались мы через сад и вышли на улицу.

Прохожих не было. Мы крались под заборами: пригнувшись к самой земле, перебегали через дорогу.

Наконец дошли до нашего дома. Я открыл калитку и заглянул во двор. Наши уже спали — окна были темные.

Тихо открыли мы дверь Васькиного сарая. Вошли и заперлись. Андрей зажигал спичку за спичкой и светил нам, а мы прятали винтовки под солому у задней стены. Наганы засовывали под черепицу на крыше.

— Ну, вот и кончили, — тяжело вздохнул Мишка. — Упарился совсем.

— Ты вот меня тронь, — сказал Иван Васильевич. — Смотри, как меня в пот ударило.

— Ничего, высохнешь, — сказал Андрей.

Мы еще долго сидели в сарае и разговаривали шепотом.

— Что это у вас в комендантской загремело? — спросил Васька Андрея.

— А это Володька сразу две пары винтовок хватил, да и полетел вместе с ними, — сказал Андрей.

— Мушкой чуть голову себе не пробил, — сказал Володька.

На следующий день с самого раннего утра все мы собрались в нашем арсенале. Мишка Архоник, красный и потный, надрывался, выворачивая деревянный пол в сарае.

— Работенка попалась на совесть, — сказал он, поддевая ломом доски.

— Да на совесть! Весь наш сарай разворотил, — заскулил Васька. — Что мне теперь будет, если узнают?

— Ну, если узнают, тогда уж все вместе с тобой поплачем, — сказал Андрей и с треском выворотил последнюю доску.

Когда пол был поднят, я, Гаврик и Володька взяли лопаты и стали рыть яму. Рыли с трудом Земля под сараем была тяжелая, мокрая, глинистая, перемешанная с камнем.

— Тут до следующего утра провозишься и на вершок не выроешь, — сказал Володька очищая от зеленоватой липкой земли свою лопату. — Да и разве можно в такой сырости винтовки держать? Ведь они же все поржавеют.

— А мы их не в землю положим. Мы их в ящичек, — сказал Иван Васильевич, выковыривая ломом из земли обломки кирпича. — Мы их в гробик такой уложим. Пойдем, Андрей, плотничать.

Он передал Мишке Архонику лом, а сам ушел с Андреем и Васькой в соседний сарай делать ящик для винтовок.

Мы продолжали рыть яму. Отдыхали по очереди, — вернее, не отдыхали, а стояли на часах у дверей сарая.

Яма была уже почти готова.

Мишка кряхтя, откалывал ломом огромные земляные глыбы Мы с Гавриком едва успевали их выгребать.

Скоро в сарай вошли Андрей, Иван Васильевич и Васька. Они тащили ящик, сколоченный из грязных, необструганных досок. Гаврик выбросил еще несколько лопат земли и молча вылез из ямы. Мы осторожно разворотили огромную кучу соломы, наваленную у задней стены, вытащили оттуда винтовки и уложили их в ящик.

— Эх, вот Порфирий рад будет! Вот похвалит! «Ну и ребята!» — скажет, — повторял Васька, похлопывая рукой по крышке гробика.

Андрей молча вытащил из кармана пару гвоздиков и молоток и легонько заколотил крышку.

— Прямо, будто человека хороним, — сказал Володька Гарбузов.

Все вместе мы подняли ящик, нагруженный винтовками, и опустили в яму. Потом засыпали землей и сверху настелили дощатый пол. Васькин сарай был опять в порядке.

— Ну, теперь мы с Гришкой и с Васькой к Порфирию, — сказал Андрей.

— Айда! — крикнул Васька и захлопнул дверь сарая.

Мы полезли на сеновал. Там было душно от сырого, прогнившего сена. Андрей не сразу переступил порог. Он потоптался на площадке, заглянул внутрь и только потом шагнул.

В углу, сгорбившись, сидел Порфирий. Но он был совсем не похож на Порфирия. На нем было помятое и пропитанное мазутом брезентовое пальто с оттопыренным капюшоном сзади, а на голове потрепанный рыжий картуз с облупившимся лаковым козырьком.

Теперь Порфирий был похож не то на лесного объездчика, не то на станичного атаманского кучера.

— Вы чего это так оделись? — спросил испуганно Васька.

— А что? Нехорошо?

— В красноармейском-то вам было лучше, — сказал Васька

— Может, и лучше, только в этом спокойнее. Балахончик этот мне Леонтий Лаврентьевич напрокат дал. — Носи, говорит, до прихода красных, да только потом не забудь вернуть. Ну, а у вас ребята, как дела?

— Винтовки! — бухнул Васька и захлебнулся.

— Что? — Порфирий даже привстал.

— Винтовки мы достали. У коменданта из-под самого носа сперли.

— Что он мелет? — повернулся Порфирий к Андрею.

Андрей толкнул Ваську плечом:

— Ты всегда заскакиваешь. Без тебя толком рассказали бы.

— Да что у вас там случилось?

Андрей наклонился к Порфирию и стал рассказывать, что было вчера. Он говорил шепотом, но иногда срывался и переходил на полный голос, хриплый и взволнованный.

Порфирий хмурился и тер подбородок. Только когда Андрей рассказывал, как мы тушили на площади фонарь, лицо Порфирия разгладилось. Он тихо засмеялся и выругался, но потом стал еще мрачнее.

Когда Андрей кончил, Порфирий долго сидел, опустив голову, точно с этой минуты и смотреть на нас не хотел. Мы поняли, что натворили неладное. Васька мигал глазами, будто собирался плакать, а мы с Андреем растерянно стояли посреди чердака и не знали, куда приткнуться.

Наш красноармеец, которого мы сами нашли и за которого готовы были пойти в огонь и в воду, сидел теперь как чужой, не глядя на нас. Да и с виду он был совсем чужой — в этом грязном брезенте и надвинутом на брови картузе.

Наконец он заговорил:

— Не туда вы, ребята, залезли. Не дело это, а баловство. Вы думаете, так это и пройдет? Нет, братцы, будет вам за это. А не вам — так другим попадет. Думаете, вас не выследили? Да небось уже за вами на квартиру пошли.

— Не пошли, — сказал Андрей. — Ты, видно, думаешь, Порфирий, что мы совсем дураки, да? Нет, мы чисто дело обделали. На каждом углу часового поставили. А винтовки так схоронили, что никакой черт не отыщет. Пускай весь поселок снесут, а до винтовок не докопаются.

Андрей опять поглядел на нас героем.

Но Порфирий сразу осадил его:

— Напрасно, парень, думаешь о себе много. Это ты верно сказал, что поселок снесут. Возьмут теперь в оборот рабочих. Ваших же, деповских. А кого и к стенке… Эх ты, гайдамак… Ну, ступайте теперь по домам да помалкивайте.

Андрей хотел было что-то ответить, но махнул рукой и пошел к дверям. Мы за ним.

Когда мы сползли с лестницы, Васька тихо сказал:

— Уж, наверно, нашли винтовки. Повесят теперь отца.

Он заплакал и побежал вперед.

— Васька! Вася! Куда ты? — растерянно закричал Андрей и кинулся за ним.

У будки стрелочника он догнал его и крепко схватил за плечи. Васька весь дергался и не мог выговорить ни слова.

— Брось, Вася, — сказал Андрей решительно. — Ежели возьмут твоего отца, я сам тогда явлюсь к коменданту и скажу: я это сделал.

Дня через два весь поселок знал о том, что из комендантской исчезли винтовки. На всех углах расставили постовых. Со станицы прискакала казачья сотня. Казаки оцепили станцию и поселок.

На заборах появились приказы:

Гудок надрывался, голосил. Струя белого пара билась в воздухе над длинным железнодорожным депо. Но мастеровые в этот день на работу не вышли.

Они проходили мимо депо и сворачивали на вторую линию поселка, к дому, где жил Леонтий Лаврентьевич.

Вся улица у низенького домика, крытого старой соломой, была набита мастеровыми, поселковыми и станичниками.

Я, Андрей и Васька протиснулись за Ильей Федоровичем во двор.

Илья Федорович держал обеими руками большой металлический венок, который деповские сделали в мастерских. Жестяные листья венка дрожали и звенели.

Толпа расступилась, и мы прошли в комнату. Леонтий Лаврентьевич лежал в некрашеном гробу, наспех сколоченном мастеровыми. Его крутой подбородок и впалые щеки обросли белой щетиной, грудь была плоская, как доска.

Дня через три-четыре после похорон Леонтия Лаврентьевича Андрей поздно засиделся у нас и остался ночевать.

Вечером я, Васька и Андрей примостились на крыльце и разглядывали на небе звезды. Мы высматривали Большую Медведицу. Андрей, вытянув руку, показывал на небе ковш, но я, как ни старался, не мог его разглядеть. Тогда Андрей взял мою руку и стал водить ею по воздуху.

— Вот дерево — видишь? Сбоку труба — видишь! Так ты смотри между деревом и трубой. Ну вот. Теперь веди руку вверх. Видишь?

Я молчал.

— Видишь ковш? — снова спросил Андрей.

— Ничего, Андрюша, не вижу.

Андрей разозлился и опять ткнул моим пальцем вверх. В это время калитка скрипнула, и во двор, осторожно ступая, вошел какой-то парень. Он остановился посреди двора и тихо позвал:

— Гришка… Андрей…

— Сенька!… — так и задохнулся Андрей и вскочил на ноги. — Откуда?

— От наших, через фронт ходил, — сказал Сенька.

Мы даже рты разинули.

— А мы думали, тебя убили давно, — сказал Васька.

— Нет, жив покуда.

— А отца нашел? — спросил Андрей.

— Нашел. В Курсавке он.

— А у нас тут что делается! — громко зашептал Васька. — Делов целые горы. Идем за погреб, там разговаривать будем.

Мы пошли за погреб. Васька все время забегал вперед, ощупывал Сенькины карманы, отворачивал полы его пиджака.

— Да что ты меня рассматриваешь, словно куклу фарфоровую?

— Тоже, загордился! Посмотреть нельзя? Да? — сказал Васька.

— Да чего ты ищешь-то?

— Маузер смотрю или бомбы там…

— Ну, смотри, смотри, — басом сказал Семен. — Все равно — ничего не видно. Темнота, хоть глаз коли.

Мы уселись на скамеечке. Андрей чиркнул спичкой. Пока она горела, мы рассматривали Семена.

Семен стал как будто больше и шире в плечах. Лицо у него погрубело и обветрилось. Он был в пиджаке, сшитом из солдатской шинели, в ватных штанах и здоровенных красноармейских сапогах.

— Ты где же сапоги такие достал?

— Выдали. В Красной Армии.

— Как выдали? — удивился Андрей.

— Да так! Под расписку. Покуда сношу.

Семен вытащил из кармана красноармейскую махорку. Мы закурили.

— Махорку тебе тоже в Красной Армии выдали? — спросил я.

— И махорку. Там всем красноармейцам по две пачки дают.

— Да ты разве красноармеец?

— Мы вместе с отцом служили. Я, брат, и на броневике был.

— На броневике?

— Ну да.

— Да говори толком, по порядку все, — не утерпел я. Сенька уселся на камне поудобнее, откинул полы пиджака и стал рассказывать:

— Помните, вы меня на станции встретили? Казаки меня тогда сцапали и домой потащили. Ну вот, поколесил я с ними по всему поселку… А потом, нечего делать, домой привел. Мать плачет. Надька, Катька пищат. А казаки меня лупят. Вот пощупай.

Мы все по очереди пощупали длинный рубец над ухом у Сеньки.

— Ну, а потом что было? — спросил Васька.

— А потом перестали бить. Перевернули весь дом вверх дном и ушли. Ну, я и решил. Дай, думаю, я вам покажу — к отцу уйду. И ушел. Сперва вышел на Бондаренкову будку, потом свернул влево. По балке шел. Ночевал у путевого сторожа. Так, мол, и так, говорю, дядя, пусти ночевать. Он пустил. А сам всю ночь посматривал, сплю я или не сплю. А мне что ж? Я спал по совести. Утром он у меня спрашивает: чей да как, да куда идешь? Иду, говорю, к своему отцу. Отец мой тоже путевой сторож, как ты, только служит он за Курсавкой, на четыреста тридцать четвертой версте. А я, говорю, учился в Невинке и вот теперь домой попасть хочу, потому что с голоду сдыхаю. Он меня верст шесть сам проводил. Прошли вместе будочные посты, а дальше я один пошел.

— И никто тебя не зацапал? — спросил я.

— Нет. Я, брат, теперь дорогу знаю. Так вот, пришел я в Курсавку и первым долгом на станции на отца своего наткнулся. А он, как увидел меня, даже руками замахал.

«Сенька, — говорит, — как же это так? Ты, кажется, дома оставался, а теперь здесь стоишь перед моими глазами».

«Оставаться-то оставался, — говорю я, — да только теперь нельзя дома оставаться. Разоряют наших всех, убивают почем зря».

Отец повел меня к себе, а по дороге все расспрашивает про Невинку, про домашних, про мастерские. А я смотрю на него, ребята, и все думаю: «Вот кабы он меня в красноармейцы определил!» Отец мой, видно, догадался. «Так ты что ж, — говорит, — в красноармейцы записываться пришел?» — «Ну да», — говорю я. Он так и покатился со смеху. А я смотрю, как у него тиликаются на поясе две бомбы металлические, и соображаю: «Были бы у меня в руках такие штучки, когда казаки пьяные меня по голове стукали, я б их с потрохами перемешал». У отца моего, ребята, карабин новенький и наган в кобуре.

Ну, вот. Дошли мы с отцом до водокачки, смотрю — дядя Саббутин идет.

«Эй, ты, — говорит Саббутин, — откуда такой мазаный?»

«Из дому», — говорю.

«А дом, — говорит, — как поживает?»

«Ничего, держится».

«Ну, а как там Андрей?» — спрашивает.

Андрей даже подпрыгнул.

— Про меня спрашивал? — крикнул он.

— Про тебя, — сказал Семен.

— А про меня спрашивал? — спросил я.

— И про тебя спрашивал.

— А еще про кого? — спросил Васька.

— А больше, кажется, ни про кого. Нет, вру, про инженера еще нашего спрашивал.

— Это про Ивана Васильевича? — сказал Андрей.

— Да. Про Ваньку.

— Какой же он, дядя Саббутин! Про меня и позабыл, — грустно сказал Васька. — А ведь я с ним сколько раз разговаривал! Сколько раз у него был!

Но Сенька уже давно не слушал его и рассказывал дальше.

— Саббутин похвалил меня. «Молодец, — говорит, — фронт перешел. Я тебя в красноармейцы запишу. Только, — говорит, — если поймают тебя белые — наверняка повесят».

— А говорил он, когда сюда красные придут? — тихо спросил Андрей.

— Как подкрепление подступит, так и придут. Наши, деповские, все там на броневике «Коммунист». Видели, как «Победу» здорово отделали? Это ее дядя Саббутин долбанул, — сказал Сенька.

— А ты почем знаешь? — недоверчиво спросил Андрей.

— Очередько говорил.

— Это наш, деповский, Очередько?

— Ну да, он ведь тоже от белых ушел. А Сорокин, сволочь, всю армию продал.

— Какой Сорокин?- спросил Андрей.

— Да разве вы не слыхали? — сказал Сенька. — Командующий-то армией. Такое было, такое было! Все в бой рвались, а он все отступать. Измена такая вышла тут. Ну да теперь уж все уладилось.

— А ты чего же сейчас вернулся? — спросил я.

— Отец послал. Говорит, нельзя мать и девчонок одних оставлять.

— А у нас Леонтия Лаврентьевича казаки в депо убили, — сказал я.

— Ну! — крикнул Сенька. — Убили? Дорожного мастера?

— Дорожного мастера. Гроб казачьи лошади копытами раздавили. И гроб раздавили, и крышку. На кладбище митинг разогнали. Обыски теперь все устраивают.

— А мы винтовки достали, — перебил меня Васька. — У коменданта украли. Стащили через окно… И тебе одну оставили.

— Небось самую дрянную оставили, а все хорошие сами разобрали?

— Тебе самую лучшую! — сказал Андрей. — Только нам за них здорово от Порфирия досталось, но зато у нас теперь новенькие винтовки есть. Хоть сейчас в бой.

— А кто это такой Порфирий? — спросил Сенька.

— Красноармеец. Я его в тупике нашел. Настоящий красноармеец! Он тут рабочих агитирует, — сказал Васька.

