В далекий сибирский городок Славянка съезжаются люди — шесть мужчин и три женщины. Они незнакомы и пока не знают, что каждый из них получил один и тот же безапелляционный приказ: прибыть в поселок Любимовка. Зачем — не уточняется. В пути заказной автобус с девятью путниками сворачивает с маршрута и устремляется в тайгу. Вскоре пассажиры оказываются в странном месте: в пустом здании, обвитом колючкой под напряжением, откуда совершенно невозможно выбраться… Вскоре выясняется, что эти люди все же встречались раньше. Они — воспитанники одной и той же секретной школы-питомника по выращиванию гениев. Но кто и зачем их вызвал сюда? Что делать дальше? В ходе споров выявляется лидер компании — офицер ВДВ Вадим Кольцов…
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey сентябрь 2010 г.
«Мы боремся с течением, бьемся из последних сил — однако нас неумолимо сносит в прошлое».
«Заходите, без вас нам одиноко», — уверяла табличка на потертой двери. Вадим помялся у ступеньки, как бы сомневаясь в верности принятого решения, обернулся. Городишко, погруженный в осеннюю меланхолию, загадочно помалкивал. Бесцветные дома, мостки через речушку. Шуршала листва по разбитому асфальту. Из фрагмента силикатной ограды через дорогу (то ли недостроили, то ли недоломали) позевывая выглядывала смешная дворняга с обвислыми ушами. Вадим посмотрел на часы. До автобуса на Любимовку оставалось много времени. Довольно с него местных достопримечательностей. Он вытер ноги о решетку и вошел в парикмахерскую.
«Одиночество» царило махровым цветом. В помещении присутствовала единственная мастерица — судя по рыжему мочалу на голове, особа без комплексов.
— Добрый день, — поздоровался Вадим.
— Милости просим, присаживайтесь, — работница положила на подоконник женский журнал пятилетней давности, с вызовом оглядела клиента. В углу работал полуживой компактный телевизор «Сапфир». Лесбодуэт, которого было еле видно, орал про то, как «сошел с ума».
Вадим уселся в продавленное кресло. Для того чтобы разогнать скуку и убить время, а также избавиться от легкого озноба и лишней растительности на голове, это помещение вполне подходило.
— Что-то «Келвином Кляйном» повеяло, — почтительно заметила девица, становясь за спиной Вадима. Оценивающе обследовала прическу и кое-что пониже.
— Согласен, — кивнул Вадим. Стойкая вода — ни один поезд не берет. Приятно осознавать, как прогрессирует российская глубинка: пусть не владеет (на какие, позвольте, средства?), так хоть в курсе буржуазных веяний. — Особо не утруждайтесь, девушка, хорошо? Легкий тюнинг, так сказать; приукрасьте мою действительность, не нарушая волосяной покров, договорились?
Рыжая с готовностью прыснула. Мягкие пальчики с нажимом прогулялись по отросшей шевелюре, явно намекая на комплекс дополнительных услуг (горячих и бесплатных) при соответствующем, разумеется, поведении клиента. Вадим закрыл глаза. Хотелось только одного — скоротать время до автобуса, а уж там завалиться спать. Как-то незатейливо и легкомысленно под жужжание машинки он начал погружаться в полудрему. Вернулись воспоминания — неторопливый поезд из «столицы Сибири», упитанная проводница с манерами капрала, командированный в Тугун «начальник транспортного цеха», короткая стоянка в Славянске, где он выгрузился, — сонный, испытывающий стойкую неприязнь ко всему железнодорожному.
— Вы приезжий, — донесся через стук колес голосок мастерицы. Она не спрашивала — утверждала. В этом парне все — и лицо, и прическа, и стандартная городская упаковка — откровенно говорило: он приезжий! По ошибке, на минуточку, от поезда отстал!
— Приезжий, — пробормотал Вадим. — Вернее, проезжий. Транзитом я — из Н-ска в Любимовку. По делам. А вас как зовут?
Последняя фраза вырвалась как-то автоматом — ничего подобного он не замышлял.
— Оля, — охотно представилась мастерица, закусив от усердия губу — она тщательно выравнивала висок. — Можно Оленька. Все подруги зовут меня Оленькой.
Имя Оля ей шло, как бифштекс, поджаренный с перцем, — столовке общепита.
— А вас… сейчас угадаю, — заворковала Оленька. — Вас зовут Олег — ваше имя нарисовано на вашем лице, как на плакате. Такого мужчину, как вы, могут звать только Олег, и никак иначе. Ну, скажите, разве я не угадала?
Вадим усмехнулся.
— Угадали, Оленька.
Это была чистая правда и пожизненное проклятие Вадима Кольцова. Любые полузнакомые и незнакомые лица машинально нарекали его Олегом, а, узнавая правду, сильно удивлялись — мол, дескать, дырявая память и незнание здесь ни при чем — это имя первым приходит в голову, когда на него смотришь. Иначе говоря, мистика.
— Как здорово, — обрадовалась Оленька и еще активнее завозила машинкой, продираясь от виска к затылку. Вадим опять задремал — сказывалась бессонная ночь в трескучем вагоне. Сквозь молочный туман до него доносилось бормотание парикмахерши — о том, что городок Славянск не такая уж дыра, в нем есть два клуба, химчистка и целое интернет-кафе со своими прожигателями жизни. Что места, конечно, глуховатые, загадочные, особенно благодаря закрытой зоне министерства не то обороны, не то еще чего-то, которую и раскрыли-то совсем недавно (правда, не до конца), но зато какая красивая здесь природа, особенно сейчас, в начале осени, когда буйство красок достигает апогея. Что «Олегу» нужно чаще заходить в парикмахерские, ему очень идет короткая стрижка. И не важно, что пышная шевелюра, по утверждению древних, является свидетельством жизненной силы и мудрости. В частности, мудрейший легендарный Самсон перестал быть таковым, когда однажды ночью коварный агент вражьего стана срезал у спящего Самсона с головы его обильную растительность (в журнале вычитала, догадался Вадим). Не в обилии дело, глубокомысленно заявляла Оленька, а в индивидуальных особенностях каждого клиента — время нынче другое. У «Олега» красивая ранняя седина на висках, и только короткая стрижка позволяет лицезреть благородные переливы — истинное свидетельство мудрости и жизненной стойкости…
Убаюканный комплиментами, он все глубже погружался в сон. «Вот захраплю сейчас, — мелькнула мысль, — и будет неловко».
Ладно хоть не спросила, откуда у него седина. Десять лет назад он обзавелся этой сомнительной «красотой» — в один короткий день. Выполз, контуженный, из-под обломков жилого здания в центре чеченской столицы и побрел, запинаясь о мертвых однополчан, — искать живых. Уже в расположении части глянул на себя в зеркало и не узнал — смертельно бледный, с искаженным лицом, безжизненными глазами, побелевшей головой…
— А зачем вам нужно в Любимовку? — вдруг спросила Оленька.
Вадим очнулся. Рыжая любовно полировала шею, умудряясь при этом прижиматься к плечу и в полной мере передавать жар своего невостребованного тела.
— Да есть у меня в Любимовке интерес, — пробормотал Вадим, поневоле впадая в задумчивость. Странная штука происходила с ним в Славянке. Доселе спящее чувство опасности вдруг проснулось, и все утро, пока он шарахался по городку, не давало покоя. Он решил, что это из-за быстрой смены обстановки, но так ли это на самом деле?
Не дождавшись правдивого ответа, девушка не стушевалась.
— Не думаю, что из Славянки есть прямой рейс на Любимовку, — она отложила машинку и задумчиво уставилась на стоящий у зеркала одеколон с «клизмой». Сердце протестующе сжалось. — На Антополь есть, на Горчихино есть… Даже на Томск есть. А вот чтобы попасть в Любимовку, вам придется сесть на томский автобус, выйти у Ивлево, дождаться рейса из Строгановки… А томский автобус уходит рано утром, на него вы уже не попали. Вам есть где переночевать?
— Спасибо, — искренне поблагодарил Вадим. — Мой автобус уходит в два часа дня. Нужно ехать, извините.
Оленька заметно расстроилась.
— Как странно. Неужели запустили новый маршрут?.. Вы будете душиться? Это, конечно, не «Келвин Кляйн»…
Хорошо хоть спросила. Вадим с готовностью замотал головой.
— У вас прекрасное чувство юмора, Оленька. Запах «Шипра» я признаю только в литературе, спасибо вам.
— Ну, тогда все, — мастерица скинула с клиента покрывало, обтерла шею, чтобы не чесалось. — Принимайте работу, Олег Батькович. Неплохо, согласитесь?
— Очень хорошо, — согласился Вадим. — Достойный портрет в интерьере. Вам нужно переезжать в город, Оленька, там катастрафически не хватает классных парикмахеров.
— У меня фобия на большие города, — улыбнулась рыжая. — Страх и аллергия. Да и не знаю я никого в вашем городе, чего я там не видала? С вас 65 рублей, Олег. И давайте без сдачи, у меня в кассе одна пыль.
Вадим, похоже, единственный в сентябре клиент.
— Не нужно сдачи, Оленька, — он выложил на подзеркальник сотенную купюру — достойная плата за тепло и дружеское участие. Еще раз критически осмотрел свою голову (действительно, вариант беспроигрышный) и пятерней, как гребнем, взъерошил челку. Оленька смотрела на него с легкой грустинкой.
— Теперь вы будете пользоваться популярностью, Олег, — сказала она, подумала и добавила: — Большой популярностью.
— Просто обвальной, — подыграл Вадим. Он мило простился с мастерицей, забросил на плечо сумку с надписью «Nike» и покинул парикмахерскую.
Автостанция выглядела такой же вымершей, как и весь городок. Ветер носил листву по разбитому асфальту. Под навесом закрытого кафе тосковали голуби. У коробочки с вывеской «Касса» притулились два автобуса-старожила; еще один, с надписью «Гурьево — Славянка», чадя выхлопом, вползал на площадь. Еще минута, и площадь перестанет казаться вымершей. Автобус остановился на дальнем конце, принялся выгружать сонный контингент, в основном пенсионеров. Проехал грузовик, груженный картошкой. На восточной стороне площади, у пустующих базарных рядов, стоял еще один автобус — не новый, зато импортный — с плоским ветровиком и вытянутым пассажирским салоном. Очевидно, он и был искомым — на Любимовку. Вадим посмотрел на часы — тринадцать пятьдесят. Ни поразмыслить над жизнью, ни припасть к теплому стану парикмахерши Оленьки времени уже не было. Разве что перекурить. Вытряхнув сигарету из пачки и сунув ее в рот, Вадим побрел через площадь.
«Любимовка» — красовалось за ветровым стеклом. Там же висел стыдливо-розовый скелетик и вымпел с гербом города Таллина. Шофер отсутствовал. За серыми шторами темнели силуэты ожидающих. У раскрытой двери курили двое — совершенно лысый субъект без ресниц и бровей — явная жертва Эдисоновой болезни и уверенного вида крепыш с клочком седины повыше лба — осанистый, улыбчивый. Возможно, эти парни и не были знакомы, просто сошлись как будущие попутчики. Вадим щелчком отправил окурок в далеко стоящую урну. Безволосый проследил за точным попаданием, уважительно крякнул и посторонился.
— Надо же, автобус до Любимовки объявился, отродясь такого не было, — заметила пожилая аборигенка в платочке, бредущая с прибывшего гурьевского рейса. Женщина тащила две корзины с опятами — свою и хромающего поодаль деда.
Вадим обернулся, вновь почувствовав опасность. Испытывая нерешительность, он забрался в автобус.
Жажды к общению он пока не испытывал, оттого и двинул на «корму» — мимо бледного очкарика, не сказать, что заморенного, но сильно худого, мимо двух дам и мачо в солнцезащитных очках от Картье. В самый конец он не полез — уселся на предпоследнее сиденье справа от прохода, машинально отметив немногочисленность пассажиров и какую-то подспудную мыслишку относительно последних, мгновенно исчезнувшую.
Бросив сумку к окну, Вадим откинул голову на высокую спинку. Для того чтобы собраться с мыслями, требовался покой. Он расслабился, но ненадолго — хихикнула девица, заливисто засмеялась другая. «Кому-то нужно как следует стукнуть по макушке», — подумал Вадим, открывая глаза. Хохотушки за высокими сиденьями не просматривались. Зато неплохо было видно, как появляются новые пассажиры. Кряхтя и отдуваясь, в салон забрался плотный молодой мужчина — гладко стриженный, бородатый, в яркой красно-желтой ветровке. Следом за ним — фигуристая блондинка в джинсе. Оказалось, что они не вместе: упитанный плюхнулся на переднее сиденье сразу за кабиной, девица отправилась дальше, держа перед собой на вытянутых руках нейлоновый «банан» с таким видом, словно там как минимум граммов триста тротила. Приятно улыбнувшись Вадиму, она вздула челку и села напротив — через проход. Вошли те двое, что курили. Безволосый хихикал, видимо, по поводу услышанного забавного анекдота, а крепыш с довольным видом похмыкивал. Эти тоже далеко не пошли — приземлились между дамами и худосочным очкариком. Звякнула пивная тара — неизбежный спутник долгой дороги.
Вернулась и обожгла мысль — та самая, подспудная: возраст пассажиров! Ни детей, ни стариков. Ни молодежи, ни представителей старшего поколения. Относительно молодые люди, немногим за тридцать, как и ему самому, но почему-то никто этого не замечает.
Вадим скосил глаза, обнаружив, что блондинка занимается тем же — поглядывает на него. Она была постарше остальных, но из-за детского курносого носика и кукольных щечек казалась моложе. Заметив, что за ней наблюдают, дама смешно вздернула носик и отвернулась. Обручального кольца на правой руке не было (но это ни о чем не говорило). Вадим открыл рот, намереваясь что-то сказать, хотя и не придумал что (главное, открыть рот, а слова найдутся). Но тут в автобус поднялся водитель в кожаной жилетке и радостно объявил:
— Всем привет. За проезд приготовим, граждане.
— Сколько? — поинтересовался толстяк.
— Недорого, по полтинничку, — водила до ушей растянул в улыбке рот и скинул кепку. — Дружно обилетились и поехали.
— Почему так дорого? Это же рейсовый автобус… — лениво возмутился кто-то из представителей сильного пола. Но не крепыш с безволосым — те не стали бы заниматься гнилым, а главное, бесперспективным крохоборством — не те лица. Либо очкарик возмущался, либо «мачо».
— Это вам не рейсовый автобус, — грубовато заметил водила. — А заказной. Чуете разницу?
Качать права и унижаться крохобор поостерегся. Водила двинулся по проходу, собирая в кепку деньги. Вадим опять скосил глаза. Блондинка морщила носик, пытаясь одновременно смотреть и в сторону, и держать соседа в поле зрения.
— С каких это пор заказные автобусы стали платными? — вполголоса поинтересовался Вадим. Быть обвиненным со стороны блондинки в скупердяйстве он не боялся, поскольку проговорил сардоническим тоном.
— С тех пор как появились водители в кожаных жилетах, — блондинка повернулась к Вадиму. Ее глаза были ясные, серые, она смотрела немного с вызовом.
Он бросил купюру в протянутую кепку — словно милостыню вольному музыканту. Соседка повторила его движение — правда, бросила сотенную, а купюру Вадима извлекла, скрутила и вставила в пистончик на груди.
— Спасибо, цыпочка, — шофер по-свойски подмигнул, развернулся и потопал на рабочее место. Заработал двигатель — базарные ряды и дощатые сараи медленно поплыли за окном.
— Между прочим, меня Вадимом зовут, — представился Кольцов.
— А я Катя Василенко, — отозвалась попутчица. — Можно Екатериной Викторовной, но так длиннее. Как хотите.
— Хочу короче, — подумав, выбрал Вадим. — Вы довольно молоды для такого длинного имени.
— Увы, — вздохнула блондинка. — Уже немолода. Одно радует — бывают случаи и потяжелее.
— Сплошь и рядом, — подхватил Вадим. — Вы знаете, Катя, я полдня болтался осенним листом по Славянке и пришел к интересному выводу: наши социологи бессовестно лгут, утверждая, что средний возраст населения, особенно в провинции, неуклонно снижается. Средний возраст аборигенов этого милого городка — лет девяносто. Вы случайно не местная?
— Боже упаси, — блондинка эротично приложила руку к груди. — Я из Н-ска.
— Как странно, — удивился Вадим. — Городок-то наш небольшой, всего каких-то полтора миллиона, причем половина — пенсионеры, дети, инвалиды и наркоманы…
Автобус между тем выезжал за пределы Славянки. Проплыла заросшая крапивой околица, мостик через глубокий овраг. Затуманились гористые перелески. Стая ворон взмыла в воздух и дружно закаркала. К чему бы это?
— Вы, наверное, редко выходите из дома? — предположила Катя.
— Наверное, — Вадим пожал плечами. — Холостяцкая берлога, знаете ли, ортопедический матрас, все такое. Пенсия и покупки по Интернету. Добыча фуража — на плечах кузины-белошвейки, она у меня по хозяйству…
— А еще зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка? — засмеялась блондинка. Кольцов заметил в уголках ее рта морщинки, но, как ни странно, они ей шли.
— Верно, — согласился Вадим. — У хозяйки моей семьи была гремучая энергия, особенно по части потребления запретных плодов; мы общались исключительно припадочным лаем, а когда ей радикально угодила шлея под хвост, и она решила, что один муж в семье обязательно вырастет эгоистом…
Блондинка согнулась от беззвучного хохота.
— …Я счел разумным сменить статус, — закончил Кольцов. — И уже целый год не открываю пиво обручальным кольцом, — а когда блондинка отсмеялась, поинтересовался: — А у вас в этой жизни, надеюсь, все правильно? Не говорите только, что вы окончили институт домработниц.
— Да нет, я не замужем, — сообщила неплохую весть Катя. — Окончила педагогический институт, работаю менеджером в турфирме.
— Прокладываете туристические тропы? От уютных зимних стойбищ до развратных курортов Родоса и Пхукета?
Блондинка покачала головкой.
— Скорее, от кошелька потенциального туриста до закромов алчного руководства турбюро «Баттерфляй».
— Как игриво это звучит — «Баттерфляй»… Любимовка входит в круг интересов вашего алчного руководства?
Блондинка помрачнела.
— Я по личным мотивам, — отозвалась она. И замолчала.
— Ну и ладно, — поспешил исправиться Вадим, — я тоже не по линии работы. Думаю, не задержусь. Как вы считаете, Катя, в славном городе Любимовка найдется что-нибудь похожее на ресторан? А если найдется, то вы какую кухню предпочитаете? Китайскую, итальянскую или сытную бабушкину?
— Птица-говорун отличается умом и сообразительностью, — непонятно откуда вдруг раздался голос.
Вадим от удивления открыл рот.
Катюша этого не говорила — он следил за ее лицом. А говорить, не разжимая рта, дано не каждому. Блондинка в свою очередь озадаченно взглянула на Кольцова и почему-то сказала:
— Я этого не говорила.
Ясный факт. Остальные пассажиры тоже не могли. До ближайших как минимум — три ряда кресел.
— Давайте проведем собственное расследование, — сказал Вадим, оборачиваясь и привставая, — глядишь, и найдем скелетик в шифоньере.
Скелетик и вправду имелся. Причем детский, и на нем имелось немного мяса. Это была девочка лет тринадцати, неловко скрючившаяся между полом и последним сиденьем. Бедненькая, пожалел ее Вадим — наверное, чертовски неудобно. Девочка была одета в простеганную курточку, розовый шарфик и шапочку с большим мохнатым помпоном. Голубые глазки смотрели иронично, немного с испугом.
— Мама дорогая, — изумился Вадим, — ты подслушиваешь?
— Да больно надо, — проворчала девчонка. — Тебя и глухой услышит, если напряжется. И вообще, мужик, дойдешь до анатомических подробностей — предупреди, я уши заткну; мне еще рано.
— А ты хамоватая, — строго заметил Вадим. — Не до срока ли взрослеем, девочка?
Ребенок зло сверкнул глазами и надулся.
— Уж какую вырастили. Только не говори, что сам беспонтовый. Я слышала — расстилался тут, как коврик персидский, склоняя тетечку к совместному времяпрепровождению. Можно подумать, один такой остроумный.
— А тебе и завидно стало, — хмыкнул Вадим.
— Да это же заяц! — прозрела Катя. — Обыкновенный ушастый заяц.
— Заяц, заяц, — буркнула девчонка. — Денег у меня нет. А в Любимовку надо.
— Ну, точно, — кивнул Вадим. — Раньше всех села. Водила до ветра умотал или за куревом, а эта и прошмыгнула. Слушай, дите малое, а мамка с папкой у тебя имеются?
— Сирота я, — подумав, сообщила девчонка, — круглая. Мамка при родах моих погибла, а папка от горя. Вот и мотаюсь по стране.
— Я бы тоже погибла, родив такую, — не преминула съязвить Катя.
— Врет, — убежденно заявил Вадим. — Уж больно ухоженная. И развита не по годам. Сбежала, поди, от мамки с папкой, а теперь корчит из себя сирую.
Екатерина задумалась.
— А может, заплатить за нее?
— А может, ей еще и пятку почесать? — не удержался Вадим. — Перебьется, не заслужила. Вот сейчас пойду и настучу водителю, пусть высадит ее посреди леса, говорят, тут волки прогрессируют, и разбойники свирепо размножаются.
— Не надо… — вздрогнула девчушка, и в голубых бездонных глазах появились слезинки.
«Ага, — подумал Вадим, — не такая уж она и железная. Хамит, а как прижмешь, шелковая становится.
— Как звать-то тебя, чудо? — спросил он уже миролюбивее.
Девчушка съежилась. Попыталась выпрямить затекшую ногу — не вышло.
— Валюша…
Стандартное имечко. Что вырастет, неизвестно. Назвали бы Олей — получилась бы парикмахерша… Вадим приподнялся, обозрел салон. Движок надсадно тарахтел. Виднелась правая рука шофера, лежащая на баранке. Пассажиры не оглядывались и, похоже, ничего странного не замечали. Похихикивали женщины, кто-то бубнил нарочито басом. По салону распространялся резкий запах «правильного» пива.
— А меня Вадимом звать, — признался Кольцов, подсматривая в щель между сиденьями (привставать он больше не решался). С другой стороны сидений на него смотрели и хлопали ресницами бирюзовые глазенки.
— Я уже в курсе, — прошептала девчонка. — А подружку твою будущую зовут… М-м, не помню. Просто блондинка.
— И этим все сказано, — прыснула Катя. — Мало того, что блондинка, так еще и женщина средней моложавости.
— Позвольте, — возмутился Вадим. — Как тебе не стыдно, Валентина? К твоему сведению, блондинки тоже люди и требуют подхода. Извинись перед дамой, а я пока схожу к шоферу, оплачу твой проезд, так что можешь распрямиться, а не то искривишь позвоночник.
— Нет, не вздумай… — глазенки мигом наполнились ужасом. — Не ходи, не надо… Это злой шофер. Я видела его глаза, когда он пригнал автобус. Он так смотрел вокруг, с такой настороженностью и злостью… Он меня высадит, не ходи.
Вадим пожал плечами.
— Как хочешь, Валюша, твоя спина, не моя. Но учти, когда приедем в Любимовку этот злодей обязательно тебя вычислит. В форточку ты вряд ли пролезешь, она маленькая, придется идти мимо кабины. И вот тогда он снимет со штанов широкий мужской ремень и выбьет тебя, как половик, что, в принципе, не мешало бы сделать.
— Плевать, — упрямо проговорила Валюша. — Вы меня прикроете.
— Мы не спецназ, — возразил Вадим. И почувствовал, что краснеет — сказал неправду. Впрочем, никто ничего не понял — о своей профессии он пока не распространялся.
— Да сядь ты нормально, — покачав головой, посоветовала Екатерина, — защемишь позвоночник — будешь тогда тут арии орать. Никто тебя не увидит — кресла высокие, ты маленькая, а водитель во время движения по салону не ходит.
На некоторое время установилось молчание. Видимо, девочка переваривала советы и нравоучения. Потом прижалась к щели и забормотала:
— Ладно, уважаемые, как-нибудь сама решу, где мне сидеть и как выходить. Можете трепаться хоть всю дорогу. Вы меня не видели, а я постараюсь вас потерпеть.
Автобус запрыгал по кочкам — относительно гладкий асфальт сменился грунтовкой. Лес стал гуще — зелено-золотистые перелески сменились сумрачной чащей, состоящей в основном из хвойных деревьев. Изредка они отступали, и обнажались мшистые барьеры из каменных глыб, заросшие на макушках травой. Лес и вправду производил гнетущее впечатление. Ничего удивительного, что где-то в его недрах в годы развитого социализма плодились закрытые объекты. Где им еще плодиться?
Разговор не клеился. Присутствие «дрянной девчонки» не давало Вадиму вести беседу.
— Нет, я так не играю, — признался он жалобно. — У меня такое ощущение, будто нас подслушивает и подсматривает вся планета.
— Неприятно, да, — согласилась Катя. — Боюсь, до Любимовки придется помолчать. Вы не знаете, как долго ехать?
— Никогда не ездил, — вопрос поставил Вадима в тупик. — Но говорят, до Любимовки километров сто двадцать. За Аргалакским лесным массивом — а по нему мы как раз и следуем — трасса на Парабель. Дай бог выберемся, там покатим поэнергичнее.
Блондинка подалась вправо, вытянула шею — старалась рассмотреть, чем там занимается девчонка. У Кати был ровный золотистый загар — от корней волос, венчающих лоб, до худенькой ключицы, дерзко смотрящей из распахнутого ворота байковой рубашки апаш. Очевидно, прошедшим летом Екатерина в отличие от Вадима времени не теряла. Он тоже обернулся. Безбилетница вняла совету: скрючилась с ножками на сиденье, отвернулась к окну. Мерно подрагивал смешной помпон. Очень трогательно. Не страдающий излишней сентиментальностью, Вадим почувствовал жалость. С девчонкой явно творилось неладное. Не может просто так ребенок, без денег и «конвоя», оказаться в автобусе, идущем неизвестно куда.
— Эй, граждане, производится бесплатная раздача пива! — раздался в начале салона веселый голос, и над сиденьями возник безволосый с улыбкой до ушей. В руках он подбрасывал две емкости из темного стекла. — Подходите, граждане, налетайте!
— Вот она, широкая русская душа, — шепнул Вадим. — Наберут бутылок двадцать, чтоб потом не отвлекаться, а после не знают, куда девать. Вы не хотите пива, Катя?
Блондинка покачала головой.
— Не хочу. Я считаю, что все надо делать вовремя. Летом пить пиво и сухие красные вина, в сентябре неплохо бы пошел «Токай» семьдесят шестого года…
— А зимой белый «Мартини» и портвейн «Саваж» с безумным послевкусием, — подхватил Вадим, — особенно при горящем камине и любовно сервированном столике. Вы не хотели бы составить мне компанию, Катя? Я знаю один превосходный камин. Это на углу Красного проспекта и Потанинской, двор недавно лопнувшего банка. Скажем, в конце сентября? Вы добьетесь просветления и прозреете, обещаю.
— А вы не опережаете события? — Катя покосилась на подозрительно застывший помпон.
— Ну что вы, — Вадим перехватил ее взгляд. — Я всего лишь мечтаю, Катя. Мечты в теории опережают воплощение их на практике. К сожалению… — он закрыл глаза, откинул голову и добавил: — А в паузах между сбычами мечт уместно и пиво. В любую погоду. — Однако за пивом он не пошел. Сколько ехать, неизвестно, а мочевой пузырь не резиновый.
Кольцов не помнил, сколько прошло времени. Он не спал, в памяти крутились события последних дней, вспоминались причины, вынудившие его оказаться именно в Томской губернии, а не где-нибудь, скажем, у экватора. Слух фиксировал звуки. Валюша на заднем сиденье тяжело вздохнула, зашуршала курточка. Скрипнули кроссовки — девочка поменяла позу. Зашумел народ в передней части салона. Минуту назад красавчик «мачо», охотно присоединившийся к дармовому угощению, рассказывал бородатый анекдот, слушатели лениво хмыкали, а дамы, как ни в чем не бывало, трещали, вернее, трещала одна, а другая поддакивала. Теперь в голосах звучали нотки недоумения и взволнованности. Заговорил целый хор, но Вадим различил лишь одну фразу — «Чего-то, мужики, я не втыкаюсь», — которую проговорил безволосый. Вадим открыл глаза. Машинально глянул на циферблат — полтора часа в пути, верст восемьдесят отмахали. За шторами — нескончаемые ельники, ничего нового или необычного. Необычным было только то, что автобус ехал не укатанным большаком, которых даже в удаленных уголках Сибири хватает, а какой-то узкой лесной дорогой, буквально раздвигая еловые лапы.
Кольцов покосился на соседку. Катя дремала, склонив на плечо симпатичную головку. На «камчатке» завозилась Валюша, узкая ручонка вклинилась между сиденьями и ущипнула Вадима за плечо.
— Эй, слушай, мы какую-то сетку проехали…
— Ты что, офигела? — Кольцов вздрогнул от боли. — Какую еще сетку?
— Откуда я знаю, какую? Сетка в лесу. Ее деревья прикрывали, а я увидела. А еще фигня какая-то вроде шлагбаума. Но не шлагбаум… а такая, знаешь, железка на катушку похожая, на нее еще канаты наматывают, когда корабли пристают.
— Кнехт? — окончательно очнулся Вадим. — Ты точно офигела, Валюша…
— Не-е, глюки — это не мое, — девчонка припала ртом к щели и зашептала. — С нее канат еще съехал, и такая фигня вроде калитки откатилась. Слушай, а куда мы заехали, а?
Пассажиры начали испытывать беспокойство. Мужчина с женщиной наперебой требовали у шофера объяснений. Коренастый поднялся и, не спеша, отправился в кабину — за информацией. Вадим закусил губу — недаром его беспокоило чувство опасности. Он откинул штору. Красоты дикой Сибири закончились на огромной разлапистой ели — древней и почти черной. Чаща расступилась, возник бетонный забор в два человеческих роста. Дырка в заборе (или врата?)… Автобус подбросило на мощном ухабе. Вадим чуть не вывалился в проход. Ойкнула Валюша, загалдел народ. Екатерина открыла глаза и завертелась.
— Это что?..
Автобус заскрипел тормозами и резко остановился.
— У меня резонное подозрение, что это не Любимовка, — пробормотал Вадим.
— Да что ты говоришь? — съерничала Валюша. — Это ежику понятно. А нам, между прочим, нужно в Любимовку.
— А ну, не возмущаться, граждане! — зычно произнес шофер. — Автобус заказной — куда заказывали, туда и прибыли. Просьба не расходиться, за вами придут.
Озадаченные пассажиры разом замолчали. Хлопнула дверца кабины — понимай как знаешь. Вадим перехватил испуганный взгляд Екатерины.
— Вадим, — прошептала та, покрываясь белыми пятнами, — это обман… Этот автобус и не должен был ехать в Любимовку… Нет такого рейса, они специально подстроили. Зачем?
«А вот сейчас и узнаем», — предчувствуя нечто ужасное, подумал Вадим.
Интрига была налицо, однако с дальнейшими событиями вышла заминка. Обещанный «гид» не явился. Отойдя от шока, пассажиры зашевелились. Через окна просматривалось какое-то круглое сооружение буро-болотного цвета, кусты волчьего лыка с сочными ягодами, налепленными на кору, шиповник, деревья, бетонный забор, плотные ельники по ту сторону забора. Людей не было. Кабина водителя оказалась пуста, двери в салоне закрыты. Куда подевался этот кожаный рулила, никто не мог сказать — как сквозь землю провалился. Вышел и сгинул… Испуганные пассажиры не обратили внимания на Валюшу — девчонка прицепилась к Вадиму и Кате, как репей.
— Что за дела? — возмущалась горбоносая брюнетка. — Люди дорогие, объясните, это что — гоп-стоп-засада? А за каким тогда, извиняюсь, хреном к нам никто не идет?
Полноватая особа с пепельными кудряшками — спутница брюнетки — с затравленным видом помалкивала, с надеждой поглядывая на представителей сильного пола. Худой очкарик как-то судорожно протирал пальцем очки; красавчик-мачо метался по проходу. Бородатый даже не делал попыток приподняться — кусая губы, он сидел на переднем сиденье и напряженно смотрел в окно. Безволосый втиснулся в кабину, проволок задницу по водительскому креслу и, распахнув дверцу, бодро возвестил:
— Эй, толпа, шуруйте сюда, здесь свобода…
— Еще чего, — возмутилась брюнетка, — да мы с Лариской не пролезем, ты чего, Борька, издеваешься?
В общем-то она была худой, чего не скажешь о соседке. И чего развыступалась? Молчаливый крепыш пытался открыть дверцы в салоне. Но пневмоцилиндры держали мертвой хваткой.
— Эй, помоги, — бросил крепыш красавчику.
— Меня уже кинули, спасибо, — горе-мачо начал покрываться какими-то трупными пятнами. Не выдержав пристального взгляда крепыша, он отвернулся. Вадим пришел на помощь — вдвоем, поднажав, они сдвинули двери с мертвой точки, сжали створки, а маленькая Валюша, оказавшаяся сообразительной, забралась им под ноги и вставила распорку — какой-то валик с резьбой, подобранный на полу в кабине.
— А это что за серая шейка? — удивился крепыш, обнаружив присутствие в компании особы не самого старшего школьного возраста.
— Это со мной, — неохотно пояснил Вадим.
— Не садился ты с ней, — без комплексов переходя на «ты», заметил обошедший кабину безволосый.
Вадим невольно улыбнулся, подзывая жестом к выходу Катю.
— Ехали долго. Родить успели, воспитали. Хреново, правда, воспитали…
Добрая шутка подняла настроение, но ненадолго. Глазам вышедших из автобуса предстало безрадостное зрелище.
Это было странное место. Заповедная глушь. Шумел вечнозеленый лес. Высокий, бетонный забор окружал двор, строение и несколько пристроек. Позади остались массивные ворота — через них и въехал на территорию автобус — внушительная стальная плита, глухо замкнувшая разрыв в заборе. Ограждение, по всей видимости, представляло собой четырехугольник — впереди стена, параллельная первой, и слева аналогичная, перпендикулярная этим двум. От забора до забора — метров сто, то есть территория ограниченная и небольшая. Слева сарай с углем. Поодаль — треугольное строение с остроконечной вершиной; слишком мало, чтобы называться зданием — похоже на вход в овощехранилище или иное подземное сооружение, чему и косвенное подтверждение — закрытая железная дверца. За «хранилищем» — продолговатое сооружение со скобами на дверях, вроде гаража, обросшее кустами. Напротив гаража, прямо по курсу — открытая беседка — объект нелепый и практически упавший. Опять кусты, хаотично растущая трава, у забора — пышные ели с плотными юбочками. Справа от подъездной дорожки, утонувшей в чертополохе, — залитая гудроном крыша. Такое ощущение, словно домик осел в землю, придавленный прессом. Так и должны, наверное, выглядеть бойлерные, котельные, подстанции, или какие там еще объекты, ответственные за обеспечение отдельно стоящих зданий…
Ротонда возвышалась в правом дальнем углу огороженной территории. Умело замаскированная гигантскими елями, вряд ли она могла просматриваться сверху. А если и могла, то какие тайны раскроешь с высоты полета геликоптера? Не идеально круглая, но и острых углов в здании не было. Три кирпичных этажа, на последнем окна мутные, непроницаемые, на остальных обыкновенные; в центре, напротив подъездной дорожки — примитивное крыльцо с козырьком, дверь. Остро пахло полынью.
Люди теснилась у автобуса, не решаясь от него отойти. Долго молчали. Первым выразил отношение к происходящему безволосый. Внимательно осмотрев окрестности, повторно заглянув за автобус, он вернулся и озадаченно проговорил:
— М-да, занятно, господа.
— Обстановка в высшей степени романтическая, — поддержал крепыш.
— Не вижу ничего романтичного, — процедила брюнетка. — Вижу подлый обман. Где мы, уважаемая толпа?
— Это не Любимовка, — кутаясь в тоненькую ветровку, проскрипел очкарик. Вадим вздрогнул — этот вшивый интеллигентишка повторил его слова.
— Возмутительно, — подал голос красавчик. Этот субъект уже не казался насмерть испуганным. — Что же следует, господа, — похищение? Мы заложники? Каждый из нас по своим делам отправляется в Любимовку, лично у меня времени в обрез, а попадает куда?.. Где эти чертовы похитители? Где водитель, в конце концов? Да нет же здесь никого!
«А по своим ли делам мы направлялись в Любимовку?» — подумалось Вадиму. Еще недавно он гнал эту мысль, но она оказалась навязчивой.
— О, господи… — пухлая дамочка с симпатичным лицом (вроде бы Лариса) обняла руками плечи и принялась затравленно озираться.
Бородатый вытер рукавом пот со лба, хотя жары, собственно, и не было.
— Так-то оно так… — его голос неприятно поскрипывал, — но вместе с тем и не так. Как мы можем ручаться, что здесь никого нет? В лесу мы видели подобие пропускного пункта. Кто-то же нас впустил? Мы въехали сюда… — толстяк в растерянности обернулся, — кто-то закрыл за нами ворота. Да и водитель… Не мог он просто так раствориться в параллельном мире. Он где-то рядом, спрятался…
— Но зачем? — побледневшая Катя сжала Вадима за локоть.
Крепыш проигнорировал вопрос и с иронией ответил толстяку.
— Похвально, уважаемый. Терять в экстремальной ситуации позволительно любую мелочь — веру, храбрость, деньги, но только не умение мыслить логически. Вы правы.
— Может, перестанем «выкать»? — предложил Вадим.
— Отличное предложение, — охотно отозвался безволосый, — лично я давно перестал. А вот что касаемо шофера, тут я, возможно, догадываюсь… Мы встали у какой-то торчащей из земли хреновины, похожей на вход в типовое овощегноилище. Представьте на минутку, что там не овощи гниют, а имеется, скажем, проход в дом. Водитель спрыгнул с подножки, открыл дверь, и адью…
— Так надо же за ним, е-мое… — встрепенулся очкарик.
— Проверено, — кивнул безволосый, — дверь закрыта изнутри. Дураков нет.
— Я говорила тебе, что это злой шофер? — Валюша ткнула Вадима в бок. — А ты не верил, вот теперь будешь знать.
— Так что же нам делать-то, господи? — плаксиво вымолвила особа с пепельными волосами. Из всей компании она казалась наиболее испуганной, хотя ничего трагичного, если вдуматься, пока не происходило. Может, предчувствовала?
— Надо убираться из этой дыры, — хмуро предложил Вадим, — других вариантов не вижу. Ходить и аукаться по территории как-то не греет.
— А как насчет вот этого? — ребенок оказался не только сообразительным, но и наблюдательным. Валюша задрала палец куда-то вверх, и все невольно проследили за его направлением.
Над периметром забора тянулась лохматая и колючая проволочная спираль, похожая на мочала травы, свисающие с обрывов по берегам рек. А выше, цепляясь за штыри арматуры, насаженные с трехметровыми промежутками на стену, вился тройной ряд еще одной проволоки. Она была натянута и слегка наклонена к земле.
— Обладая некоторыми акробатическими навыками, мы ее сделаем, — неуверенно сообщил безволосый, вставляя в зубы сигарету.
— Не дадут, — фыркнула брюнетка. — Не забывайте о том, что за нами наблюдают.
Безволосый пожал плечами и щелкнул серебристой «Зиппо». Слишком нервно он это сделал — для извлечения пламени не требуются бычьи усилия.
— Ну-ка, дай, — протянула ручонку Валюша.
Просьба была необычная — все замерли. Безволосый нахмурился. С сомнением покосился на девочку, на зажигалку в руке и, видимо, не нашел причин отказать ребенку. «Зиппо» перекочевала в узкую длань. Валюша сжала кулачок. Затем подскочила к воротам, размахнулась — и швырнула. Неплохо развита, машинально отметил Вадим; до того, наверное, как ее не поперли из школы (или сама не сбежала), по физкультуре преуспевала… Зажигалка ударилась в верхний натянутый ряд, отскочила на соседний — контакт металла с металлом повлек интересный эффект — противно затрещало. Проскочила голубоватая искра с дымком. Зажигалка отскочила от стены и упала Валюше под ноги. Она присела на корточки, прикоснулась к ней — боязливо, как к мертвой гадюке. Подняв двумя пальчиками, швырнула в толпу.
— Лови, теплая!
Безволосый в молодые годы неплохо играл в лапту. Невозмутимо поймал свою «Зиппо», зачем-то понюхал, убрал в карман.
Тишину нарушало только завывание ветра в кронах деревьев. Сообразительность ребенка просто пугала. «Выпороть бы ее от души, — тоскливо подумал Вадим, — дабы излишки ума выбить».
— Я догадывался, я подозревал… — понесло красавчика. — Это электрический ток, сеть под напряжением, понимаете?.. Закрытая зона, секретный объект… Чтобы чужие не вошли…
— И свои не вышли, — хихикнул очкарик. Но сам испугался своих слов и, стремительно бледнея, стал озираться.
— Вот мы и пленники, — обреченно, тоном, констатирующим отрицательный, даже провальный результат эксперимента, произнесла плотная дама.
— Ну что ж, — безволосый докурил сигарету, по привычке затушил ее слюной и прилепил к дверце автобуса. — Ну что ж, господа, ситуация становится в высшей степени любопытной. Не пора ли нам познакомиться?
«Да знакомы мы, знакомы!» — забилась раненой птицей под черепной коробкой у Вадима мысль…
Язвительную брюнетку звали Жанной Данович, о чем она поведала сквозь недавно отбеленные зубы (классическое русское имя, согласились крепыш с безволосым). Соседка Жанны по автобусу назвалась Ларисой Рухлядой — с брюнеткой она не знакома, сошлись с ней в унылом универмаге Славянки, не поделив последнего в галантерейной секции «крабика» для волос. По ходу препирательств дамы выяснили, что ожидают один и тот же автобус на Любимовку, обе приехали из одного города и обе истово ненавидят провинцию, амбициозно считая себя столичными жительницами (за Уралом, если кто не помнит, имеется собственная столица).
Безволосый с крепышом и вовсе познакомились у подножки автобуса, сойдясь на почве любви к сигаретам «Marlboro light». Первый отзывался на имя Борис Уралов (можно Борькой, без проблем), второй — на Максима Журбинцева (соответственно, Макса). Худощавого очкарика звали Колей Сырко, бородатого и вечно потеющего — Антоном Гароцким, красавчика — Володей Мостовым. Он снял, наконец, ненужные в середине сентября черные очки, показав объятые ужасом глаза, и окончательно утратил облик мачо, представ обыкновенным трусом.
— Это смутно мне напоминает… — начал Вадим.
— Вы тоже мне смутно напоминаете, — перебил его Макс, — одного парня с военной выправкой, сошедшего сегодня утром с Н-ского поезда и отправившегося в пристанционный буфет. Он ехал во втором вагоне, я — в третьем. Бедняжка, подумал я тогда. В этом дурацком буфете парню предложат ледяной чай и очень неприятное обслуживание. А по его виду он не привык пить ледяной чай.
— Так оно и вышло, — согласился Вадим. — Но кипяток я успел набрать в поезде, а растворимый кофе ношу с собой, так что не пропал. Могу предложить — в термосе еще осталось.
Тут и вспомнили про холодное межсезонье. Первым запрыгал очкарик, лишенный теплой одежды и жировых запасов. За ним и другие с недоумением обнаружили, что не май на дворе, пора прятаться. За прошедшие четверть часа к компании никто не вышел. Мнения разделились — одни предлагали отсидеться в автобусе, другие — исследовать территорию, в частности, дом, отогреться, а заодно и прояснить по возможности ситуацию. В случае похищения обязаны иметься похитители, иначе как-то глупо и не по-людски. Первые резонно возражали, что в могилу никогда не поздно — едва ли похитители за дверьми готовят радушный прием с фуршетом. На что вторые не менее убедительно утверждали, что чему быть, того не миновать, температура в автобусе через час сравняется с температурой окружающей среды, и вообще, держать в нем оборону — это полный параноидальный бред. Решила за всех опять же Валюша. Никто не видел, как она исчезла. Девчонка крутилась подле автобуса, а затем ее куда-то унесли черти. Опомнились, когда распахнулась дверь на крыльце ротонды, и недовольный детский голосок сообщил:
— Эй, вы там зимовать собрались? А в доме, между прочим, тепло и никого нет.
Вадим поражался сочетанию в этой девочке пугливости и бесшабашной отваги. Кроме того, этот ребенок в суждениях и взглядах на жизнь мог заткнуть за пояс любого взрослого. Очевидно, последние в этой жизни крупно досадили Валюше, раз она взяла себе за правило обороняться от них всеми доступными ей методами.
В доме действительно было сравнительно тепло. Еще удивительнее было наличие электроэнергии, что наводило на мысль о дизель-генераторе, припрятанном где-то неподалеку. Нажатием выключателя активировались две маломощные лампочки — одна над дверью, другая слева — у деревянной лестницы. Дом не выглядел жилым. Если в нем и протекала жизнь, то довольно скрытая. Пахло плесенью и пылью. Облупленные стены напоминали тюремные. Холл представлял собой урезанный сектор окружности. Слева по дуге — окно с видом на беседку, в конце дуги — обшарпанная лестница. Справа от входа — стена с дверью, она заканчивалась уходящим направо коридором. В конце коридора имелась еще одна лестница, с нее неплохо обозревалась предыдущая, поскольку обе находились на одной линии. Второй коридор, перпендикулярный первому, насквозь просматривался от входной двери. Он завершался мутным, непробиваемым стеклом. Коридор отделял два глухих простенка, за каждым — помещения. Двери последних выходили в холл; одна практически у спуска со ступеней, другая напротив — на повороте к правой лестнице.
Протяжно скрипнув, двери отворились. Особых тайн убранство помещений не открывало. То, что слева, предполагало, видимо, кухню. Под решеткой с вентиляцией имелась допотопная плита со съехавшими к центру конфорками. При повороте рукоятки плита включилась, но нагревалась вечность. В шкафах и холодильниках — пустота («Мышь повесилась», — презрительно поджав губы, сказал Борька), лишь в одном из шкафов громоздилась пустая посуда, ржавые ложки, вилки, окаменевшая соль, да на подоконнике — пепельница в виде оскаленного черепа, набитая окурками двадцатилетней давности. Проржавевший кран с трудом провернулся — воды не было. Соседнее помещение когда-то служило столовой — здесь тоже не функционировал рукомойник, имелись три стола с толстым слоем пыли, разбросанные стулья. Пожелтевший календарь 83-го года — с целомудренной девицей в сарафане, обернутой вокруг березки. Последнее помещение на этом этаже вообще непонятно для чего предназначалось. Начиналось оно туалетом с неработающим унитазом (для чего комнатка, впрочем, понятно), а завершалось небольшим залом, вместившим в себя две ободранные тахты, кресло и трухлявый длинный шкаф с пустыми полками. «Комната охраны», — предположил Макс Журбинцев, на что осталось лишь пожать плечами — охранять-то вроде нечего.
На втором этаже дела обстояли проще. Лестницы уходили дальше — на третий этаж. А между ними, в передней части здания, раскинулся обширный холл — пустой и гулкий. За лестницами и вместительным санузлом с загородкой для душа по хорде окружности тянулись четыре комнаты — абсолютно одинаковые сегменты круга с мутными окнами на задний двор, скрипучими половицами и остатками обоев на стенах. Дверные ручки кто-то свинтил, но проблем с открытием не было — трухлявое дерево давно перестало представлять гладкую поверхность. В каждой комнате имелось по четыре кровати. Вариант почти армейский — типовые четвероногие лежаки со стальными дужками. Ни белья, ни матрасов — только ржавые пружинные сетки, издающие при контакте с телом душераздирающий стон. В изголовье кроватей — стандартные тумбочки (внутри ничего, кроме пыли), под кроватями — догнивающие половики. У дверей встроенные шкафы — сплошная затхлость, на потолке крючья от люстр, вполне пригодные, чтобы повеситься. Никаких лампочек, светильников, лишь черные от грязи выключатели образца семидесятых (сейчас такие и не делают).
— У меня дежавю… — простонала Лариса Рухляда, грузно оседая на кровать. Сетка затрещала. — У меня такое ощущение, что я была в этой комнате… — ее глаза опять наполнились слезами, подбородок дрожал. Жанна опустилась напротив, закусив губу, уперлась взглядом в окно. Она тоже что-то вспомнила. И упорно гнала воспоминания.
— Третий этаж на замке, — уныло бухнула Валюша, появляясь в комнате, где собрались почти все «пострадавшие». — Там две двери и обе железные.
— Вот именно, — за спиной девочки возник Борька Уралов, — эти двери можно только динамитом. Интересно, там что? Или кто?
Лариса опустила голову и съежилась. Комната страха — самое место для соплей.
— Влипли, — ругнулся красавчик Мостовой, — да еще и заплатили.
— Самое время подумать о деньгах, — согласился Макс Журбинцев. — А если присовокупить сюда билет на поезд, автобус до вокзала… или такси — это уж кто как добирался…
— Мы заплатили давно, — не обращая внимания на его иронию, проговорила Лариса. — Мы заплатили много лет назад и платим по сей день и будем платить, пока нас не сведут с ума одного за другим…
— Бредит, — вздохнул Гароцкий.
— Послушай, Кассандра ты наша, — разозлился Мостовой, — хватит капать на мозги, без тебя на душе тоскливо. Ну, давай разляжемся и начнем стонать, пока нас тут действительно не замочат. Выбираться надо, пока нет никого — подкоп рыть, напряжение отключать… Неужели нет никого, знакомого с электричеством? Не поверю. Я бы и сам попробовал, но я больше по радиоделу…
Он выдохся, замолчал и как был, в гневе, растрепанный, со сверкающим взором, раздувшимися ноздрями, так и замер, уставясь почему-то на Вадима.
«Видимо, считает, что я электрик», — подумал Кольцов.
Видок у Мостового в неистовстве был вполне эффектный. Даже Жанна, прикусив губу, вперилась в него с каким-то девчачьим интересом.
— Знойный мужчина, мечта поэтессы, — констатировал очкарик Коля.
Мостовой вздрогнул и посмотрел на Колю, как на ничтожество. Сырко стоически выдержал взгляд. Он тоже сидел на койке, набычась, сжав рот, и его очки в полутьме загадочно поблескивали.
«И этот непрост, — подумал Вадим. — Первый страх проходит, люди начинают демонстрировать свои качества».
— Ладно, горожане, не надо рыпаться, — объявил Уралов. — Все мы, как я погляжу, горазды на подколки и втайне верим в свою исключительность. Займемся из интереса чем-нибудь общественно-полезным. Идея номер один. Но сразу предупреждаю — бездарная. Пойдемте на улицу.
Голова у Вадима разболелась со страшной силой. Череп давило со всех сторон — до физической боли. В висках стучали молоточки. Кольцов знал — если бездействовать, голова превратится в огненный шар, поплывут круги перед глазами, и ему останется только соболезновать… Он машинально оттянул молнию на боковом кармашке сумки, бросил в рот горсть таблеток. Дикая боль настигала всегда внезапно — в среднем раз в месяц. Переносить ее на ногах — лучший вариант. А если рядом кровать, и нет воли сохранять вертикальное положение, то начинаются галлюцинации — его уносит в воспоминания, истинные и ложные, раздутые до крайностей, и тогда он запросто может лишиться сознания…
Вадим спустился во двор последним, когда Борька Уралов уже ковырялся в кабине автобуса, а остальные неприкаянно болтались без дела.
— У него получится, — вещал коренастый Макс, — Этот парень от скуки на все руки, не то что автобус — подбитый танк заведет.
— Готово! — выпалил из кабины Борька. Ему удалось, видимо, сцепить в раскуроченной панели нужные проводки: движок глуховато зарычал, заработал с перестуком, наращивая рев. Не давая ему заглохнуть, Борька щедро давил на акселератор.
«Бесполезно, — продираясь через частоколы боли, подумал Вадим, — мы не одни в этом лесу… И на этой территории не одни… За нами будут наблюдать, пока мы без толку копошимся. А попробуем сбежать, они выйдут из тени…»
— А ну, расходись, честной народ! — гаркнул Борька, являя в окно улыбающееся лицо, — этюд со смертельным исходом, алле-оп!
— Ну уж хренушки, выходи, — Журбинцев распахнул дверцу. — Ты, мавр, свое дело сделал, так ступай к едрене фене. Доверься специалисту.
Борька вредничать не стал. Вылез из кабины и на вопрошающие взгляды «блокадников» охотно пояснил:
— Этот парень — каскадер… Не-е, ребята, правда, он сам в автобусе рассказывал. Помните мыло «Горячие денечки»? Как эфэсбэшник из самолета в море ахнул? У него там какие-то проблемы с главарем мафии образовались, ну, он и решил не дожидаться. Семьдесят метров — и с концами в воду. Это Максик наш трудился — по семьсот рэ за трюк.
«Бесполезно… — будто кто-то сверлом дырявил мозг. — Бесполезно, бесполезно… Не пробьет автобус стальные врата — он не танк. Ему и разогнаться-то негде…»
Но хотеть-то не запретишь. Максим медленно повел машину, давя шиповник, протиснулся между беседкой и домом, какое-то время ворочался в «зеленке» за беседкой. Наконец грузно развернулся. Еще не миновал беседку, как двигатель взревел: словно всадник пришпорил коня — первая передача, вторая… Он выжал из машины все, что мог. Зрелище впечатляющее — наращивая скорость, автобус помчался к воротам. Удар был беспощаден, при таком не выживают, но за секунду до столкновения сжатое в пружину тело вырвалось из кабины и, кувыркаясь, полетело под забор — в заросли полыни.
Шлепок был смачный. Кабину расплющило, как пластилиновую, оставшуюся часть словно присоской прилепило к воротам. Последние устояли. Более того — всей своей на три четверти распотрошенной массой автобус перегородил ворота, создав желающим выехать дополнительные непреодолимые трудности.
Толпа издала возглас разочарования. Уралов помог подняться копошащемуся в кустах Журбинцеву.
— Давай уж руку, вредитель… Ладно, не расстраивайся, лучше тебя все равно никто бы не сделал. Я говорил — бездарная идея.
Головная боль окончательно озверела. От таблеток толк появится не скоро, через четверть часа, не раньше — если вообще появится. Народ принялся разбредаться, а Вадим уже не мог сохранять нейтральный вид. Как он оказался в помещении, нареченном Максом комнатой охраны? Машинально кинулся туда, где имелось ближайшее койко-место? Он растирал виски, но не помогало, Кольцов стиснул зубы и уткнулся в вонючий валик тахты. Когда за его исцеление взялась кудесница, он был уже почти никакой… Она заставила его повернуться на спину, взяла голову обеими руками, сжала какие-то точки за висками… И когда боль из пульсирующей стала тупой и ровной, принялась равномерно водить ладонями в прямой близости, посылая под корку импульсы «противоядия». Вадим открыл глаза, увидел свою блондинку — Катю Василенко. Она еще не завершила процедуру. Личико было бледное, сосредоточенное, руки работали, совершая над макушкой больного загадочные пассы. Из-за плеча блондинки выглядывала любознательная мордашка Валюши.
— Вам легче? — озабоченно спросила Екатерина, не прерывая манипуляций.
Вадим разлепил губы:
— У вас попугай на плече, вы знаете?
— Знаю.
— Сам ты попугай, — оскорбилась девчонка.
— У меня на месте головы — паровозная топка. Но сейчас уже лучше, Катюша, спасибо. Вы врач? У вас так здорово получается, просто не верится. А я всегда считал, что врачи не лечат, а зарабатывают…
— Я менеджер турфирмы «Баттерфляй», вы забыли, а ведь я вам говорила.
— Сбойчик в программе, — ехидно хихикнула Валюша, — глючит, как наркоша, и памяти осталось на два дырявых байта. Я вам тут не мешаю, ваше нежнейшее величество?
— Да черт с тобой, оставайся, — пробормотал Вадим. — Но только не в качестве семейного урода. И крыльями поменьше хлопай. — Он, сдерживая дыхание, приподнялся — боль стихала, вместе с болью угасала долбежка под черепом — словно поезд, уходя, постукивал по стыкам рельсов.
— Ужаснейшая штука, эта головная боль, — убирая со лба руку, вздохнула Катя. — У меня такие же приступы. Как по заказу — раз в два месяца. Сама себя врачую. У вас прошло?
— Бесследно, — пробормотал Вадим, вслушиваясь в последние «паровозные гудки». Удивительные дела творятся в этом доме…
«Идея номер два» по эмоциональности и накалу страстей не уступала первой.
— Я не знаю, какой там ток пропущен по проволоке, — объявил Борька. — Триста пятьдесят вольт, пятьсот или сорок тысяч, но замкнуть можно все, что угодно. Если соединить все три провода — а это либо три фазы, либо ноль и две фазы — произойдет короткое замыкание, выбьет трансформаторы, и линия, соответственно, обесточится. Не знаю, какой от этого прок, перелезть через спираль мы все равно не сможем, но попытка не пытка, верно?
— Мы попробуем взлететь? — удивился Макс.