— Вот бы повидать его!

— Увидишь завтра. Мы тебя поведем к нему. Он на чердаке живет.

— Да подожди ты, Васька, — сказал Андрей. — Мы самого главного еще Сеньке не рассказали. У нас, брат, отряд свой есть, и ты в нем состоишь.

— Какой отряд? — спросил Сенька.

— Боевой, — сказал Андрей. — У меня и список есть, и протокол собрания. Там все ребята уже расписались, твоей только подписи нет. Идем ко мне — покажу.

— Нельзя ночью ходить! — закричал Васька. — До шести часов только ходить можно.

— Ну и ладно, ходи до шести часов, а мы вот сейчас пойдем.

Андрей, Сенька и я двинулись к воротам.

У ворот нас догнал Васька.

— И я тоже с вами, — запыхавшись, сказал он.

Мы стали осторожно пробираться закоулками по мерзлым кочкам. Тускло светили звезды. Было совсем тихо. Даже собаки не лаяли. Только Семен поскрипывал на ходу красноармейскими сапогами.

Мы подошли к дому Андрея. Андрей просунул руку в щель около двери и изнутри отодвинул задвижку. Через темный коридор мы вошли в комнату. Андрей зажег коптилку.

Комната была маленькая, с низким потолком. У окна стоял стул, у стены железная кровать, в углу около двери сундук.

Андрей отодвинул сундук и достал маленький железный коробок.

Из коробка он вытащил два клочка бумаги.

— На, читай, — протянул он их Семену.

Семен взял бумажки, посмотрел, повертел и отдал обратно Андрею.

— Это что же такое?

— Это отряд наш. Список. А чтобы нельзя было понять, что тут написано, мы только буквы ставили «В. К.» — это Васька, «Г. М.» — это Гришка, «Г. Д.» — Гаврик, а вот ты — «С. В.». Распишись вот здесь, сбоку.

Андрей подал Семену огрызок карандаша. Сенька выдавил «С. В.» и к букве «В» приделал какой-то крючочек.

— Ну, — сказал Андрей, — теперь все расписались. Можно закопать.

Ночью за сараем мы вырыли глубокую ямку и опустили в нее металлический коробок со списком нашего отряда и с протоколом первого собрания.

— Пускай до красных полежит, — сказал Андрей, утаптывая землю.

Двери комендантской долго оставались открытыми. Одного за другим гнали рабочих на допрос. Кого отпускали сразу, а кого отправляли в станицу к атаману.

Работа в мастерских шла невесело

Каждое утро недосчитывались соседей. Кто ночью через фронт махнул, а кого шкуринцы взяли.

В депо рабочие переговаривались коротко, только по делу, — тот гаечный ключ попросит, тот ножовку.

А для других разговоров собирались у мазутных ворот. Как только на железнодорожном мостике появлялся дежурный офицер, разговоры обрывались, все расходились по своим местам и принимались со злобой колотить молотками по зубилу.

В мастерские частенько вместе с дежурным офицером заглядывал и телеграфист Сомов. Он бойко прохаживался среди станков и говорил, подмигивая офицеру:

— Работаем… нажимаем…

Офицер даже не оборачивался в его сторону. Сомова это не смещало. Он перебегал от станка к станку, хозяйским глазом посматривал на работу, заговаривал с мастеровыми.

Рабочие глядели на него так, будто хотели размахнуться кувалдой и стукнуть его по казенной фуражке с желтыми кантами.

— Отойдите, ваше благородие, — говорили они сквозь зубы, — а то гайка ненароком вам в лоб угодить может.

Сомов торопливо отходил и жался к офицеру. Все же около нагана безопаснее.

Один раз Сомов явился в мастерские пьяный в дрезину. Я как раз был тогда в депо — отцу махорку принес.

— То-то… утихомирились… — бормотал Сомов. — Хорошо-с… Без товарища Филимонова дело, кажись, веселее пошло.

Илья Федорович зажимал в это время в тиски шестидюймовый болт.

Он оглянулся на Сомова и сказал так, чтобы вся мастерская слышала:

— Филимонова не тронь, гад. Филимонов в могиле. Тебе бы на его месте, стерва, лежать, а ты все еще по земле ползаешь.

Рабочие у станков зашумели. А Сомов, хоть и пьян был, прикусил язык — шестидюймового болта испугался. Он заморгал, надвинул фуражку на нос и пошел прочь, качаясь между станками, как маятник.

— Мозоль на ноге и то невозможно терпеть, — сказал слесарь Репко, — а эту нарость… и говорить не приходится!

Все замолчали. А Репко, скомкав окурок, щелчком забросил его под станок. Потом крутнул ручку тисков и сказал потише:

— У меня он давно на примете. Скоро душа с него вон…

Мимо станков проходил в это время новый мастер, толстый и степенный. Он посмотрел через очки, на Репко, на Илью Федоровича и прогнусавил тягуче:

— Что это у вас за перекурка? Разговоры разговариваете, а дело стоит?

— Ступай, индюк, своей дорогой, не замай… — оборвал его Илья Федорович. — Все вы одна шайка-лейка. Подлипалы! Прихлебатели!

Мастер весь съежился.

— Ну что вы, братцы, — сказал он обиженно. Потом вынул большой ситцевый платок и стал вытирать слезы под очками. — Я не из таких, братцы. Я сам в мазуте с малых лет ковыряюсь.

— Ну, ковыряйся, ковыряйся, да только глаза не мозоль. Плыви дальше.

Мастер ушел. Рабочие бросили станки и собрались у тисков Ильи Федоровича. Слесарь Репко, торопясь и заикаясь, говорил, обращаясь то к одному, то к другому:

— Что же это у нас делается?… Леонтия Лаврентьевича убили? Убили. Братьев наших забирают? Забирают. Всякая паскуда над нами издевается? Издевается. Да неужели же мы позабыли про советскую власть, про товарищей? Они там борются, а мы тут белым транспорт справляем… Где мы, на какой планете живем и при каких правах? Эх, лопается мое сердце!

— Ну, брат, не горюй, — сказал ему Илья Федорович. — Ты это от молодости горячо берешь. А надо медленно, да покруче гнуть.

Через несколько дней утром у ворот мастерских, на широком мазутном баке, на его железной зубчатой кромке, заметили черный рукав с желтыми кантами. Рукав сняли с бака и осмотрели. Вызвали коменданта, патруль. Кругом бака стали вооруженные дроздовцы. Прикладами они отталкивали жителей поселка, мастеровых.

Два молодых парня стояли на лестнице и длинными баграми гоняли в баке густой и черный, как лак, мазут. Багры скреблись о стенки бака, царапались о его дно, но ничего не зацепляли.

Кто-то распорядился отлить из бака мазут. Принесли ведра и стали переливать мазут в соседний бак. Когда половину мазута выкачали, молодой горбоносый парень с красными пятнами на лице низко перегнулся и стал шарить багром по всему дну. Вдруг он зацепил что-то и с силой потянул кверху.

— Тянут! — закричали в толпе.

— Погоди, может, и не вытяну, — огрызнулся парень и еще ниже перевесился через край бака. Скоро из бака прогудел его голос:

— Тяжелый дюже!

— Держи крепче. Уронишь! — заорал другой парень, стоявший рядом с ним.

— Уже уронил, — сказал первый парень. — Склизкий дюже.

Оба опять стали шарить в баке.

Вдруг первый парень взмахнул высоко багром и повертел им в воздухе. С крюка багра, расплескивая в стороны мазут, слетел на землю черный ком, вроде вороньего гнезда.

— Гляди, мешок! — крикнул кто-то.

— Не мешок, а фуражка казенная, — буркнул казак, ковыряя штыком черную кучу.

Через минуту на землю шлепнулся второй черный ком, еще больше первого. Казак и его поковырял штыком.

— Ишь, пуговица медная торчит, — сказал он задумчиво. — А вот еще пуговица… Ворот… Значит, это будет тужурка форменная. Ищите теперь штаны, хлопцы!

Но парни не слышали. Они опять перегнулись через край бака и, громко сопя, тащили вдвоем тяжелый груз.

В толпе притихли. Через железный борт бака перевалилась огромная черная туша и рухнула на землю.

В воздухе мелькнули четыре черные лапы.

Толпа шарахнулась в сторону.

Даже казак с винтовкой попятился.

— Человек, — сказал он. — Утопленник…

Народ опять сдвинулся.

На земле лежал труп человека с раскинутыми руками и ногами. На шее у него была привязана толстой проволокой чугунная тормозная колодка. Лица нельзя было разглядеть, — оно было сплошная черная маска.

Вокруг трупа широко разлилась по земле лужа густого, жирного мазута. Казак принес паклю и бак с керосином и протер лицо утопленника.

— Сомов! — заговорили в толпе. — Сыч!

— Телеграфист Сомов, — сказал комендант. — Его утопили из мести. Знаем, чья это работа.

Большими пушистыми хлопьями падает снег на мерзлую землю. Ветер с Кубани подхватывает не успевшие упасть снежинки и кружит их над землей.

За поселком по степям, по глубоким балкам, по зубчатой горе Бударке, гонит ветер целые тучи снежной пыли. Еще так недавно здесь было лето. Мы бегали босиком по мягкой пылюге, наперегонки переплывали Кубань. А теперь Кубань скрыта под крепким бурым льдом.

Давно мы не ходили к Порфирию. Андрей велел нам не показывать никуда носа, ждать, пока он сам не придет за нами. Но Андрей не приходил.

Мы с Васькой болтались без дела на дворе.

Почесав затылок и сдвинув на лоб лохматую шапку, Васька сказал мне:

— А знаешь, зря мы запрятали винтовки в нашем сарае.

— Что же ты раньше думал? — сказал я.

— Ничего не думал. Вы сами должны были думать. Старшие! Начальники! Надо было где-нибудь за поселком зарыть, в поле… Андрей всегда так — давай да давай… Дурила твой Андрей, а не командир отряда — вот что!

— Андрея не смей ругать! — крикнул я. — При чем тут Андрей? Мы сами отряд организовать решили, сами и винтовки крали. Небось никто тебя не заставлял. Сам первый лез.

— Сам, сам, — буркнул Васька и опустил голову.

— Чего же ты хочешь?

— Чего? Винтовки не хочу чтобы у нас в сарае лежали. Забирайте их, куда хотите, — и шабаш.

Я обозлился и сказал Ваське шепотом:

— Да ты что? Очумел? Только начни винтовки перетаскивать — тебя сразу и зацапают. Трус ты, Васька, и больше ничего. Мы тебя из отряда прогоним. Выроем из земли ящик и вычеркнем тебя из протокола.

Васька ухватил меня за рукав.

— Постой, Гришка. Не трус я. А только страшно чего-то… Вдруг казаки к нам во двор заскочут?…

— Ну да, заскочут! — передразнил я Ваську, а сам прислушался.

На улице за воротами по мерзлой земле прозвякала подковами лошадь.

— Мимо, — сказал Васька и перевел дух.

Мы присели на камень у ворот. От нечего делать решили закурить. Вытряхнули из карманов перемешанный с хлебными крошками зеленый табак, из толстой серой бумаги скрутили цигарки и стали пускать серовато-бурый вонючий дым. Ветер сдувал с наших цигарок крупные искры и кружил их по двору.

Мы курили молча. Васька то слюнявил разваливавшуюся цигарку, то сплевывал на землю махорочные крошки.

— А как ты думаешь, Гришка, — вдруг спросил он, когда цигарка у него потухла, — придет Андрей или не придет?… Может, сходим к нему, а?

В эту минуту с треском откинулась калитка, и мимо нас во двор проскочил Андрей. Он был в серой папахе и дубленом полушубке — по-зимнему.

— Андрейка, куда ты? — закричали мы.

Андрей взмахнул на бегу руками и круто повернулся.

— А, здорово, пулеметчики! — сказал он. — Вы что тут делаете?

— Тебя поджидаем, — сказал я.

Васька молчал.

— Да вы чего, ребята, нахмурились? Что, Васька, целы у тебя винтовки, не проворонил?

— Целы, — ответил Васька и посмотрел на меня.

Андрей похлопал Ваську по плечу.

— Ну, молодец караульщик. Благодарность от отряда получишь. А сейчас, ребята, пойдем за Семеном. Его надо к Порфирию сводить.

— Давно пора, — сказал Васька.

Мы двинулись к Сенькиному бараку.

В конце улицы, около вокзала, мы встретили верховых. Они ехали в две шеренги по краям дороги, а между ними шагали грязные, разутые, сгорбившиеся от холода мастеровые.

— Смотри, Гришка! — сказал Андрей. — И старика Дюбина ведут. Все за Сыча проклятого.

Я толкнул Ваську в бок:

— Вот если будем перетаскивать с места на место винтовки — и нас с тобой так поведут.

— Боялся я их!

Казаки и мастеровые свернули направо, а мы пошли дальше.

Семен сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Завидев нас, он в чем был, без шапки, без полушубка, выбежал за ворота.

— Чучела! Раньше не могли прийти! Сижу-сижу, жду-жду, думал, вас уже казаки постреляли. Видели, сколько они мастеровых повели?

— Видели, — сказал Андрей. — В первый раз это, что ли? Каждый день водят. А ты собирайся, Сенька, да живее. К Порфирию, к нашему красноармейцу, пойдем.

Сенька вбежал в дом и сейчас же вернулся, натягивая на себя куртку из красноармейской шинели.

Мы побежали в железнодорожный тупик.

У самых ворот тупика — казачий разъезд.

— Катай назад, а то Порфирия выдадим, — чуть слышно сказал Андрей.

Мы кинулись бежать вдоль высокой серой ограды.

За углом, у старых цементных труб, мы остановились.

Эти трубы лежали тут на земле без толку уже четвертый год.

— Васька… — сказал Андрей.

— Что?

— Ты меньше всех, тебя не заметят. Стой здесь и поглядывай за угол. А как уедут казаки, дай знать. Мы в трубах запрячемся.

У Васьки затряслись губы, но он не промолвил ни слова и остался на углу, прижавшись к ограде.

А мы забрались в цементную трубу и просидели там, не разговаривая и почти не шевелясь, с полчаса. Только изредка мы подносили ко рту сложенные лодочкой руки и тихонько дули на покрасневшие, застывшие пальцы.

Наконец мы увидели Васькины ноги. Васька остановился перед трубой, в которой мы сидели, и отрапортовал шепотом:

— Разъезд отступил на Голопузовку… Раненых и убитых нет…

— Ай да Васька! Ай да боевой разведчик! — смеялись мы, выбираясь из трубы.

— Ну, пошли скорее, — сказал Семен.

Мы побежали вдоль ограды к воротам. Казаков как не было. Только на том месте, где стоял их разъезд, осталась свежая куча навоза.

Мы шмыгнули в тупик

— Вот под этим вагоном мы и нашли Порфирия, — говорил Васька Семену, задыхаясь от бега. — А теперь Порфирий живет вон там, на чердаке.

Мы взобрались по лестнице, заваленной снегом, и остановились на трухлявой площадке.

Чердак мы едва узнали. Из всех щелей торчали пучки соломы Как будто она росла на двери и на стенах.

Андрей легонько толкнул коленкой дощатую дверь. Дверь скрипнула.

— Товарищ Порфирий… — шепотом позвал Андрей.

— Это вы, ребята? — отозвался хриплый голос из дальнего угла.

— Красноармеец? — спросил меня Сенька.

— Он.

Сенька шагнул было вперед, но Васька дернул его за куртку.

— Постой, Сенька, я пойду первый, а то он испугается, если чужого увидит.

И Васька первым вошел на чердак.

За ним двинулся Андрей, потом я, а сзади всех Сенька.

Порфирий сидел в углу чердака, съежившись, нахлобучив капюшон на голову.

— Что за парень? — тихо спросил он, мотнув головой в сторону Сеньки.

— Это тоже красноармеец, — сказал Васька. — Это Сенька, тот самый, про которого мы тебе говорили. Ты его еще в отряд записал. «Семен В.» — помнишь?

— Сенька? Ну, здорово, ежели ты Сенька. Да ты в самом деле красноармеец хоть куда — в сапогах! Ого, брат, какой ты!

— Он и фуфайку получил, — сказал Васька. — А махорки ему по две пачки в день выдавали.

— Ну? Неужели по две? — с завистью спросил Порфирий.

— Ей-богу, — забожился Васька. — Ему и шаровары выдали. Ватные. Смотри. — И Васька ухватился за Сенькины штаны.