— Попробуем, — кивнул Уралов. — Я вижу два варианта в создавшейся ситуации. Замкнуть проволоку длинным штырем или притянуть верхние провода к нижнему. Первый вариант — непроходной: во-первых, нет штыря, во-вторых, этот номер можно провернуть, только сидя на стене, свесив ножки. Для второго варианта тоже нужно найти подходящий инструмент, но это реально.
Сказано — сделано. В результате недолгих поисков из-под крыльца был извлечен обросший плесенью садовый инвентарь: две лопаты, грабли, ржавое ведро с лягушкой.
— Отлично, береза — самый подходящий материал, — сказал Борька, берясь за черенок граблей. — Пробойный предел — сорок тысяч вольт на миллиметр площади — практически безвредно. А теперь давайте подумаем, как взлететь.
Взлетал Борька довольно неуклюже. Из столовой совместными усилиями приволокли стол — массивный и прочный — и приставили к стене. Журбинцев уперся руками в стену в позе «братка», прибранного омоновцем, Вадим и Мостовой стали помогать Борьке взойти на плечи Максу, а остальные стояли в качестве благодарных зрителей.
— Хреново у вас получается, — комментировала антрепризу Жанна, — синхронности не хватает. Мостовой, ты не сачкуй — посмотрите на этого лентяя, девоньки! Ты нормально держи, за задницу. Брезгливый какой. И ногу поставь — видишь, у Макса пятка скользит…
Самое противное заключалось в том, что тоководное ограждение ниспадало «елочкой». Верхний ряд служил макушкой, последующий отступал от вертикали, третий уходил еще дальше. Вытянувшись во весь рост, Борька легко цеплял верхний ряд, но тянул его в пустоту. Для зацепа следующего требовалось подняться выше, чего он сделать из положения, в котором оказался, не мог. Несколько раз он пытался натянуть провод, но очень быстро вспотел.
— Все, не могу… — отдуваясь, Борька опустил грабли.
— Бросай… — прохрипел Макс. — Ты не баба, держать тебя часами… Мне и бабу-то держать невелика охота…
— Слезай, Борис, — поддержал Вадим, — мартышкин труд. Ну, замкнешь ты эту проволоку — все равно не перелезем. Надо переправу из фуфаек мостить, а где мы их возьмем? А у нас женщины…
Не успел он договорить — Уралов уже сполз. Грабли полетели в одну сторону, сам в другую. Свалился он не очень изящно, но неплохо — Вадим успел поддержать, и Борькин затылок не пострадал. Мостовой даже пальцем о палец не ударил, чтобы помочь, — стоял и злобно фыркал, выражая недовольство видением дел. «При чем тут бабы, — красноречиво говорила его физиономия, — самим спасаться надо, не до баб…»
Идея номер три в интерпретации Борьки звучала следующим образом: не гнать коней по бездорожью, а сесть за стол и обсудить положение вещей. Тарарам с автобусом не произвел впечатления на скрытых злодеев. Дом молчал. И лес помалкивал. По истечении получаса, когда стало очевидно, что явление хозяев откладывается и дальше, «гости» собрались в столовой. У кого имелись съестные припасы, выкладывали в центр стола. Горка получалась приличной, но какой-то бесполезной. Лимонад в пластиковой бутылке, остатки пива «Крюгер», несколько пачек печенья; Вадим выставил термос с кофе, Лариса — пирожки с печенкой, Мостовой, помявшись, присовокупил к «общаку» аккуратно нарезанные бутерброды с салом, а Коля с Катей, словно сговорившись, — по полпалки одинакового сервелата производства одного и того же мясокомбината.
— Не густо, — посетовала брюнетка Жанна, завершая натюрморт сыром «Хохланд» и крохотной упаковкой персикового нектара.
— Не густо, — согласился Макс, — зато имеем возможность подвести первые итоги.
— А что тут подводить? — всколыхнулся Мостовой, весьма остро отреагировавший на потерю сала. — Жратвы нет, воды нет, тепла нет, освещение только в холле, выйти нельзя, сотовой связи нет, и вообще я не понимаю, где я…
— А через пару часов стемнеет, — добавил очкарик, вороша спутанную шевелюру.
— Сотовая связь действительно не работает, — невозмутимо подтвердил Борька, — по крайней мере, у меня и Мостового. Остальные проверили? Сомнительно, согласен, лично мой роуминг распространяется только на Томск, глухомань вообще не в счет…
Все молчали. Имеющие мобильники давно убедились в отсутствии связи. Да и кому звонить? Родным? — «Ах, родные, мы тут влипли в историю…» Или в томскую милицию? — «Приезжайте скорее, господа омоновцы, мы не знаем из-за чего, не знаем почему вдруг пали жертвой дурного розыгрыша, вам случайно не известен лесной массив между Славянском и Любимовкой — всего-то верст сто, если поперек. Ехать мимо елочек, спросить у дятла…» Бред. Ни один службист в Российском государстве, будь он даже трижды порядочный, не пойдет на это сомнительное предприятие. А что говорить о непорядочных, которых большинство?
— Понятно, — расценил молчание Борька, — можете выбросить свои железки и забыть о техническом прогрессе.
— И все же здесь кто-то есть, — опять стал гнуть свою линию бородатый Гароцкий. — Повторяю для тех, кто расслабился: водитель не отправился пешком в обратную дорогу. Он что, скороход? Как открылись ворота? Тот же самый водила — воспользовался пультом при подъезде к объекту? Чушь собачья — не было у него никакого пульта. И самое интересное — кто поднял шлагбаум в лесу? Автоматика? Система распознавания «свой-чужой»? Извините, но здесь не Форт-Нокс…
— Послушайте, накормите, в конце концов, ребенка, — не выдержала Жанна. — Она проест глазами все наши припасы, а потом возьмется за нас.
— Да-да, — кивнула Валюша.
— Перебьется, — нахмурился Вадим, — наберись терпения, Валентина. Прошло совсем немного времени с тех пор, как мы сели в автобус. Будешь есть вместе со всеми. Правильно я говорю, Катя?
Блондинка зарделась. Она совсем забыла, как родила и взлелеяла в автобусе это беспутное чадо.
— Ну, я не знаю, Вадим…
— Бедное создание, — покачала головой Жанна, — с такими приемными родителями долго не протянешь. Лично я бы сбежала уже к обеду.
— А куда тут сбежишь? — хмыкнул Борька.
— Послушай, Кольцов, — оголодавший ребенок желал заполучить свое, — а почему ты не спросишь, когда я ела последний раз ДО ТОГО, как села в автобус?
Вадим невольно стушевался. Ему совершенно невдомек было, где и сколько бродяжил этот несносный ребенок. Он с резонным городским простодушием считал, что опрятная ухоженная девочка должна быть сытой.
— На, ешь, — подпихнул Вадим к краю стола пачку печенюшек-розочек, — до лимонада сама дотянешься. Пиво не тронь. И не чавкай.
— Боже, — вздохнула Жанна, — какие штампы. Своих детей, конечно, не имеется, Вадим?
— Пронесло, — он перехватил настороженный взгляд блондинки. — Не родили как-то на скорую руку.
Чего нервничаем? Ах, уже не нервничаем.
— Вот и не заводи.
— Мы отвлеклись, — пропыхтел разогнавшийся Гароцкий (Вадим уж начал подозревать в этом потном еврее классического зануду). — По всем приметам, за нами наблюдают. При этом третий этаж заперт, подвал не поймешь где, а суженность пространства в районе левой лестницы — надеюсь, вы заметили? — явно противоречит внешним параметрам стены. Можно допустить так — из подвала на третий этаж ведет потайная лестница. А из «овощехранилища» на улице — проход в подвал. Это не противоречит образу закрытого объекта, напротив, способствует. Вспомните, спецслужбы любят подобные штучки. Таким образом, сохраняется теоретическая возможность слежки за нами. Предлагаю до поры до времени опустить вопрос, кому понадобилось за нами следить…
— А еще лучше это делать, находясь среди нас, — брякнул Вадим.
Толстяк прервал свое программное заявление. Валюша громко поперхнулась розочкой.
— А ты к чему это сказал? — спросил Коля, блеснув очками. Журбинцев хлопнул Валюшу по спине. Вадим с усмешкой оглядел уставившийся на него народ.
— Да так, навеяло. Посудите сами — очень удобно. Если кому-то действительно хочется за нами наблюдать. Много ли разглядишь с третьего этажа? Лично я не вижу здесь ни одной видеокамеры.
Вадим правильно сделал, что сморозил эту глупость. Может, и не глупость. И реакция была интересной. Валюша посмотрела на него со щенячьей преданностью — мол, знай наших, так держать, Кольцов! (Она воспринимает этот ужас как развивающую игру, догадался Вадим.) Побледневшая Катя как-то ненароком отодвинулась от Коли Сырко, который вдруг помрачнел, стянул очки и принялся их протирать о колено. Борька Уралов с Максом особенно в лице не менялись, но как-то странно переглянулись. Макс откашлялся, однако высказываться не стал. Борька заскреб ногтями по столешнице, потом потянулся к сигарете. То же самое проделала Жанна, — медленно прикурив, бросила на стол пачку, положила ногу на ногу и откинулась на спинку стула. В холодных глазах появился блеск стали. На прочих она не смотрела — их реакцию она представляла. Только на Вадима — не мигая. «Любопытно, — подумал он, — я интересен ей как распространитель вредоносной крамолы или еще почему-то?»
Остальные откровенно перепугались. Про Рухляду и говорить не стоило — если бы от страха в самом деле умирали, она была бы первой. Практически парализованная, Лариса не шевелилась, только ресницы над огромными коровьими глазами бешено дрожали. Гароцкий традиционно вспотел; Мостовой стрелял глазами в присутствующих, пытаясь сообразить, правильно ли он понял слова Кольцова и почему ему так страшно.
— А еще некоторым кажется, что они здесь были, — негромко продолжал Вадим. Не стоило замыкаться на одной теме, — необычное дежавю, согласитесь. И не только Рухляду — многих из нас терзают сомнения, но они не признаются, а судорожно ищут причину, в чем дело. Охотно причисляю себя к последним. Да, я убежден — это уже происходило. Дом, кровати наверху, выщербинка в лестничных перилах, как будто две параллельные насечки, выбитые крупным зубилом…
— Это не дежавю, — высказался определеннее Макс. Он смотрел в стол, предпочитая не показывать глаза, в которых поселился ужас.
Вадим сглотнул.
— А еще некоторым, не будем показывать на них пальцем, кажется, что мы… знакомы. Не все и не со всеми и… не совсем с теми людьми, что здесь сидят…
— Сам-то понял, что сказал? — удивилась Валюша.
— Главное, чтобы другие поняли. А они понятливые, у них развеялись последние сомнения.
— Ну, тогда я набитая дура, — пожала плечами Валюша.
— А это твоя личная проблема. Ну так что, господа… — тишина угнетала, Вадиму хотелось говорить. — У кого тут не развеялись последние сомнения? Пройдите наверх. Постойте у окна с видом на двор. Посидите на кровати, откройте тумбочку, встаньте голыми ногами на половик под кроватью. Эффект дежавю обещаю. Да что вы, в самом деле, скромничаете, господа? Мы с вами одного возраста — кому-то тридцать три, кому-то тридцать четыре. Так и должно быть. Давайте признаемся — да, нас снова собрали вместе. Неприятное обстоятельство, но пока ничего летального, расслабьтесь.
— Не-е, ни хрена не догоняю, — протянула Валюша. — Ты хочешь сказать, вы знакомы друг с другом?
— Более-менее.
— И не помните?.. Послушай, Кольцов, ты из меня полную-то идиотку не делай. У ребенка без вас жизнь тяжелая, так мне еще и в ваши отношения вникать?
Кто мог, улыбнулся. Особенно это удалось Борьке, чей зловещий череп от натянутой улыбки стал вылитым «Веселым Роджером».
— Это было так давно, деточка, — утробно проворчал Борька, — двадцать с лишним лет назад. Все эти дяди и тети были маленькими детьми. А этот дом, будь он неладен, назывался школой…
Тишина царила безупречная. Даже ветер в тайге на время стих. По оконной раме карабкался огромный бледно-серый паук. Не очень хорошая примета.
— И вы забыли о том, что с вами было? — недоверчиво спросила Валюша.
— Ну, как бы да, — кивнул Борька. — Остались отрывочные воспоминания, неясные образы, ночные глюки, головная боль. Сужу, впрочем, по себе.
— Ужасная головная боль, — поправил Вадим.
— И ничего конкретного. Кошмарный детский сон — ни черта о нем не помнишь, но вроде был.
— Чудеса в решете, — Валюша почесала макушку вместе с помпоном. — Вы хотите сказать, через двадцать лет я забуду и вас, и эту берлогу, и автобус, и то, как вы тут парили мне мозги? Да вы что, смеетесь?
— С тобой иная ситуация, девочка, — подала голос «роковая» брюнетка. Вопреки ожиданиям, ее голос потеплел. — Мы были младше тебя. Твои мозги не подвергали психологическим нагрузкам, не выжигали память, не гипертрофировали, доводя до абсурда всего лишь одну грань твоей многогранной сущности. Она ведь у тебя многогранная, да?
«Ну вот и все, — тоскливо подумал Вадим, — ОНО вернулось…»
А ведь он кривил душой. Лукавил с самим собой. Изначально, еще до приглашения в областное управление ФСБ, он понял: прошлое возвращается. Это плохо — когда не помнишь прошлого, но боишься его каждой клеточкой тела. Он пытался вытравить воспоминание за время многолетней службы в армии — не вытравил. Он чувствовал интерес к своей персоне. Спиной чувствовал. То отмечаясь ежемесячно в окружной комендатуре, то покупая сигареты в киоске, то входя во двор, где плотно сидели старушки. Даже в теткиной квартире, временно приспособленной под жилье… Звонок из ФСБ лишь подтвердил его опасения. «Зайдите, пожалуйста, такого-то числа в кабинет номер двести пять. Пропуск вам выпишут. Если вас, конечно, не затруднит». Обязательно затруднит, но кому это интересно? Кабинетик был небольшой, стильно обставленный. Чекист невысок, невзрачен, рукопожатие крепкое. О нем здесь знали — о службе в 76-й дивизии ВДВ, о неудавшейся семейной жизни, о боевых заслугах, о длительном в связи с ранением отпуске, в котором ему еще пребывать и пребывать. «Уважаемый Вадим Алексеевич, товарищ лейтенант, — голос не вкрадчивый, располагающий к доверию, — двадцать лет назад вы стали жертвой бездумного, вредного, совершенно бессмысленного эксперимента. Московскими товарищами проведено расследование, в деле поставлена точка. Скажите спасибо одному бывшему воспитаннику этой, с позволения сказать, школы. Он нанял ловкого адвоката, сумевшего доказать моральный ущерб. Отныне вам положена солидная денежная компенсация и ряд льгот со стороны государства. Поздравляем, Вадим Алексеевич. Вам предстоит обратиться в институт психологической коррекции при НИИ мозга для краткого медицинского обследования и составления необходимых документов. Данный институт занимался вами в 82-м году, и только его заключение имеет юридическую силу для подготовки требования на возмещение. В институте до сих пор хранится ваше досье, уж не взыщите. Но вам совершенно незачем волноваться — это пустая формальность, без которой, увы, дело не сдвинется с места. Базовый НИИ располагается в Томске, а институт психокоррекции, к сожалению, в районном центре Любимовка — ну, вы понимаете, у нас всегда такие «тихие» организации формировали подальше от людских глаз. Сейчас это предприятие полностью перепрофилировано. Вам подскажут, как туда добраться (и подсказали — двухчасовым автобусом из Славянки). Однако нас уже торопят — вас не затруднит появиться в институте 16 сентября, в понедельник, то есть через два дня?.. О какой сумме, вы спрашиваете, может идти речь? Простите, Вадим Алексеевич, я не бухгалтер, моя должность гораздо скромнее, спросите об этом у сутяги-адвоката, он сегодня на коне — целое НИИ «обул», но, думаю, речь идет о нескольких тысячах долларов. Распишитесь, пожалуйста, в том, что вы ознакомлены»…
Кольцов вышел из кабинета с твердой решимостью: еду. И уже через тридцать шесть часов, по мере удаления от родного края, с изумлением подумал — ловцы человеческих душ не зря едят свой хлеб. Они талантливые проводники требуемых идей — не мытьем, так катанием, не убеждением, так гипнозом. В том вагоне и включилось пресловутое «чувство опасности», которое он впоследствии безжалостно изгнал, поскольку нуждался в деньгах и больше всего хотел поставить ТОЧКУ!
С той же легкостью купились остальные — даже обеспеченные. Невзрачный человечек из 205-го кабинета умел убеждать. Это не был гипноз в чистом виде, он никого не усыплял, но действовал превосходно. Никто не усомнился, что человек говорит только правду и ничего, кроме правды, плюс дополнительный крючок с наживкой — денежная компенсация (не слишком большая, чтобы не спугнуть, и не слишком маленькая, чтобы ею пренебречь). Он пропустил всю компанию поточным методом — 12 и 13 сентября, назначая каждому индивидуальные часы, естественно так, чтобы люди не встретились друг с другом.
— Черт, — сплюнул в сердцах Борька, — нас тупо переиграли. Как удобно — не надо насильственных мер, сами прибыли. Да еще и в один день, гуртом, практически на блюдечке — кушайте нас.
— Подожди, — поморщился Вадим, — самокритику потом. Нужно приблизиться к главному — зачем нас снова собрали ЗДЕСЬ? Не проще ли свести всех нас в подвале здания, где нам пудрили мозги, а не заставлять тащиться в тридесятое царство?
— Логично, — взъерошив волосы, согласился Коля, — свистать всех в подвал. Твои предложения?
— Нам нужно вспомнить ВСЕ о своих днях в этих стенах. Не ночные кошмары, а реальные события. Пусть обрывки. Что мы делали, чему нас учили, а главное, чем это закончилось. Воспоминания каждого — ничто, но если их суммировать, получится картинка. Она поможет понять, для чего нас здесь собрали.
— А нам это надо? — злобно фыркнул Мостовой. — Мы сидим тут, говорим по душам. А через минуту… они войдут, и эти наши воспоминания можно сливать в унитаз.
— Нет, Вадим прав, — кисло заметил очкарик. — Войдут, так войдут, будем шумно удивляться. Но мы не можем сидеть и смиренно ждать, пока это случится. Нерационально.
— И просто пресно, — зевнула Жанна.
— Много не скажу, — хмуро бросил Макс, — мы были в своей возрастной группе белыми воронами. Одаренные ребятишки, отобранные по ряду параметров для научной темы. Кто курировал работу, думаю, не загадка. Любой закрытый институт, любая секретная лаборатория так или иначе упирались в КГБ. Или в ГРУ.
— Поздравляю, — ядовито заметила Валюша, — вы у нас, оказывается, юные дарования, — пачка с печенюшками, похоже, лишь обострила у нее чувство голода, что и вылилось в убийственный сарказм. — И по какой же части вы у нас вундеркинды? Скрипачи, художники? Бандуристы? Юные Моцарты, Нади Рушевы и Аркадии Гайдары, которые в четырнадцать лет командовали конными дивизиями?
— Не в четырнадцать, а в шестнадцать, — поправил Макс, — и не конными дивизиями, а пешим полком, причем хреново командовал. У меня серьезное опасение, господа, что если мы не съедим эту очаровательную крошку, она съест нас.
— Съедим, — успокоил Борька. — Жратва завтра кончится, там и разделим.
— Помолчи, Валюша, — оторвался от дум Вадим, — уважай взрослых хотя бы для виду.
— Я давно молчу и уважаю, — пожала плечами девчонка. — Сижу, слушаю, горжусь вами. Не каждый день попадаешь в компанию непревзойденных.
«Боже, — думал Вадим, — душить детей жестоко, но надо же с ними что-то делать!!! Кто это сказал? Хармс?»
— Подождите, — вернулся с заоблачных высот Коля Сырко, — вы отвлекаетесь от темы. Мне кажется, каждый из нас был одаренным по-своему. Если я увлекался компьютерами — тогда они еще назывались ЭВМ, — то не помню, чтобы кроме меня кого-то еще замыкало по этой линии. Я помню двух учителей — мы занимались индивидуально — не помню их лиц, но вижу глаза — у одного колючие, у другого пустые с каким-то скользким взглядом… Двадцать лет меня пытают их глаза… Уже будучи взрослым, я понял — один из них был моим психологом, другой — технарем… — Коля замолчал, глаза поблекли.
Через час на тайгу спустились сумерки. Свет в оконце померк, резче стала чувствоваться затхлость. Никто не замечал. Люди жили прошлым, погружаясь в него, как в болотную трясину. Поначалу выдавливали из себя слова, но вскоре осваивались, втягивались, освобождаясь от комплексов. Из слов складывались фразы из обрывков воспоминаний каждого участника забытой драмы — единая картина…
Прошлое поросло быльем. Никто уж не скажет, в чью больную высокопоставленную голову пришла идея создать дрессированную группу одаренных детишек. Воспитать, взлелеять, сплотить в неразрывный дружный коллектив… и выбросить за ненадобностью. И весьма напрасно — тот же Гиммлер в тридцать девятом нашел бы применение такому коллективу. И Хрущев бы нашел, и оба Буша, и Саддам Хусейн. Но только не наши. Дряхлеющие советские товарищи сами по себе были боги — им конкуренты не требовались. Идея, безусловно, шла из центра, однако реализацию поручили местным товарищам. Сибирь издавна считалась исключительным полигоном для «человеческих» испытаний — тихо, далеко и контингент подходящий: от элиты интеллигенции до замшелого отребья — зэков, бичей, сектантов. И одаренных ребятишек здесь хватало — хоть лопатой греби. Отбор был тщательный, мам и пап заранее обрабатывали, обещав невиданные блага чадам: единственный в Сибири элитный интернат, эксклюзивное обучение, прямая дорога в МГИМО… Если мамы и папы ерепенились, их чад оставляли в покое — находили других, поле выбора бескрайнее. Хватило одного города с миллионным поселением. Помещения нашлись в Томской губернии — в 70-е годы в экстазе гонки «разоружения» понастроили множество закрытых объектов — от специализированных центров «психокоррекции» и «психохимических» лабораторий до подземных заводов по сборке боеголовок. Дети не помнили, как попали в школу. Об этом позаботились наставники, а по возвращении домой — напуганные родичи. Остались мутные обрывки о пребывании на «даче»; свидания с родными — детей сажали в нарядный автобус и везли в ближайший райцентр, где мамы умилялись, глядя на своих сытых, хорошо одетых и явно поумневших детенышей. Коля Сырко уже тогда был помешан на электронике. В 81-м году в возрасте десяти лет это дитя Винера из ничего собрало действующий компьютер! Какие-то бракованные платы отец приносил с завода, что-то Коля покупал; остальное подбирал на свалках «Электроагрегата» и завода радиодеталей. Он заткнул за пояс тогдашние популярные «Бейсик», «Алгол», «Фортран», создав легкий и универсальный язык программирования «Чайка» (сам назвал). Ни одна новинка в зарождающемся мире компьютеров не проходила мимо Коли. Он подписался на все тогдашние журналы по ЭВМ, ориентировался во всех без исключения новшествах. Чем занимался Коля по ночам, тоже можно представить. И неизвестно, как скоро бы он тронулся рассудком, не загреми в «спецшколу»… Через полгода он вернулся домой другим человеком — сгорбленным и рано повзрослевшим. Но страсть не утихла. К сожалению, Коля родился под несчастливой звездой. Не обладая организаторскими способностями, он валил дело за делом, учрежденные им фирмы рушились на вторую неделю работы, его кидали все кому не лень, и кончилось тем, что в полном безденежье Коля добрел до должности младшего программиста в техотделе корпорации «Сибкомп», где и собирался скорбно досидеть до пенсии.
Володя Мостовой считался гением в радиотехнике. В четыре года будущий «мачо» собрал свой первый детекторный приемник, в десять распаял и вновь спаял папину «Спидолу», за что был выпорот, в двенадцать модернизировал львовский телевизор «Электрон», превратив его в безламповый аналог импортного образца 21-го века, из-за чего и попал в Томскую губернию. В тридцать четыре года телевизор бы он уже не собрал, но зато являлся вторым директором компании «Глобальные телесистемы» и очень неплохо жил.
Максим Журбинцев в розовом детстве срывал аплодисменты в спортзале. Гуттаперчивое, не ведающее усталости тело, — сотни подтягиваний на турнике, тысячи отжиманий с одного подхода; абсолютный чемпион района в беге и прыжках. Призер турниров по акробатике, плаванию, спортивной гимнастике. Естественно, устроители акции не могли обойти такой сгусток клокочущей энергии. Вернулся Макс изрядно помрачневшим, раздавленным. Насилу доучился в школе, поступил в политех, умудрился его окончить, да так бы и закис где-нибудь в проектной шарашке, не подвернись старый приятель, ставший режиссером. Теперь Макс периодически летал в Москву, под прицелом кинокамер падал с небоскреба, катился с обрыва, взлетал на машине над городом, а получив деньги, удалялся в родную Сибирь, где их и проматывал. То есть Макс не процветал. Но к этому стремился.
У Борьки Уралова с пеленок обнаружилась тяга к автомобилям. К одиннадцати годам он проштудировал все имеющиеся в стране журналы «За рулем» и собрал действующую модель автомобиля «ЗиС», заказав шпунтики и шпенделечки для нее дяде Пете — старому пьянице, работающему мастером в ЖЭУ. К сожалению для потомков, с пеленок у Бориски обнаружилась не только тяга к технике, но и безалаберность, а также разгильдяйство. Поэтому к текущему моменту он не стал родоначальником принципиально нового российского автомобиля, от которого бы ахнул мир, а держал банальный автосервис, жил с женой в двухкомнатной хрущобе и мечтал о деньгах.
У печальной домохозяйки Ларисы Рухляды с младых ногтей талант был вообще аховый — она предсказывала будущее! Не всегда, не всем, частенько ошибалась, но тенденция прослеживалась. Ничего не могла с собой поделать: посмотрит на человека — и в слезы: дескать, скоро этому дядечке станет больно, а потом совсем ужас — соберутся люди и тоже станут плакать. Таким нехитрым образом она предсказала смерть родному дяде, его сынуле-наркоману, пообещала соседу скорый пожар на даче, а его жене — большую чистую любовь, вследствие чего и была благополучно выдворена из отчего дома — для дальнейшего совершенствования. По возвращении Ларисе строго-настрого запретили ворожить, да она и сама чувствовала — способности теряются. Все реже в присутствии людей Ларису охватывал животный ужас, частил пульс, и трясло, как припадочную. Все реже оживали в мозгу картинки, где присутствуют человеческое горе и кладбища. Но страх не покидал. Она боялась людей — нигде, по сути, не работала, а едва подвернулся приличный муж, стала вести затворнический образ жизни. Замужем она была уже несколько лет.
Брюнетка Данович обладала фотографической памятью плюс уникальной способностью совершать в уме математические действия. Любые. Вплоть до высчитывания синуса заданного угла и решения задач нелинейного программирования. Замкнуло ее лишь на теореме Ферма, которую Жанночка, естественно, доказать не смогла (а кто бы смог?), что ее бесконечно расстроило. И в четырнадцать лет она с облегчением рассталась с математикой, заявив окружающим, что ей «в другую сторону́», а лавры потерпят. Кто-то ведь должен и горшки обжигать. Но амбиций у Жанночки было больше, чем у Наполеона. Поэтому профессию она себе избрала гордую и денежную: владела сетью оздоровительных центров города и области, где правила железной рукой. Жизнь удалась, откуда взяться сумасбродству? Ее взбесило собственное поведение — бросить все, купить билет на занюханный поезд да рвануть неизвестно куда, где туманы, запахи тайги и люди не живут. Словно не она принимала решение, а некий подлый бес, сидящий в ней.
Антон Гароцкий щелкал ребусы. Оттого и вышел из него зануда, раскладывающий по полочкам все, с чем сталкивался. В то время, когда мальчишки во дворе дрались и ломали деревья, Антон разгадывал головоломки в журнале «Наука и жизнь». Умение мыслить логически и огромный интеллект позволяли ему это делать влегкую, независимо от направленности загадок: логических, языковых, математических. В двенадцать лет Антон был представлен некоему седовласому светилу — профессору логики из СО РАН — с подробным докладом о необходимости пересмотра канонов науки о способах доказательств и опровержений. Старичок умилился, а за Антоном через месяц явились люди в штатском и увезли друга парадоксов в неизвестном направлении из Сибири в Сибирь. Как и большинство жертв «спецшколы», сияющих высот в жизни Антон не достиг. Опустошенный морально, он окончил Институт народного хозяйства, лет пять мыкался по мелким конторам, пока не нашел свой потолок: место аналитика в отделе планирования продаж продуктово-посреднической компании.
О способностях Кати Василенко уже можно было догадаться: экстрасенсорика. Но и с этой особы за двадцать лет городской жизни «дары» природы осыпались, как штукатурка. От повышенной чувствительности осталась только целебная энергетика в виде слабых импульсов, которые в редких случаях Катя выдавливала из подушечек пальцев. Иначе говоря, она снимала боль. Не ахти какой талант, тем более, если пустить его не на добычу пропитания, а на благородный альтруизм, да и тот она сознательно зарывала в землю. Очень хочется быть, как все, лаконично объяснила Екатерина.
— Так будь ею, — проворчал Вадим, — дело-то нехитрое. Но не забывай, Кать, когда ты помогаешь людям, Бог видит и однажды воздаст тебе за твою доброту.
— А чем порадует нас последний герой? — осведомился Уралов, открывая об угол столешницы пробку с бутылки — не вынесла душа. — Уж не думаете ли вы, мин херц, увильнуть?
— А мне скрывать нечего, — с вызовом ответил Вадим. — Сногсшибательными талантами, по великому счастью, не обладаю. Заурядная личность. Чем приглянулся кураторам этой «спецшколы» — ума не приложу. Говорю искренне. Учился в Н-ском архитектурном институте. Зачем туда поступил — сам не знаю; очевидно, хотел податься по стопам покойных родителей. Прилежанием в учебе не отличался. Отчислили с четвертого курса и в двадцать два года загремел в армию. «Случайно» вскрылось, что обладаю хорошим здоровьем. О головных болях не распространялся. Служил в Псковской десантной дивизии; как раз началась Первая чеченская война, участвовал в штурме Грозного…
— О, боже, — пробормотала Катя, а Валюша беззвучно приоткрыла ротик.
— Псковская дивизия в тот январь понесла серьезные потери, — уважительно заметил Макс.
— Сто двадцать человек, — вздохнул Вадим, — по официальным данным. А сколько пало в действительности, лучше промолчим… Отделался контузией. В общем, выжил. Остался на сверхсрочную. В девяносто седьмом по личной рекомендации командира дивизии гвардии генерала-майора Семенюты Станислава Юрьевича поступил в Н-ское общевойсковое командное училище. В 2001-м закончил, вернулся лейтенантом в дивизию. Еще не отгремела Вторая чеченская… Боевые командировки, занимал должность командира взвода разведроты, участвовал в ноябрьской операции по уничтожению Шамиля Ирисханова — ближайшего дружка Басаева, работал в Аргуне — там под Новый год наши провели несколько успешных спецопераций…
— Ты вроде женатый был, — заметила Катя.
Вадим поморщился.
— В училище женился, — признался он неохотно, — привез жену с собой в дивизию. Развелся в 2002-м…
— Да уж, о себе ты не любитель рассказывать, — усмехнулся Борька.
— Да нет, никаких секретов, — отмахнулся Вадим. — Жилье было. Просто характерами не сошлись. Да и образ жизни у меня, знаете ли, еще тот. После училища в боевых действиях участвовал немного, хотя и пришлось поколесить. Последняя боевая операция — ликвидация наемников аль-Гамида в горах у села Автуры. Январь текущего года. Был тяжелый бой, потеряли много наших… — Вадим помялся. — Получил ранение… Да чего там, — он скрипнул зубами, — кое-как выжил. По кусочкам в госпиталях собирали. Три месяца лечения, два месяца реабилитации, санаторий под Кисловодском. Душа не выдержала — сбежал из здравницы. Но какой из меня тогда вояка? Отправили в отпуск по ранению. Сейчас живу в Н-ске, в квартире покойной тетушки, в ноябре формально мой отпуск кончается. Вроде оклемался, раны худо-бедно зажили…
— Поедешь дальше служить? — поежилась Катя.
— Поеду, — пожал плечами Вадим, — мы люди подневольные. Да, если честно, ничего другого не умею. Поздно переквалифицироваться в гражданские. На боевые операции, понятно, уже не отправят, буду салаг обучать военному делу. В Черехе — это поселок под Псковом, где стоит наш парашютно-десантный полк, — за мной зарезервирована сносная квартира…
— Ты и с парашютом умеешь прыгать? — зачарованно прошептала Валюша.
— Ерунда, — усмехнулся Макс. — У них в дивизии даже свинопасы с хлеборезами умеют прыгать с парашютом. Гораздо труднее прыгнуть БЕЗ парашюта.
— А за какие, интересно, заслуги ты был причислен к нашему братству? — хмыкнул Коля Сырко.
Очень трудно было что-то предположить. Вадим долго колебался.
— Я не верю своим воспоминаниям, поскольку не знаю, где память, а где воображение. Проще ориентироваться на сны — там присутствуют законченные эпизоды. Правда, сны частенько перебиваются рекламными роликами, — он бледно улыбнулся. — Новое слово в сновидениях, да?.. — они мутны, двояки, но именно они — отражения пережитого… Я рисую, высунув язык, какие-то картинки, а напротив сидит человек с водянистыми глазами, просто смотрит на меня. По коже бегают мурашки. Он берет из ящика три картонки, раскладывает передо мной. Это причудливые, зловещие фигуры, образованные зигзагообразными линиями и заштрихованной зоной внутри них. «В одном из них опасность, — цедит человек, — она убивает твою маму и скоро доберется до твоих дружков… Где опасность?» Я боюсь прикоснуться к листку — там кривые когти и звериная пасть… Я отталкиваю листок и отдергиваю руку. Слезы катят градом… «Правильно, — невозмутимо комментирует наставник. — А теперь я переворачиваю эти листы. Постарайся держать себя в руках…» Мне страшно, я не могу сидеть на месте. Я мечтаю снова, как и прошлой ночью, оказаться под одеялом, где не нужно ни думать, ни трястись от ужаса…
Слова выговаривались с трудом. Вадим замолчал. Но и публика молчала, ожидая продолжения монолога.
— Передо мной четыре двери. Позади человек с пустыми глазами. На нем серый свитер под горло. Трясусь от страха, пот заливает глаза… Убежать невозможно — этот дядька схватит меня за шиворот и надает тумаков. «Иди, — говорит он бесцветным голосом. — За тремя дверьми верная смерть, за четвертой все в порядке, там твое спасение. Иди, Вадик, смелее, тебе дается лишь одна попытка. Если хочешь жить, ты поступишь правильно». — «Что там?» — шепчу я, а человек уже подталкивает меня: «Вперед, мальчишка, за тремя дверьми голодные гадюки, они чувствуют твою кровь… Учти — ошибешься дверью, они вопьются тебе в ногу!»
Вадим чувствовал, как пульсирует жилка на виске. Пора тормозить — второй приступ головной боли ему не одолеть. Кольцов замолчал на полуслове.
Эмоции, переживаемые им в полной мере, отразились на физиономии Вадима. Никто не требовал продолжения исповеди.
— Судя по твоему участию в нашей «корпоративной вечеринке», ты не ошибся дверью, — участливо заметил Борька.
— Ничего загадочного, — вывел резюме Коля Сырко, — интуиция. Врожденное чувство опасности. Вспомни свои молодые годы вне этой школы. Ты идешь темными закоулками домой. Неважно, откуда — от девчонки, с дискотеки. Зимой со второй смены. Часто к тебе приставали гопники? С просьбой закурить, карманчики обшарить или просто так морду набить? Ко мне только и делали что приставали — не умела гопота городская проходить мимо меня.
Вадим неопределенно пожал плечами.
— Да нет, не особенно. Конкретного мордобоя даже не припомню.
— Правильно, не припомнишь. Ты интуитивно чувствовал, каким проходным двором можно идти, а какой пустырь лучше обогнуть.
— Какого же черта его сюда принесло? — проворчал Мостовой. — Такую явную опасность — и проворонить.
— Мы уже не те, что раньше, — тихо заметила Катя.
— Да чувствовал я ее, — отмахнулся Вадим. — Не придал значения. Разве дурной голове объяснишь? Посмотрите на Ларису — почему она здесь? Такая девушка лишний раз за хлебом не выйдет. Посмотрите на Жанну — она виртуальная? Ей что, денег не хватает? Времени девать некуда? А вот Мостовой — он любит приключения в разгар дождливой осени? С финансами у него не порядок? Не знает толк в житейских радостях? Борька правильно сказал — нас тупо облапошили. Сыграли на любопытстве и жарком стремлении поставить точку. Ведь подсознательно каждый из нас хотел узнать, что же с ним такое стряслось в 82-м году.
— А ранение твое? — буркнула Валюша. — Мог бы заранее почувствовать, что прилетит. Не полез бы под пули в неподходящий момент…
Вадим сглотнул. И промолчал. Не хотелось заострять внимания на том самом «неподходящем моменте». Кому, если вдуматься, он интересен? У людей свои проблемы (и немалые), его боевое прошлое публике до лампочки. А вспоминать лишний раз историю с ликвидацией аль-Гамида…
— Не хочет говорить, — констатировала Валюша.
— Пусть молчит, — вступился за Вадима Борька, — имеет право на молчание. Будем тихо радоваться, что в наших рядах имеется человек, способный постоять не только за себя.
Прошло еще полчаса. Стемнело. Борька крутанул колечко своей «Зиппо» и поставил ее зажженной на середину стола. Язычок пламени тянулся ровно, без колебаний и копоти. В этом доме сквозняков не было. Его строили давно, но со странной любовью — заботясь о будущих поколениях.
— На четверть часа хватит, — прошептал Борька.
— Не жалко? — хмыкнул Макс.
— С бензобака солью́. Там бензина — до этой матери…
У сидящих вокруг стола лиц не было видно. Лишь фрагменты — у кого носы, у кого черные провалы глазниц, озаренные бледным мерцанием. Остальное отступало в черноту, пряталось.
— Почему все связанное с занятиями вызывает жуткий страх? — прошептала Катя. — Это абсурдно… Наши наставники были нормальными людьми — не людоедами, не педофилами, не уголовниками. Они выполняли работу, за которую получали деньги («Неверно, — подумал Вадим, — палач тоже получает за свою работу»)… Может, не совсем этичную, но все же работу… Почему мы их боялись? Почему мы ненавидели эту школу? Почему ни о чем не догадывались наши родичи в дни свиданий? Ведь не двойников же посылали к ним на встречу! Я помню эти свидания. Смутно, но помню. Мама привезла мне на зиму шубку из ламы — она еще шутила: «Этот зверь зовется ламой…» — и желто-розовый шарфик, который связала бабушка.
— Нас обрабатывали с помощью психических штучек, — окутывая компанию дымом сигарет, процедила Жанна. — Поэтому в нужные моменты мы были как шелковые. Во все остальные — сами собой, но под плотным энергетическим воздействием. Отсюда страх.
— Как рубильником — вверх-вниз, — сипло провещал Гароцкий. — Полагаю, на нас обкатывали какую-то программку из новинок. Или тест на восприимчивость. Психологи, итить их…
— Куда там психологи — психи… — Екатерина вдруг тяжело задышала. — Они ставили передо мной ширму и требовали определить, какой предмет за ней лежит. Не угадать — а увидеть и доложить. Разрешали сделать одну ошибку на десять тестов. Я допустила две — они дважды подсунули мне чертика на блюдечке: знаете, такое уральское литье из города Миасса? Это сбило меня с толка. Я не помню, чтобы на меня орали. Они вообще никогда не повышали голоса. Но наказывать умели… Я сидела в абсолютно темной комнате, плача от страха. Никого и ничего: ни людей, ни окон, ни мебели — я бы наткнулась. Только дверь, которую я нашла на ощупь. Я просила выпустить меня, стучалась — вы не представляете, как давит это на голову — сидение в кромешной тьме. В ответ — ни звука. Не помню, сколько времени прошло — я пыталась успокоиться, унять дрожь, но вдруг начался такой кошмар! — из всех щелей мне в уши полез многоголосый писк! Застучали лапки по полу, зацарапали когти… Я чуть с ума не сошла. Как представила эту крысиную армию, лезущую из всех дыр, — как она окружает чувствительную маленькую девочку с босыми ножками… Я была на грани смерти, честно. Помню, сил кричать уже не было, я просто села на пол, сжала голову руками — «не кусайте бедную Катеньку, не кусайте…» — и поплыла…
— Магнитофон, — компетентно заявил Борька, — В 82-м уже вовсю практиковалось стерео. А где-то, возможно, применяли квадро — для пущего задора. Не живыми же крысами тебя пугали — откуда крысы на спецобъекте КГБ?
— Трудно осмыслить даже в тридцать три года, — прошептала Катя. — А в одиннадцать… как бы я смогла?
Борька вздохнул.
— Ну, это понятно.
— Перестаньте вы вспоминать, — проговорила Рухляда. Ее голос опять дрожал, — не соберете вы полезной информации, а только вберете в себя зло. Оно нас погубит, оно уже разлагает нашу волю, а впереди такая чернота, из которой выберутся не все…
— Без устали безумная девица… — забубнил Борька.
Мостовой взвизгнул:
— Заглохни, Кассандра!
— Выберутся не все — это уже окрыляет, — рассудительным тоном изрек Макс. — По крайней мере, кто-то выберется. Я бы предпочел, чтобы победил сильнейший.
— А я — чтобы умнейший, — обиженно выпалил Коля Сырко.
— Что-то в нас сидит, — вдруг сказал Вадим, — и не дает покоя. Не в этом ли причина наших осенних сборов?
Огонек продолжал коптить, но уже не стоял неподвижно — дрожал с небольшой амплитудой. Это не значило, что в комнату заглянул ветерок — просто кто-то усиленно дышал.
— Весьма вероятно, — пробурчал Борька, — или, скажем так — отчасти возможно. Не будем пугать себя заранее.
— Да что в нас сидит? — не вникла Жанна. — Наши таланты закопаны в землю, наши способности давно забыты и аннулированы…
— Да нешто, Жанночка? — ухмыльнулся Макс. — Ты забыла, сколько будет квадратный корень из трех тысяч?
— Не забыла. Пятьдесят четыре и восемь. Чуть меньше. — Жанна вспыхнула. — Да разве это важно? По стране гуляют тысячи мошенников, способных показать и не такое. Двадцать два года прошло — не месяц. Мы растеряли свои таланты, которые нельзя вновь обрести. Кому мы нужны?
— Но в нас что-то сидит, — упорно гнул свою линию Вадим. — Некая установка, до времени заблокированная, программа, информация… не знаю. Для чего-то нас здесь собрали.
— Для размножения, — хихикнул Борька, — от самих толку хрен, так пусть потомки наши заставят вздрогнуть мир. Три женщины, шесть мужиков — вполне достаточно для образования тройственного союза. Оттого и не выходят к нам — чтобы женщины выбрали себе достойных. Выбирайте, бабоньки.
«Самое хорошее решение», — подумал Вадим. Но сказал опять другое.
— Поосторожнее, — проговорил он. — Тут дети.
— В самом деле, — напомнила о себе Валюша, — вы же не земляника — усами размножаться. Не хочу представлять, чем ты там, Кольцов, размножаешься — я же со страха помру.
— Какая интеллигентная и компанейская девочка, — умилилась брюнетка. — Ты не хочешь усыновить ее, Вадим? А то как-то пресно все вокруг.
— Удочерить, — машинально поправил Вадим. — Нет, не хочу. Оставим это счастье ее родителям, надеюсь, они где-то есть. Ответьте на простой вопрос, ребята, — для чего создавалась группа? Мы не боевая единица — даже в идеале. С физкультурой и спортом на короткой ноге был только Макс. Остальные… Мы не сильно изменились за двадцать с лишним лет. Худосочный «ботаник» — прости подлеца, Коля… Неповоротливый глотатель ребусов — извини, Антон… Эдисонова болезнь — не бей меня, Борис, возможно, она тебя не беспокоит в быту, но для строевой ты, увы, не находка… Трудноватая на подъем Лариса — я помню эту девочку: милые кудряшки, бесподобные глаза… Но ты бы не пробежала и стометровку, прости покорно, ты очень хороша собой, но, сама понимаешь, большой спорт по тебе не плачет… Я не помню никаких физических занятий — кроме ежеутренней зарядки на половике, от которой толку — как от пачки печенюшек, которую слопала Валюша. А готовить группу с дальним прицелом, рассчитывая, что когда-нибудь мы вырастем и накачаемся, — не в традициях тогдашнего советского руководства…
— Подожди, — перебил Коля, — ты хорошо сказал и отчасти прав. Но давай подумаем. Кто мы в случае успешного окончания «школы»? Дружный коллектив, где все за каждого, а каждый за всех. Грамотное техническое звено — я, Мостовой, Уралов. Звено боевой и аналитической поддержки — Кольцов, Журбинцев, Гароцкий. Мощный энергетический блок — Рухляда, Данович, Василенко. Как насчет планирования стратегических операций? Разведка, контрразведка? Анализ информации, шпионаж, работа с агентами — своими, чужими?..
— Бред, — решительно отверг Уралов. — Только в больную голову взбредет такая идея. В стране хватало и оперативников, и аналитиков, и специалистов по стратегическим направлениям. Да не дилетантов, а конкретных профессионалов, съевших на этом деле собаку.
— Точно, — подтвердил Макс. — Вот кабы поступило задание отправить группу на Марс для разведки и обустройства там колонии, вот тут наша группа на коне — лучшие из лучших, и все при деле.
— Хорошо, — кивнул Вадим, — решение созрело в больной голове. Восемьдесят второй — восемьдесят третий год. Умирает Брежнев. Власть меняется и приходит в ужас. Незаконность психической обработки детей ее не шокирует — эта власть сама себе и адвокат, и прокурор. Шокирует тупая бессмысленность предприятия. Школу расформировывают, детей отправляют по домам (родители чего-то там подписывают о неразглашении), наставников разгоняют: кого в отставку, кого переводят на более перспективный фронт… Я не помню НИЧЕГО о последних днях этого мракобесия. Провал в памяти — и я уже в объятиях любящей мамы. Держу пари — никто не вспомнит финальную часть — ее удалили из памяти с особой тщательностью. Без толчка не прояснится, как ни тужься. Вероятно, здесь и зарыта собака — что произошло в финале? Кем мы были для наших наставников: объектами приложения их труда, и они добросовестно следовали инструкциям или вели свою игру — вразрез официальному заданию?
— Небольшая поправка в ваши увлекательные выкладки, — глуховато молвила Жанна, — наверху четыре комнаты, в каждой четыре кровати. Девочки жили в последней, я смутно вспоминаю. Справа у окна — я, — Жанна принялась загибать пальцы. — Ближе к двери — розовая пышка с кудряшками. Это была ты, Лариса. Однажды я вытянула твою кудряшку и привязала ее к кровати. Ты орала, словно тебя к мужику привязали. А потом пинков мне надавала; ну и я тебя, соответственно, взгрела. Ты была поактивнее в те нежные годы.
— Не помню, — прошептала Рухляда.
А брюнетка продолжала загибать пальцы:
— Напротив — худышка с торчащими косичками. Она в носу ковырялась так классно, что нос опух. У двери слева — рыжая в конопушках — писклявая такая, все по маме убивалась. Екатерина, ты которая из них?
Хорошо, что было темно, и румянца не видно — Катя наверняка покраснела.
— Последняя. Никогда не носила косички…
— Значит, рыжая. Ага. Мужские «апартаменты» тоже не пустовали. Нас было больше, чем сейчас. Шестнадцать человек. И это правильно — ради девяти оболтусов устраивать большое мероприятие…
— Перестань, — Катя справилась с неловкостью, — дело житейское. Один умер, другой эмигрировал, третий съехал в другой город — следы потерялись; четвертый получил вызов в ФСБ, выслушал чекиста, покивал… и никуда не поехал. Потому что умный. А мы сидим — девять идиотов, смотрим на этот огонек, а он вот-вот потухнет…
— Хм, — громко сказала Валюша.
— Ну, хорошо, — согласилась Катя, — девять с половиной идиотов. Сидим, гадаем, куда это нас судьба повернула…
— Хм, — сказала Валюша.
— Ну, хорошо, горячая десятка. Иди к черту, Валюша.
— А я хочу выпить свой бокал, — сказал Борька, поднимая бутылку с остатками пива, — за тех, кого с нами нет. Дай бог, чтобы их не постигло несчастье… Прошу не принять это за эпитафию, надеюсь, пронесет…
Темнота давила — такие темные ночи Вадим видел только на юге. В Сибири обычно в ночное время суток преобладают серые тона. В городах особенно это явление бросается в глаза — куря на балконе или гуляя по ночному городу, он видел серых кошек, серые дома и серых людей, бродящих по серым тротуарам. Здесь же все было черным. Непроглядные тучи закрыли небо, остатки траурно черный лес. Люди разбрелись по комнатам на втором этаже. Вадим занял кровать и спустился вниз; в вестибюле горели низковольтные лампочки — единственное освещение в доме. Он подозревал, что за ним последует почетный эскорт, и не ошибся — Валюша путалась в ногах, как шустрый кот в предчувствии подачки. Он вел за руку Катю — это смотрелось нелепо, как бег через барьеры по пересеченной местности. Девчонка не пожелала остаться на панцирной сетке в остывающей комнате. Прижалась к нему, дрожала: «Я с тобой, Вадим, страшно — аж зубы ломит…» Не Артек, мысленно согласился Вадим, поневоле смиряясь с приобретением. Целых две женщины, полноценная семья, ну и подарочек ко дню рождения (у него же завтра день рождения — обалдеть!). Кольцов подтолкнул Валюшу, — тряхнув помпоном, девчонка сбежала по ступеням в холл — а сам остановился посреди лестничного марша и привлек к себе Катю. Не самое время, конечно, для проявления нежности, бывают моменты и поудачнее, но им просто необходимо было отвлечься. Во имя Кати. Вадим поцеловал женщину в горячие губы — она не сразу поняла его коварные замыслы, полумрак окутывал лестницу, а Вадим не лез бесцеремонно — целовал невинно и нежно. Потом вздохнула тяжело, вцепилась ему в рукава, расслабилась. На время пропало всё отрицательное и злобное, что было в душе. Он подумал, что в каждом деле бывают позитивные моменты, их нужно лишь найти и выделить. Кольцов ощутил приятное покалывание в затылке, возбудился, распахнул уста, надеясь, что Катя сделает то же самое… Но в это время Валюша где-то там внизу нетерпеливо застучала ногой:
— Кольцов, ты тормоз, тебя надо усовершенствовать.
Он и ухом не повел. Но Катя напряглась, оттолкнула мужчину. Они спустились вниз, держась за руки, как пионеры. Девчонка стояла ссутулившись, смотрела исподлобья и понимала куда больше, чем он сам. В который раз Вадиму стало не по себе. Но время ли копаться у ребенка в душе? Захочет ли того девочка?
— Из брюк только не вытряхнись, — пробормотала Валюша. — Я понимаю, Кольцов, такие женщины на дороге не валяются… да и вы, Екатерина Викторовна, должны быть довольны — такие мужчины там тоже не валяются. Однако ведите себя прилично.
— Послушай, шпендик, — не выдержал Вадим, — ты ничего обо мне не знаешь, кто дал тебе право хвалить меня, ругать, комментировать мои действия, делать выводы?
Екатерина подтолкнула его в бок, но было уже поздно: махнув рукой, Валюша пошла к выходу, в глухую ночь, в холод…
— А ну стоять, — опомнился Кольцов, — девчонка. Не больно ли ты самостоятельная?
Отпустив Катю, он выскочил за дверь. На крыльце закурил. Сунулся было в темень, но что там делать? Подумав, он вышел к беседке — здесь кусты не росли, шансов насажать ссадин было меньше.
— Эй, бабоньки, — обернулся он к стоящим на крыльце, — а ну живо по кустам — сорок секунд на оправку, заправку и доклад, — а сам медленно двинул к чернеющему прямоугольнику гаража, отметив через плечо, что «семейка» распалась — малая забралась под ближайший шиповник, а Екатерину нелегкая понесла в полынь, осаждающую «бойлерную». Он осветил зажигалкой ворота гаража, присел на корточки. Из створа ворот совсем недавно выезжала машина: на грунте четкий отпечаток — S-образный узор протектора. Годится и для автобусов, и для грузовиков. А в рисунке — вдавленные травинки. Вадим нащупал створ, передвинул пламя. Пришлось встать, чтобы добраться до замка. Замок был потайной, изнутри, наружу выходило лишь круглое отверстие для ключа (не самый удобный вариант для любителей взлома). Он посветил вдоль стены и обнаружил у тертого цоколя ржавую гайку. Рядом — еще одну. Чуть дальше набрел на живого жука с добродушно-круглой мордой, сушеный трупик птенчика. Поднял гайку. Неплохо бы проверить «проволочный» эффект. Вадим сместился к углу гаража и швырнул гайку чуть выше замкнутой линии забора. Мимо. Швырнул вторую. Посыпались искры. Проскочила молния, и желтый сноп хлынул на землю, словно горящая стружка со станка. Какое там напряжение, интересно, озадаченно подумал Вадим. Один киловольт, два? Меньше вроде смысла нет. Больше — тоже нет, дополнительные напряги с электричеством, которое и так непонятно откуда берется.
Глухо охнула Катя, выбираясь из «туалета».
— Не наигрался еще? — осадила его примкнувшая к последней Валюша. — Ну, рисуй, рисуй, Паганини… Так тебе его и выключат — по щучьему велению, по твоему хотению.
Кольцов отправил женщин в дом, а сам задержался на крыльце, надеясь на озарение. Встал неподвижно, настроился на размышление, но толковые мысли не шли. В голове клубился туман, и как-то все было неопределенно. Состояние ожидания кошмара — в общем-то, триллер. По-английски «саспенс» — когда мотаешь себе нервы в ожидании развязки, и мотание это хуже финала, ибо к финалу ты уже конченый псих. В густой тьме завывал ветер. Контуры елей прорисовывались черными мазками — беспорядочными сгустками краски на грубом полотне. С тяжелым надрывом скрипела ветка.
Тайга не балует разнообразием. Зато сюрпризами… Вадим провел ладонью по двери, в ней когда-то был замок. Судя по выемке, увесистый. Благо дверь от времени разбухла, закрывалась без проблем. Он закрыл ее до упора и присоединился к женщине и девочке, терпеливо дожидавшимся в зале. Первую взял за руку, вторую за шиворот. Ну, точно, эта Валюша — собрание парадоксов: днем в одиночку осваивает «дом с привидениями», ночью жмется к чужим мужчинам. Темноты боится?
Все они оказались немного трусы. Даже сам Вадим, осветив язычком пламени пустое помещение, отметил пакостную дрожь в ногах. Зажигалка подсела. В сумке имелась резервная; Вадим выудил свой баул из-под кровати, стал перебирать знакомые предметы. Все родное, все свое. Бритва «Сименс», носки, трусы, початый блок «Честера», начатый «Статский советник», мини-щетка для обуви, туалетные принадлежности, документы, зажигалка… «А покурил ли я?» — явилась запоздалая мысль. Впрочем, да, покурил, во рту горечь.
— Сдвинь кровати, — шептала Катя. — Я умру от страха, если останусь одна…
— И мою… — стуча зубами, попросила Валюша, — не думаете же вы, что я вам тут образец отваги…
«Будет знать, как «зайцем» ездить», — подумал Вадим. Впрочем, без особого злорадства. Ночка выдалась на редкость пакостной. В принципе, лишенное удобств ночное существование не было ему в диковинку. Жизнь подбрасывала всякие комбинации. И в холоде приходилось, и в голоде, и на пружинах, гадко скрипящих от каждого вздоха, и даже с двумя женщинами он однажды спал (годы обучения в военном училище были не самым плохим временем в его жизни), что, собственно, не сделало ему чести в глазах неожиданно вернувшейся с дежурства тетушки. Но никогда Вадима не использовали в качестве бесплатной грелки.
Они прижались к нему и застыли, сохраняя тепло. Уснули. Логично — чем еще заняться? Он лежал и смотрел в потолок. Тишина царила — как в старинном необитаемом замке. Соседи не шумели — народ разбрелся по оставшимся помещениям второго этажа (Вадим изначально забил крайнее справа по дуге). Деловая брюнетка Жанна положила глаз на Макса Журбинцева. Не сказать, что тот яростно отбивался от «ухаживаний», но и не жарко это дело приветствовал. Не до любви как-то. Да и Жанну меньше всего волновало, по образному выражению Валюши, «вытряхивание» Макса из штанов, а хотелось, как человеку сметливому и практичному, надежной защиты. Их видели вместе — с огоньком в кулаке они вошли в крайнюю слева комнату, и Жанна для самых непонятливых громко возвестила: «Спокойной ночи», что было равносильно «Каюта занята!». Никто не расстроился — «жилплощади» хватало. Оставшиеся пятеро залегли в двух оставшихся спальнях, а кто там с кем дружил, Вадима уже не интересовало — он выходил в это время с Катей и Валюшей на улицу.