— Да отстань ты! — толкнул его Сенька.

— Так, — усмехнувшись, сказал Порфирий. — Ну, докладывай, где ты побывал?

— На фронте.

— Во как! На фронте! Ну, садись, рассказывай нам, как там товарищи справляются.

— Ой и тяжело нашим, товарищ красноармеец, ой и тяжело! Снарядов никаких нет. В «Победу» последние четыре влепили. Саббутин — командир батареи — говорил: больше двух ни за что нельзя на нее тратить, а то, мол, запасов нет. Ну, а командир взвода не удержался. «На удар, — кричит, — трубка ноль!» Отчаянный парень! Да снаряды — это еще не все… А вот тиф там… Сыпняк. Больные в окопах лежат, на станциях вповалку валяются, в вагонах, кругом…

— А нам чего же ты про тиф не рассказывал? — спросил Васька.

— Не мешай, Васька, не суйся, — толкнул его Андрей.

— Народу видимо-невидимо помирает… — сказал Сенька, промолчав. — В прошлый вторник человек сорок хоронили. Я тоже ходил копать братскую. Страшно! Теперь отступать решили. Говорят, за Куму-реку отступят. Держаться нечем. Снаряды доставать неоткуда. А главное, сыпняк косит людей…

Я слушал Сеньку и думал: как же так? Сколько красноармейцев было. Ведь сам же я видел, когда эшелоны отправляли… И теплушки набиты были, и на лошадях, и на автомобилях ехали, и пешие шли… А он говорит — людей нет.

И мне представилось вдруг, что там, за семафором, в стороне Курсавки, одни мертвецы лежат. И среди мертвецов ходит дядя Саббутин, высокий, в полушубке, с тяжелой артиллерийской шашкой на боку.

Я посмотрел на ребят. Они сидели насупившись.

На чердаке было тихо, неуютно, сыро.

— А ты что ж про Сорокина не говоришь? — сказал наконец Васька.

— А что Сорокин? — насторожился Порфирий.

— Изменил нашим. Продал Красную Армию. Сволочь, офицер белогвардейский вот он кто оказался.

— Изменил? — переспросил Порфирий. — Так и надо было ожидать. Красноармейцы давно про него говорили, будто он снаряды с флангов белым передает.

— Кто же теперь командовать будет? — спросил Васька и вздохнул.

— Тебе, видно, придется. Больше некому, — сказал Андрей.

— Да ты брось шутить, не до шуток теперь, — огрызнулся Васька. — Вы лучше нам, товарищ красноармеец, скажите, — обратился он к Порфирию, — что мы теперь делать будем?

— Воевать будем, — сказал Порфирий.

— А чем же воевать, когда патронов у наших нет?

— Ни к чему, выходит, мы отряд свой строили, — тихо сказал Андрей. — Все равно — пропадать теперь.

Мы совсем опустили головы. Уж если Андрей говорит «пропадать», — значит, верно, пропадать. Не придут красные к нам. Всегда у нас шкуринцы стоять будут. Заберут всех по одному деповских и в станице постреляют…

— Ребята, — вдруг громко сказал Порфирий.

Мы все повернулись к нему.

— Расскажу я вам такой случай. Товарищ у меня был, первый друг. Степаном его звали. Вот лежим мы раз в окопе под Беломечеткой. Окружили нас шкуринцы со всех сторон. Прорваться нет возможности. А дело это летом было. Ветром так и колышет траву. Впереди орешник. Неприятелю из-за кустов хорошо видать нас, а нам ничего не видно. Послали мы троих в разведку. Ползут они по траве вперед. Только до леска добрались — затрещали пулеметы. Так они и не воротились Послали еще троих — вправо, дорогу искать. Тихо было, вот как сейчас. Ждали мы их, ждали, и тоже не дождались, хоть выстрелов и не было. Видно, их живьем захватили. Послали мы троих влево. Только они отползли шагов сорок, как их пулями на месте уложили.

Тогда мы решили послать шесть человек зараз. И все равно никто из них назад не пришел.

Напирали на нас белые в три цепи. Такого огня никогда я не видал. Кругом нас землю глыбами поднимало и сыпало мелким дождем.

«Ну как, прорвемся или сдаваться будем? — спрашивает у меня Степан.

«А ты думаешь — живым тебя оставят, если сдашься? — говорю я ему. — Все равно — конец».

«Ну тогда, значит, прорываться надо. Вставай!»

Поднялся Степан — в одной руке граната, а в другой винтовка.

Идет во весь рост, не пригибаясь…

— Дядя Порфирий, он один пошел? — спросил Васька.

— В том-то и дело, Вася, что один. Все лежали в окопах. Ждали чего-то. Даже обозлились на Степку, когда он пошел на верную смерть: «Вот, — говорят, — и сам пропадет, и нам теперь конец — откроют всех и перебьют».

Вдруг, глядим, Степка наш упал на левую ногу. Потом поднялся, повернулся к нам и махнул бомбой. «Вылезай!» — кричит. И выкинул бомбу вперед. А сам будто споткнулся, сел. Тут у нас на правом фланге как закричат: «Бей шкуринцев! Забегай с левого фланга!»

И побежали мы все. Добежал я до Степана, а он еще дергается, головой мотает.

Больше его я не видал. Сбили мы у опушки огневые точки противника, а потом, не давая осесть, гнали шкуринцев до самой реки. Назад ворочаться, конечно, смысла не было. Так я и не знаю, кто подобрал моего товарища и где его зарыли. Ясно только — в живых его нет, а то бы где-нибудь объявился.

— Дядя Порфирий, — сказал Васька, — а он, товарищ ваш, который первый поднялся, он здоровый, наверно, высокий такой был, да?

— Нет, не высокий — сказал Порфирий, — а совсем коротенький, такой вот, как ты, Вася, только пошире в плечах… Так вот видите, ребята, нам уж совсем казалось тогда, что конец пришел, а смотрите — вылезли. Значит, и теперь вылезем. Только духом не падай да помни, что ты не один…

— Дядя Порфирий, — сказал опять Васька, — отчего же он один пошел?

— Кто он?

— Да товарищ ваш, Степка.

— А потому, что мы вначале, как тебе сказать… струсили малость. Если бы все пошли разом, то пожалуй, и он бы живой остался, и с неприятелем бы мы скорее покончили. В бою ведь каждая минута дорога. Вот и теперь дремать не надо. Ничего, что армия отступает. Она вернется еще да так погонит белых, как мы их гнали под Беломечеткой. А нам здесь надо встречу готовить, деповских да станичных собирать в одну шеренгу.

Я сразу представил себе, как мы идем длинной-длинной шеренгой, потом строимся по два, по четыре. Мы уже не ребята, а боевые красноармейцы. Большевики. Плечо мое режет тяжелая винтовка. Я поправляю ее и подтягиваю ремень.

Мы идем по дороге на Кубань.

Земля ухает под ровным шагом крепких сапог. Звякают котелки, привязанные к нашим поясам.

Подходим к реке. Летний ветер несет сырой запах камышника. Летний!… Какой черт — летний!… Снег по-прежнему тарахтит сухими крупинками по крыше чердака и залетает мелкой пылью во все щели. Наш красноармеец сидит согнувшись, засунув озябшие руки в рукава, а перед ним Сенька, Андрей, Васька и я.

Зима пришла настоящая — с ветром, с метелью. Как идешь через выгон в станичную школу, ветер дерет на тебе полушубок, вырывает из рук сумку. Идешь-идешь и обернешься назад, чтобы дух перевести.

Правда, в школу мы не часто ходили — в две недели раз, а то и реже.

Да и какое могло быть ученье, когда напротив школы, рядом со станичной церковью и атаманским правлением, болтались между черными, вымазанными дегтем столбами покойники — иной раз один, а то и пятеро.

Из окон моего класса хорошо была видна виселица. Когда дул сильный ветер, покойников раскачивало, как на качелях. Страшно было смотреть на них. А один раз, во время урока арифметики, мы видели самую казнь. Бородатые казаки пригнали с атаманского двора человек десять иногородних и одного за другим стали раздевать догола. Мы все, не слушая окриков Александра Ивановича, нашего учителя, полезли на широкие подоконники и оттуда смотрели, как ловко и проворно вешали, снимали и клали на подводы людей.

Дома мы рассказали все родителям. Мать даже не дослушала, только с того дня перестала посылать меня в школу.

Мне, конечно, это было только на руку. Мы с Васькой целыми днями околачивались во дворе, били из рогаток ворон или съезжали на санках с крыши погреба до самой бани.

Как-то раз лепили мы снежную бабу. Сперва сваляли из снега огромный бугристый шар — туловище. К туловищу пристроили плоскую голову. На голову надели рваную черную папаху — в мусорной яме нашли. Из-под папахи свисала на лоб белая лента. Вместо глаз торчали угольки. На плечах погоны из дощечек. Во рту — цигарка.

Словом, белогвардеец вышел настоящий, вроде того толстого есаула, который часто проезжал по нашей улице. Когда есаул был готов, Васька сразу решил его расстрелять, но я не дал.

— Он еще мягкий, — сказал я. — Не тронь. Успеем расстрелять. Пусть промерзнет как следует.

На следующий день, когда наш есаул сделался от мороза твердым и звонким, мы натаскали камней и приступили к делу.

— Вот я его сейчас по носу! — крикнул Васька.

Он отступил, прищурив глаз, и, замахнувшись, пустил кирпичину есаулу в голову.

— Перелет, — сказал он. — Не так замахнулся. Ну, давай я еще три камня кину, потом ты три камня, потом я три… потом ты три…

Первыми двумя камнями Васька поцарапал плечо и сбил папиросу. Я сбил погон и обе руки. Только голова никак не падала. Крепко примерзла к туловищу.

Сначала мы с Васькой соблюдали очередь, а потом в такой раж вошли, что открыли по есаулу беглый огонь: били оба по чему попало. Есаул звенел, как чугунок.

В самый разгар артиллерийского боя во двор зашли Сенька и Андрей.

— Эй, вы, своих не заденьте! — закричал Андрей, увертываясь от Васькиного булыжника. — Будет вам зря камешки кидать! У меня есть дело поважнее. Идем за погреб!

Мы оставили есаула и пошли за Андреем. По дороге Васька все-таки не утерпел, размахнулся и сбил есаулу голову.

— Ну, в чем дело, говори, — сказал я Андрею, когда мы присели на покатую крышу погреба.

— Вот в чем, — сказал Андрей. — Я на вокзале был, слышал — «Победа» из ремонта выходит. Догонять красных отправляется.

— Ну и что? — спросил Васька.

— А то, что наши и так отступают, а тут еще броневик им вдогонку посылают.

— Бежим к Порфирию, — сказал Васька. — Может, он что придумает…

— Да что он придумает? — перебил его Сенька. — Что у него — снаряды есть или броневики? Ведь «Победу» голыми руками не возьмешь.

В это время калитка хлопнула, и к нам во двор вбежал токарь Корнелюк. Он огляделся по сторонам, сунулся было к сараю, а потом повернул налево, к Васькиной квартире.

— Ой, чего это с ним? — зашептал Сенька. — В мазуте весь. Без шапки… Может, случилось что…

— Опять в депо, верно, кого-нибудь застукали… — сказал Андрей.

Следом за Корнелюком во двор вошли Репко и Илья Федорович. На ходу они разговаривали. Илья Федорович говорил тихо, одними губами, а Репко каждое слово выкрикивал. Только слов его нельзя было понять.

— Пойдем узнаем, что там случилось, — сказал Андрей.

У Васьки в коридоре было темно. Мы приоткрыли дверь и осторожно, один за другим, пролезли в комнату. Корнелюк стоял около стола и разматывал толстую проволоку. Репко, примостившись у подоконника, разворачивал какой-то чертеж.

— Гляди сюда, — сказал он Илье Федоровичу. — Вот Бондаренкова будка, а тут откос…

— Вижу, — сказал Илья Федорович. — Только погоди. Зачем это ребята сюда набились?

Мы все попятились к дверям. Только Андрей вышел вперед и сказал:

— Дядя Илья, а ты знаешь, что «Победа» на Курсавку выходит?

— Вот черти! — засмеялся Илья Федорович. — Прежде нас все узнают… Ну ладно, оставайтесь. Все равно от вас никуда не скроешься. А ты, Гришка, слетай за отцом. Чего он там в канаве копается?

— В какой канаве?

— А в депо.

Я пулей понесся в мастерскую. Отец сидел, скрючившись, под вагоном и колотил по рессоре молотком.

Я полез к нему под колеса.

— Отец, — зашептал я, — тебя Илья Федорович зовет, иди скорее.

Отец стукнул еще несколько раз молотком и осторожно вылез из-под вагона.

— И чего суматоху подымают? Все экстренности…

Он неторопливо собрал инструмент и пошел за мной. Когда мы вошли во двор, Илья Федорович выносил из сарая десяток болтов.

— Долго ждать себя заставляешь, — сказал он моему отцу.

— Скорее не мог, — ответил отец угрюмо. — Надо было непременно рессору переменить. Да нескладная попалась, не отвинчивается. Я и так и этак… И молотком пробовал, и зубилом. Не идет окаянная!

— А ты бросил бы. Чего ради старался?

— Я и бросил, — сказал отец.

В комнате у Ильи Федоровича было навалено всякого инструмента: разводные ключи, ломы, болты, гайки.

Васька сидел на корточках и отвинчивал гайки от болтов.

— А где Андрей и Сенька? — спросил я.

— За Порфирием пошли, — шепнул Васька. — Сейчас приведут его. Ну и дела тут делаются! Взрывать дорогу хотят…

— А чем взрывать будут?

— Чем-нибудь да взорвут, — сказал Васька.

— А инструмент зачем?

— Подкоп делать.

— Подкоп? — спросил я. — А к чему же тогда болты?

Васька ничего не ответил. В эго время дверь отворилась и вошли Порфирий с Андреем и Сенькой.

— Здравствуй, дядя Порфирий, — обрадовался Васька.

— И ты тут? — спросил мимоходом Порфирий.

Сразу же Порфирия обступили Илья Федорович, Репко, Корнелюк, мой отец. Заговорили вполголоса. Репко держал перед собой развернутый планчик и тыкал в него пальцем.

— Вот тут подъем, — говорил он. — Значит, надо решить, в каком месте разбирать.

— Ясно, у Бондаренковой будки, — сказал Корнелюк. — Сегодня же ночью и пойдем.

— У Бондаренковой будки ничего не выйдет, — сказал Репко. — Смотри, какой тут большой подъем. Паровоз только ткнется носом и сразу же остановится. А если и залезет на щебень бегунками, так долго ли рабочих вызвать из Невинки? Поднимут его домкратами, дернут сзади — и все в порядке.

— Ну, а если пониже — вот тут разобрать?

— Ниже — уклон мал. Скорости не наберет. Нужен такой угол вниз, чтобы он летел ко всем чертям верст семьдесят без передыху.

— А ниже еще хуже, — сказал Корнелюк.

— Ты думаешь? — спросил Илья Федорович. — Понял, видать! А еще железнодорожник! Ну, смотри сюда. Вот станция Киан, а вот семнадцатая верста. Что — есть тут уклон или нет? Ну, то-то ж… Вот здесь и разбирать надо.

— Верно, — обрадовался Репко. — Здесь совсем просто его под откос спустить. Только один рельс вывернуть.

— Значит, порешили? — спросил Порфирий. — На семнадцатой. Ну что ж, так и сделаем…

В это время в коридоре хлопнула дверь.

Все насторожились. Репко сунул планчик в карман.

Дверь хлопнула еще раз.

— Это ветром, — сказал Илья Федорович.

Репко вынул планчик из кармана.

— Ну, кто же на семнадцатую идет? — спросил Порфирий.

— Я, — вызвался Репко. — Да и все пойдут.

— Нет, — сказал Порфирий. — Всем нельзя. За вами, деповскими, тут в четыре глаза глядят.

— Во все восемь, — сказал Корнелюк. — Меня каждый день от водокачки до самой квартиры провожают. Одного лохматого я в лицо знаю. Даже здороваюсь, когда встречаемся.

— Ну вот, значит, тебе идти нельзя. А другие как?

— Другие? — переспросил мой отец. — Да и за другими смотрят. Тем более если деповские по путям с инструментом шататься будут. Каждый сторож поинтересуется: чего, мол, деповских по путям черти носят? Там ведь свои рабочие есть, путейские.