А теперь не мог уснуть — лежал, сдавленный со всех сторон, и восстанавливал в памяти события безумного дня. Холод переносить он умел. Четырнадцать градусов, ну, двенадцать — для тренированного организма допустимо. С затекшими конечностями дело обстояло хуже. Он боялся судорог. Медленно вытащил нижнюю конечность из-под колена Екатерины, а противоположную верхнюю заложил за голову. Валюша заворочалась, со стоном отстранилась и вдруг хрипло прошептала:
— Рассказать тебе сказку, дружок?
— Да спи ты, горе мое, — пробормотал Кольцов. — Сказочница, блин…
— Не хочешь сказку?.. — последнее слово оборвалось, Валюша сонно засопела.
— Мне уже рассказали сегодня сказку, — прошептал Вадим и закрыл глаза, собираясь мобилизовать на засыпание все резервы организма.
— Так это была не сказка, а занимательная документалистика, — сказала через минуту Валюша. Он вздрогнул, открыл глаза.
— Ты не спишь?
В темноте мерцали два зеленых глаза. Свободен, шеф? «Она что, кошка? — удивился Вадим, — или притворяется?» Он провел рукой по ее затылку (хоть шапку на ночь сняла).
— Я и не спала, — соврала девчонка. — Все лежала, думала… Вот как ты думаешь, Кольцов, мы переживем эту опасность, или она нас переживет? И про сказку ты ничего не сказал. Будешь слушать?
— Послушай, такси зеленоглазое, — рассердился Вадим. — По ночам должны все люди крепко спать — ты не усвоила это в трудном детстве? Или оно у тебя было настолько трудным, что прошло в стороне от телевизора?
— Несерьезный ты человек, — вздохнула Валюша.
— Кто бы говорил, — огрызнулся он; потом, правда, смилостивился (уж больно пауза затянулась). — Ладно, трави свою сказку, и спать. А на первый вопрос я тебе не ответчик.
— Жила-была девочка… — начала Валюша.
И пошел кромешный сериал. Почему она решила выплеснуть все это на Вадима? Ему и без того было тошно. Второе пожизненное проклятие (после путаницы с «Олегом»). Каждому встречному-поперечному его физиономия казалась максимально располагающей к доверительным беседам — от бича в подворотне до упакованного богача на диковинном «Хаммере» (был на днях один, в кафе подошел — полчаса жаловался на частичную импотенцию и полную прострацию). Кольцов наизусть знал все жизненные неурядицы бывших сослуживцев, соседей по подъезду, бабушек на лавочке — кто кого бросил, обманул, «оброгатил», и почему они все такие несчастные…
Девочка Валюша проживала в городе Томске. Нормальный сибирский город. Было бы хуже, проживай она без права на побег где-нибудь, скажем, на Курилах — в фанерной деревеньке под пятой дымящегося вулкана. У Валюши имелся золотой отец — начальник вагонного депо при станции «Томск-2» и абсолютно никчемная мать — пьяница, гулена и транжира. Но отец ее любил, хотя и зря. Не любил бы, остался бы жив. Когда ему сообщили об автомобильной аварии, в которой активное участие приняла его законная супруга-паразитка, разбившая спьяну семейную «Ауди» об парочку легковушек, отца хватил обширный инфаркт. Прямо в кабинете, в присутствии полчища замов. Была машина с мигалкой, больница, реанимация, кладбище. Мать, как случается с подобными людьми, осталась жива. Во всем этом нелепом нагромождении железа, крови, раздавленных тел она смотрелась очень миленько — пьяная и с шишкой на лбу. От суда мамашу отмазали, у отца имелся друг детства — гениальный адвокат.
Через три месяца у Валюши появился отчим, немедленно прописавшийся в их шикарной квартире в центре города. Какой-то коммерсант-вредитель. Но в целом веселый мужчина: если мамашка лупила Валюшу в бесконтрольной ярости специально приспособленной палкой и при этом пьяно изрыгала угрозы, то новый папашка — поначалу рукой, с веселыми прибаутками и не каждый день. Через полгода ситуация поменялась: прозрев, что единственное в их жизни несчастье — это самый противный на свете ребенок, родичи начали атаку развернутым фронтом. Валюша защищалась. Жизнь стала похожей на своеобразный спорт — где нужно как можно ловчее увернуться, успев при этом мелко напакостить.
Третий год от миллениума ознаменовался траурным событием — погибла мать. В разгар новогодней пирушки, невзирая на лютый холод, она пыталась взгромоздиться на перила балкона, совершенно забыв, что человек не птица. Реанимации не было — сразу кладбище. Через месяц отчим привел в дом новую «квартирантку»… Тут Валюша совсем запуталась. Родных вроде не осталось — по квартире бродили чужие, вечно пьяные, гнущие пальцы люди и дружно уверяли, что они имеют на это право. Много понимает ребенок? У Валюши хватило ума обратиться к подружке, имеющей маму-юриста. Легче ей, правда, от этого не стало. «Трудный случай, деточка, — развела руками мама-юрист. — Не будь они тут прописаны, проблем бы никаких. Но по документам этот мужчина твой отец («этот мужчина» подсуетился, оформив удочерение), так что терпи. Существуй у тебя близкие родственники, можно было бы побороться, ну а в данной ситуации… бог им судья, деточка».
Из родни осталась бабушка в Любимовке, успевшая к 80 годам похоронить мужа и обоих сыновей-алкоголиков, да какой-то дядюшка по материнской линии, обитающий в Гродно. Первая выживала из ума, координат у второго не имелось. А жизнь тем часом подбрасывала новые сюрпризы. Любимый отчим оказался не только специалистом по издевательствам, но и редким мошенником, «обувшим» на пару миллионов целую обувную фабрику, большинство акций которой принадлежало городскому руководству. В дом пришли автоматчики в серых бушлатах. «Через три зимы, — просветил домашних радостный майор, — отсидит как надо и вернется». На две недели Валюша осталась без отчима. Не успела она как следует прочувствовать эту невосполнимую утрату, как отчим появился. Новый. Правда, от старого практически неотличимый. Валюша уже тихо шизела. «И не надейся, — заявила ей мачеха, — со мной такой фокус не пройдет. Я человек законопослушный и буду жить вечно. И дядя Гена, с которым мы завтра распишемся. А у тебя, родная, с этого дня появятся новые обязанности…»
Ее нашли мертвой через день после прописки в квартире нового жильца. Поскользнулась, упала с лестницы. На следующий день после похорон чуть не расквасилась сама Валюша… Жуткий бомж в струпьях и нарывах подстерег на лестнице. Не врежь она ему с истошным визгом промеж пустой и зрячей глазниц, пришлось бы падать с четвертого этажа — в ствол между маршами. Как она катилась вниз, Валюша не помнила. Время было послеобеденное, моросил дождь, во дворе — никого. Думай, осадил ее голос разума, когда она, растрепанная, перебегала двор. Валюша спряталась в кустах, затаилась. Живописный бомж, хромая на обе ноги, выбрался из подъезда, зыркнул по сторонам зрячей глазницей и порулил куда-то за угол. Дома никого не было, новый родственник умотал еще утром (алиби, надо думать, делать). Валюша побежала в квартиру, сгребла документы на квартиру, метрику, сто рублей денег из загашника, натянула на себя что было приличного и понеслась по лестнице, заклиная всех богов уберечь ее от встречи с этим чудовищем. На сто рублей она и доехала до Славянки. Откуда ей знать, что нет прямых рейсов на Любимовку? Голодная, без копейки денег девочка бродила по автостанции до тех пор, покуда не подъехал импортный автобус с волшебным словом «Любимовка» под стеклом, и водитель не побрел за куревом…
— И этот маразм ты называешь сказкой? — возмутился Вадим.
— А разве нет? — удивилась Валюша. — Ты когда-нибудь слышал о чем-нибудь подобном?
— Никогда, — признался Вадим. — Но если так, то это очень злая сказка. Ее нельзя читать детям на ночь. И взрослым ее читать нельзя, только врагам. Слушай, а чего тебя к бабке-то понесло? Нашла защитницу.
— А куда, Кольцов? В милицию я и не пробовала — все законно, не подкопаешься. Прописка легальная, что поделаешь, если законы уродские. И синяки не аргумент — эта козлина Сайкина тоже могла предъявить шишку на затылке: я ее Большой советской энциклопедией отоварила, когда она отвернулась. А у бабки в Любимовке хорошо — поросята хрюкают, сено, уютно в общем. Нас отец возил в Любимовку, я еще в школу не ходила — как сейчас помню, за курами с рогатиной бегала.
— А чего ж тогда такая умная? По логике, исходя из твоих условий жизни, ты должна расти пень-пнем. А ты такая… иногда мне кажется, Валюша, что ты старше, только вот в росте притормозила.
— Пень, Кольцов, мужского рода, это по твоей части. И вообще мужчина умен от книг, а женщина — от рождения, запомни. Блондинки не в счет. Ты можешь возразить мне, мол, блондинками не рождаются, но это не так, Кольцов: блондинками рождаются. Уж поверь моему горькому опыту.
Он уже понял. Очевидно, и у матери, и у мачехи Валюши были светлые волосы, отчего и сидела в ней такая неприязнь к этой небольшой, но заметной человеческой группе.
Вадим деликатно промолчал. А Валюша по инерции бормотала, но слова ее делались невнятнее, паузы длиннее, язык заплетался. Она засыпала.
— А чего ж мне дурой-то быть, Кольцов?.. Не от сладкой, знаешь ли, жизни. Я Большую энциклопедию, к твоему сведению, дважды прочитала. А после того, как Сайкину огрела — еще раз, сообразно свежим впечатлениям. Все выходные с разбитым носом провалялась, делать-то было нечего … И Сайкина не подходила, она этот талмуд знаешь как зауважала, и меня тоже…
Ну все, дрожащий комочек замолчал на полуслове; свистящее дыхание, будто вздох облегчения, вырвалось наружу — отговорила роща золотая. Теперь ее не разбудит даже хор мальчиков во главе с Никитой Джигурдой, надумай они обступить ее кровать и чего-нибудь спеть.
— Бедная кнопка, — шепнула в ухо Катя. О ней Вадим временно забыл.
— Ты не спишь? — спросил он тихо.
— Спала, вот те крест, — поклялась Катя, — но когда она про отца начала, жалко стало, проснулась. Ты знаешь, я на нее нисколечко не в обиде.
— Ты знаешь, я тоже, — Вадим осторожно отодвинулся от Валюши и обнял Катю. Ничего эротичного в этом не было: помимо теплой джинсовой куртки на ней была масса другой одежды. Но было приятно.
— Ей очень не повезло в жизни, — подумав, сообщила Катя.
— Ее жизнь еще не кончилась.
— Конечно. В целом и не начиналась. Но как начать жить с таким грузом — ума не приложу, — женщина вздохнула так тяжело, что Вадим сразу заподозрил неладное.
— Стоп, Катюша, не надо про неудавшуюся жизнь. Учти, моя копилка чужих несчастий не бездонная.
— Ну что ты, — в тоне Кати прозвучало сомнение, — у меня все здорово. Карьера, квартира, отдых на Мальте. Новый «равчик» на стоянке. Просто не хочу, чтобы в одну прекрасную ночь все это обрушилось.
— Я тоже, — согласился Вадим. — Жизнь неплоха даже без Мальты и «равчика» под задницей. Не волнуйся, — он зарылся носом в шевелюру Кати, где остро пахло луговыми цветами, — кошмар, конечно, налицо, но что нам угрожает?
— Мне не дает покоя история про девять с половиной … нет, десять негритят.
Здрасьте, бабушка, и мы туда же.
Кольцов слегка отстранился от Кати.
— Глупая, не вижу аналогий. Принципиально иная ситуация. Собирайся нас убить, давно бы убили. Для этого не нужно ехать в Томскую губернию. Зачем нас убивать? Мы никому не насолили. Есть дела поважнее. Вот использовать — это да.
— А после… использования?
Он не выжал из себя достойного ответа. В принципе, тоска и упадничество уместны. Единственный человек из «юных дарований», способный, через пень-колоду, заглянуть в будущее — Лариса Рухляда — трясется от страха. Что-то она видит. Говорить не хочет — ссылается на «непроницаемый экран», но не больно-то верится. Не будет человек, даже сверхчувствительный, реагировать на пустой «экран» столь остро.
Неужели им действительно туго? Или только некоторым? А в чем высокий смысл этой жертвенности?
Завеса мрака вокруг загадочного дома уплотнялась. С того момента, когда Екатерина снова заснула, прошло сорок минут, о чем сообщили светящиеся стрелки. Без пяти два; скоро будет середина ночи, а затем настанет предутренняя пора. Там и будет крепкий сон. А пока — ни в одном глазу. Он поднялся, словно душа над усопшим, — бесшумно и легко, не потревожа спящих дам. Уперся в металлический уголок, обрамляющий панцирь, перелез через дужку.
Тела на кровати, чтобы сохранить тепло, сомкнулись. Проверив в кармане наличие курева, он на цыпочках выбрался из комнаты.
Страха не было — темноты Вадим не боялся. Медленно закрыв дверь (при быстром закрытии она душераздирающе скрипела), постоял пару минут, а когда глаза привыкли к темноте, побрел направо.
Холл второго этажа имел два окна, выходящих во двор. Их контуры приблизительно прорисовывались. Особой нужды в освещении не было — Вадим ориентировался по памяти. Он постоял у каждой из трех дверей. Герметичность оставляла желать лучшего: где-то сопели, где-то похрапывали. Кольцов дошел до последней двери, повернул налево, сунул нос в «нерабочий» туалет и брезгливо поморщился — запашок уже присутствовал. Кому-то трудно сходить на улицу?
До лестницы оставалось метра три. Витые опоры перил проступали сквозь полумрак. Но вторую лестницу — на обратной стороне холла — он, как ни щурился, не видел.
Сунув в рот сигарету, Вадим начал спускаться. Рука нащупала выбоинки в перилах — памятный знак — словно две пули чиркнули по касательной. Прикосновение вызвало яркий образ… Навстречу девочка в вязаной шапочке, губки сжаты, глазки красные — капиллярные сосуды полопались, от стресса или напряжения. Он хочет посторониться, но не может, рука не отрывается от перил, а девочка тоже цепляется за них, волочит ноги, как старуха. Он проходит сквозь нее, это так противно… А в сердце вползает тоска: «Вызывал, хозяин?»… Вадим оторвал пальцы от ложбинки в перилах; отдышавшись, отправился дальше. Этот дом служил катализатором воспоминаний. Картинки прошлого, перетекая из подсознания в сознание, разжимались, словно разархивированные файлы. За поворотом он увидел мальчика. Рослый не по годам, он стоял посреди лестницы и размазывал кулаками слезы. Кто такой? В «горячей десятке» высоких не было. Умер? Поменял гражданство? Испугался ворошить прошлое? Закрыв глаза, Вадим крепко сжал перила и спустился на несколько ступеней. Когда он открыл глаза, мальчик пропал. И света в вестибюле не было, хотя горел он весь день, и вряд ли обе лампочки могли перегореть одновременно. Он помнил, где выключатель — слева от двери в столовую. Держа во рту незажженную сигарету, он сошел к подножию лестницы и начал шарить по стене, пачкаясь о сухую штукатурку. Вадим надавил на выключатель — электричества не было.
И вдруг краем глаза он ощутил движение. Справа… В груди перехватило. Рука застыла на выключателе. Померещилось?.. Черта с два померещится. Кто-то двигался по коридору, ведущему ко второй лестнице. Поскрипывал пол. Человек особенно не таился. Очевидно, он вошел в дом, пересек вестибюль и, выбрав почему-то правую лестницу, подался к ней. Он мог и не видеть Вадима — тот не шумел, неосознанно двигался на носках, а плашка выключателя работала без щелчка, на магните. Темнота в коридоре — хоть глаз выкол. Никого не видно, только воздух дрожал, указывая на присутствие крупного движущегося тела.
Скрип оборвался. Приглушенные шлепающие звуки — человек поднимался по ступеням. Вадим убрал руку с выключателя. Стараясь не скрипеть, он на носках миновал дверь в столовую и растворился в темени коридора. Ускорил шаг — за считанные секунды добрался до лестницы и встал как вкопанный. Человек еще не поднялся — ступени поскрипывали где-то за изгибом. Совершенно не ясно — мужчина или женщина. Свинство какое-то. Вадим уже не испытывал страха. Положив руку на перила, начал подниматься. Дошел до поворота, снова замер. Наверху заскрипели половицы. Вот и ответ на интересующий вопрос. Незнакомец отправился в холл — к одной из дверей, за которой спали люди. На третий этаж ему не надо…
Словно в подтверждение этих мыслей раздался отрывистый скрежет — отворилась дверь (но не та, за которой ночевали Валюша и Катя, у той голосок иного тембра). Прошло мгновение — снова скрип. Затворил дверь. Вошел, стало быть. Вадим помчался наверх, прыгая через три ступени. На последней застыл, обратился в слух. Так и есть — в одной из комнат протяжно заныла панцирная сетка — новоприбывший улегся. Еще одного бессонница мучает? Или до ветру бегал?
Устыдясь своих страхов, Вадим почти успокоился и отправился обратно. Но легкая досада оставалась: разбередил старые раны, теперь точно не уснуть. На крыльце он выбросил сигарету — разгрыз фильтр в лохмотья, достал новую. Долго стоял неподвижно, вдыхая дым. Прикурил вторую, но осилил лишь наполовину — накурился досыта. Плыли тучи, сталкиваясь и сливаясь. Робкий дождик то шел, то прекращался. Старая песня. Внезапно посетила мысль: в холле отрубили свет, а не настал ли всеобщий конец энергоснабжению? Он бросился к гаражу искать металлические предметы — окончательно добил зажигалку. Подобрал какую-то ржавую скобу с отверстиями, лучше и не придумать. Швырнул в проволоку — всем привет! — брызнули искры, мелькнула голубая саламандра. Ошибочка вышла. Плюнув с досады, Кольцов вернулся в дом.
Ноги по инерции понесли его к левой лестнице. Кто-то шарахнулся от него, как от прокаженного! Черное пятно во тьме — вскрикнуло, метнулось вверх. Адреналин плеснул в кровь — Вадим бросился вперед, настиг пятно в три прыжка и повалил на холодные ступени. Но не тут-то было — юркий кулачок вырвался на свободу, больно саданул выше глаза. Он запоздало перехватил запястье (там хватать-то было нечего).
— Пусти, идиот! — взвизгнул тонкий голосок.
Вадим рывком поднял Валюшу на ноги, попутно отвесив затрещину в качестве компенсации за пережитый испуг.
— Ну и за кем мы тут шпионим?
— Пи-пи захотела, ты что, сбесился, Кольцов? — пищала сдавленно девочка, сверкая в темноте зенками. — Отпусти же меня, дурак, не убегу…
— Ладно, сама виновата, — Вадим убрал руку и осторожно потрогал место приложения Валюшиного кулака. — И чего руки распускаем? А если бы ты мне не в бровь, а в глаз?
Валюша хихикнула, из-за чего и заработала вторую затрещину. Усилием воли Вадим смягчил удар. Каким-то нервным он стал.
— Хорошо, иди делай «пи-пи». Жду тебя в комнате, — он сграбастал Валюшу за шиворот, развернул и подтолкнул. Валюша внезапно заупрямилась.
— Расхотелось что-то… Ты сам виноват, Кольцов. Ушел от меня, я просыпаюсь в холодном поту — меня какая-то женщина обнимает. Знаешь, Кольцов, я не привыкла спать с женщинами.
— Ты привыкла спать с мужчинами, я понял тебя, — кивнул Вадим. — Ладно, идем, святая Лолита, — он ослабил хватку, — но давай договоримся: отныне ты понимаешь меня с полуслова, держишь рот на замке, по дому не бродишь, засыпаешь сразу. И ни одного обидного слова о блондинках — о них либо хорошо, либо ничего.
Ответить с присущим ей достоинством Валюше помешал посторонний звук. Где-то далеко, вероятно, наверху, раздался слабый шум. Упало и покатилось что-то металлическое, предположительно круглое. Вадим задрал голову. Звук оборвался, сменившись тишиной. Казалось, она звенела, как зловредный комар.
— Это где? — прошептал Кольцов. — На втором этаже?
— Не-а, — просвистела Валюша, — выше…
— А что у нас выше?
— Железные двери… Запретная терра инкогнита для таких, как мы с тобой…
— Черт… — кулаки непроизвольно сжались. — Это уже занятно. Ну что, девчонка, наберемся мужества? Я иду на дело, ты стоишь на стреме. Заору — барабань во все двери.
Вадим скинул в холле кроссовки, сунул их под окно. Заскользил босиком — так гораздо удобнее. В этой части дома он бывал лишь однажды, мельком осмотрев дверь. Лестница завершалась прямоугольной, устланной плиткой площадкой. Расширенный проем, коридор, отворот, поворот, глубокая ниша, в нише дверь. Он перебежал на цыпочках площадку, сунулся в проем и различил тусклый свет в конце коридора. Туда и подался. Уж больно прыгающим был этот свет — такое впечатление, что орудовал человек с фонарем. Тихонько поскрипывал металл. Вадим прижался к стеночке (она оказалась на удивление ровной и гладкой), приготовил кулак и мелкими шажками принялся сокращать расстояние…
В нише копошился человек. По счастью, один и без оружия. И, похоже, без ушей. Снова звякнул металл. Что-то щелкнуло. Поскрипывания стали ритмичными, жесткими, как будто заработал храповый механизм, сцепляющий зубья шестерни при каждом обороте.
Потом все стихло. Человек издал вздох, оторвался от двери. Поднял руку с фонарем и тыльной стороной ладони вытер пот со лба. На пару секунд высветилась голова, обладающая причудливым свойством отражать лучи. Вадим расслабился. Надолго ли?
— Ну и чего ты докопался до этой двери? — поинтересовался он.
— А?.. Чего?.. — обладатель лоснящегося черепа отпрыгнул, направив фонарь на Вадима. — Фу ты, черт… Напугал, бродяга.
Кольцов вышел из укрытия, испытывая не совсем понятные чувства. То ли неловкое облегчение, то ли разочарование.
— Ты что-то уронил? Извини, я слышал. Мимо шел.
— Ручку от двери… Вот, — Борька Уралов с готовностью вытащил из кармана какую-то сферическую штуковину с крепежными шпильками. — Неуклюжий я стал. Эта фигня контачит с замком, без ее удаления я бы не добрался до второго стопора. Их тут, знаешь ли, два от взломщиков. До первого дотянулся, а вот до второго — хрен. Планетарная передача — пока не разблокируешь сателлит, остальные не завертятся, и шестерня, соответственно, тоже. А через это отверстие мы можем дотянуться до рычажка защелки, взвести его… Здесь оригинальный ключ. Он одновременно разблокировывает передачу и двигает звездочки.
Вадим переступил с ноги на ногу — без кроссовок неуютно, холодом тянет по полу.
— Надо полагать, ты взламываешь дверь.
— Ты догадливый малый, — фыркнул Борька. — Я уже почти взломал.
— А если там кто-то есть? Мы, помнится, пришли к выводу, что в доме находятся посторонние?
Борька помолчал.
— Мы не уверены. В доме МОГУТ быть посторонние. А могут и не быть. Я скажу тебе больше, Вадим, — Борька понизил голос. — Я сидел, как дурак, прижав ухо к этой долбаной двери и не услышал ни одного звука.
— Но это не значит…
— Значит, Вадим, значит. Нет там никого, не трусь. Давно бы вышли и накостыляли.
— Ты забыл про шофера.
— К черту шофера. Я не знаю, что тут происходит, но не станет шофер сутками сидеть на этаже — ведь автобус-то его — того… Кстати, ты знаешь, что у тебя бровь рассечена?
— Валюша, — отмахнулся Вадим. — Столкнулись на почве личной неприязни. Будет шум — не пугайся, это она идет. Она обязательно притащится.
— Я продолжу, пока не притащилась? — попросил разрешения Борька. — Спасибо. А то будет под руку бухтеть, хрен тогда откроешь.
— Да ради бога. — Вадим прислонился к стене, решив понаблюдать за действиями взломщика-любителя.
Но действовал любитель вполне профессионально.
— А ну-ка, подержи, — он сунул в руки Вадиму фонарь. — Я, конечно, гений, но третьей руки не имею. Направь вот на эту дырдочку и не дыши.
Вадим погрузил в скважину нечто вроде отмычки — кусок каленой проволоки с разнокалиберными насечками. Похожую штуковину, но без насечек и загнутую крючком он поместил в отверстие под рукояткой. И вроде замер — хотя и не так: в замке нечто происходило.
— Ты уверен, что работаешь в автосервисе? — полюбопытствовал Вадим.
— Я в нем не работаю, — прошептал Борька, — я им руковожу… Да ты не волнуйся, я не домушник. Просто технику люблю. У меня в сумке имеется «готовальня» на все случаи жизни — ну, сам понимаешь: ножи, штопор, отмычка… Упрямую технику уломать, Вадим — это, скажу тебе, увлекательнее, чем уговорить несговорчивую бабу.
— Чудное какое-то извращение… — прошелестел по коридору голос. — Ах, да, — опомнилась Валюша, — спешу поставить в известность: я уже притащилась. Вам помощь не нужна? Под руку, например, поговорить?
— Кому-то требуется порка, — заметил Вадим. — Этот кто-то продолжает не слушаться старших и являться, когда ее не просят.
— А меня никогда не просят, — логично возразила Валюша, — приходится самой решать — являться или не являться.
— Да и шут с ней, — прошептал Борька. — Пусть стоит, может, сгодится.
— Только уйди за угол, — приказал Вадим. — Если за дверью кто-то есть, беги поднимай Макса.
— Хорошо, — ангельским голоском откликнулась Валюша. — А ты мне потом объяснишь, что такое почва личной неприязни.
Он не очень-то верил, что Уралову окажется по зубам эта неприступная с виду дверь. Однако чудо свершилось. Произошел прецедент: впервые таланты воспитанников школы заработали против устроителей западни! Под левой рукой Уралова протяжно пропела невидимая защелка. Что-то хрустнуло, дверь медленно и эффектно стала отворяться…
— Дьявол, — ни к селу, ни к городу ляпнул Борька, — отмычка сломалась, пережал…
Кого интересует кусок железа, если дело сделано? Вопреки ожиданиям, из открывшегося проема не грянула автоматная очередь и не вылетел быстроногий спецназовец. Там была другая дверь. Обитая кожей.
— Здравствуйте, мальчики. И зачем мы работали? — заканючила Валюша.
— Заткнись, — цыкнул Вадим.
— Не то, — буркнул Борька, — шумоизоляция. Проходите, гости дорогие, — он толкнул дверь, она охотно поддалась. «Вот поэтому он не слышал никакого шума, — мелькнула мысль. — Опасно».
Из чрева матово освещенного пространства на взломщиков пахнуло свежим кондиционированным воздухом…
Не так давно здесь были люди. Борька это чуял, а Вадима подвела хваленая интуиция.
На третьем этаже работало электричество, но не везде, а окна по периметру глухо задраены шторами, поэтому неудивительно, что с улицы свет не виден. Короткий коридор выходил в центральную овальную комнату. В этом помещении не было окон — оно находилось в центре этажа. Стены когда-то белили, на полу паркет. В принципе, гостиная, кабы не четыре монитора с погашенными экранами на центральном столе. Что такое? Уголок пользователя? Место оператора следящей системы? Никакой подсказки — провода, соединяющие мониторы с грудой системных блоков, размещенных под столешницей, были обрезаны. Та же участь постигла и провода, висящие на стенах и уходящие в смежные помещения — их, судя по всему, резали впопыхах, не особо вникая в назначение.
— Конец, — чертыхнулся Борька, — теперь ворота не открыть. Все порезали, уроды…
Помимо аппаратуры в помещении имелись четыре зачехленных кресла, стулья в ряд, нечищеный камин, журнальный столик, шкаф с элементами серванта и ни единого украшения. На журнальном столике — газета «Сканворд» (почти все клеточки заполнены), мужские журналы «XXL», стеклянная пепельница квадратной конфигурации — пепел свежий, окурки выброшены. На потолке мерцал полусферический светильник — приобретение недорогое и явно недавнее…
— Не вижу распределительного щита, — прошипел Борька, настороженно оглядывая комнату. — Его нет ни здесь, ни в коридоре. Нелогично.
Они стояли посреди необитаемого помещения и не могли расслабиться. Борька не вынимал руку из кармана (Вадим подозревал, что это неспроста — парень, в принципе, серьезный). Валюша спряталась за спиной у Вадима, хрипло сопела — застудилась, бедняжка.
— Осмотрим помещения, — пробормотал Вадим. Неплохо бы и вправду найти распределительный щит — не на потолке же находится рубильник, отключающий напряжение с периметра?
Смежные комнаты располагались по кругу, наподобие спален второго этажа, но охватывали больший сектор, разделенные лишь двумя коридорами, выходящими на лестницу. Одну из дверей они благополучно взломали, другая оставалась запертой. Проникнуть в помещения этажа труда не составило — замки на дверях имелись, но все двери были открыты. За крайней слева обнаружился биотуалет, за крайней справа — пустая каморка. На полу полиэтиленовые баки с водой — питьевой и технической (о чем извещали бирки). Останки раковины, ковш для воды, на гвозде серая хламида — что-то вроде халата технички.
— Руками не трогать, — предупредил Борька. — Развалится.
С остальными помещениями было посложнее. Одни напоминали классы — правда, парт немного, в основном покосившиеся столы да стулья. Дыры в стене, классные доски, на полу огрызки мела (ассоциаций не было, он зря стоял, зажмурившись; фраза «Кольцов, к доске!» ассоциировалась лишь с десятым классом и взъерошенным математиком Драконычем). Другие помещения когда-то были лабораториями, некоторые могли бы сойти за медицинские кабинеты. На удивление чисто: мусора нет, стены оштукатурены. Новые розетки. Верстаки, шкафы, лежанки, лабораторные столы. В одной из комнат стоял расчехленный, но не подключенный компьютер, прибор наподобие осциллографа, графопостроитель, наушники, отсоединенные от аппаратуры, деревянные ящики. В следующей — штабеля нераспечатанных картонных коробок без надписей, застекленный шкаф, набитый пузырьками и пробирками в деревянных держателях.
— Приборы хрен поймешь… — сунулся Борька в одну из коробок. Присел на корточки, стал копошиться. — Хотя и поймешь… Но зачем это здесь? Синхронизаторы, реле времени УТ24, инвертор…
— Терпеть не могу больницы… — прошептала синими губами Валюша, — они напоминают мертвого папу… Этот запах… запах смерти. Я стояла в коридоре реанимации, а он за стеной умирал, ему было больно, а эти уроды-вредители даже палец о палец не ударили!
Но Борька не отвечал. Он со скептическим видом качал головой, думая о своем.
— Знаешь, Вадим, эта чертовщина лишь одним боком похожа на больницу. Какие-то более охватные притязания были у здешних… Приборы скорее электрические, чем медицинские. Размыкание цепей, контроль над током, понижение оборотов двигателя, автоматическое отключение электросхемы в случае перегрузки… Какой перегрузки, Вадим? — Уралов пытался улыбнуться, его губы посинели, шевелились с трудом. — Такое ощущение, что кому-то навязали ненужное. Вроде поставок импортного оборудования на советские заводы в эпоху крупнопанельного зодчества. Никому не нужно, специалистов по отладке нет, для директора дополнительная головная боль, он все равно сделает план на убитых отечественных станках и получит переходящий вымпел… Оно годами стояло нераспакованное, это оборудование, мерзло, грелось, ржавело под дождем. До сих пор оно где-то стоит…
— Полагаешь, и это? — кивнул Вадим на загадочные коробки.
Тревога росла. Не то развеселое чувство опасности, готовое развенчать притаившегося за углом бандита, а подспудная тревога — предвестник страшного открытия. Во рту пересохло, с нажимом запульсировало. Кольцов вошел в какую-то комнату, и включилась память. Здесь не было света; мерцание из «гостиной» обрисовывало два стола, кушетку, приземистую тумбочку под окном. Всплыла картинка в мозгу, он замер… Вот он лежит навзничь на кушетке, по пояс голый, от резиновой подстилки холод адский. Над ним лицо, вполне конкретное: узкий череп, зачесанные жидкие волосы, скулы острые, глаза еще острее, режут, как ножом. На «специалисте» белый халат, он склоняется, страшно… Голос хриплый, человек еле сдерживает ярость. «Лежи, мальчишка, не шевелись… Да не сжимайся, расслабься, это не больно, даже не страшно. Ты мужчина или кто? Кравцов, импульс!..» На висках жесткие клеммы. Словно пощечина — внезапная, ошеломляющая… Это действительно не больно. Но страшно. Тело встряхивает, мышцы по всему телу начинают судорожно сокращаться… Вадим сбросил с себя оцепенение, помотал головой. Но не тут-то было. Лицо изувера растворилось, появилось другое, испуганное, со шныряющими глазами, дрожащей жилкой на виске. «Кравцов, повтор!» — выкрик из смежного пространства. — «Он не улавливает!» Новая пощечина — раскаленная сковорода обжигает кожу, лицо садиста искажается, гаснет… Удаление программы. Душно. Слишком прилипчивое наваждение, не избавиться. Кравцов затряс головой. Бросился к окну, отпихнул с дороги тумбочку и распахнул тугие шторы. За полотнищем открылось окно — не вполне стандартное, рама металлическая, холодная, стекла толстенные, но затворы, как на всех, и работают популярно — сверху вниз. Он рванул шпингалет и распахнул фрамугу — ветер остудил голову, избавил от наваждения. Вадим отдышался. Тупая боль в голове прекратилась. Окно выходило на северную сторону — противоположную воротам. Качались под напором ветра остроконечные макушки елей. Тучи клубились совсем рядом — рукой подать. Забор с «электрической частью» вырисовывался далеко внизу, подступал вплотную к дому, однако между лесом и стеной ротонды сохранялась мертвая зона — десять метров пустоты — вполне достаточная, чтобы проститься с мыслью о побеге.
— Я кухню нашла! — раздался приглушенный выкрик. — Идите сюда, здесь интересно!
Вадим спохватился — потерял Валюшу. И Борька шарится неизвестно где. Кольцов захлопнул окно и боевой рысью припустил из комнаты.
Находка того стоила. В углу стоял небольшой гарнитур, на одной из тумб — чайник «Тефаль», сбоку — холодильник. Раскладной столик с тремя незамысловатыми табуретами. Недавно здесь кто-то трапезничал: чайник еще не остыл, на столе крошки. В кухне витал едва ощутимый сладковатый запах. Из помещения арка вела в соседнюю по дуге пустую комнату. В ней в глубоких нишах были две двери. Вадим подергал ручку — заперто. Оглядев мельком помещение, Кольцов вернулся на кухню — находка действительно имела стратегическое значение.
Валюша уже шарила в холодильнике, издавая голодное урчание. На тумбу перекочевывали продукты: палка ветчины, колбасный сыр, йогурт, недоеденная куриная лапка, пакеты с молоком длительного хранения. Вадим с Борькой пробежались по шкафам — собрали улов: буханку черствого хлеба, пряники, пачку «Майского» чая, растворимый кофе «Черная карта». В пенале обнаружилась посуда, во чреве тумбы — ложки, вилки, прочая кухонная утварь.
Сил смотреть на это продуктовое изобилие не было. Бутерброды Мостового и крошечные сырки «от Данович», разделенные на всю ораву, казались издевательством (лучше бы не ели). Вадим разломал батон ветчины, сунул Валюше.
— Ешь, пока живот свеж, — он едва успел отдернуть руку, иначе Валюша впилась бы в нее зубами. Жадное чавканье раздалось в четырех стенах. Такое ощущение, что в последние три года Валюша ни разу не ела. Остатки батона Вадим разделил поровну. Борька с сомнением понюхал свою порцию.
— Ребятам бы оставить.
— Оставим, — Вадим пожал плечами, — этого добра там полный лоток.
— Ты посмотри, как она жрет, — Борька восхищенно уставился на Валюшу, которая пальцами утрамбовывала в рот остатки ветчины и уже вожделенно посматривала на сыр. — Эй, лилипутка, тебя не из Африки доставили?
— Пусть ест, — Вадим плеснул в чашку теплой воды, поставил перед девочкой: — Не давись всухомятку, запей. Молоти, молоти, Валюша, — чтобы расти лучше, дурой не быть…
— Чтоб волосы не выпадали… — мстительно глядя Борьке в глаза, прочавкала Валюша.
Уралов насторожился. Что значит попасть на язык девчонки, он уже представлял.
— А ну-ка помолчи, — сказал Борис на всякий случай.
— Да нет, серьезно, — Валюша расправилась с ветчиной и принялась грязными пальцами сдирать оболочку с сыра. — Недостаток протеина размягчает луковицы волос в эпидермисе черепа и способствует их безвозвратному выпадению. А еще я знаю стопроцентное средство от облысения, а также, в некоторых случаях — для роста волос на абсолютно лысой голове.
Валюша не закончила мысль — замолчала и задумчиво уставилась на очищенную палку сыра, как бы прикидывая, с какого конца начать — с толстого или тонкого.
— Какое средство? — купился Борька.
— Кастрация! — выпалила Валюша, и прежде чем Борька запустил в нее недоеденной ветчиной, юркнула за тумбу.
Утолив голод, она совсем развеселилась. Мужчины неторопливо доедали свою порцию, а Валюша похлопала шкафами в надежде найти еще что-нибудь интересненькое и, не найдя, ушла в соседнее помещение.
Вдруг раздался отчаянный писк, сменившийся на какой-то предсмертный хрип, а далее на хлюпанье разбитого носа. Все это сопровождалось грохотом. Стоило предположить, что Валюша нашла-таки что-то интересненькое.
— Ох, черт… — сказал Вадим. Они пошли одновременно, застряв в проходе.
Первая дверь в нише оставалась запертой, а другую он и не трогал, решив, что она тоже заперта. С Валюшей этот номер не прошел: девочка была дотошная, подергала все ручки. На ее беду вторая дверь раскрылась.
Когда Вадим с Борькой приблизились к нише, за дверью царил трам-тарарам. Гремели пустые ведра, падали бидоны. Потом из темноты на корточках выползла Валюша. В таком состоянии эту девочку Вадим еще не видел. Шапка набекрень, курточка порвана, мордашка белесая от ужаса. Слезы ручьем, кровь из носа… По спине волочилась швабра.
— Живая — обрадовался Вадим. Не сговариваясь, они схватили ее под мышки, установили на дрожащие ноги. Безумие поселилось в детских глазах.
— М-да, — покачал головой Вадим. — Ужас недели ты у нас, Валюша.
— У тебя видок, словно ты в Чечне побывала, — добавил Борька.
— Т-т-там, — кое-как произнесла Валюша и ткнула пальцем в чернеющий проем.
— Мы уже поняли, — вздохнул Вадим. Не мышка серая испугала девчонку — из проема явственно тянуло сладким…
Комната оказалась банальной подсобкой. Три ведра, швабра, дырявые молочные бидоны (сколько они тут лежат?), щетка на длинной рукоятке. На стене — выключатель, активирующий мутную лампочку «двадцатипятку». Груда тряпок, мусорные корзины. В углу — четверо неизвестных…
Трое были завернуты в целлофановую пленку и лежали, по-видимому, долго. «Около суток», — прикинул Борька на глазок, — «запашок есть, но разлагаться еще не начали». Затаив дыхание, Вадим отогнул целлофан. Мужчине было около сорока, он имел высокий лоб, правильный интеллигентный профиль и был одет в белый халат (двое других — тоже в халатах). Бурое пятно в левой части груди указывало на то, что человек умер мгновенно, от пули. Как, впрочем, и остальные собратья по «цеху». Четвертый представлял отдельный интерес. По циничному выражению Уралова, этот кадр совсем недавно перешел в качественно иную — неживую — материю. То есть «свежачок», не успел остыть. Борька потрогал желтоватое запястье и задумчиво проинформировал:
— Комнатная температура. Минут сорок назад бегал, как огурчик. Или час. Жаль вот, помер. А помер человек не самой приятной смертью — ему перерезали горло.
— Заманили в подсобку, — предложил версию Вадим, — тут и полоснули, чтобы тяжести не таскать и пол не скоблить.
— Логично, — согласился Борька, — а тебе не кажется, что возникает целый ряд вопросов?
Возникала масса вопросов, но о них пока помалкивали. Последнему из «четырех неизвестных» на вид было лет 35–40. Он лежал отдельно от прочих, весь в крови, на шее темнел вздутый рубец. Темнорусый, с искаженным лицом славянского типа. Одет в кожаную жилетку, потертые джинсы. Лобная часть черепа — средних размеров, но вполне достаточная, чтобы отгадать лежащий в «гостиной» сканворд. А также полистать на досуге иллюстрированные «мушкетерские» журналы типа «XXL»…
Первым из царствия мертвых попятился Вадим (Валюша и не заходила): от сладковатого запаха мертвечины всерьез подташнивало. Он присоединился к девочке — она стояла в пустой комнате и с беспомощным видом обнимала себя за плечи. Борька тоже не задержался — для долгого пребывания в комнате, набитой мертвецами, нужно быть большим любителем этого дела. Он закрыл за собой дверь и быстро перекрестился. В лице Уралов почти не изменился, но был чертовски бледен. Бескровная синева покрывала не только лицо и губы Борьки, но также большую часть черепа и даже кончики ушей.
— Что-то вы, ребята, маринованные какие-то, — он попробовал улыбнуться, но улыбка получилась зловещей. — Бросайте это дело… Ты в порядке, лилипутка? — приобнял он Валюшу. Девочка поежилась.
— Чувствительно…
— Ну все, хватит на сегодня острых ощущений, — решился Вадим, — удаляемся спать. Утро вечера мудренее.
— А приятными снами мы себя на остаток ночи обеспечили, — подмигнул Борька.
— Подождите, — встрепенулась Валюша. — У этого… в кожаной жилетке… Я видела с порога — у него на шее справа родовое пятно.
— Родимое, — поправил Борька.
— Ну и что? — удивился Вадим. Пятно у покойника действительно имелось — большое, неровное, размером с пятирублевую монету. Между шеей и костью челюсти.
— Я сегодня видела человека с таким пятном… В лицо его не узнать — оно искажено. Но пятно — это такая редкость… Это шофер автобуса.
— Мать моя женщина, — тихо ахнул Борька. — А ведь малеха права… Блин, Вадим, мы с тобой лопухи конкретные! Ну, точно, жилетка на молниях, я еще обратил внимание, поскольку именно такую же порвал в гараже летом, пришлось выбросить. Вот тебе и ответ на вопрос — куда подевался этот хрен с горы!
— Валюша, — пробормотал Вадим, — ты умница, деточка. Иди же на кухню и включи чайник. Будем кофе пить.
— А мы спать не будем? — спросила Валюша и брови у нее дрогнули.
— Лично я бы выпил чего-нибудь покрепче, — проворчал Уралов, — за новые открывшиеся обстоятельства, позволяющие считать наше дело окончательно безнадежным. Я видел в холодильнике какую-то бутылку. Валюша, ласточка…
Вадим поежился — словно холодом подуло.
А потом — после бессонницы, курения в холле, согревания дрожащей Валюши — настало тоскливое утро. Вадим забылся перед рассветом, женщина и девочка оставили его в покое, а когда в одиннадцать с минутами в состоянии легкой качки он спустился в столовую, мятый народ уже сидел вокруг стола и откровенно тосковал. Не вдохновляла даже «трофейная» колбаса, которую кромсал Борька. Судя по кислым физиономиям, народ был примерно в курсе происходящего (желающие убедиться в подлинности находок, возможно, поднялись наверх с экскурсоводом).
— Какая непринужденная обстановка, — проговорил Вадим, волоком подвигая стул. — Я тут ничего не пропустил?
Опасения Кати насчет «десяти негритят» — безосновательные, но берущие за душу — пока не подтвердились. Все были живы, хотя и не лучились от этого факта. Последним «негритенком», присоединившимся к компании, был он — Вадим.
— У тебя бровь расцарапана, — хмуро поведала Жанна. — Надеюсь, тебе сказали.
— Валентина раздухарилась, — охотно пояснил Борька, ловко орудуя ножом. — Она этой ночью где только не побывала. Фигаро здесь, Фигаро там…
— А ты нам свечку держал? — возмутилась Валюша. Вадим чуть не поперхнулся от такой заявочки — хоть стой, хоть падай. У народа по понятным причинам чувство юмора «ушло на базу», могут и не понять.
Но все тоскливо молчали. Впрочем, каждый по-своему. Валюша сжимала губки — совсем как взрослая, готовая парировать молотом любую безобидную шутку в свой адрес. Прошедшая ночь неважно отразилась на девочке. Глазки потускнели, вокруг них — круги. В уголках губ залегли морщинки, превратившие ребенка в какую-то кукольную старушку из театра лилипутов. Но Валюша держалась, что не могло не вызывать уважения.
Катя куталась в куртку и боялась сделать лишнее движение. Этим утром она была немногословной. Лицо посерело, белокурые локоны, накрученные еще в поезде, распались. На лице остались лишь глаза, до краев наполненные тоской.
Только на Макса можно было смотреть без содрогания. Он казался наиболее сосредоточненным, даже пытался улыбаться. Одной рукой он отбивал по столу «Ночной полет на Венеру», другой — гладил осунувшуюся Жанну, которая жалась к нему, как молодой опенок к большому. Чем занимались ребята прошлой ночью, неизвестно, доклада от Жанны не поступало, но подружились они, судя по всему, крепко, даже чай пили из одного стакана, отхлебывая по очереди.
Борька махал ножом. Одутловатый Гароцкий тупо наблюдал за мельканием лезвия. Мостовой кусал губы и чуть не плакал. Коля Сырко казалось сплющился и стал похож на картонного человечка из двухмерного мультика. К любимому занятию — протиранию очков — добавилось выдавливание прыщей на лбу. Он делал это самозабвенно, с отрешенной физиономией, и, казалось, совсем не замечал, что творится рядом.
— К нам никто не пришел, — обескураженно промолвила Лариса Рухляда. Весьма озадаченная тем фактом, что осталась жива, она временно сняла с себя образ Кассандры, новый не нашла, так и осталась — нечесаной, усталой, с полным кавардаком в голове. Возможно, она не расслышала про трупы (хотя как такое возможно?), а может быть, не удосужилась связать находку упомянутых четырех с затянувшейся неявкой хозяев «заведения».
— Подозреваю, за нами и не придут, — высказал спорное предположение Вадим. — Нас грубо развели, заманив в Любимовку, а выгрузив в этом лесу. Все прекрасно понимают расклад. В дальнейшем кто-то грубо развел «разводящих» — то есть контору, заманившую нас в этот лес: полагаю, три трупа в белом, окаменевшие более суток назад, позволяют это предположить. Но это еще не все. Далее некто — не будем показывать пальцем, потому что не знаем, — решается развести тех, кто уже однажды развел «разводящих». Или банально ликвидирует сообщника. В итоге прошедшей ночью погибает шофер, до этого мирно сидевший на третьем этаже, изучая экраны мониторов и фривольные журнальчики. И, наконец, через час после убийства шофера на третий этаж врываемся мы с Ураловым… во главе с Валюшей, конечно, — Вадим почтительно поклонился в сторону ребенка, — и начинаем безуспешно сводить концы с концами. Не думаю, что этим поступком мы кого-то крупно напугали, но доставили несколько неприятных минут — это точно.
— Перемудреж налицо, — Макс перестал барабанить по столу и оторвался от Жанны.
— Хорошо, — согласился Вадим, — я внимательно слушаю вас, друзья. Версии, пожалуйста.
Других версий не было — половина аудитории худо-бедно внимала, другая переживала за себя, несчастных.
— Отлично, дорогие «одноклассники». Тогда тянем в кучу все, что имеем. Неприятность номер один — трупы. Не будем на них зацикливаться — это не наши трупы. Хочу только заметить, что наша с Борисом версия относительно убийства людей сутки назад несколько ошибочная. Они погибли позже — по крайней мере, кто-то из них: ведь нам открыли ворота, а потом закрыли.
— Ну, точно, — Борька шлепнул себя по лбу, — я непроходимый тупица.
— Неприятность номер два — отсутствие щита с электрикой. Распределительный щит необходим — с него подается напряжение на периметр, регулируется интенсивность нагрузки, отключаются те или иные участки дома. Кто не в курсе — вчера ночью обесточили первый этаж. Сомневаюсь, что обе лампочки перегорели разом. Их просто отключили. Щита в доме нет. Запертой остается лишь одна комната — соседняя с «покойницкой». Судя по конфигурации соседних помещений, там очень тесно. Подозреваю, это винтовая лестница, прорезающая дом и уходящая в подвал. В последнем — щит и… — Вадим помялся, — и, вероятно, дизель-генератор, вырабатывающий энергию.
— Генератор надо обслуживать, — пожал плечами Борька. — Не нужен в подвале генератор, есть и посерьезнее источники питания.
— Если там и есть генератор, — повысил голос Вадим, — то сегодня ночью кто-то имел возможность его обслужить.
— Ладно, я понял твою мысль, — перебил Борька. — К сожалению, отмычка сломалась, ты сам видел. Титановый сплав, а вот надо же — пополам. Не бывает ничего вечного.
— Вечными бывают двоечники, — подала голос Валюша, — и проблемы. Кстати, ток на заборе есть, я проверяла. Он, наверное, тоже вечный.
— Черта с два он вечный, — буркнул Вадим. — Но об этом поговорим позднее. Борис, ты сможешь изготовить новую отмычку?
Борька задумчиво покорябал череп. Потом переложил нож в левую руку и почесал лезвием переносицу.
— Не могу, Вадим. Эту отмычку делали в НИИ измерительных приборов — по спецзаказу. Два человеко-дня — я неделю начальника цеха коньяком поил. Но подумать могу. Просто так. Там качественный замок.
— Думай. Вот сейчас и начинай. Бросай свою колбасу, ты ее еще квадратиками порежь…
— А я так нервы успокаиваю. Налетай, робинзоны, — Борька закончил издеваться над колбасой и вытянул ее на середину стола вместе с газетой.
Ажиотажа в рядах слушателей не произошло. Те, кто хотел есть, нахватались еще с утра. У других кусок не лез в горло. Даже Валюша не проявила энтузиазма: колбасу взяла, но очень долго и придирчиво ее рассматривала.
— Есть и такой товарищ, — ловким жестом мага-искусителя Борька выудил из куртки початую бутылку «Арарата» и выставил на всеобщее обозрение. Эту емкость он нашел еще ночью в холодильнике, за банками с магазинными грибами, и в связи с известными событиями щедро ее почал.
Оживления опять не случилось. Насторожился только Макс. Да еще в глазах развенчанного мачо мелькнуло что-то осмысленное.
— Для сугрева можно, — согласился Вадим, — но не больше. Если мы хотим сбежать от действительности, то скоро нам эту возможность предоставят. В могиле. Итак, вопрос: кто из вас в районе двух часов пополуночи выходил из дома, а на обратном пути поднимался по правой, то бишь, южной лестнице?
Народ безмолвствовал. «Вот оно, — замер Вадим, — неужели попал?»
— Почему молчим? — как бы обиделся он. — Я выходил из дома. До ветру. Свет не горел. Некто вошел в здание, поднялся по правой лестнице и, войдя в одну из наших комнат, разлегся на кровати. Что в этом страшного? Мы все бегаем по нужде, и не такие мы бессовестные, чтобы гадить в неработающем туалете, — не удержался он от колкости. — Итак, кто это был?
Все молчали.
— Не понял, — удивился Макс. — А ты ничего не напутал?
— Нет, — ответил Вадим, — у меня хорошие часы.
— Без десяти два я пошел ломать замок на третьем этаже, — заявил Борька, — никого не встретил. Сначала я дотошно изучал, щупал, потом ломал замок. А до этого, как бессовестная личность, посетил неработающий туалет. Прошу простить, но там уже воняло, — Борька даже не покраснел.
— Ты всегда в поездки берешь с собой фонарь?
Он опять не покраснел. Даже улыбнулся.
— Фонарь и отмычка — не самые странные вещи, которые я всегда беру с собой.
И снова тишина. Но недолгая.
— Ну, положим, я выходил, — проскрипел Мостовой. — Ровно в три-пятнадцать. Меня тошнило… Но никакой правой лестницей я не поднимался.
— Правильно, — поддержал Макс, — мы весь день пользовались левой. Какого черта в незнакомом доме ходить нехожеными тропами, пусть там и одинаковое расстояние?.. — он внезапно осекся, нахмурил брови.
«Доперло, — подумал Вадим. — Вот именно. Резонное подозрение: для кого-то эта тропа не является нехоженой. Но почему он не признается? Куда уж проще сказать да, дескать, в районе двух часов я бегал (бегала) до кустиков. Никто не подкопается. Подумаешь, правая лестница. А вот и нет, — прокралась хитрая мыслишка. — Он не может такого сказать, ибо не уверен, что я видел его именно в доме, а, скажем, не в окно выходящим из… очень подозрительного «овощехранилища»».
— Бред какой-то, — выдохнул Мостовой, хватаясь за бутылку. Никто и глазом не успел моргнуть, как он запрокинул голову. Золотистая жидкость толчками потекла в жадное горло.
— Фу, как некультурно, — скривилась Катя. — Ну и кто после тебя будет пить?
— А ему того и надо, — перестал чесаться «сплющенный» Коля.
Мостовой оторвался от выпивки, подвигал «мужественной» челюстью, но никак не прокомментировал.
— А он почему тебя не увидел? — поинтересовался Гароцкий у Вадима.
— Темно было. Я стоял у выключателя, он шел. Я поднялся за ним и слышал, как заскрипела кровать. Не будет посторонний в наших комнатах скрипеть кроватью, неужели не понятно?
— В котором часу это было? — спросила Жанна.
— М-м… В два. Без пяти я встал, пока спустился… В два тридцать Борис взломал третий этаж. В два сорок — плюс-минус пара минут — нашли шофера. Он был еще теплым, смерть наступила совсем недавно: минут сорок, час — самое подходящее время.
— Ты на что-то намекаешь? — насупился Коля Сырко.
— Козья ты морда… — прошептала Валюша.
— В доме, кроме нас, только мертвые с косами, — продолжил говорить Кольцов. — Вряд ли кто-то сидит в подвале — это уже полный бред. Возникают два вопроса: а) как убийца шофера вошел на территорию? и б) как он поднялся на третий этаж? На первый вопрос ответ существует: НИКАК. Там колючка с током. Напряжение наличествовало, я убедился. В ворота не войти — их заклинило автобусом. Теперь второй вопрос: как он оказался на третьем этаже. Думаю, просто. В час сорок-час пятьдесят (точное время варьируется) тихо встал с кровати, медленно открыл дверь (если с умом, то она и не заскрипит) и поднялся по северной лестнице. Открыл дверь ключом, заперся, убил сообщника-шофера, хотел слинять тем же способом, но, подойдя к двери, услышал, как кто-то в ней ковыряется. Самое время подойти Борису, верно? Словом, убийца переживает несколько неприятных минут. Дожидаться, пока Борис войдет, и резать ему горло убийца не хочет (не для того везли сюда этих восьмерых), да он и не знает, кто стоит за дверью и сколько их там вообще. Спускаться по южной лестнице он тоже не желает — подозреваю, у него нет ключей от второго входа. Убийца уходит единственным безопасным путем: он отпирает дверь, соседствующую с подсобкой, спускается по лестнице в подвал, проходит небольшим коридором… (внимание — где-то на этом этапе я выхожу из спальни!) — поднимается… Открывает дверь той самой штуковины, которую мы упорно величаем «овощехранилищем», осматривается, после чего перебегает подъездную дорожку и скрывается в доме. Ничем особенным он не рискует: подумаешь, по нужде бегал. Пересекает холл, поднимается, ложится спать. И дрыхнет до утра с чистой (или почти) совестью. Элементарно.
— Как два пальца об розетку, — поддакнула Валюша.
— Умница, Вадим, — от души похвалила Жанна, — у тебя могучий аналитический ум. Но объясни вот только, солнышко, а что за хренотень ты сейчас нес?
Вадим решил отмолчаться. Неглупые люди — сообразят, куда денутся.
Не дождавшись ответа, Жанна поджала губки и начала тихо скисать.
— А зачем это все затеяно? — промокнув платком потливый лоб, спросил Гароцкий.
— Не знаю, — пожал плечами Вадим. Определенные мыслишки он уже обкатывал, но делиться ими пока не собирался.
— Подождите… Один из нас? — дошло наконец до Екатерины. Она открыла рот и вылупила увлажненные глаза. — Но этого не может быть… Кто? Зачем?
— Ну, не знаю, — повторил Вадим. — Имею я право чего-то не знать? Хотя скажу наверняка: вот сидим мы тут, запертые, то ли пленники, то ли заложники, то ли подопытные, наверху трупы, за окном колючка, за колючкой чаща — а ведь этого тоже не может быть!
— Аналог бессмысленной компьютерной игры… — дрожаще-механическим басом пробубнил очкарик Коля. — «Вы потеряли четыре жизни, переходите на следующий уровень…»
— Мы их не теряли! — возмутилась Жанна.