— Так, — сказал Илья Федорович, — значит, как до дела дошло, так, выходит, и идти некому…

— Да черт их дери! — крикнул сорвавшимся голосом Репко. — Пусть следят, все равно путь разберем. Я хоть сейчас готов… Да и ты, Илья Федорович, дома не усидишь.

— Не торопись, — перебил его Порфирий. — Ты-то уж первый у них на заметке. Все дело только провалишь. А мы сделаем вот что. Я пойду один. Меня тут ни одна собака не знает. Это раз. Пропадать мне все одно, что на чердаке, что на путях, — это два. А вернее всего, мне к пропадать не придется.

— А ежели тебя на путях кто зацепит, ты что скажешь? — спросил Корнелюк.

— Инструмент покажу — вот и все. Путейский, мол, чернорабочий, из Калуги нонче приехал.

— Да тебе одному разве справиться? — сказал Репко. — Ты и инструмента не донесешь. А ведь тебе и лом нужен, и ключ разводной, и кувалда, и болты с гайками. А нести все это целых семнадцать верст с горы на гору. Да и на месте помощь нужна — то отвинтить, то придержать, то ломом поддеть, то кувалдой ударить…

— Товарищ Порфирий, — сказал Андрей.

Все обернулись к нему. Андрей стоял вместе с нами около дверей и давно пытался что-то сказать, да его не слушали.

— Товарищ Порфирий, у меня брат на путях работает…

— Ну так что? — спросил Порфирий.

— Так вот я ему несколько раз инструмент на линию носил… Значит, и теперь вполне свободно могу пронести. Дело знакомое.

Порфирий посмотрел на Илью Федоровича.

— Это верно, что у него брат путейский, — сказал Илья Федорович. — Пожалуй, он дело предлагает.

— Тогда и меня возьмите, — сказал я, — мы с Андреем на линию всегда вместе ходим.

— А меня и подавно, — отозвался Сенька. — У меня на пятнадцатой версте сторож знакомый. Он меня не выдаст. Я у него и ночевал, и чай пил, когда на фронт бегал.

Порфирий улыбнулся

— Ну что ж, так и сделаем. Я пойду вперед, а ребята за мной инструмент понесут.

— Я — лом и кувалду, — сказал Андрей.

— А я — разводной ключ, — сказал Васька тихонько.

— Да тебя же не берут!

— Как не берут? — взъерепенился Васька. — Я ведь и винтовки…

— Молчи! — цыкнул на него Андрей.

— Я-то молчу, — сказал Васька. — А почему вы меня с собой брать не хотите?

— А чего же ты сам Порфирия не просишь?

Васька кивнул головой на отца и сказал мне в самое ухо:

— Если просить, так еще не пустят. Мал еще, скажут. Лучше я за вами следом побегу.

— Нет, Вася, сам лучше не бегай, — сказал я и решил посоветоваться с Порфирием, чтобы он признался и моему и Васькиному отцу, что все мы давно уже состоим в отряде и опасаться нас нечего.

Порфирий выслушал меня, глянул на Илью Федоровича и тихо сказал:

— Илья Федорович, а Илья Федорович, я тебе давно одну штуку хотел сказать, да все время не выберу.

— Какую штуку?

— Насчет ребят.

— А что такое? — удивился тот и насторожился.

— Да то, что, ребята эти в нашем отряде состоят.

— Ну что ты, шутишь?

— Никак!

— Вот это здорово! — крикнул Илья Федорович и глянул на Ваську.

— Ты тоже в отряде?

— Да! — сказал Васька и махнул рукой.

— Поздравляю! — сказал Илья Федорович. — Раз так — значит, так. Нам и такая сила нужна. Что делается, все к лучшему. Как ты думаешь. Илья Иванович? — спросил он моего отца.

— Я согласен, только чтоб они без нас ни шагу.

— За это уж разрешите мне отвечать, Илья Федорович и Илья Иванович, — сказал Порфирий и улыбнулся.

Так мы стали настоящим отрядом при особой боевой организации железнодорожников.

Когда совсем стемнело, мы собрались во дворе около Васькиной квартиры. Илья Федорович выносил инструмент и передавал нам.

— Это вот — костыли выколачивать. А этой штукой болты открутите. Да легче нажимайте, а то видите — ручка слабая, сломается.

Но мы ничего не видели.

Небо было черно. Не то что костылей, мы и домов во дворе не видели.

— Ночевать сегодня мы у Андрея будем, — сказал я Илье Федоровичу. — Отцу передайте.

— Ладно, передам.

— А мне можно с ними у Андрея переночевать? — спросил Васька тоненьким, ласковым голоском.

— А для чего тебе у Андрея ночевать? — спросил Илья Федорович.

— Да мне хочется! — протянул Васька.

— Ну, если хочется, так ничего не поделаешь. Ночуй! Мы сразу поняли, что он догадывается, куда гнет Васька.

Илья Федорович отдал нам последний гаечный ключ, попрощался с Васькой, с нами и медленно пошел к себе в дом.

А мы бегом пустились по улице. Впереди всех — Васька вприпрыжку. В кармане у него громко тарахтели гайки.

— Придержи их рукой, — сказал ему Андрей. — А то гремишь на всю улицу, как бубен.

Гайки сразу затихли, но зато на мостовую со звоном упал ключ.

— Раззява! — пробурчал Андрей. — Ты что — все дело загубить хочешь? Вот только звякни еще чем-нибудь, я тебя сию минуту домой откомандирую.

Васька подобрал ключ и пошел дальше так тихо, что его шагов не было слышно.

— Васька! Ты здесь? — спросил я наконец.

— Здесь, — шепотом ответил Васька.

Мы прошли мимо станции. Справа, далеко внизу, горели редкие огни поселка. Они гасли один за другим. Домишки чернели, как скирды в степи.

У высокой ограды, за которой был знакомый нам тупик, кто-то окликнул нас:

— Ребята, вы?

Это был Порфирий. Он взял у Андрея лом, а у Сеньки кувалду и молча повел нас через рельсы тупика к своей кладовой.

В тупике было еще темнее, чем на улице. Мы то и дело наталкивались на вагоны, спотыкались о шпалы.

— Ну, вот и пришли, — сказал Порфирий. — Складывайте инструмент здесь, под лестницей.

Мы тихо опустили на землю свой тяжелый груз.

— Приходите до свету, — сказал Порфирий и, крадучись, полез по лестнице к себе на чердак.

А мы налегке быстро пробрались между платформами и вагонами, загораживавшими нам путь, и пустились вскачь посреди улицы, как резвая четверка.

Дома Андрей разостлал на полу старое ватное одеяло и бросил на него три рябые подушки.

— Ложись, ребята! Не проспать бы, — буркнул он нам и улегся у самой стенки.

Мы, тоже не раздеваясь, завалились впокат рядом с ним.

Нам с Васькой на двоих досталась одна подушка. Мы долго стукались то лбами, то затылками, пока наконец Васька не заснул. Сенька с Андреем шептались. Потом Сенька положил себе под голову кулак и тоже заснул.

Андрей полежал немного молча и спросил:

— Гришка, ты спишь?

— Дремать начинаю, — сказал я.

Андрей опять помолчал, потом перегнулся через Сеньку и зашептал.

— Лежу я и думаю: вот когда настоящая работа у нас начинается. Это уж тебе не игра, а серьезная боевая операция! Если только это дело выгорит, мы тогда со своим отрядом прямо на фронт двинем… Только вот название надо придумать нашему отряду… Молодежная армия, что ли? Нет, лучше — Юная армия… Юнармия.

Не помню, кто раньше заснул — я или Андрей.

Скоро сквозь сон я услышал, как рядом завозился Васька.

Он толкнул меня в бок и полез будить Андрея:

— Вставай, приехали!

Андрей вскочил, подтянул ремень и, ухватившись за край одеяла, на котором мы спали, дернул его изо всей силы.

Мы с Сенькой очутились на полу. Пришлось волей-неволей вставать.

— Чего рано так заворочались? — сказал Сенька хриплым, сонным голосом.

— Ну, поспи, поспи, — сказал Васька. — А мы уйдем.

Андрей повел нас в холодные сени, где стояли два ведра с водой. В воде плавали куски льда.

— Мойтесь, — сказал Андрей.

Васька посмотрел в одно ведро, потом в другое, поежился и сказал:

— Что-то не хочется.

Так он и не мылся. Остальные тоже не очень-то мылись. Чуть поплескались в ледяной воде — и готово.

— Пора выступать, — сказал Андрей и дал нам по куску хлеба и по семь штук патронов.

Когда мы вышли во двор, было еще совсем серо. По всей улице хоть на коньках катайся, так обледенела мостовая.

Мы с трудом добрались до тупика, кланяясь во все стороны и размахивая руками, чтобы не упасть.

Еще труднее было взобраться по лестнице на чердак.

Мы цеплялись обеими руками за шаткие перила и еле-еле карабкались по обмерзшим бугристым ступеням.

— Порфирий, вставай! — сказал я, просовывая голову в дверь.

— Да вы что?… Зачем в такую позарань?

— Боялись проспать.

— Ну, делать нечего, — сказал Порфирий. — Сейчас пойдем. Берите инструменты.

Мы спустились и стали собирать под лестницей оставленное с вечера имущество. Руки так и прилипали к холодному железу.

На станции ни души. Только паровоз, поскрипывая на путях, лениво подталкивает вагоны к открытому пакгаузу. На стрелках горят зелено-красные фонари.

«Победа» стоит у деповских ворот, возле яркого фонаря. Она заново выкрашена и начищена. В тех местах, где ее поковыряли красноармейские снаряды, свежая краска лежит густыми темными пятнами. На буксах новые железные фартучки.

Часовой в длинном тулупе ходит по платформе. Руки у него засунуты в рукава. Приклад винтовки зажат локтем.

Мы долго стояли и смотрели на него из-за станционной кипятилки. Вот он подошел почти вплотную к нам, потом медленно повернулся и, покачиваясь, зашагал в обратную сторону.

— Смелее, ребята! — сказал Порфирий.

Мы быстро прошмыгнули перед самым носом «Победы» через пути и двинулись к семафору.

— Сворачивай вправо, к балкам. Держи вон на тот бугорок, — вполголоса сказал Сенька.

Но мы и без него знали, куда идти.

Только трудно было бежать против ветра.

Поднималась вьюга. Навстречу нам летела снежная пыль, смешанная с затвердевшим песком. Она забиралась в рукава и за шиворот, била в лицо, хлестала по глазам. А мы даже не могли заслониться от нее рукой, потому что под полами держали ключи, молотки, гайки.

Вот уж второй перевал. Сверху еще сильнее рванула метель и посыпала колючие хлопья в глаза… Мы кубарем скатились в балку и остановились перевести дух. Здесь, за косогором, было тише.

Влево от нас кривой ленточкой тянулось железнодорожное полотно с редкими телеграфными столбами. Ветер со свистом перебирал натянутые провода. Провода глухо гудели.

Мы опустили на землю свою холодную железную кладь и стали растирать носы и щеки.

— Ну, пошли скорее, а то и вовсе померзнем, — сказал нам Порфирий.

Мы опять подобрали инструмент и, пригнув головы, полезли на новый, еще более крутой откос. Шли цепью, гуськом, змейкой. Порфирий первый подставлял голову порывистому ледяному ветру. За ним карабкались Андрей, Сенька и я. Васька тащился последним.

По ребру горы метель гнала густое сплошное волокно снега и песка. Мы так и захлебывались мелкой холодной крупой. Сквозь свист и жужжанье ветра до нас еле донесся голос Порфирия:

— Стойте… А где Васька?

Мы оглянулись и увидели, как снизу почти на четвереньках ползет на бугор весь облепленный снегом Васька.

Порфирий спустился к нему и за руки втащил его на верхушку горы.

— Гайку чуть не потерял, — сказал Васька, задыхаясь.

На семнадцатой версте Порфирий остановил нас. Мы огляделись. Железнодорожный путь в этом месте был стиснут с двух сторон крутыми, почти отвесными стенами суглинка. Когда то тут была сплошная гора; ее прорезали узким коридором и проложили рельсы.

Порфирий оказал Сеньке:

— Залезай, брат, вон на ту гору да посматривай кругом. Ежели кого заметишь, свисти.

Сенька попробовал было свистнуть, но губы у него окоченели.

— Свист отмерз, — сказал он и засмеялся.

— Ну, так рукой махни.

Сенька полез на гору, а мы взялись за работу.

Порфирий ковырнул ломом землю. Стукнул несколько раз и выругался.

— Проклятая, хуже железа.

Он ударил со всего размаху и вывернул кусок мерзлой земли.

— Стукни-ка, Андрей, кувалдой, а вы, Гришка с Васькой, отвинчивайте болты.

Мы налегли на ручку ключа. Болт не поддавался. Мы навалились еще сильнее. Ни с места. Наконец болт скрипнул тихонько и пошел.

Так мы отвинтили четыре болта, а больше сил не хватило. Не поддаются болты. Порфирий вместе с нами взялся за ключ. Мы нажали изо всех сил, но гайки сидели, как мертвые.

— Рубите зубилом!

Я наставил под головку болта котельное зубило. Андрей размахнулся и ударил по нему кувалдой.

Головка слетела прочь и запрыгала по шпалам. Одна, другая, третья… А на четвертой опять заело.

— Руби! — подгонял нас Порфирий, а сам что есть силы ворочал ломом подошву рельса.

Время шло быстро, а работа подвигалась медленно. Уже и солнце выползло из-за вершины, а рельс не поддавался.

Сенька совсем замерз на горе. Он дул на руки и прыгал с ноги на ногу, как заводной.

— Семнадцатая… Вот тебе и семнадцатая, — ворчал Порфирий, наваливаясь грудью на лом. — Нашли местечко. Камень на камне. А тут еще мороз чертов… И гайки крепкие попались.

— Стой, ребята! Дальше дело не пойдет,- сказал он после того, как у меня сломалось зубило, а у Андрея из ключа выскочила ручка. — Крой на станцию!

— Зачем на станцию? — спросили мы.

— Может, там чего придумаем.

Ветер рвал полы наших полушубков, свистел у нас в ушах. Целых два часа шли мы до ближайшей станции Киан.

Станция эта находилась в межфронтовой полосе и была брошена на произвол судьбы. Кругом станционной постройки валялись кучи соломы, разбитые лампы, ломаные столы, стулья.

— Броневик, наверное, уже вышел. Не успеем, — сказал Сенька.

— Что же делать? — спросил Васька.

Порфирий ничего не ответил и побежал к пакгаузу. Мы стояли на платформе, как примерзшие.

Наконец Порфирий вернулся.

— Нашел! — сказал он и махнул нам рукой.

Мы побежали за ним к пакгаузу.

Там на втором пути стояла платформа, груженная булыжником.

— Кати платформу! — крикнул Порфирий. — Переведем ее на главный путь, а оттуда — внизю Пускай раскатится и сковырнет броневик.

Мы все разом уперлись в платформу — кто грудью, кто плечом.

— Навались! Навались! — командовал Порфирий.

Но платформа стояла на месте.

— Вот, подлая, примерзла как! Ну-ка еще! Навались!… Навались… Пустите-ка меня в середину, ребята. Раз!…

Платформа даже не дрогнула.

— А броневик, верно, уже вовсю наворачивает, — сказал Васька уныло.

Мы только цыкнули на него и опять нажали изо всех сил.

— Ни черта не берет!

— Давай бревно, — сказал Порфирий. — Вставляй лом в колеса!

Андрей просунул между спицами лом, Сенька подложил под колесо бревно.

— Ну-ка еще… Раз, два, дружно!…

Мы перевели дух и опять налегли.

Колеса заскрипели.

— Ну-ка еще… Раз, два, дружно!…

Платформа пошла.

— Колеса бы ей подмазать! — закричал Васька. — Она бы тогда у нас экспрессом покатила!

— Пойдет и так, курьерским пойдет, — сказал Сенька, еле поспевая за платформой.

А платформа все прибавляла ходу, ровно постукивая на рельсах.

Мы уже бежали бегом, держась за буфера. Мороза будто бы и не было. Нам стало жарко.

— Переводи стрелку! — закричал Андрей, когда платформа миновала контрольный столбик.

Сенька оторвался от буфера и быстро перекинул баланс стрелки.

Платформа перешла на главный путь.

— Ну, ребята, поддай ей жару! — крикнул Порфирий.

Мы отпустили платформу, а потом с разбегу догнали ее и одним толчком пустили вперед, под уклон.

Катит платформа… Выстукивают колеса… Вот уже ее не видно, только снизу доносится до нас глухой шум. Колеса идут с подсвистом, как будто где-то ножовкой режут сталь.

— Ну, товарищ красноармеец, — протягивая Сеньке руку, сказал Порфирий, — может, теперь доконаем «Победу»?

— Доконаем, товарищ командир! — весело ответил Семен. — Ей с нашим булыжным экспрессом не разойтись — путь один.

Мы долго стояли и слушали гул убегающей платформы.

— А не остановится она по дороге? — тревожно спросил Васька.

— Нет, уже теперь ее никакими силами не удержишь. Пока на «Победу» не наскочит, до тех пор не остановится.

— А мы отсюда услышим, как они грохнутся? — опять спросил Васька.

— А мы и слушать не будем, — сказал Порфирий. — Мы домой пойдем, да еще самой окольной дорогой, чтобы нас дозоры не зацапали.

— Эх, жалко! — покачал головой Васька. — Хоть бы одни раз посмотреть, как платформа с броневиком сшибается.

Больше месяца крутила вьюга, а потом как-то сразу началась у нас весна. Снег почернел и опал, от земли пошел густой сизый пар. В Кубань поползли целые реки талого снега, извиваясь и нащупывая дорогу, как слепые котята. Мы уже полушубки поскидали и в марте месяце бегали по улице в одних рубашках.

Но настоящая весна пришла только с первым дождем. Над Кубанью спустились широкие и темные, как пыль, дождевые рукава. Забулькали лужи. Стало темно. Так темно, что еле-еле виднелись дома через дорогу.

Мы с Васькой стояли под навесом Кондратьевских номеров и выжимали из своих слинявших рубах синие ручьи воды.

Вдруг из-под соседнего навеса к нам перебежали два казачонка в плисовых штанах. Тоже мокрые, будто прилизанные.

Один, побольше, нагнул голову в мокрой папахе и, оглядев Ваську, спросил:

— А ты чей?

— А тебе на что?

— Иногородний?

— Казак.

— Врешь, по штанам вижу и по рубахе что иногородний. Казаки в таких рядюшках не ходят. Говори, где живешь?

— У черта на куличках, у куркуля в хате, а тому, кто спрашивает, дуля, — спокойно сказал Васька, скручивая рубаху жгутом и выжимая из нее последние капли.

— А мы с обыском к вам пойдем, — сказал другой казачонок, щуплый и пониже ростом.

Васька засмеялся.

— Ты сперва штаны подтяни, атаман кубанский, кукуруза на учкуру! Мандат у тебя есть на обыскные права? Ну, показывай!

— Найдется, глянь-ка сюда!

Васька и моргнуть не успел, как казачонок в белой папахе огрел его свинчаткой по голове.

Васька скорчился и схватился руками за голову.

На соседнем крыльце крикнули:

— Ай да белая папаха! Ай да молодец!… А ну-ка другого по уху стебни!

Я оглянулся и увидел, как, сгибаясь под проливным дождем, бегут к нам еще двое казачат, а за ними рослый бородатый казак в черкеске с белыми газырями.

Я быстро перемахнул через дорогу.

Васька кинулся было за мной, но поскользнулся и шлепнулся в лужу. Из-под рубашки у него выскользнул револьвер.

Казачонок в белой папахе в один миг налетел на револьвер, как ястреб на ящерку.

— Оружие!

Васька вскочил и схватился за дуло револьвера, но бородатый пнул его ногой.

Васька выпустил револьвер из рук и опять плюхнулся в грязь.

Казачонок сел на него верхом и стал месить его, как тесто в макитре.

А бородатый казак вертел в это время перед самым носом Васькин револьвер и бормотал:

— Бульдог! Нет, не бульдог, пожалуй, бульдог покороче и потолще будет. Это не иначе, как стейер. Только у стейера головка пуговкой. А этот какой-то… странный, разломчатый.

Я прислушивался из-за угла и думал: что делать? За поясом под рубахой у меня тоже был револьвер, только не смит-и-вессон, как у Васьки, а браунинг.

Пустить бы из этого браунинга бородатому семь пуль в лоб, да не уйдешь ведь потом. Только Ваську погубишь, а не выручишь.

Вдруг слышу — кто-то за углом говорит:

— А другой куда утек? Тот, что побольше был? Шукай его, хлопцы!

Я шмыгнул в первый попавшийся двор, а оттуда, через заборы и переулки, вернулся с другой стороны к Кондратьевским номерам.

Там теперь выросла целая толпа — казаки, женщины, ребята. Все галдели, перебивали друг друга, размахивали руками.

— Чумака зацапали, комиссара большевицкого! — выкрикивала круглоголовая коренастая казачка.

— Дура! Какой там комиссар большевицкий! — сказал высокий старик в поддевке, выбираясь из середины толпы. — Хлопца от земли не видать, а его в четыре руки держат.

— Знаем мы этих хлопцев! — затрещала казачка. — С бомбой его накрыли — хлопца твоего!

— Дура! — спокойно сказал старик. — Какая там бомба — револьвер нашли азиатской какой-то системы, да и то незаряженный.

— Дорогу! — гаркнул хриплый голос из толпы.

Толпа расступилась.

Рыжий молодой казак с винтовкой вытолкнул Ваську и погнал его по дороге к станице.

Васька не плакал, а только всхлипывал. Губа у него была рассечена, глаза залеплены грязью, распухли. Одно плечо голое — рукав болтался на ниточке.

— Ну, ну, босота, шагай веселее! — сказал казак, толкая Ваську в спину прикладом. Васька дернул плечом и остановился.

— Не дерись! — закричал он. — А то вот стану средь дороги и с места не сойду!

Казак посмотрел на Ваську с удивлением:

— Ишь какой самолюбивый. Ну, иди, иди, а то волоком потянем.

Васька пошел.

В этот день Васька не вернулся домой. Отцу и матери его я ничего не сказал — боялся, что заругают. Скажут: завел парня, а сам сбежал.

А что я мог поделать? Ведь их там вон сколько было, да еще с винтовками, а я один.

Целый день думал я, что теперь с Васькой будет.

Может, его доведут до станицы, постращают и отпустят, или он сам с дороги сбежит, а может быть — его до смерти засекут. А то еще хуже будет: приведут его к атаману, начнут стегать, а он со страху да от боли весь наш партизанский отряд выдаст.

Всю ночь прислушивался я, не хлопает ли калитка. Нет, не хлопнула, не пришел Васька.

На другое утро я сам пошел в станицу искать его.

После вчерашнего дождя идти было хорошо. Погода свежая, солнечная, дорожки утоптанные.

День был праздничный. На ступеньках крылечек красовались разодетые девки-казачки, а на перилах сидели веселые парни.

Отмахиваясь палкой от собак, я шел посреди дороги и думал: где искать Ваську? В правление зайти или к тюрьме подобраться — в окошко поглядеть?

В станичной тюрьме, длинном дощатом сарае, на голых нарах и на земле валялись, как мешки, арестанты. Тюрьма мала. Людей много.

В правом углу сидел, съежившись, старик. Часами смотрел он в одну точку, не шевелясь. Мы с Васькой узнали его. Это был Лазарь Федорович Полежаев, по-уличному Полежай. С осени мы его не видели.

Переменился он за это время, постарел.

Сидит — слова не скажет, а раньше на всех митингах первый оратор был.

В рыженькой поддевке, курносенький, поднимется, бывало, на помост посреди площади, сгребет с головы заячью шапку и поклонится старикам. А потом как пойдет рубить — и против атамана говорил, и почему иногородние на казаков работают, а сами надела не имеют; и где правду искать, — от всего сердца говорил.

Грамотный был старик, умный. С учителем, с попом, бывало, срежется насчет обманов всяких — так разделает их, что им и крыть нечем.

И откуда он всего этого набрался — неизвестно. Весь век он в железнодорожной будке да на путях проторчал — путевым сторожем был.

А теперь он камнем сидел в углу. Только когда на пороге тюрьмы появлялся дежурный, старик поднимал голову и прислушивался.

Дежурный вызывал арестантов по фамилии. Одних — к атаману на допрос, других — перед атамановы окна на виселицу.

В первый же день моего ареста дежурный вызвал Кравцова и Олейникова.

— Кравцов, выходи! Олейников, выходи!

Из разных концов барака выползли двое, один в полушубке и засаленной кубанке, другой в серой шинели и в картузе. Они потоптались перед дверью, будто раздумывая, идти им или не идти, потом оглянулись на тюрьму и быстро перешагнули через порог.

— Этих повешают, — сказал Полежаев, поднимая голову.

— А за что? — спросил Васька.

— Один красноармеец пленный, — сказал он, — а другой станичник, казак, из бедняков, у красных служил.

— Чего ж они своих казаков вешают? — удивился Васька.

— Казак-то он казак, да не свой, — угрюмо ответил старик.

Больше в этот день ничего не сказал.

Мы с Васькой первые ночи спать не могли. Было душно. Над дверью мигала коптилка — фитилек в банке. Вся тюрьма шевелилась, кряхтела и чесалась.

Мы тоже чесались и ворочались с боку на бок.

Потом привыкли и стали засыпать, как только стемнеет. А днем мы с Васькой вертелись, как белки в колесе. К каждому суемся, с каждым заговариваем. Людям в тюрьме делать нечего, всякий был рад поговорить.

Аким Власов, бывший конюх и кучер станичного совета, рассказывал нам с Васькой про Тюрина, председателя станичного совета.

Аким возил летом Тюрина на тачанке, зимой — на санях с подрезами. Разъезжали они по станицам, брали у богатых хозяев контрибуцию — по сотне мешков чистосортной кубанки, по паре коней — и выдавали расписочки без штампа и печати, с одной только подписью «Тюрин».

Хозяева вертели расписочки в руках, вздыхали, а потом отворачивали полы черкесок, выуживали из глубоких карманов штанов самодельный кошель-гаманок, обмотанный ремешком, и совали в него тюринскую квитанцию.

А кони и пшеница доставались станичной бедноте — кому бесплатно, а кому за малую цену.

— Ну и председатель был, — говорил Аким морща лоб. — Башковитый! Другого такого не будет. Скажет мне, бывало: «А ну-ка, Аким, слетай на Низки, притащи ко мне Спиридона Хаустова, я с него душу выну… Контрреволюция! Хлеб запрятал!» Ну, я и махну на своих вороных. Только въеду во двор к Спиридону, а он уже на крыльце стоит, трясется и кланяется. Акима Власова все станицы знали — не хуже самого Тюрина.

Аким вставал с заплеванного земляного пола, на котором мы лежали вповалку смахивал с рукава налипшую солому, одергивал рваный и почерневший полушубок.

— Да, — говорил Аким задумчиво. — Покланялись нам Хаустовы. Да мы-то чересчур добрые с ними были. Надо было каждому вместо расписочки пулю в лоб, а мы их, сволочей, в живых оставляли. Вот теперь они над нами издеваются.

Любил Аким рассказывать. Как разойдется, так не остановишь.

Другой наш сосед, Климов, был такой же неразговорчивый, как Полежай. Зато он ловко мастерил нам лошадей, коробочки, санки, мельницы.

Возьмет пучок соломы и начнет вязать: вот тебе туловище коня, а вот голова. Теперь надо ушки воткнуть, а потом голову к туловищу привязать.

Хорошие выходили у него лошадки, даже на всех четырех ногах стояли, — только некрасивые, рябенькие, потому что из соломы.

Был Климов кузнец — у железнодорожного моста в кузнице работал. Когда товарищи отступали, он красноармейских коней ковал, за это его сюда и взяли.

Баловали в тюрьме нас с Васькой, как будто мы всем сыновьями приходились. Хлеба нам давали, сала давали, а иной раз и курятины кусочек, если кому из дому принесут.

На четвертый день вызвал надзиратель старика Полежая.

— Полежаев, выходи!

Васька даже задохнулся от испуга, а у меня кровь похолодела. А Полежай будто знал, что его сейчас вызвать должны. Поднялся застегнул поддевку на все крючки и пошел к выходу с шапкой в руке. Мешок его и жестяной чайник так в углу и остались.

— Неужто повесят? — спросил Аким Власов.

— Ясное дело, повесят, — сказал Климов.

— Да ведь ему до своей смерти всего три дня осталось.

— Хоть бы день остался, а если надумали, значит, повесят.

До самого вечеря мы на дверь смотрели. Когда уже все укладывались спать. Полежая внесли на руках двое казачат. Они донесли старика до его угла и бросили как чурбак, на солому. Старик сопел и мотал головой.

— Крепкий у вас дедушка. — сказал караульный. — Тридцать плетей принял, а еще дышит!

И верно. Полежай еще дышал. Дышал быстро и громко, как в лихорадке.

В тюрьму тискали все новых и новых людей. Воздух в бараке стал тяжелым едким.

Даже Аким Власов приуныл и замолк. Мы тоже перестали шнырять по бараку и заговаривать с людьми. На прогулку нас не пускали. А на улице уже была, верно, полная весна. Из тюремных маленьких окошек было видно, как по углам позеленел двор.

— Кастинов! Выходи! — крикнул однажды дежурный.

Никто не отозвался.

— Кастинов, выходи, чего мнешься? — крикнул еще раз дежурный.

«Кто же тут Кастинов?» — подумал я, совсем позабыв Васькину фамилию. Да и Васька не сразу сообразил, что это он — Кастинов.

Только когда дежурный в третий раз вызвал его, Васька вскочил, огляделся вокруг — будто ища помощи — и пошел, переступая через лежащих людей, к двери.

— Не трусь, Вася, авось обойдется! — шепнул я ему вслед.

Не успел дежурный закрыть дверь за Васькой, вся тюрьма зашумела.

— Храбрецы кубанские, — хрипел Полежай. — С детьми им только и воевать…

Аким подсел ко мне и стал утешать меня, как маленького.

— Не горюй, Гриша, его, может, только на допрос позвали. Покричат и отпустят. Что с него взять?

В это время опять громко звякнул засов. Опять вошел дежурный надзиратель:

— Ми-рош-ко! Выходи!

Моя очередь. Так я и думал. Пошатываясь, перешагнул я через перекладину порога. Ну и легкий же воздух! Дохнешь — и сразу тебя в сон бросает. Небо чистое. По зеленой церковной крыше воробьи скачут. Если бы не мой конвойный, пробежал бы я теперь без остановки верст пятнадцать одним махом. Побежал бы на Кубань, сиганул бы с кручи прямо в речку, — даром, что вода еще холодная, — проплыл бы ершом под водой и вынырнул бы на самой середине Кубани. Ох и хорошо оттуда смотреть на мост железнодорожный, на другой берег, где густые кустарники, на станицу!

А еще лучше растянуться после купанья в том месте, где Зеленчук впадает в Кубань. Там трава мягкая, а камни теплые. Вот бы поспать вволю!

Вдруг небо надо мной потемнело, церковь покосилась, зашатались дома.

Я ухватился за рукав часового, чтобы не упасть. Это у меня от ходьбы и от воздуха закружилась голова.

— Чего чепляешься? — заорал во всю глотку часовой, видно испугавшись. — Стой на своих ногах, а то я тебя прикладом долбану.

Я перевел дух и поплелся дальше, еле волоча ноги. Мы поднялись по знакомому крыльцу и вошли в коридор. Дверь к атаману была открыта настежь.

Атаман сидел за столом, а прямо перед ним стоял Васька, сбоку — Илья Федорович.

У дверей и окон выстроились казаки с винтовкой к ноге.

Атаман медленно читал бумажку:

— Мы, станичники, сего марта тринадцатого дня во время дождя… около станции… железной дороги обнаружили шпиёна, у которого обнаружен в правом кармане штанов револьвер, коего система неизвестна, а на вид белый, одноствольный, пятизарядный, заряжается при посредстве разлома рукой. Что подписью руки заверяем. Станичники Петрусенько, Юдин, Дериземля, Новохатский, Бородюк.

— Что скажешь! — спросил атаман у Ильи Федоровича. — Вот тебе документ, а вот и само вещественное доказательство. — Атаман выдвинул ящик стола и достал оттуда Васькин смит-и-вессон. — Теперь вопрос: откуда у несовершеннолетнего огнестрельное оружие? Проще сказать, откуда он его достал?

Илья Федорович пожал плечами:

— Да почему я знаю, откуда он достал? Может, ребята ему дали, а может, он в поле нашел. Мало ли их там валялось! Делать ребятам нечего, вот они и рыщут, хоть к черту в трубу залезут.