— Ладно, не занудствуйте, — поморщился Макс. — Исходим из того, что имеем. Кто из нас мог это сделать?
— Любой… — зловещим шепотом вернувшейся Кассандры ответила Рухляда.
— Кроме меня, — сразу предупредил Вадим, — я, собственно, и столкнулся с убийцей.
— Если не врешь, — хмыкнул Макс.
— Он не врет, — вступилась Валюша. — Мы схлестнулись с ним на лестнице. Он принял меня за коврик под дверью, который непременно надо выбить. Выходит, я тоже не могла грохнуть этого злого дядьку.
— Куда уж тебе, — процедил Мостовой.
Подумав, Борька задумчиво изрек:
— В общем-то, и я не мог. Иначе как-то не вяжется…
— А мы могли? — повернулся Макс к Жанне. Брюнетка смерила партнера строгим взглядом и с готовностью кивнула.
— Легко. Когда мы надоели друг другу, ты сказал: «Ого, уже час ночи. Не пора ли баиньки?» Но я не убивала, прошу запротоколировать. В моей сумке есть ключи от квартиры, других там нет, да и лунатизмом я перестала страдать еще в школе.
— Я тоже как-то не додумался, — почесал затылок Макс. — Отвернулся к стене — и храповицкого. Отродясь бессонницей не страдал.
— Давайте уж и Катю исключим, — спохватился Вадим, перехватывая жалобный взгляд Екатерины. — Без пяти два она спала — могу лично засвидетельствовать. А также она спала до того и, надеюсь, после.
— А кто у нас остается? — недоверчиво протянул Борька. — Нельзя так огульно всех исключать, сами потом пожалеем.
— О, у нас остается целый сонм злодеев, — радостно сообщил Макс. — Рухляда, Мостовой, Коля Сырко, Антон Гароцкий. Очень достойные люди.
— Гореть тебе в пламени, сэр, — покачал головой Коля. — Во-первых, у меня другая специальность, во-вторых, я засыпаю быстро — ну не могу я лечь в одиннадцать и три часа бороться со сном, чтобы в два встать и пойти кого-то убивать. А в-третьих, неужели вы всерьез это обсуждаете?
— Нет, чисто теоретически, — буркнул Гароцкий. — Потому что делать нечего. Я вот в принципе не могу никого убить.
— Почему? — удивился Борька. — Ты бог?
— Да нет, тяжело мне. Комплекция не позволяет. Вы представьте, как я на кого-то с ножом бросаюсь. Да он обхохочется.
— Да идите вы в баню, — заплетающимся языком послал всех Мостовой. Он сидел, всклокоченный, понурив голову, — и вдруг вскинул ее, жадно присосался к бутылке, которую держал под столом. Драгоценная жидкость потекла по дрожащей щетине подбородка — не задерживаясь, полилась на брюки.
— «Два по двести, Зоечка»… — пропел Борька и хитро подмигнул Вадиму. — Некоторые из нашего коллектива начинают терять человеческий облик. Господа, вы когда-нибудь видели пьяную обезьяну?
— Да пошел ты! — взвизгнул Мостовой.
— Послушайте, прекращайте, — взмолилась, закатывая глаза, Рухляда, — мы погружаемся в пучину, как вы не замечаете?.. Если мы начнем подозревать самих себя — это конец для всех, нас съедят и не подавятся… Подумайте о будущем — оно туманно, но кто-то же из нас должен спастись? Почему вы осознанно отрекаетесь от будущего?
— Лариса, ты в секте Муна не подрабатывала? — участливо спросил Макс. — Уж больно лексика у тебя странная.
— Не знаю, как вас, а меня убедил этот парень, — Борька ткнул ножом в Вадима. — Похоже, один из нас — чересчур уж «свой» парень. Попробуем еще раз, без прибауточек, разобраться, кто где был ночью и кто с кем спал. Это трудно сделать серьезно, но мы должны.
«Удивительная штука, — подумал Вадим, — эти люди подчас подбрасывают любопытный материал, но никому не приходит в голову сказать о ключах. У «постороннего» должна быть целая связка: от этажа, от подвала, от «овощехранилища»… Не будет он, понятно, держать их при себе и в вещах не будет держать, припрятал где-то — поскольку не дурак; но ведь вспомнить они об этом обязаны!»
Но предпочли не вспоминать. И в последующие десять минут выяснили следующее. В первой комнате второго этажа, если следовать справа налево, ночевали Вадим Кольцов, Валюша и Катя Василенко. В соседней — Лариса Рухляда, Мостовой, Борька Уралов. Далее плотность населения снижалась. Третью комнату занимали интеллектуалы Коля Сырко и Антон Гароцкий, а в последней, как уже сообщалось, уединились Жанна с Максом. Последние уснули в час, причем Журбинцев вырубился моментально, а Жанна — минутами позже. Она еще пихнула Макса в задницу, но тот проблеял что-то бессвязное. Ну надо же, подумала Жанна: спит и не храпит — не мужчина, а сокровище. Как жалко, что ей муж не нужен.
С южной комнатой вопросов не было: Катя Василенко уснула в час с минутами, и пока Вадим с Валюшей куролесили по дому, благополучно смотрела леденящие душу сны. Проснулась часа в четыре, когда они завалились, — потные и возбужденные… Интеллектуалы Коля с Антоном дружно посетили неработающий туалет (после чего он, собственно, и завонял) и завалились в разных концах: Сырко у входа, Антон у окна. Последний проспал беспробудно (жиры — та же грелка), а Коля посреди ночи проснулся — не то от холода, не то от неясного шума. Лежал, не глядя на часы, силясь согреться, потом вспомнил про махровое полотенце в сумке; откопал его со дна, обмотал грудь и плечи и только после этого уснул. В последней спальне также царил покой. Без четверти два Борис Уралов на цыпочках выбрался из комнаты — взламывать дверь. Все ли жильцы присутствовали, он сказать затруднялся — темнота царила кромешная. Но кто-то в комнате был. Сопел. Лариса уверяла, что ни черта не помнит: забралась на дальнюю кровать, а дальше… а дальше настало безрадостное утро. Мостовой проснулся в омерзительном состоянии, с мыслью в голове: на воздух! Кое-как выбрался на крыльцо, справил нужду в кустах, после чего постоял, проветриваясь, а когда полегчало, глянул на свой «Patek Philippe» в матово-полированном корпусе: три пятнадцать. Спать, и только. Побрел обратно, на северную лестницу, плюхнулся в койку и уснул. Отсутствия Борьки, конечно, не заметил, присутствия Рухляды — тем более, «эта телка» не в его вкусе, он и днем-то на нее смотреть не хочет, какого хрена его все достают, пусть отвяжутся и дадут умереть спокойно…
Похоже, в полку фаталистов прибыло. Это было единственным, что вынесли из обсуждения. В наступившей тишине очень удобно было скрывать свои мысли и даже лица, закрыв их ладонями. Идиллию прервал Борька — с грохотом отодвинул стул и поднялся.
— Ладно, господа, с вами все ясно. Пойду двери осмотрю; люблю, знаете, копаться в разных механизмах.
За ним судорожно зашевелились остальные.
«Думай, голова, думай, должен быть выход, — бубнило в мозгу, — для того ты и дана человеку. Ищи, гадай, фантазируй, пока не поздно. А то явятся злые персонажи, будет тебе тогда свобода волеизъявления…»
Обязаны, просто необходимы остаться старые забытые лазейки. Вентиляционные каналы в толще стен, под полом — куда они ведут? Где начинаются? Ни одно серьезное учреждение не обойдется без воздуховода. Бойлерные, котельные, канализации, водопровод… Не может это здание стоять в гордом одиночестве посреди огромного леса! Мы не в сказке обитаем. Здесь жила и работала солидная контора, требующая обеспечения, снабжения, обслуги. Она обязана иметь инфраструктуру и пути, связующие ее элементы. Должны быть другие строения — комплекс строений — пусть не в пределах огороженной территории (бетон — от любопытных глаз), а за ней — где-то рядом. Обязана присутствовать линия электропередачи — ответвление от ЛЭП, которых в прошлый век электрификации натянули предостаточно. Повреждено в эпоху перестройки? Починить несложно. Идея насчет передвижной электростанции в подвале представлялась ему все более сомнительной. Дизель? Бензиновый двигатель? Но на первом этаже не пахнет нефтепродуктами. Как затолкать в подвал эту долбаную станцию, если нет даже ВХОДА В ПОДВАЛ? Почему не слышно шума двигателя? Потому что его нет! Если что в подвале и есть, так это распределительный щит, а об остальном можно забыть. По крайней мере, в период изучения местности.
В его первоначальные планы входило избавление от соглядатаев и тщательное исследование местности. От Валюши он отвертелся без проблем: бессонная ночь сказалась — после завтрака девочка откровенно клевала носом. Он отвел ее в спальню, уложил на кровать. Она вцепилась ему в рукав: не уходи! Пришлось сидеть рядом и нести прекрасную чушь, пока ее глаза не слиплись. Для Кати он заготовил целое объяснение.
— Мне нужно подумать, Катюша, — Вадим с виноватым видом обнял ее в полутьме лестничного пролета, когда она побрела за ним, — пошататься, кое-что прикинуть. Не обижаешься, нет? Побудь с Ларисой — посмотри, она совсем одна; еще немного, и от ужаса у этой дамочки начнутся завихрения, а зачем нам лишние безумцы в доме? Не обижайся, — он отделался поцелуем и разомкнул объятия…
Народ отсиживался в доме. Даже Борька, уныло изучавший дверь в «овощехранилище», бросил это гиблое занятие и поплелся наверх — сличать замки. Вадим бродил по территории. Заглянул в беседку, и не нашел в ней ничего особенного. Угольный сарай оказался именно сараем. Кроме горки замшелого угля, в нем имелась заплесневелая лопата да мелкая копошащаяся живность. Гараж стоял вплотную к стене. Никакого интереса он не представлял — ни снаружи, ни внутри. Вадим пошатался по кустам на северной границе зоны, вернулся к «овощехранилищу» и вторично снял замеры. Проржавевшая дверь плотно вписывалась в створ, не оставляя просвета. Замочную скважину — узкое отверстие бездонной глубины — закрывала поворотная пластина. Ручка отсутствовала — гладкий лист железа с буро-желтыми разводами. Тропа к двери от подъездной дорожки была истоптана, что ни о чем не говорило — только ленивый, вроде Ларисы Рухляды, не подходил к этой двери, чтобы лишний раз убедиться, что подходил зря. Автобус, впечатанный в ворота, превратился в груду бесполезного металлолома. Приборная панель и рулевая колодка разбиты вдребезги, от водительского места осталась сплющенная масса с клочками ваты и торчащими наружу проводами. Передние стойки практически снесло, крыша вмялась, и едва ли представлялось возможным с этой разорванной конструкции подобраться к верхней окантовке ворот, венчаемой колючей спиралью. А если и добраться, изобразив акробатическое чудо, что дальше?
Кольцов побродил по западной стороне, перебрался на северо-восточную, где еще ни разу не был. Стена подступала к дому почти вплотную, но ни одно из окон второго этажа не соприкасалось с колючкой. Продуманная планировка: чтобы вылезти из окна на стену (даже пренебрегая шипами и проволокой под током), пришлось бы взгромоздить на подоконник четырехметровую доску, что в принципе нереально, и каким-то чудом протянуть ее строго горизонтально, до соприкосновения с арматурой. Между домом и стеной тянулась узкая полоса шиповника. Царапая куртку, Вадим принялся протискиваться. Одолел заросли и с окорябанной щекой выбрался к подножию елей, загораживающих северо-восточный угол. Протиснулся через мохнатый лапник… и сделал удивительное открытие, полностью подтвердившее его новую теорию.
Деревья расступились. Он увидел коридор, образованный вершинами елей. И два электрических провода, шедшие на крышу! А ведь их почти не видно на фоне темного неба!.. Кольцов замер, поневоле завороженный этим открытием. Провода почти не провисали, отсюда напрашивался вывод об опоре за забором. Изнутри ее не видно. А за опорой, на расстоянии полусотни метров — еще одна, за ней следующая, и так по всей просеке, вырубленной в лесу, — до понижающего трансформатора, приделанного к ответвлению от ЛЭП. Вот и ответ на заданный вопрос… Он не стал делать выводы, чтобы не тратить время. Анализировать ситуацию лучше после, чтобы было чем глушить тоску. А пока понятно: пробраться на крышу не удастся. Нет такой двери. А если есть, то она связана с потайной лестницей. А чтобы попасть на потайную лестницу, нужно вскрыть либо «овощехранилище», либо ту дверь — рядом с подсобкой; то есть заняться именно тем, чем пытается в данный момент заняться Борька, но явно не преуспевает. Опять тупик за тупиком. Главное — не заострять внимание.
На восточной стороне ограда отступала. По-прежнему теснились кусты, подходя к бойлерной. Между кустами и бетоном он обнаружил заросшую крапивой канаву. Спрыгнул на дно и побрел вдоль забора. Избежать ожогов не удалось — приняв корягу за металлический штырь, он опустился на корточки и вскрикнул от боли: крохотные ростки молодой крапивы жалили безжалостно. Прескверная штука — от укусов молодняка боль не уходит часами, руки немеют и беспрестанно зудят. В другом месте Вадим еле устоял — нога угодила в гнилое корневище, он чуть не грохнулся носом в жгучие кущи. Пришлось выбираться из канавы и плутать по зарослям — благо шиповник позволял. Чертыхаясь, он дошел до угла и еще раз осмотрелся (на ходу вертеть головой не получалось). По диагонали осталась бойлерная — замшелое, вросшее в землю сооружение с пробивающейся из-под гудрона травкой. Шевельнулась былинка — из трещины в смоле выбралась ящерица, передвинулась на полметра и застыла, смешно вытянув шею. Деревья здесь росли хаотично — осины с кривобокими стволами, ели. И снова мертвая зона до забора, словно в издевательство над человеческим свободолюбием: колючая запутка до ворот и далее, строгие изоляторы, проволока… Чтобы завершить «обход» (не любил он незаконченных дел), Вадим отправился по южной ветке забора, увязая в канавах и корнях. Через несколько минут он уперся в автобус — точнее, в искореженную дверцу. Круг замкнулся, можно было делать заключение о проделанной работе.
Какая-то нездоровая активность наблюдалась между гаражом и угольным сараем. У ограды копошились люди — очередное идиотское зрелище. Вадим прислонился к осинке и достал сигарету. Заключение о проделанной работе могло подождать.
Недавняя история повторялась в виде фарса. Мостовой с граблями пытался продублировать смертельный Борькин номер — замкнуть колючку. Видно, некоторых участников тусовки окончательно достала невольничья доля. Однако Борькина неудача смотрелась изящнее — он и лез непринужденно, и падал с достоинством. У Мостового с самого начала «мать учения» не задалась: алкоголь бурлил в крови — пьяная блажь не оставляла шансов осмотрительности. Обмотанный какими-то тряпками, он громоздился на Гароцкого, который покорно подставлял плечи. Поодаль прыгал Коля с граблями. Как удалось Мостовому взбаламутить этих двоих, неизвестно, Макс с Ураловым явно отказались сходить с ума. Дважды Мостовой срывался, вопил, обвиняя толстяка в том, что тот неправильно стоит, а когда кое-как все же поднялся, начался цирк. Три минуты позора. Непричастные к спектаклю наблюдали за бесплатным представлением, не так уж много в жизни радостей. Очкарик протянул Мостовому грабли — черенком вверх, тот эффектно вскинул их к колючке, и на этом приличная часть мероприятия закончилась. Началась неприличная. Борис в свое время не мог эффектно натянуть проволоку, потому что не хватало высоты — он боялся лезть выше, в ворохи спиралей. Можно без кожи остаться. Мостовой решил устранить эти недоработки. Неловко балансируя на Гароцком, он сдернул с шеи тряпки — пару дорожных полотенец и что-то серое, нечистое. «Халат технички» — догадался Вадим. Висел на гвоздике наверху, дождался своего часа. Забросив грабли на колючку, Мостовой оставил их в висячем положении (хоть так догадался), а тряпье комком швырнул на стену. Оттолкнувшись от Гароцкого, прыгнул вверх, полагая зацепиться за край стены, но не тут-то было. Швырни он туда десяток телогреек, может, номер и прошел бы, но с двумя полотенцами да халатом… Вопль нечеловеческой боли огласил осенний лес. Вадим поморщился — ни разу не пожалел Мостового, а вот… вдруг стало жалко дурака. Лечи его теперь. Словно муха в паутине, Мостовой извивался, насаженный на колючку, царапал ногами стену, а когда оборвался, Гароцкого внизу уже не было — выведенный из равновесия прыжком Мостового, он неловко забалансировал и поспешил грузно спрыгнуть со стола. Похабно воя, Мостовой грохнулся о столешницу, слетел на землю и принялся кататься, сжав в кулаки окровавленные ладони…
На крыльце стояли зрители. Жанна постучала пальцем по лбу — ту-ту, мол. Журбинцев, соглашаясь, закивал, — мол, да, мадам, неизлечимо. Приобнял брюнетку и увел в дом, видимо, в спальню, о жизни говорить. Вадим выбросил сигарету. Развернулся и побрел по собственной «просеке» в кустах — к зарытой в землю бойлерной. Он вспомнил, что практически ее не осматривал.
Это было последнее сооружение на территории, обделенное вниманием. Вмятое в грунт, заросшее по уши крапивой и полынью, это архитектурное недоразумение почти не просматривалось от ворот. Вход находился в яме — в прежнее время, чтобы войти, нужно было углубиться в землю, открыть приземистую железную дверь и, пригнув голову, протиснуться внутрь. Теперь любое из этих действий в принципе исключалось. Края ямы осыпались, завалив проход. На осыпи выросла крапива, которая, выставив жала, охраняла никому не нужную дверь. Соваться в нее не имело смысла. Можно раздавить крапиву, но как откопать вход, заваленный плотным грунтом? Тащиться за лопатой? А где гарантия, что дверь не заперта?
Лень-матушка победила. Почесав в затылке, Вадим расстался с мыслью попасть в бойлерную через вход и попробовал обойти нелепую конструкцию справа. Но быстро увяз в крапиве. Пришлось возвращаться и заходить с обратной стороны — благо от северной стены тянулась бетонная отбортовка шириной сантиметров тридцать, по которой он и побрел, пригибаясь. Кирпичная кладка поросла травой, во многих местах кирпичи выпали, из пробрешин торчала трава. Но ни окон, ни подходящих отверстий здесь не было. Он добрался до восточной стены, повернул — и обнаружил полный хаос. Когда-то, вероятно, здесь был пустырь, используемый в качестве свалки. Железные бочки, сгнившие шины, автомобильный радиатор, какие-то первобытные шкафы, груды досок… Все это благолепие заросло крапивой, лопухами и смотрелось очень по-русски. Вдоль стены валялись прутья арматуры, ржавые листы жести. Вадим поднял один из прутьев и, раздвигая им крапиву, отправился в узкий просвет между стеной и свалкой.
Здесь стена совсем прохудилась. Кладка приходила в негодность — подмокала, ветшала, рушилась. Примерно в центре стены — на уровне закопанного в землю фундамента — он нашел фрагмент подвального оконца. Присев на корточки, попробовал его откопать. Арматурина кромсала глину, как варенье, высекая мелкие камни. Минут за пять он освободил зарешеченный проем. Прикинул на глаз — пролезет. Болты не пришлось отвинчивать — сами отвалились, обнажив прогнившие отверстия в раме. Он вытянул решетку — заржавевшую, из перекрещенных прутков и заваренного уголка по периметру — отложил в сторону. Нагнулся, пытаясь рассмотреть внутренности объекта. Не видно ни черта, как ни щурься. Тогда он сел, опустив ноги в проем, и принялся медленно сползать, таща за собой штырь…
Когда привыкли глаза, Вадим обнаружил, что находится посреди затхлого помещения с низким потолком и многочисленными источниками опасности. Об один из них он сразу же запнулся, не пожалев крепкого словца. Огромный вентиль торчал из пола. При ближайшем рассмотрении он оказался связующим элементом между натянутыми над полом трубами. Таких вентилей он насчитал с десяток. Растресканный цементный пол был исполосован трубами, как шахматная доска — клетками. Большинство из них тянулись попарно, взбирались на стены, замысловато изгибаясь, опускались к полу, прорезая стены и исчезая неизвестно где. Обмотка во многих местах раздулась, из-под проволоки топорщилась минеральная вата. Можно представить, какое пекло царило в этом замкнутом пространстве пару десятилетий назад. Это действительно была бойлерная. Два бестопочных котла, опутанные трубами, словно факиры змеями, недвусмысленно намекали на проходивший здесь когда-то процесс. Горячий пар под землей поступал из центральной котельной (еще одно подтверждение наличия комплекса объектов), нагревал воду в котлах, откуда она и направлялась к ближайшим потребителям. Не для одной, понятно, школы сооружали бойлерную, этих потребителей здесь как минимум с десяток, но поди пойми, чем они занимались. Да и «школа» в этой ротонде обосновалась, видимо, не сразу — не могли под такой явно глупый проект городить солидное здание. И забор появился неизвестно когда…
Бурая ржавчина насквозь проела основания баков. Очевидно, в дождливую погоду, проникая через кладку, фундамент и оконца, вода здесь царствовала безраздельно, оставляя после испарения тяжелую вонь. Она работала как псилоцибиновый грибок — брезгливость сменяется головокружением, дальше следуют галлюцинации… Вадим предусмотрительно зажал нос — несколько минут он тут перетерпит, а потом в любом случае придется убираться.
Стараясь не покалечиться среди труб, он бродил по помещению, испытывая непонятное чувство. Не интуиция ли вернулась? Давно, между прочим, пора. Что она там подсказывает? Уходи из бойлерной, уходи из бойлерной… Она тебя отвлекает… Он пару раз вставал, прислушиваясь к внутреннему голосу…
Канализационный люк! — осенило Вадима. Япона мама! Почему на этой странной территории нет канализационного люка? Ведь есть канализация! Непорядок. Система перегона нечистот и неиспользованной воды едина для всех потребителей. Общая шахта либо широкая труба — и ответвления к каждому объекту. Где-то за пределами территории нечистоты сливаются напрямую — либо в озеро, либо в лесную речушку (вернее, сливались). Не могли гэбэшники сооружать очистные сооружения — не такие уж они экологи, да и кто бы с них спросил?
А бойлерная с ее котлами здесь ни при чем. На таких объектах люки канализации не предусмотрены. Иные функции. Время потратил? Да нисколько. Он обязан исследовать каждый сантиметр территории, чтобы не было потом мучительно обидно. Одно из правил следопыта. Он на верном пути, мог бы и сразу догадаться, не бог весть какая научная задача.
Голова бурлила, как паровой котел. Элементарные вещи в ней почти не откладывались. Вадим вернулся к оконцу, закурил и, присев на корточки, стал смотреть в небо. В голове обрисовался план участка — вытянутый с запада на восток четырехугольник. Исхоженные места окрасились черным, осмотренные — серым. Бегло осмотренные — бледно-серым. А белым оставалось лишь одно пятно: от восточной стены бойлерной до канавы под забором, включая свалку. Какой дурак устроит свалку на канализационном люке? Мало дураков в стране? Но даже российская безалаберность не беспредельна.
Он долго и без проку бродил по крапиве. Люка не было. Испачканный, уставший, он выбрался к свалке и с сомнением уставился на ржавеющий хлам. Нет, не может быть безалаберность беспредельной…
Искомый предмет он обнаружил под листом жести, в двух шагах от «эпицентра» свалки. Сдвинул ржавую рессору, смел ногой жухлые листья и иголки и, зажав обеими руками штырь, приподнял лист.
И в этот момент его атаковала головная боль. Екатерины под боком не было. Стиснув зубы, он принялся действовать. Присел на корточки, сдвинул лист. Обнажилась чугунная крышка люка. Он вставил арматурину в створ, нажал. Повторил неоднократно, наращивая силу. «Почему я должен за всех отдуваться?» — подумал со злостью Вадим. Крышка со скрежетом сдвинулась. Дальше было проще, арматурина полетела в кусты, он заработал руками. Открылась обросшая плесенью и паутиной неглубокая кирпичная шахта. Стальная лестница, решетка. На последней не было замка. Кольцов спустился метра на полтора, приподнял решетку, придержал ее ногой и отбросил к стене шахты. Опустился ниже, закрыл за собой решетку — всё равно не держится. «Вот и в клетку попал», — успел подумать он, и лестница оборвалась, Вадим куда-то ухнул и, получив по диафрагме, взвыл от боли. Пока сипел да охал, глаза привыкли к темноте. Здесь было довольно тесно. Кладка кончилась, повсюду был холодный бетон. Плита выдавалась под лестницей — об нее он и треснулся животом. Русские люди проектировали, кто же еще… Стояла стылая канализационная вонь. От стен исходил холод. «Ляжки зябнут», — как сказала бы прошлогодняя «дама сердца» Лиза — супруга заместителя командира части по воспитательной работе, носящая фамилию Чайкина. Их роман был бурным, кратким и опасным. «У меня ушки зябнут, — шептала она при встрече, — лапки мерзнут, носик мерзнет, хвост…» Всякий раз при виде Вадима у нее что-то мерзло. Нетрудно догадаться, что любовные забавы всегда начинались с прогревающих процедур…
Кольцов находился в трубе. С улицы брезжит свет. Он сел на корточки, стал ощупывать пол. Поверхность была шероховатой, что и сослужило добрую службу. Он вел ладонь справа налево — рука плавно проходила наросты, в обратную сторону — цеплялась за дефекты литья. Нетрудно предположить, что вода текла справа налево, год от года сглаживая шероховатости. Так ветер полирует наветренные участки гор. И потоки горных рек шлифуют каменные глыбы. Он отправился гусиным шагом на север. Вонь усиливалась. Свет померк почти моментально, и сразу сузилась труба. Он встал на четвереньки. Извлек зажигалку, пока рука дотягивалась до кармана. Никогда Вадим не страдал клаустрофобией, а тут вдруг случилось. Скользкие стены стали сплющиваться, тусклое пламя рисовало какие-то фигурки с элементами дьявольщины и каббалистики… Он с ужасом чувствовал, что труба продолжает сужаться! Плечи уже касались скользких стен. Он не мог больше двигаться на четвереньках — загривок уперся в потолок. Воздух пропадал — пламя побледнело и беспомощно съежилось. Кольцов остановился. Но упрямство продолжало двигать его вперед, хотя страх нарастал поминутно. Уже на животе он умудрился проползти еще метров десять. «Хватит сходить с ума, — сказал себе Вадим, чувствуя панику, — мне в любом случае возвращаться». Он выключил зажигалку и стал отползать…
Когда, пошатываясь, захлебываясь от простора, он добрел до крыльца, часы показывали половину шестого. День промчался, как пуля — не успели почесаться. Рядом с домом никого не было — за исключением Валюши. Сжав губы, девочка с сосредоточенным видом лупила по двери спущенным мячиком.
— Ты уже не спишь? — возмутился Вадим.
— С ума сойти, — прокомментировала Валюша его явление из кустов, — негатив пришел. Я так и думала, что увижу нечто подобное. Знаешь, дорогой, я уже три часа не сплю, а Германа все нет. И где же его носит?
— Ездил отдыхать, — буркнул Вадим, взбираясь на крыльцо. Отскочивший от двери мячик он пнул со всей злости — жалкий комочек запрыгал к гаражу.
Валюша надула губы.
— Не хами, Кольцов.
— Да ладно, — отмахнулся он, — имею право. Откуда мячик, подруга? Где все? Какие новости?
Валюша забавно сморщила носик, соображая, как ответить на вопросы.
— Мячик под крыльцом нашла. Там еще в запасе ржавый дырокол и голый пупсик без головы. Кольцов, вы что, здесь двадцать лет назад в куклы играли?
— Дальше, — пробормотал Вадим.
— Новостей никаких. Мостовой забинтован — представляешь, он на колючку, как на амбразуру, бросался. У Рухляды башню снесло. Брюнетка с каскадером трахались, как кролики, чуть дом не рухнул. Большая африканская страсть. А потом ты пропал. Народ волнуется, они думают, ты нашел лазейку и сбежал. Я пыталась им объяснить, что ты не такое ничтожество, но, боюсь, они мне не поверили. Я обиделась и ушла. Вот стою, мячик кидаю. А они сидят в столовой, лясы точат… Ты знаешь, Кольцов, что от тебя дерьмом несет за версту?