Атаман сидел, откинувшись назад, и тер желтыми от табака пальцами впалые рябые щеки, крючковатый нос, острый, гладко выбритый подбородок.

Время от времени он поглядывал на меня воспаленными глазами, будто что-то вспоминал.

Вдруг он стукнул кулаком по столу. Пузырек с чернилами так и подпрыгнул.

— Так вот оно как? Револьверы в поле находите? Чтой-то мне не случалось находить. Верно, мне счастье в руку не идет. А тебе, Поликарп Семенович, попадался где-нибудь на лужку стейер какой-нибудь или там маузеришко какой?

— Никак нет, — ответил бородатый казак басом.

Другие казаки загоготали.

— То-то что нет. Кабы оно валялось на дороге, так и оружейных заводов не нужно бы. Посылали бы баб, вроде как по ягоду-живику. Собирай, мол, в торбу. Тут же на кусточке и патрончики растут, а глядишь — и пулеметик, что грибочек, из-под земли вылез. Так ведь? Ну, чего молчишь, говори, много ли ваши дедовские пулеметов да винтовок после дождя насбирали?

Илья Федорович нахмурился и махнул рукой.

— Чего зря время терять! — тихо сказал он, не глядя на атамана. — Позвали как по делу, а сами сказочки рассказываете. Либо отпустите, либо допрашивайте.

— Отпустить? — спросил атаман, хитро улыбаясь. — Я бы тебя отпустил, на что ты мне сдался? Да как бы они тебя у двери не задержали!

Атаман кивнул головой на казаков.

Казаки, как по команде, грохнули об пол прикладами.

— Не пустят, говорят, — сказал атаман.

У Ильи Федоровича так и заходили скулы. Но он ничего не ответил. Да и что было отвечать!

На этот раз продержали нас у атамана долго. Меня и Ваську почти совсем не допрашивали. Одного Илью Федоровича мучили. Он даже вспотел весь, но держал язык за зубами, не горячился. С того места, где стоял он, хорошо было видно виселицу.

Вдруг атаман выпрямился во весь рост.

— Так ты ровно ничегошеньки не знаешь? А кто большевикам отступать помогал? А кто из комендантской винтовки потаскал, знаешь?

— Не знаю, — сказал Илья Федорович.

Атаман вышел из-за стола и подошел к Илье Федоровичу.

— А кто телеграфиста в мазуте утопил, тоже не знаешь?

— Не знаю.

— Так. А кто платформу на броневик спустил? Кто в мастерских народ баламутит, через фронт к большевикам рабочих переправляет? Это ты знаешь?

Илья Федорович только шевелил побелевшими губами.

Атаман замолчал и шагнул к нему еще ближе.

— А кто в буксы песочек сыплет, знаешь? Стерва ты этакая большевицкая!

Атаман схватил со стола Васькин револьвер и, размахнувшись ударил Илью Федоровича по глазу.

Илья Федорович и Васька закричали разом.

Илья Федорович сразу утих, а Васька кричал долго, топал ногами, мотал головой.

— В конюшню их! — крикнул атаман. — К стенке!

У Ильи Федоровича широкой полосой текла по лицу кровь. Он вытер ее рукавом и вместе со мной и Васькой пошел к дверям.

— Стреляйте троих сразу! — крикнул атаман вдогонку. — А перед смертью покрепче допросите. Может, еще сознаются, тогда по домам пустим.

Нас пригнали в пустую темную конюшню, завязали глаза, провели шага два-три и остановили.

— Расставляй, — кричат, — ноги шире!

Я не успел расставить ноги — мне их раздвинули силой.

— Становись! — скомандовал бородатый.

Это не нам он скомандовал, а казакам.

— Заряжай!

Затворы щелкнули.

«Неужели уже расстреливают? А допрос?» — подумал я.

— Залп! Пли!

Грохнуло.

Я качнулся вперед, но устоял на ногах. «Жив, что ли?» — спрашиваю сам себя и не верю. Щупаю руками живот, грудь, плечи. Думаю, в крови у меня все. Нет. Руки сухие. И не болит ничего. Может, это вгорячах не чувствую? Может, у меня нога не действует? Двигаю правой ногой, поднимаю левую. Значит, жив и не ранен. Промахнулись. А как, думаю. Илья Федорович и Васька? Может, лежат оба? Ведь рядом Васька стоял, когда нам глаза завязывали. Дай-ка его ногой пощупаю.

Протянул ногу вправо, — а Васька тоже меня ногой толкает.

— Ну и стрелки! — говорит бородатый. — Под самым носом человека убить не могут. Значит, счастье ваше, товарищи деповские! Перед второй смертью, может, еще поговорите?

Сняли у нас с глаз повязки и стали опять допрашивать.

Опять никакого толку от нас не добились.

— Расстреляем! — кричит нам бородатый. — Ей-богу, расстреляем! Первый раз мы вам, по совести сказать, промеж ног стреляли, а теперь прямо в лоб метить будем. Сознавайтесь лучше загодя.

Долго еще морочил нам голову казак. Уговаривал, пугал. То к стенке опять ставил, то полено в руки хватал и грозил Илье Федоровичу раскроить темя. Мы ко всему привыкли.

Ясно было — пугают они. Кабы в самом деле собирались расстрелять, давно бы расстреляли.

А то так — волынка какая-то. Стращают, выпытывают. Только не дождаться им от нас ни черта. Ничего такого они про нас не знают, а сознаться — мы ни в чем не сознаемся.

Держимся все трое крепко.

— Ну черт вас забери, — сказал бородатый. — Поживете денек в тюгулёвке, а завтра расстреляем.

Прожили мы в тюгулёвке день, и два, и три, и четыре.

Про нас будто забыли.

У Ильи Федоровича рана под глазом оказалась неглубокая. Аким Власов отодрал от своей старой рубахи рукав и перевязал ему глаз.

А Васька совсем переменился. Нервный стал. Чуть что не по нем — дергается весь и плачет, как маленький.

— Чего ты тут слезу пускаешь? — подтрунивал над ним Илья Федорович. — Под винтовками стоял — не ревел, а тут из-за коня соломенного расстраиваешься. Эх ты, герой!

На пятый день после пытки вызвали нас к атаману.

Атамана самого на этот раз в правлении не было.

Черноусый моложавый казак сидел за его столом.

Когда мы вошли, он протянул Илье Федоровичу бумагу и сказал:

— Распишись о невыезде со станции и ступай себе домой. Да смотри, чтоб в мастерских все в порядке было. Говорят, ты мастер хороший, а нам такие люди пока что нужны. А этих хлопцев дома на привязи держи. Если что — ты за них отвечать будешь. Ну, до свиданьица.

Казак приподнялся и протянул Илье Федоровичу руку с бирюзовым перстнем на пальце.

Мы вышли из правления и минуту постояли у крыльца. Не верилось даже, что нас вправду отпускают домой.

— Ай да хлопцы! — сказал Илья Федорович. — Теперь, значит, сто лет проживем — расстрелянные. А этим гадам я наработаю в мастерских. Уж поблагодарят!

Дня три после тюрьмы просидели мы дома. Матери и за порог нас не пускали, плакали. Зато кормили нас вовсю. Лепешки всякие пекли нам, чуреки из кукурузы, молоком нас поили. Да я этих дней и не помню: проспал я их. Только после узнал, что Андрей ко мне два раза заходил, но моя мать его и в коридор не пустила.

А потом отъелся я, отоспался и сам пошел к Андрею за новостями.

Весна уже на полном ходу. Пыль туманом стоит, деревья над заборами шелестят крупными, жирными листьями.

Ребятишки по всей нашей улице носятся, подбирают сбитые альчики, ищут в пыли свинцовый биток. Я и сам в прошлом году такими же делами занимался, — у нас лет до семнадцати парни в альчики играют, — ну, а нынче мне не до того.

Шел я к Андрею и думал: не свернуть ли сперва в плавники, на Кубань, окунуться разок или лучше уж потом с ребятами всем хороводом отправиться?

Да нет, раньше сбегаю к Андрею.

Расспросить его надо, как тут без нас ребята жили, где Порфирий, что про Красную Армию слышно. Да и мне самому есть что рассказать: про тюрьму, про атамана, про конюшню. Не всякий ведь из-под расстрела жив выходит.

Толкаю калитку, а она закрыта. С чего это Андрейка днем запираться стал? Может, и его куда увели? Или, чего доброго, он на фронт махнул и бросил нас?

Стукнул я кулаком раза три, поворочал железное кольцо. Наконец слышу — дверь хлопнула, шаги.

— Кто там? — спрашивает Андрей.

— Свои, — говорю. — Чего запираешься?

— Гришка! — кричит Андрей и выбивает изо всех сил железный засов.

Калитка распахнулась настежь. Выскочил ко мне Андрей, втащил меня во двор, хлопает меня по плечу, по спине, руку мне трясет.

А потом вдруг оглянулся на калитку и давай скорей засов задвигать.

— Да что ты все запираешься? — спрашиваю.

— Потише, — говорит Андрей, — у меня там Порфирий…

— У тебя? Что же он делает?

— Живет у меня. Третий день уже.

— А почему с тупика ушел?

— Там народу много стало болтаться. С разбитых вагонов тормоза снимают, рессоры снимают, муфты. Чинить вагоны будут. Видать, в далекую собираются…

— Что, отступают уже?

— Да нет, еще не отступают, а как будто приготовляются. Красные ведь уже к Ростову подходят. Деповские все настороже, чуть что — и готово… Одни мы зеваем. С тех пор как вас засадили с Васькой, Порфирий как на вожжах нас держит, никуда не пускает.

— Что же, вы так ничего и не сделали без нас?

— Кое-что сделали. С Иван Васильевичем да с Гавриком винтовки обрезали. И Сенька помогал, и Мишка Архоник.

— А зачем обрезали?

— Да как зачем? С длинной винтовкой никуда показаться нельзя. А обрез под полой носить можно. Я тебе потом свой покажу.

Мы поднялись на крылечко и постучали в дверь. Открыл нам сам Порфирий. Он был теперь в синей ситцевой рубахе, побритый, молодой, прямо не старше Андрея. Он вышел в коридор, шлепая по дощатому полу босыми ногами.

Мы с ним обнялись и поцеловались.

— Ну, как, — спрашивает, — теперь ты уже стреляный жаворонок? Мне Илья Федорович все рассказал. Прямо герои-парни, вы с Васькой.

Мне и рассказывать Порфирию ничего не осталось. Все уж он знал и про старого Полежая, и про атамана, и даже про соломенных коней.

Мы посидели часок на сундуке в Андрейкиной комнате. Про фронт поговорили. Красная Армия уже близко, на Ростов нажимает, у Белой Глины прорыв готовит. Об этом деповские рассказывают да путейские передают — от будки до будки. А третьего дня Гаврик на станции болтался и видел, как из поезда вылезли четыре обтрепанных офицера. Они вынесли из вагона знамя, завернутое в черную клеенку.

«Вот, — сказали они офицерам-станичникам, — все что от нашей части осталось. Черт его знает, — говорят, — как оно получилось. Еле знамя из огня вынесли.»

— Значит, бьют их? — спрашиваю я Порфирия. — Значит, скоро у нас красные будут?

— Будут-то будут, а кто их знает, скоро ли? От Ростова до нас еще триста шестьдесят верст и каждую версту красным с бою брать придется. А нам здесь дело подвигать надо. Когда подойдет момент, мы дорогу поковыряем, поезда остановим, в затылок ударим. Как в мышеловку, беляков поймаем, не дадим уйти.

Я соскочил с сундука и закричал:

— Вот теперь и наш отряд начнет орудовать! Знаешь, Андрей, давай на стрелках накладки поснимаем, крушений понаделаем.

Андрей посмотрел на Порфирия.

— Брось это, — сказал Порфирий строго. — Ты хоть и герой, а раньше времени не суйся. Без меня ни шагу. Вы |и так уж много тут делов наделали, еле выпутались, а если и теперь без спросу выскочите — все загубите.

Я опять сел на сундук и замолчал. Порфирий посмотрел на меня искоса, улыбнулся хитро и сказал:

— Не расстраивайся, Гриша, на все время бывает. Брал же я вас с собой на семнадцатую да на Киян, еще куда-нибудь возьму.

Когда я уже собрался домой, Андрей тронул меня в коридоре за плечо и шепнул:

— Пойдем, штуку покажу.

Мы вышли с ним из дверей и направились налево к плетеному сарайчику.

На двери висел замок. Андрей отомкнул его без ключа и ввел меня в темный сарай.

В углу Андрей встал на какой-то ящик, засунул руку под стреху и вытащил из-под крыши короткую винтовку с обрезанным стволом и спиленным прикладом. Вся винтовка была не длиннее ножки от стула.

— Видишь, какая ловкая, — сказал Андрей и засунул обрез под штаны. Потом вытащил из-под штанов и сунул под рубаху — под самое плечо. Если бы не при мне он прятал, я бы никогда не догадался, что там у него винтовка.

— Вот бы и мне такой? — сказал я.

— Давно приготовлено, — ответил Андрей. — У Гаврика под черепицей. Там и для тебя и для Васьки есть. Мы в первую же ночь после вашего ареста из Васькиного сарая все винтовки унесли и по разным местам рассовали. Работы было? Теперь если одну найдут, так, по крайней мере, другие останутся.

— Дай-ка поглядеть, — попросил я. Я повертел обрез в руках. Посмотрел в дуло. — Обрез ничего. Только мушка маловата — как горошина.

— А мороки-то сколько с этой горошиной было! — сказал Андрей. — Сперва пилили, потом обтачивали, потом паяли, а она все набок сползает. Два дня мучились, пока ко всем обрезам мушки припаяли. Теперь зато пристрелку можно устроить.

— Пристрелку? Вот это здорово! Только где же это мы пристреляем их?

— В балках. Оттуда ничего слышно не будет. А пойдем мы туда по двое, по трое, будто так, на прогулку вышли. Время теперь весеннее, никто ничего и не подумает на нас. А винтовочки у нас такие, что и в голенище носить можно.

Андрей перевернул свой обрез стволом вниз и сунул в сапог. Голенище так и оттопырилось с одной стороны.

— Нет, уж лучше под штанами носить, — сказал я, — а то ноги получаются разные.

— Ладно, — сказал Андрей и опять запрятал свой обрез под крышу.

В тот день, когда я был у Андрея, отец не вернулся с работы. Вечером мать побежала к Илье Федоровичу спросить про отца, но Ильи Федоровича тоже не оказалось дома. Тогда она совсем забеспокоилась.

— Вот, — сказала она, — верно, опять в депо случилось что-то. Пойдем, Гришка, узнаем.

Мы побежали на станцию в мастерские. Ворота были наглухо заперты.

— Ну, где же теперь искать будем? — спросил я у матери.

Она ничего не ответила. Постояли мы с ней у ворот и молча пошли домой.

«Вот тебе и пристрелка, — думал я по дороге. — Если отца и Илью Федоровича арестовали, значит, по всему поселку с обысками пойдут. Никуда и не выберемся».

Дома мать накрыла на стол, и мы вдвоем сели ужинать. Только еда не лезла нам в рот. На столе так и остался недопитый чай и нетронутые кукурузные лепешки.

Я улегся на полу возле окна, а мать задула лампу, но так и осталась сидеть в темноте у стола.

Под утро кто-то постучал в окно.

«Обыск», — подумал я спросонья.

Нет, это вернулся отец.

— Где пропадаешь? — спросила мать, открывая дверь.

— Не шуми, может, кто следом идет, — сказал отец, прикрывая дверь. Потом еле слышно зашептал: — У Рулева на выгоне собрание было. Все деповские. Я было уходить собрался — нельзя, говорят, дела серьезные, вроде как мобилизация.

Отец вздохнул и, не раздеваясь, сел есть.

Мать подогрела чай и поставила на стол миску с вчерашними лепешками.

Отец медленно отламывал кусок за куском, тянул из блюдца чай и, как бы про себя, бормотал:

— Скорей бы кончилось все. А то совсем пропадешь. Тот говорит: не чини, а этот говорит: чини. И против своих не пойдешь, и пулю в лоб заработать неохота.

В это время протяжно завыл деповский гудок. Отцу пора было опять на работу.

Когда солнце показалось уже во весь рост, мы собрались у Гаврика во дворе.

Андрей скомандовал:

— Ремни под рубахи! Карабины в штаны!

Мы разом скинули с себя рубахи, перекинули через плечо ремни, а самые обрезы засунули в штаны. Потом опять накинули рубахи.

— Патроны в карманы!

Мы набили карманы патронами. Острые пули кололи нам ноги, но мы не обращали на это внимания.

— Через степь к Зеленой балке! — скомандовал он.

Командиром первой четверки был сам Андрей, второй — Гаврик, а третьей — Семен. Третья четверка была у нас особенная — из трех человек.

Пока дорога шла через поселок, мы нарочно валяли дурака. То камни швыряли, то гонялись друг за другом. А как вышли в степь, построились по два и военным шагом дошли до самой балки.

— Снять карабины! Приготовить патроны! — опять скомандовал Андрей.

Мы вытянули из-под штанов обрезы и выгрузили из карманов патроны. У всех был серьезный боевой вид. Только Ванька Махневич вдруг встал на голову и заболтал в воздухе ногами. Обрадовался, что на зеленую травку попал.

— Ну, ты, очумелый, брось выламываться, — сказал Андрей. — Нашел время цирк разводить. Мишень-то захватил?

— У меня мишень, — сказал Гаврик и показал дощечку с наклеенным бумажным кружком.

— Так, — сказал Андрей, — теперь отсчитаем двадцать шагов и поставим мишень. А ну-ка, Гаврик, считай!

— Слушаю! — крикнул Гаврик и, подумав, добавил: — Товарищ командир.

Пока Гаврик пристраивал мишень, мы уселись на траву. Кругом нас в зеленой балке стлалась пырей-трава, а из самой низины, где блестело порыжевшее болото, торчал камыш. Ветер колыхал камышовые стебли. Они цеплялись друг за друга и чуть слышно скрипели.

— Ребята, давайте в кобылку играть! — крикнул Ванька Махневич.

— Крой!

Володька Гарбузов выбежал вперед и наклонил голову. Ванька Махневич разбежался, перескочил через него и сам стал, упершись руками в колени. Через Ваньку прыгнул Мишка, через Мишку Пашка Бочкарев, потом Иван Васильевич, потом Васька. Да так разошлись, что и не услышали команды Андрея:

— Становись!

— Эй вы, прыгуны голопузые, становись же! — заорал Сенька.

— Товарищи, — сказал Андрей, когда мы наконец выстроились, — стрелять будем на расстоянии двадцати шагов, гремя патронами. Предупреждаю кто не стрелял раньше или по разным каким причинам боится стрелять, пусть сам скажет по-честному. Ну кто?… Выходи…

Никто, конечно, не вышел.

Андрей обратился к Семену:

— Ну, Сенька, ты у нас фронтовик. Покажи нам первый свою стрельбу.

Семен молча лег на живот впереди шеренги и начал целиться. Целился, целился, минут десять целился.

— А еще на фронте был… — не выдержал Мишка. — Пока ты собираешься выстрелить, тебя самого ухлопают.

— Отстань, сам знаю! — огрызнулся Семен и стал целиться снова.

Мы ждали-ждали выстрела, а потом и ждать перестали — надоело. Вдруг что-то резко хлопнуло, будто у самого уха стегнул арапник. Сенька выстрелил.

Мы кинулись к мишени. Андрей нагнулся и стал искать пробоину.

— Промазал, — сказал он.

— Нет, не промазал, — заспорил Сенька, — гляди, пуля у доски край поцарапала.

— Мало ли царапин на доске! — сказал Иван Васильевич. — И с этой стороны царапина и с той тоже…

— Да ты что понимаешь? — перебил его Сенька. — След от пули сразу отличить можно. Видишь выемку?

— Бросьте спорить, ребята, — сказал Андрей. — Если в круг не попал, значит, не считается. Стреляй, Сенька, остальные. Да не целься долго, а то обязательно промахнешься, — глаз устанет.

Сенька лег, вытянул руку с обрезом вперед и замер.

Раз, два! — грянули один за другим выстрелы.

— Ну, и здорово же отдает, так и бросает назад, — сказал Сенька, потирая плечо.

Мы опять побежали к мишени.

— Есть, — сказал Андрей.

На бумаге в кругу были две пробоины. Края их торчали наружу, будто мишень пробили с другой стороны.

Сенька улыбался. Ребята один за другим наклонялись к мишени и разглядывали пробоины.

— Сразу видать, на фронте побывал, — сказал Гаврик.

— Да что там на фронте! — отозвался Ванька Махневич. — Два раза подряд попасть — штука нехитрая. Это все равно что один раз.

— А ты попробуй хоть один раз попасть, — сказал Сенька.

— Я и все три попаду. Мы на охоту ходили, так семь штук горлинок домой принесли.

— Ну ладно хвастать, — сказал Андрей. — Иди ложись.

Ванька долго ждать себя не заставил. Прилег и — трах! — выстрелил.

Посмотрели — мимо.

Ванька опять — трах, трах! — еще два выстрела. Нам не пришлось и к мишени бежать. Одна пуля в двух шагах землю ковырнула, — так и брызнула земля. А другая завыла где-то высоко и пропала в степи.

— Три подряд мимо, — сказал Андрей.

Ванька Махневич заморгал глазами:

— Да у меня спуск никуда не годится. Только приложил палец, а он и щелкнул. Я и прицелиться не успел.

— Дай-ка сюда винтовку, — сказал Андрей.

Ванька протянул ему обрез. Андрей несколько раз пощелкал затвором, попробовал спуск, — все было в порядке.

Но Ванька и сам видел, что спуск ни при чем. Он отошел в сторону и пробурчал:

— В бумажку стрелять у меня и охоты не было. Вот когда птица или волк — это другое дело.

За Ванькой стрелял Иван Васильевич. Этот, прежде чем стрелять, нагреб кучу земли и сделал перед собой бугорочек.

— Зачем это тебе? — спросил Васька.

— Винтовку положить, чтобы не вертелась, — объяснил Иван Васильевич.

— Обстоятельный ты парень, — сказал ему Андрей. — Только возишься больно долго, дольше Семена.

— А вы куда торопитесь? — спросил Иван Васильевич и сделал в бугорке канавку.

В эту канавку он уложил ствол карабина и начал целиться.

— Стреляй тремя сразу! — крикнул Андрей.

Иван Васильевич выстрелил. Попал двумя.

— Ну, у этого тоже выходит, — сказал Андрей. — Стрелок не хуже Сеньки. Только винтовку наводит, как трехдюймовое орудие.

После Ивана Васильевича никто из ребят и двух раз не попал.

Мишка Архоник, Шурка Кузнецов, Пашка Бочкарев и Васька попали по одному разу.

Последними стреляли я, Андрей и Гаврик. Я совсем промазал, Андрей дал два раза мимо, а один раз попал сбоку.

— Вот тебе и командир! — сказал Ванька Махневич.

Андрей нахмурился и промолчал.

— Это ничего не значит, — сказал Сенька, — в другой раз попадет. У нас на фронте лучшие стрелки мазали. Сам Саббутин иной раз так промажет, аж стыдно за него становится.

— Прекратить разговоры! — сказал Андрей. — Ложись, Гаврик!

Гаврик лег, нацелился и всеми тремя пулями попал в мишень. В самую середину бумажного кружка.

— Ну и стрелок! — ахнули ребята. Гаврик сам удивился.

— Это ему повезло, — сказал Сенька. — А ну, в четвертый попробуй.

— В четвертый нельзя, — сказал Андрей. — Уговор был по три стрелять.

— Чего там уговор! — загалдели ребята. — Пусть стреляет!

Гаврик выстрелил еще раз и опять попал в цель. Весь кружок был уже истыкан, как решето. Но дырки были все больше по краям, а в середине чернели только четыре пробоины, и все Гавриковы.

— Стрелок отличный! — сказал Андрей, разглядывая мишень. — Ну, если вы Гаврику в четвертый раз разрешили, так и мне можно еще раз пальнуть.

— И мне, — сказал Ванька Махневич.

Вдруг Иван Васильевич замахал руками.

— Чего ты? — спросил Андрей.

— Ка-за-ки… Ка-за-ки… На дор-рог-е…

Мы повернулись. Далеко в степи мы увидели цепочку верховых.

— Заряжай всеми пятью патронами! — скомандовал Андрей. — Не бойся, ничего не будет до самой смерти.

Андрей побежал на гору. Мы защелкали затворами и побежали за ним.

— Ложись! — опять скомандовал Андрей.

С бугра мы видели, как, загребая копытами, скакали к нам галопом казачьи кони. Слышен был равномерный глухой топоток.

— Дело дрянь, братцы мои, — шепнул Иван Васильевич.

— Не трусь, главное — не трусь, — сказал Андрей. — Пусть только подъедут поближе…

Вот уже слышно, как храпят лошади. Они вытягивают головы и отбрасывают копытами назад пересохшую землю. Вот они спускаются в балку, вот опять поднимаются в гору прямо на нас.

У казаков на папахах болтаются белые ленты.

— Стреляй! — закричал Андрей. — Стреляй поверху. Может, сдрейфят.

А казаки — вот они.

— Залп, пли!…

Нас затянуло дымом. Почти в ту же минуту открыли огонь и казаки. Пули зазвякали по камням, зацарапали землю, брызгали пылью в глаза. Мы поползли на животах вниз, цепляясь руками за траву. Под бугром Андрей скомандовал:

— Стоп! Заряжай!…

Мы остановились. Только Ванька Махневич и Пашка Бочкарев все еще ползли вниз.

— Стой! — крикнул Андрей.

В это время на верхушке бугра показалась лошадь. К самой ее гриве припала казачья голова в папахе с лентами.

Гаврик, почти не целясь, выстрелил.

Вслед за ним выстрелил Сенька.

Лошадь закрутилась на месте и затопала копытами. Казак сполз на край седла, хватаясь руками за гриву.

Тут опять ударил выстрел, — я и не заметил, кто из ребят выстрелил.

Лошадь круто повернула и поскакала обратно, волоча за собой повисшего в стременах казака.

— Убили одного! — крикнул Сенька. — Ну, теперь крой, ребята, а то всех порубят!

В самом низу, за кустарником, остановились перевести дух. Топота не было слышно.

— Поди-ка, Гаврик, разведай, что там делается.

Гаврик тихонько пополз по склону. Мы следили за ним из-за кустов. Вот он добрался до вершины и пропал из глаз. Мы так и замерли. Прошла минута, другая. Вдруг видим — Гаврик стоит наверху и машет нам рукой.

Что это он?

— Ребята, — кричит Гаврик, — сюда!

Мы быстро взбежали в гору.

— Смотри, вон они! — крикнул нам Гаврик, показывая рукой на дорогу в степи.

По дороге в сторону станции скакали человек семь казаков. Они уже были далеко от нас, но мы разглядели, что одна лошадь шла без седока.

— А убитый где? — спросил Васька

— Верно его кто на седло взял, — сказал Сенька.

Мы долго смотрели казакам вслед. Вдруг Андрей будто опомнился.

— Ребята, — сказал он, — скорее по домам бежать надо. А то они еще с подкреплением вернутся. Подумают, тут целый партизанский отряд орудует.

Так окончилась наша пристрелка. Мы вернулись домой как ни в чем не бывало и даже Порфирию не рассказали о том, что случилось в балке.

На другой день в поселке было тревожно. Белогвардейцы носились галопом со станции в станицу, из станицы в степь, — верно, искали большевистский отряд. Старики на базаре говорили о том, что шкуринцы перестреляли человек двести большевиков, а оставшиеся из отряда ушли в горы и помрут с голоду.

А в поселке среди мастеровщины шли другие разговоры.

— Удрали белые, — говорили рабочие. — Всыпали им в Зеленой балке.

— Ну, раз красный отряд появился, значит, дело будет!

Каждый день к нам в поселок доходили все новые и новые слухи.

Рассказывали, будто Богаевский, донской атаман, вместо того, чтобы защищать Ростов от красных, набирает какие-то «дружины самообороны». Но дать дружинникам винтовки атаман боится, потому что в дружинах много рабочих, которые только для того и записались, чтобы получить оружие. Рассказывали, что рабочие сами организуют боевые дружины, что Красная Армия отрезала Украину от казачьих районов, что Деникин перебрался со штабом и правительством из Ростова в Екатеринодар — поближе к морю.

Все станции от Ростова до Хачмаса запружены пассажирскими, товарными, броневыми и санитарными поездами.

Буденный нажимает с Белой Глины. Казаки удирают.

Вот уже Ростов занят. По Кубани и ночью и днем скрипят подводы, будто табор за табором тянется из станицы в станицу.

Казачки уже неприветливо встречают бесприютных донцев.

— Пивни щипаные! Геть из наших хат!

— Приихалы кубаньский хлиб задарма йисты!

Рабочие уже громко говорят в депо что ждут со дня на день прихода товарищей. Мастер слушает эти разговоры и только трусливо поддакивает.

В станице беднота тоже зашевелилась. Когда атаман объявил о мобилизации, в правление пришли только бородачи-богатеи. Никто из станичной бедноты и не подумал явиться. Да и немного ее осталось в станице. Кто в горы ушел, а кто в плавни.

Илья Федорович и Репко по целым дням мотаются по поселку и станице, собирают свой народ. Корнелюк достал для рабочих винтовки. Андрей сам видел, как Порфирий с Корнелюком выгружали из ящика новые винтовки и чуть ли не открыто раздавали рабочим.

— Ребята, — сказал нам Андрей, — надо бы нам на разведку сходить — в станицу да и на станцию. Говорят, скоро им придется пятки салом смазывать.

Сам Андрей отправился с Гавриком в станицу, а меня, Сеньку и Ваську послал на железную дорогу.

На станции всегда можно было узнать самые свежие новости.

В этот день на станционном заборе мы увидели объявление, напечатанное на розовой бумаге крупным, жирным шрифтом:

Девятого апреля на станции была полная неразбериха.

Подавали составы, переводили их с одного пути на другой, то и дело слышались тревожные свистки составителей поездов. Начальник станции метался из стороны в сторону. Его окружили плотным кольцом люди с чемоданами, корзинами, тюками — беглецы из Ростова и Батайска.

— Когда посадка? Ведь красные уже наступают.

— Отчего состава не подаете?

— Большевикам служите?

Начальник только флажком отмахивался от наседавших пассажиров и отвечал всем одно и то же:

— Погодите, господа! Нельзя же так! Я один, а вас много.

Но когда сквозь толпу пассажиров протискивался к нему военный в английской шинели, с маузером на боку, начальник растерянно опускал флажок и бормотал:

— Сию минуту-с. Вот только бис-пять пройдет стрелки, я немедленно состав сформирую.

Военный хватался за маузер:

— Я тебе покажу бис-пять, мерзавец!

К вечеру вся платформа была запружена народом. Женщины в каракулевых жакетах, чиновники с кокардами, священники в запыленных рясах, с крестами на груди, офицеры с желтыми погонами, офицеры с серебряными погонами, офицеры с черепами на рукавах, — вся эта толпа гудела и шевелилась.

Наши станичные богачи Хаустовы приехали на станцию вместе с семьей атамана и сидела на огромных кованых сундуках в ожидании отправки. Но начальник станции спрятался у себя и больше не показывался. Толпа рвала дверь его конторы, барабанила кулаками по оконным рамам, — начальник не подавал голоса.

По железнодорожным путям, по дороге в станицу, по всему поселку разъезжали верховые в бурках.

В эту ночь я не ложился. Все ждал, пока уснет мать, чтобы как-нибудь незаметно выбраться на улицу. А мать, как назло, не засыпала, все поднималась и поглядывала в мой угол. Видно, догадывалась, что я собираюсь удрать.

Только под самое утро удалось мне тихонько отодвинуть засов и выскользнуть за дверь.

Где-то далеко у семафора кричал паровоз.

Теплая апрельская ночь стояла еще над поселком, но уже на горизонте серело небо.

Великаном среди низеньких домов нашего поселка высилась цементная водокачка. А далеко, в стороне станицы, поднималась двумя куполами старая церковь.

Я пошел к вокзалу.

На площади у подъезда фыркали оседланные лошади. Их держали за поводья сонные казаки, сидевшие на вокзальном крыльце.

Тут же у забора приютилась тачанка с пулеметами в брезентовом чехле. Пулеметчики, прислонившись к колесам пулемета, громко храпели. Я хотел было прошмыгнуть в узкий коридор вокзала, но меня не пустил часовой.

— Куда прешь?

Я ничего не ответил и повернул обратно. Обошел садик, заглянул в большое мутное окно телеграфа. На телеграфе у аппарата сидели двое людей: телеграфист и офицер. Аппарат что-то выстукивал, лента медленно сползала с катушки на пол, а люди спали.

Мне и самому захотелось спать. Я уже собирался было отправиться домой досыпать, как вдруг где-то близко грохнула пушка. Снаряд кряхтя проплыл в воздухе и разорвался за станцией. Как будто кулаком ударило по всем вокзальным стеклам.

За первым выстрелом грянул второй, потом третий, четвертый. «Наши наступают! — подумал я. — Надо Андрея будить!»

Я кинулся через площадь и чуть было не сбил с ног перепуганную даму, тащившую огромный чемодан.

— Куда прешь? — закричал я громко, как тот часовой, который остановил меня у вокзальной двери.

Дама выронила из рук чемодан и забормотала:

— Я на поезд…

— На какой поезд? — спросил я грозно.

— На какой-нибудь…

В это время треснул ружейный выстрел. Дама так и присела.

— Не будет больше поездов. Отменяются. Прячьтесь скорей, а то вас пристрелят сейчас из-за угла.

Дама схватила чемодан и, пригнув голову, бросилась бежать в поселок. А я пошел к Андрею.

Выстрелы становились все чаще и чаще.

Навстречу мне по дороге в полный намет скакали кавалеристы, щелкая в воздухе плетьми. У поворота к вокзалу одна из лошадей упала на колени и кувыркнулась на бок, подминая всадника.

Хлынула густая струя лошадиной крови. Лошадь вытянула шею, забила ногами и уронила голову на землю.

Казак вылез из-под лошади, с трудом высвободил ногу из стремени и, прихрамывая, побежал к бетонному забору. Там он сел и начал стягивать с ноги сапог.

У Андрея я застал Ваську, Сеньку и Ивана Васильевича.

— Айда на чердак! — сказал мне Андрей. — Порфирий уже давно там.

— Зачем он опять на чердак пошел? — спросил я.

— У него там пулемет, — сказал Андрей.

— Пулемет? Откуда же пулемет?

— Да он у него всегда был, только мы про это не знали. Когда его ранили, он не хотел бросить пулемет, потому и остался здесь. В тупике припрятал. А теперь эта штука пригодится.

— А ленты к пулемету есть? — спросил я.

— И ленты в двух коробках есть, — сказал Андрей. — Идем, ребята!

Иван Васильевич, Сенька и Васька стянули с себя куртки и перекинули через плечо ремни обрезов. У меня обреза с собой не было.

— Ничего, — сказал Андрей, — по дороге захватишь.

Когда мы вышли от Андрея, солнце уже поднялось над водокачкой. Птицы стаями тревожно летели со стороны Курсавки к станице. Выстрелы то утихали, то снова трещали без умолку. Мимо нас протарахтели одна за другой штук семь тачанок. Пулеметчики-шкуринцы на ходу закладывали ленты в приемники и хлопали крышками.

— Разогнались, — сказал Андрей, глядя им вслед. — Бегай не бегай, все равно вам гроб нынче будет.

Мы остановились у нашею дома. Я открыл калитку.

— Стой, Гришка, — сказал мне Андрей. — Захвати-ка с собой из дому ведро воды.

— Зачем? — спросил я.

— А для пулемета. Порфирий велел.

Я шмыгнул во двор. Обрез был у меня припрятан в сарае за кадушкой. Я быстро достал его и тут же зарядил. Потом побежал в коридор нашей квартиры и схватил ведро с водой, которое всегда стояло у нас на табуретке. Никто из домашних меня не заметил.

С ведром в руке и с обрезом под рубахой бросился я догонять ребят. Они уже подходили к тупику.

На дороге, как и год тому назад, когда наступали белые, валялись патронташи, кожаные подсумки, катушки от бомб, гильзы, но в этот раз мы их не стали подбирать.

Только вошли мы в ворота тупика, как у нас над головами что-то громко и протяжно загудело.

— Гляди, аэроплан! — закричал Васька. — Да как низко!

Аэроплан описал круг, спустился еще ниже и вдруг бросил что-то блестящее, как стеклышко. Через секунду со стороны станицы донесся раскатистый удар.

— Бомбы швыряет, — сказал Андрей. — Как бы нас тут не прикокнул!

— А это наш или белый? — спросил Васька.

— Ясно, наш, а все равно прикокнуть может. Почем он знает что ты, Васька, за красных.

Снизу, с разных сторон, захлопали винтовочные выстрелы, и часто, как швейная машинка, застучали пулеметы.

Аэроплан сделал еще несколько кругов, сбросил еще несколько бомб и быстро пошел кверху.

— На Ставрополь уходит, — сказал Васька.

Мы добрались до кладовой с пробитой крышей. На дверях ее по-прежнему висел ржавый замок, большой, как лошадиная подкова. Лестница на чердак шаталась и скрипела под нами так же, как в тот день, когда мы нашли в тупике раненого красноармейца.

— Что же вы так долго не шли? — спросил Порфирий. — Я уже думал, вас и в живых нет.

Я подал Порфирию ведро.

— Ну вот, теперь все в порядке, — сказал он.

— А зачем тебе вода? — спросил Васька.

— Как зачем? Пулемет напоить. А то у него ствол нагреется от стрельбы, да и лопнет.

— А когда ты стрелять начнешь?

— Вот сейчас прилажу все как следует и начнем помаленьку. Слышите, вон там пулеметчик тараторит. Он, гад, наверное, у них на колокольне примостился. А мы его попробуем успокоить.

Порфирий юркнул в темный угол чердака и выкатил оттуда большой пулемет.

В приемник и под крышку набились пыль и солома.

Мы с Порфирием разобрали пулемет, аккуратно протерли тряпкой все части — от мушки до сошника, налили в кожух воды и опять собрали.

— Ну, теперь зарядим автоматически, — сказал Порфирий, протягивая ленту в окно приемника и толкая рукоятку вперед. — Вот как это у нас делается, ребята, автоматически. А если на эту пуговку надавить пальцем — он и начнет разговаривать.

Мы так занялись пулеметом, что и не слышали, как вокруг нас гремели залпами ружейные выстрелы, рвались гранаты и ручные бомбы.

Когда мы посмотрели в окошко, то увидели, что из степи движутся зигзагами к станции длинные цепи войск.

— Чьи это? Чьи это? — спросил Васька, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть.

— Ясно, оттуда белые не могут идти, это уже наши, красноармейцы.

Вся степь была окутана густым черным дымом и пылью. Это рвались белогвардейские снаряды.

Порфирий отошел от окошка, взял свой пулемет за ручку и повел его, как живого, к площадке лестницы.

Потом он огляделся, прилег и направил дуло своего пулемета туда, где не умолкая щебетали неприятельские пулеметы.

Скоро в их щебет ворвался ровный и четкий разговор нашего пулемета. Из поднятого дула вырывался клочками огонь.

— Эх, эх! — подпрыгивал Васька в такт пулемету. — Здорово машинка работает!

— Вот что, ребята, — сказал нам Порфирий. Ступайте-ка вы лучше на станцию.

— Зачем? — спросили мы.

— Может, вы деповским поможете. А здесь вам оставаться не стоит. Меня с пулеметом, того и гляди, кадеты нащупают. Чего вам зря пропадать? Ступайте!

Нам очень не хотелось оставлять Порфирия одного.

— Слушай, Порфирий, — сказал Андрей. — Пускай они идут, а я с тобой останусь. Помогать буду. Может, тебе патроны подать или что…

— И я останусь! И я! — закричали Сенька, Гаврик и Васька.

— Ну, один, пожалуй, пусть останется, — сказал Порфирий. — Вот ты, Семен, оставайся. А остальные — уходите, да осторожней спускайтесь, чтоб вас не заприметили.

Мы почти на четвереньках сползли с лестницы и что есть духу помчались на станцию.

У стрелок мы остановились и прислушались. Несколько пулеметов строчили в разных местах, но наш можно было сразу узнать по голосу: он тараторил ровно, густо — сильнее всех других.

На путях у станции все еще бегали люди с чемоданами. Формировался какой-то состав. Скакали на конях, спотыкаясь о рельсы, казаки.

Какие-то военные в шинелях и черкесках все еще стучали кулаками в дверь начальника станции. Один казак, с седлом на плече, — верно, у него только что убили лошадь, — так саданул кулаком в окно конторы, что стекла посыпались дождем.

— Хамлюга! Черт! Чего не отправляешь? — орал казак, топча осколки стекла. — Давай поезд, а то я тебя самого оседлаю и поеду!

Начальника станции в конторе не было, он оказался на другом конце платформы, на втором пути.

Мы нашли его там на ступеньках классного вагона. С ним вместе были его жена и сыновья-гимназисты. Дружными усилиями они грузили в вагон домашние вещи. Жена держала в руках керосинку.

— Ну, этот состав, я думаю, без задержки отправят, — сказал Андрей. — Смотри, и паровоз стоит уже. Эх, придержать бы его до красных!

В вагон рядом грузились Хаустовы и семья атамана. У вагона стоял часовой с винтовкой.

Всего вагонов было штук сорок. Из всех окон и дверей выглядывали военные.

— Отправляй! — покрикивали они в сторону паровоза. — Чего задерживаешь?

А выстрелы гремели уже совсем близко — где-то за пакгаузами и у водокачки. Женщины в окне первого вагона то и дело вздрагивали и закрывали глаза.

— Отправляйте же! Что вы с нами делаете? — кричали они машинисту.

Паровоз все громче и громче пыхтел. Наконец толстый кондуктор протянул машинисту путевку и приложил к губам свисток.

Вдруг откуда-то выскочил Илья Федорович и схватил его за руку.

— Стой! Кого отправляешь?

Кондуктор не успел разинуть рот, как паровоз оторвался от поезда и покатил.

Несколько военных с маузерами в руках бросились догонять паровоз, другие окружили Илью Федоровича.

— Не подходи! — заорал Илья Федорович. — Бомбу брошу!

Военные далеко отскочили. А один из них, высокий, в черкеске, выхватил из кобуры наган и наставил на Илью Федоровича.

— Отойди! — еще раз крикнул Илья Федорович и кинул на платформу блестящую бутылочку-бомбу.

Сильный удар оглушил меня, и в ту же минуту что-то резануло по руке. В суматохе и крике ничего нельзя было разобрать. Я слышал только револьверные выстрелы, видел, как бегут по платформе какие-то люди — военные, вольные, мужчины, женщины.

Я оказался в самой гуще убегающей толпы. На ходу я споткнулся о какой-то сундук, упал и потерял ребят.

Теперь уже нельзя было понять, кто в кого стреляет. Палили и сзади и спереди — из вагонов, из окон вокзала и даже, кажется, с крыш.

Ильи Федоровича нигде не было видно.

У товарного вагона я заметил Репко. Всей грудью навалился он на вагонную дверь, стараясь ее задвинуть. Пассажиры этого вагона, какие-то господа в шляпах и дамы, придерживали руками дверь изнутри и кричали:

— Что ты делаешь, мерзавец? Не смей нас закрывать! Мы не лошади!

Но Репко был сильней целого десятка пассажиров. Он задвинул тяжелую дверь, запер ее на засов и сказал:

— Посидите тут, покуда большевики придут, они вас выпустят.

Запертые пассажиры забарабанили в дверь.

А Репко бежал уже к другому вагону.

Я бросился ему помогать. Рядом с нами, будто из земли, выросли Гаврик, Васька, Иван Васильевич и другие наши товарищи.

Мы разбежались по вагонам и стали дружно, с грохотом задвигать двери, одну за другой. Перепуганные беженцы даже не сопротивлялись. Только из одного вагона, когда мы стали его запирать, вдруг высунулась рука с маузером. Но Гаврик вовремя ударил по руке обрезом, и маузер полетел под вагон.

— А где Андрей? — беспокойно спросил меня Васька.

В самом деле, куда девался Андрей? Его уже давно никто не видел.

Но искать было некогда. Со стороны дежурки бежали к нам белогвардейцы с винтовками наперевес.

Впереди мчался какой-то господин в шляпе. На бегу он поворачивался к солдатам и кричал тонким голосом:

— Они мои вещи заперли! Мое семейство заперли!

— Бери их на мушку, ребята! — крикнул нам Гаврик.

Мы сразу щелкнули затворами.

Солдаты остановились. Если бы не было на платформе мастеровых, они бы, конечно, расправились с нами. Но как раз в это время состав оцепили со всех сторон деповские. У каждого была в руках винтовка или наган.

— Никого не выпускай из вагонов! — кричал мастеровым Репко. — Не давай пощады буржуям.

Солдаты и казаки постояли, постояли, а потом медленно повернулись и пошли обратно. Господин в шляпе бросился их догонять.

— Братцы, братцы! — кричал он им вслед. — Как же так? Что за безобразие! Прикажите вагоны открыть!

Но солдаты его не слушали. Дойдя до первого выхода, они, как по команде, сделали полуоборот направо и побежали на улицу.

Пестрая толпа офицеров и вольных будто сразу растаяла. Одни убежали, а другие сидели в запертых вагонах под надежной охраной.

— Идем, ребята, в поселок, — сказал нам Гаврик. — Может, и там подходящее дело найдется.

Мы вышли через подъезд на улицу. Там стояли, уткнувшись мордами в забор, оседланные казачьи лошади. Никто их не сторожил. Видно, забыли казаки своих коней. Да и куда ускачешь теперь на самом резвом коне, если чуть ли не у самой станции, и в станице, и у моста через Кубань рвутся красноармейские снаряды, а во всех балках рыщут партизаны, перерезают дорогу кадетам.

— На коней, ребята! — крикнул нам Гаврик.

Мы отвязали уздечки и живо вскочили на коней. Каждый взял себе коня на выбор. Мне достался черный, с лысиной на лбу и с белым кольцом на ноге.

А те кони, которые никому из нас по вкусу не пришлись, так и остались у забора.

— Куда поскачем? — спросил Гаврик.

— К мосту! — ответил за нас всех Васька. Он лихо сидел на своем сером пышногривом коне.

Только мы собрались в путь, из дверей вокзала выскочил Андрей. Он посмотрел на нас и разинул рот.

— Откуда коней взяли? — спросил он.

— Бери и ты, вон там их сколько хочешь, — сказал Гаврик и кивнул головой на коней, которые стояли у забора.

— А ты где был, Андрей? — спросил Васька.

— На паровозе. Мы с Корнелюком паровоз от кадетского состава отцепили и в депо отвели. Он там теперь и стоит — отдыхает.

Андрей тоже выбрал себе коня, гнедого, сухопарого, вскочил в седло, и мы помчались галопом на Кубань.

Только по дороге я заметил, что у меня поцарапана рука. Это осколком от гранаты задело. Ну, ничего, заживет, если только под пулю нынче не попаду.

А пули так и жужжат кругом. У въезда на мост мы остановились.

На мосту давка.

Подводы со всяким хозяйством — с кроватями, с кастрюлями и корытами — не давали двигаться артиллерийской батарее. Лошади бесились и поднимались на дыбы. Казаки, пробираясь верхом между зарядными ящиками и тяжело нагруженными бричками, стегали плетьми кого попало — и лошадей и людей.

А над Кубанью рвалась шрапнель и дождем сыпалась в воду.

И вдруг у самых орудий упал снаряд. Кто был поближе, кинулся к перилам, а кто и в самую Кубань прыгнул. Другие, как подкошенные, попадали на землю — прямо под колеса повозок.

Снаряд так и не взорвался, а пропал из-за него не один человек. На ту сторону Кубани никто не переплыл.

Все новые и новые подводы, двуколки и фаэтоны подъезжали к мосту.

— Гляди! — крикнул мне Васька.

В лаковой коляске сидели двое мужчин. Один из них был рябой и горбоносый атаман, а другой — станичный мукомол, Иван Матвеевич Дериземля. За коляской тянулись тачанки, а за тачанками — опять артиллерия.

— Эх, нельзя этих гадов живьем отпустить, — сказал Андрей, поднимаясь на стременах. — Красные, видно, уже станцию берут. Слышите, какая там трескотня? Надо бы задержать.

— А как задержишь?- спросил Иван Васильевич.

— Так, — сказал Андрей и выстрелил в атамана. Он так и плюхнулся с коляски на мостовую. — Через Кубань переправимся и в лоб ударим. За мной!