— Я обкакался, — заявил Вадим. — А ну-ка дай руку, пойдем послушаем, о чем они там сговорились…
Аудитория встретила новеньких гробовым молчанием. Особого сговора, похоже, не происходило. Народ просто сидел и наслаждался тишиной. «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», — читалось на физиономии каждого. Борька вылавливал вилкой грибы из банки, взор его был туманен и спокоен. Жанна курила, забросив ногу на ногу. Журбинцев барабанил пальцами по столу. Коля Сырко давил прыщи. Лариса неподвижно смотрела в окно и что-то беззвучно шептала. Судя по ритмичному подергиванию губ, она … пела. Гароцкий многозначительно хмурился — он давно собирался что-то сказать, но пока не осмелел. Катя куталась в курточку — смотрела на Вадима жалобно, с обидой и надеждой. Мостовой давно перегорел. Пережитое сбило с него спесь и хамство. Он сидел непривычно бледный, прятал руки под столом. Вадим заметил — руки у парня в перчатках и какие-то вздутые. У кого-то из «добрых самаритян» нашелся бинт, перевязали пострадавшего.
— Господи, — сказала, затушив сигарету об стол, Жанна, — да ты не иначе, Вадик, из задницы.
— Я свалился в бойлерную, — признался Вадим. — Применил экстренное торможение, но было поздно.
— А еще чем можешь порадовать? — поинтересовался Макс. — Мы, по правде сказать, тебя уже не ждали.
— Списали с довольствия, — прочавкал Борька.
— Ничем, — вздохнул Вадим, — полный аут. Свалился в бойлерную, а там одни баки с требухой… Свой решающий козырь он после колебаний оставил на потом — уж больно хмурыми и недружественными выглядели физиономии «собратьев» по несчастью. — А вы тут чем занимаетесь? Веселье, погляжу, так и пышет!
— Точно. Праздник русского баяна, — согласилась Жанна.
— Как можем. Присаживайся, — прочавкал Борька, ногой подвигая Вадиму стул, — и вы, мэм, куда-нибудь, — кивнул он Валюше, — давно с вами не виделись.
— А у тебя какие успехи? — Вадим присел.
— Финиш полный, — проворчал очкарик Коля. К чему относилось замечание — к неподдающемуся прыщу или успехам Бориса, — понять было невозможно.
— Вроде того, — кивнул Борька, — двери не поддаются. На волшебное слово не реагируют — заколдованы, а отмычку не сымитировать. Ворота открывались с пульта следящей системы — там все разорвано. Сами врата не отомкнуть, я пытался пролезть с автобуса; это в принципе возможно, но только из любопытства — механизм заклинило, отпирается взрывом.
— Через забор на крышу тянутся два провода, — осторожно заметил Вадим.
— Обнаружили, — кивнул Борька, — когда бродили. Вот только тебя нигде не видели.
— Я отсиживался в бойлерной. Перерезать их нельзя?
— С ума сойти, — хмыкнул Коля Сырко, — все такие электрики, просто страсть. Мы что, летающие ящеры?
— А мне и вовсе кажется, что на периметр отдельная запитка, — сказал Борька. — Хоть убей, не нашел концов. Дважды обогнул периметр — безрезультатно.
«Мог меня и не заметить, — подумал Вадим. — Наверняка не заметил. Хотя кто его знает».
— Ничего технически сложного в этом нет, — продолжал Борька. — Силовой кабель может находиться даже под землей. Пара разрядников — и замыкай его хоть на Славянку со всеми жителями.
— Меня это уже достало, — драматично закатывая глазки, простонала Жанна, — мы топчемся на месте и покорно ждем, пока нас всех успокоят… Мы ужинать сегодня будем? — Она уставилась на прикрытую газетой горку посреди стола, перевела взгляд на пустую банку перед Борькой.
— Определенно, милая, — Журбинцев любовно погладил Жанну по руке. — Порежьте чего-нибудь. Объявляется белый ужин. Дамы угощают кавалеров.
— Боюсь, там уже ничего не осталось, — осуждающе заметил Коля. — Слишком часто некоторые из нас в течение дня забегали в столовую.
— Не смотри на меня с укоризной, — запротестовал Борька, — я никогда не ем централизованно. Я всегда хватаю. Это натура такая. А на природе я вообще сам не свой.
— Послушайте, народ, — сказал Гароцкий, вытирая пот со лба, — мы тянем время, словно намеренно ждем, когда придут и оприходуют нас. Уверяю вас, ждать осталось недолго. Есть только один способ выпутаться. Но в этом должны участвовать все.
Наступила тишина. Было слышно, как ветер завывает в вентиляционной отдушине. Вадим робко кашлянул.
— А что мы должны сделать?
— Есть только один способ, — повторил Гароцкий. Нелегко же ему давалась эта речуга — пот стекал с бедолаги, как сель с горы. — Мы должны выяснить, кто из нас не тот, за кого себя выдает. Он знает, что происходит и как уйти.
Вадим улыбнулся.
— Всего-то навсего? А как нам это сделать? На совесть давить? Пригрозить? Мол, сознавайся, гад, а то хуже будет.
— Не смейся, — повысил голос Антон. — Если я правильно понимаю, этот человек не учился с нами в этом печальном заведении?.. Хотя о чем я говорю, — конечно, не учился.
— Конечно, — подтвердил Борька, — он присвоил себе имя того, кто учился. А сам обладатель имени спит где-нибудь под березками мертвым сном. Может, сам помер, может, помогли.
— А зачем он влез в чужую шкуру? — прошептала Катя.
— Ну, не от скуки душевной, понятно, — подал голос очкарик. — Я худо-бедно понимаю. От нас чего-то хотят, не зря везли в эту далекую сибирскую тайгу. Некто стремится понять нашу психологию и вообще, что мы собой представляем, в том числе, что мы помним и что собираемся делать. А заодно проследить, чтобы с пути не сбились. То есть не сбежали.
— Если он, конечно, существует, этот зловещий некто, — внес поправку Макс.
Очкарик кивнул.
— Конечно. От шизофрении никто не застрахован. А мы на эту болезнь — первые кандидаты.
— Итак, он с нами не учился, — гнул свою линию Гароцкий. — У него нет наших отрывочных воспоминаний, головной боли и чувства ужаса. Все перечисленное он должен ловко имитировать, чтобы сойти за своего. На этом мы и можем его подловить. Мы помним наши собственные лица двадцать лет назад, лица преподавателей. Лично я прекрасно помню старшего из них — такого хмурого, с залысинами дядьку. У него пронзительные глаза — когда он смотрел, будто заглядывал в душу, ощущалась ноющая боль…
«Точно», — подумал Вадим.
— Ты чересчур умен, Антоша, — хмыкнул Макс. — Настолько умен, что глупишь по мелочам и не замечаешь. Ну, какого ты начал рассказывать про этого мужика? Вот теперь я знаю о нем и могу насочинять такого, что ты вздрогнешь, — и про мужика, и про его… методы работы с молодежью, и про контору, которую он представляет: не какую-нибудь, заметь, «юнайтед-братву»…
— Да зыбко все это, — пробормотал Вадим. — Имея фантазию, можно насочинять любые воспоминания. И свои способности приплести. И внешность ни о чем не говорит. Вот я, скажем, помню черненькую вертлявую пакостницу с двумя короткими косичками. Она дралась с мальчишками, а однажды — у меня это намертво отложилось в памяти — отчебучила что-то серьезное: мужик в свитере лупил ее по попе, а она орала и брызгала слезами так, что вся школа сбежалась.
— Подумаешь, — пожала плечами Жанна, — рядовое событие. Я, кстати, не помню, что я отчебучила.
— Есть огромный соблазн обозвать эту невеличку Жанной, но кто поручится? Я помню серьезного лопоухого очкарика — он степенно ходил по лестницам. Говорил лаконично, умными словами, всегда был занят своими мыслями. Я охотно допускаю, что нынешний Коля Сырко имеет к этому вундеркинду непосредственное отношение, но где гарантия?
— Да я это, — проворчал Коля.
— Другое дело — поговорить об отсутствующих. Но и это зыбко. Я вижу иногда не по годам рослого мальчугана. Он очень плаксивый, у него щечки-булочки, личико такое младенческое…
— Я тоже помню, — встрепенулся Мостовой. — Мы сталкивались на лестнице. Долговязина такая. Он шаркал, как дед столетний, а под мышкой всегда папочку таскал.
— На бюрократа учился, — хмыкнул Борька.
— Вот видите. Я его помню, Мостовой помнит, еще двое-трое вспомнят. А остальные — ну не могут, хоть ты тресни. Их воспоминания сжаты, оборваны, в этих обрывках нет места долговязому мальчугану. Они не виноваты. И обвинять на этом основании, что они чужаки — по меньшей мере, глупо.
— Я вас всех помню… — вдруг тихо сказала Рухляда. И все замерли, потому что прозвучало это, во-первых, неожиданно, во-вторых, зловеще. Таким тоном было бы лучше сказать: «Я вас всех заказала».
Лариса отвела взгляд от окна, посмотрела на Вадима. Тот невольно вздрогнул. Такую тоску в глазах он видел только у своего старого, безнадежно больного спаниеля Винтика за минуту до того, как ветеринар всадил ему усыпляющий укол. «Она не сошла с ума, — поразила его мысль, — она предчувствует что-то ужасное — и так чувствует, что это ее буквально раздавливает…»
— … Я вижу вас всех, словно на семейном фото… — прошептала Рухляда. Тишина стояла потрясающая — могло показаться, что она говорит нормальным голосом. — Вы все рядом, в одной комнате… Жанна из вас самая бойкая и самая… нахальная. Она улыбается даже тогда, когда плачет… Но она несчастлива, я знаю, она совсем не такая, какой ей удается быть… А вот Катя Василенко — она такая рыжая, робкая, сидит на кровати, сжав коленочки, и боится поднять глаза… Ей страшно, потому что все вокруг чужие и делают ей больно… Вот Володя Мостовой — смуглый мальчишка с вьющимися волосами. Он пристраивается сзади, чтобы дернуть Катю за волосы; ему нравится, когда она плачет… А рядом симпатичный мальчик — Вадик Кольцов, он хмурится и собирается отвесить Вове затрещину, он не любит, когда девочкам делают больно… А вот ушастик Коля Сырко. У него огромные очки на носу, он смотрит поверх стекол и думает о важном и значительном — о том, как он перевернет мир… За ним улыбчивый парнишка, он делает Коле рожки, корчится, высовывает язык… Это Максим Журбинцев — он не такой, как нынче. У него торчат непослушные вихры, он плут и клоун… Я вижу Антона Гароцкого — он пухленький, вальяжный. Стоит в сторонке от всех, поскольку считает себя самым умным, но достаточно догадлив, чтобы не говорить об этом вслух и не отходить слишком далеко… А на кровати, задрав ноги и упираясь ими в стену, в вязаной шапочке лежит Боря Уралов… смолит окурок, найденный на крыльце. Он делает это медленно, со вкусом — он не боится, что его поймают за курением, потому что его уже ловили и пороли, а «расстреливать два раза уставы не велят», — шутит Боря и достает из шапки новый окурок, хотя не хочет курить, он уже весь зеленый от никотина…
— Ну вот, какой щемящий натюр, — пошутил Борька и осекся. Никто его не поддержал. Молчали эффектно, уткнувшись носами кто в стол, кто в облезлый паркет. Молчала Лариса, вернувшаяся к тоскливому созерцанию окна.
— Что-то мне тут как-то не так, — нескладно протянула Валюша.
— А мне и вовсе страшно, — фыркнула Жанна. — Просто эпитафия какая-то.
— Да бред это все, — оторвался от своих любимых занятий Коля Сырко. От Вадима не укрылось, что глаза Коли под стеклами очков стали жестче, он заметно подобрался. — Помяните мое слово, ребята, полный бред. Заявляю авторитетно — как человек, имеющий дело с точными величинами. Не надо призрачных реминисценций — они ничего не дадут. Хотите вычислить чужака? Вот вам способ, дарю! — Коля приосанился и заговорил с торжествующими нотками в голосе: — Мы все отправились в долгую дорогу. Ночь на поезде, день в пути, день в Любимовке. И обратно: день в пути, ночь на поезде. Минимум пять дней. Мы набрали вещей — исходя из потребностей каждого. Мы бросали в сумки минимум, соответствующий нашим представлениям о комфорте. Для кого-то это книги, для других плеер, кассеты, бритвы, прокладки, кофе, носки, трусы, шлепки в поезд… Вы понимаете мою мысль?
— Умница, — похвалил Макс. — У нас набор вещей, соответствующий пятисуточному пребыванию вне дома. А у чужака?
— Вот именно! — вскричал Коля. — А что у чужака? Ну, допустим, он чего-то набросал в сумку, создавая видимость. Но чего он туда набросал? Он не мог рассчитывать, что его сумку будут обшаривать. Согласитесь, если у бородача лежит в сумке станок для бритья или тапочки малого размера, это сразу говорит о многом. Например, о том, что они не должны там лежать!
— Ну, допустим, — согласился Макс. — А как насчет проездных билетов? Или документов, удостоверяющх личность?
— Не аргумент, — Сырко решительно покачал головой. — Наличие билета ни о чем не говорит. Напротив. Невиновный его выбросит, а чужак обзаведется — уж постарается. А с документами — вообще смешно. Естественно, тот же Коля Сырко при предъявлении паспорта именно им и окажется: Николаем Константиновичем Сырко, семьдесят первого года рождения. Но с чего вы взяли, будто тот лопоухий очкарик двадцатилетней давности, мелькающий в отрывочных воспоминаниях — тоже Коля Сырко?.. А не Сева, скажем, Новгородцев? Мы что, помним их имена, фамилии? Нет. Мы лиц их толком не помним! Впрочем, если есть желание — вперед, займемся проверкой документов. Но обещаю — зря потратим время.
— А «ботаник» наш не промах, — задумчиво почесал лысину Борька.
— Пошли, — Вадим поднялся со стула. Коля высказал дельную мысль. Даешь личный обыск!
— Шмотки к осмотру, господа! — бодро возвестил Макс. — А порнографические журналы — в первую очередь!
И тут в ворота что-то безжалостно грохнуло… Максим застыл с открытым ртом. Застыли все. Страх обуял публику. Никто не успел даже ругнуться для проформы: где-то за оградой просигналила басом машина, и ворота затряслись от мощных ударов…
Такое ощущение, что лупили прикладами.
Вадим и Борька опомнились первыми. Сбивая стулья и на них сидящих, понеслись к окну. Но из угловой комнаты просматривался только край ворот. Кусты, деревья, пятна изоляторов. Фрагмент впечатанного в ворота автобуса…. Как можно вообще снизу разглядеть, что творится за воротами?
— Наверх, — бросил Вадим, — там обзор лучше.
Он первым бросился на лестницу, за ним Борька, за Борькой еще кто-то.
Из холла второго этажа вид на ворота открывался не полный, но хоть какой-то. За оградой красовались два устрашающих «Крузера» с тонированными стеклами. Один застыл впритирку к воротам (хотел заехать, но не мог) — виднелась гладкая крыша и край запаски в фирменном чехле. Другой поодаль — при всем параде — с вывернутыми колесами и задранным в небо капотом. Двери первого раскрыты, мелькали субъекты в буро-зеленом одеянии — они-то и долбились в ворота, наращивая силу ударов. Загородивший проезд автобус они, конечно, не видели, иначе перестали бы страдать ерундой и задумались.
У сидящих во втором джипе лопнуло терпение. Двери распахнулись синхронно, явив двоих штатских и троицу в камуфляже — без особого интеллекта на рожах, зато при автоматах. Один из штатских — представительного вида господин в дорогой пропитке и при галстуке — что-то сердито крикнул долбящимся в ворота. Поднял голову… Вадим отшатнулся, толкнул Бориса.
— В сторону… — Борис, похоже, впал в ступор. Лицо белое, в глазах муть, покорность судьбе. Он шатнулся неловко, прислонился к стеночке и мелко задрожал.
Под окошком скрючился Мостовой. Его трясло по-крупному, зубы стучали, на лбу испарина.
Вадим ударил Борьку в плечо — долой оцепенение.
— Слушай, Борис, дважды не повторяю. В плен сдаваться не резон; нутром чую — нас используют и не пощадят. За бойлерной — канализация. Люк открыт, прикрыт жестью. Куда ведет — не знаю, пролезем ли — не знаю. Желающие могут остаться. Но ты же этого не хочешь? А теперь слушай внимательно. Жалкие минуты у нас есть. Автобус не даст им проехать, ворота заклинены. Поколотятся, потом подорвут, если есть чем. Тащи фонарь и давай мне. Бери курево, нож, оружие… Сумку не бери, с ней не пролезем. Уходим через окно в столовой. Ты контролируешь толпу, я с огнем — вперед, на белом коне.
— Подожди, — спохватился Борька. Бледность прошла, и Вадим опять поразился быстроте реакции этого парня. — Никто из нас не должен остаться. Останется чужак — это как два пальца… Они обложат канализацию и возьмут нас на выходе… если он есть, этот выход.
— Правильно, — удивился Вадим, — подключаем Макса. Что не так — бьем по рожам. Ходу, Борька, мы должны затолкать эту вялую публику в трубу!
Аргументировать пришлось пинками. Впрочем, не всех. Но в эти проблемы Вадим уже не вникал. Довести людей до трубы — пустяк. Запихнуть десять человек в трубу — вот проблема! Вадим распахнул окно, прошипел, что последний закроет, и сиганул в кусты. Колотьба в ворота прекратилась — на той стороне яро диспутировали. Он помчался по низине, давя крапиву, не чувствуя ожогов. Слетел к бойлерной, побежал к свалке. За спиной дружно стонали женщины, хрипел какой-то мужик, которому Макс щедро отвешивал пендели (извинения потом, главное — время). Вадим подскочил к листу жести, стащил его с люка. И чуть ли не на лету перехватил Валюшу, уже ныряющую в колодец.
— А ну, куда поперек батьки?
Дальнейшее протекало как в дурном ужастике, которые он терпеть не мог. Как лидер «группы риска», он первым опустился на дно, поймал Валюшу, с воем бомбы летящую в объятия. Принял Жанну, Екатерину, упирающуюся Рухляду. Если первая с горем пополам еще лавировала между бредом и реальностью, то две последние были уже на грани сумасшествия.
— Просто ползите, — сказал он, — берегите дыхание и ни о чем не думайте. Думать буду я. И помните — за вами следуют остальные. Остановитесь — подведете всех. Валюша, дуй за мной! Представь, что ты солитер, а вокруг тебя — такой вкусный кишечник.
Последнюю мысль он озвучил зря. Атмосфера в канализации и так омерзительная. Он прополз метров десять, когда позади кого-то вырвало. Кто-то заплакал. Кто-то гнусно выматерился.
— Ползешь? — бросил Вадим через плечо.
— Нет, пешком иду, — ворчливо отозвался голос в трубе. — Ты ползи давай, Кольцов, не задавай тупых вопросов. И ногами поменьше дрыгай — у меня макушка не резиновая.
Он узнал то место, откуда в панике повернул обратно. В голове сработал указатель — здесь! Хреновое место — если диаметр трубы еще больше сузится, Гароцкий не пройдет, тушка та еще. Каким он там по счету? Да неважно. Каким бы ни был, а «голова ящерицы» поползет дальше — и хвост потащится; не жить же им в этой трубе! И успехов вам, ребята, в труде и обороне…
Очень странно, но удача пока была на их стороне. Скользкие стены больше не сужались, с трудом, но ползти все же было можно. Но воздуха становилось меньше, хватать его ртом приходилось чаще и глубже, пот заливал глаза, а желтый луч фонарика выхватывал из темноты все одно и то же — дрожащее кольцо трубы с непроницаемо черной сердцевиной…
Ползли бесконечно долго. Когда кольцо стало расширяться, а воздуху прибавилось, Вадим не обратил на это внимания. В голове царила муть, но тело реагировало. Ноги заработали активнее, руки зачастили, невзирая на ссадины. Глаза пришлось закрыть — соленый пот сжигал роговицы. Не ощути он локтями обрыв, так и выпал бы из трубы меньшего диаметра в трубу большего, идущую перпендикулярно первой. Это и был, по всей видимости, центральный ствол канализации, одновременно сток. Вадим выпал в него неуклюже, чуть не вывихнув руку, обронив фонарь, благо далеко тот не укатился, нащупал. Бегло осмотрел свой новый «кишечник». Ничего, жить можно. Воздух почище (не намек ли на свободу?), и плечи есть где раздвинуть — диаметр трубы порядка метра, даже Гароцкий в обнимку с Рухлядой со свистом проскочат… Голова Валюши показалась из трубы, словно чертенок вылезал из дымохода: глазки горящие, мордашка презлющая, в грязи.
— Кольцов, не свети в лицо, я тебе что, заяц на дороге? — Вадим не стал применять грубую мужскую силу — выволок ее нежно, заслужила, по помпону даже погладил.
— Валюша, ты умница, ты настоящий бойскаут.
— А я думала — солитер, — вяло отбилась девчонка, падая куда-то под ноги. Кольцов работал машинально, точно робот-спасатель. Не стой он на подхвате, выползающие переломали бы себе ребра. Вадим вынул из трубы кого-то с колотящимся сердцем, с несбиваемым запахом французских духов, положил в сторонку. С хрипом «А вот и красавица Одесса!» выудил почему-то улыбающуюся Жанну (скулы ей, что-ли, посводило?); напрягся и принял на руки Рухляду — она дышала как-то подозрительно, с присвистом. Выползающего следом он не узнал, встревожился — что за физия, абсолютно незнакомая? А когда сообразил, что это Коля снял очки (правильно, зачем они в трубе?), тот уже выбрался самостоятельно. Затем труба с чмоканьем, словно поршень из цилиндра, выдавила Гароцкого — живого и невредимого. Он обрадовался — всё нормально, наши в городе. Нужно двигать дальше, остальные уж как-нибудь сами выберутся. Время не ждет — запоздавшие хозяева не станут церемониться с воротами. Подорвут к едрене фене и разбегутся по участку. Кто-нибудь непременно обнаружит просеку в крапиве — стадо слонов пробежало. А дальше дело техники — подносишь ее, технику, ко рту и приказываешь своим парням закупорить канализацию. И сиди, покуривай…
Антон еще подлил масла в огонь.
— Слушай, Вадим… — заскрипел он несмазанным горлом, — мы прыгали в колодец, а там у ворот в это время — как рванет… Настоящий взрыв… Это хреново, да?
Это больше, чем хреново. Это чистая катастрофа.
— Цигель, цигель, — заторопил Кольцов, — шире шаг, ребята. Пропадем ни за хрен…
— Я не могу, у меня сердце… — сказала Лариса, берясь рукой за то самое место, про которое сказала. Вадим отметил машинально — она сдала серьезно. Совсем никакая, лица нет. Но куда ее — не оставлять же трубе на съедение…
— Антон, Колян, помогите даме, — бросил он, — и нас догоняйте, времени мало, поезд уходит. Давай, девчонка, — подтолкнул он в спину Валюшу, — снимай ногу с тормоза. Катюша, и тебя касается…
Труба оказалась короткой. Уже завывал ветер, фонарь вырывал в прицеле трубы клочья темени — пока ползли, сгустились сумерки… Валюша вырвалась в голову колонны — хорошо ей, ростиком метр в прыжке, можно семенить, почти не пригибаясь. Остальным приходилось гнуться в три погибели. Прощай, бесхондрозная жизнь — позвоночник ныл и постреливал, давно Кольцова не терзали эти приступы.
— Я не могу ее тащить… — простонал где-то сзади Гароцкий. — Она совсем не шевелит ногами, с-сволочь…
— Вадим, подожди! — крикнул Коля, — перекурим!
Он схватил за хлястик Валюшу — стоять, коренная! Ох, и тормоз эта Рухляда. Опять будет мистику из себя давить и слезами обливаться.
— Валюша, не гони. — Вадим прижался к трубе, протиснулся мимо Гароцкого — хрипло вздымающейся туши без четких линий. Перевел фонарь в режим рассеянного света.
Лариса Рухляда лежала лицом вверх. Курточка сбилась, шапку обронила — слипшиеся волосы вперемешку с грязью. Коля Сырко стоял перед ней на коленях. Поднял воспаленные глаза — без очков белые, подслеповатые, щурящиеся от света.
— Вадим, она не дышит… Слушай, Вадим, она, кажется… умерла.
— В смысле? — не понял Вадим.
— А в каком смысле умирают люди? — отдуваясь, огрызнулся Гароцкий. — Смысл ему, видите ли, подавай…
В самом деле, это в жизни есть смысл, а в смерти какой? Ахнула Валюша. Снова вспомнив, что это не кино, Вадим свалился на колени, отпихнул плечом Колю.
Лариса Рухляда смотрела на мир широко открытыми глазами. Синела жилка на виске. Лицо перекосилось, натянулось, словно чулок. Видимо, с последними ударами сердца она испытала страшную боль, но жаловаться не могла, только хрипела, а на хрип никто не реагировал — она всегда хрипела. Антон тянул за руку, Колян толкал в спину…
Непрямой массаж сердца не вернул Ларису к жизни. Вадим поднес фонарь к лицу, оттянул веко. Безнадежно. Жизнь иссякла, вылилась до капли. Был человек — нет человека. Сердце не выдержало.
— Не давись, — зашипел кому-то Коля, — беда у нас. Рухляда умерла.
— Эй, граждане, не давитесь, — передавал по цепочке Макс, — не волнуйтесь, движение восстановится, у нас Рухляда умерла…
Кто-то глухо вскрикнул. Ругнулась Жанна. Вадим поднялся, уперевшись головой в холодный свод. К черту сантименты. Свершилось то, чего боялась Лариса. Видела будущее — бездонную пустоту. В нее и попала: умерев морально, умерла и физически. По крайней мере, не сюрприз для нее; нет повода, сидя в раю, недоумевать…
Умершую оставили в трубе — более приличного холодильника на тот момент не было.
Место слияния природы с канализацией встретило их пронизывающим ветром. Деревья не спасали — стылый воздух в трубе работал, как промышленный ветрогон. Ландшафт не просматривался, только часть: каменистая лощинка — когда-то русло речушки, плотный кустарник, в удалении лес. Под стоком теснились скалы — ранее они были обрывистым берегом, теперь представляли собой лишь сомнительную площадку для приземления. Лучше, чем купание в воде, хотя кто его знает…
Вадим развернулся спиной к скалам, сполз с каменного козырька. Пальцы сжали холодный выступ. Долго так не провисеть. Он задвигал ногами, ища опору. Бесполезно. Ступни болтались в воздухе. Он что-то не рассчитал. Распрямил руки в локтях — повис сосулькой. Усталость в руках — нечеловеческая. Под ногами пустота. Кольцов бросил взгляд через плечо — не успел оценить обстановку, руки разжались. Вадим пролетел сантиметров тридцать и, чуть не свернув пальцы на ногах, упал на колени. Вскочил, не обращая внимания на боль. Быстро посмотрел налево, направо. Кругом скалы, на обрыве кусты стеной. Над головой — массивный желоб, с которого будто стекает гигантская капля… Он не успел защититься. Капля ударила ему в грудь, как чугунное ядро. Падая, он вытянул шею, благодаря чему и не разбил затылок. Ох, уж эта Валюша… Поднялся, подвинув бултыхающееся тельце. С противоположного края желоба стекали аналогичные «капли» — нетерпение охватило людей, свободу почуяли.
— Катюша, — позвал он.
— Я здесь, Вадим, — прозвучало сверху.
Кольцов вытянул руки.
— Слезай, держу.
Ухнуло что-то массивное. Возможно, Гароцкий, он не смотрел. Понятно, в такой ситуации люди не будут держаться группой. Разбегутся кто куда, не уследишь. Как птенцы из гнезда. Их раньше страх объединял, а теперь он же их разъединяет.
— Я боюсь, Вадим, высоко…
— Сползи по краю, я тебя за ножки обниму.
— Хорошо, Вадим, хорошо…
Не зря по черепу стучали молоточки… Автоматная очередь прошила свод желоба, выбив искры из обрыва! Покатились камешки. Ударила вторая — оглушительная (залпом бьют?)
— А ну, стоять, кролики! — заорали из кустов над обрывом.
Люди не слушались, ныряли в камни. Натерпелись. Началась неразбериха. Пули летели густой стеной, молотя по скалам. Огонь велся, судя по всему, предупредительный — убивать беглецов не хотели. Погоня приотстала: наступившие сумерки притормозили осмотр территории ротонды. «Тропу слонов» обнаружили с опозданием, иначе не позволили бы людям разбежаться… В этот момент Катя и сползла ему в руки. Он уловил движение краем глаза: двое выскочили слева, из кустов, осыпая глину, заскользили вниз. Стрельба оборвалась. Но люди продолжали галдеть: чертыхался Мостовой, визжала Жанна. Вадим пихнул Катю и Валюшу к откосу. Девочка оказалась смекалистой, на что он и рассчитывал: юркнула между двух камней и уже мчалась прочь, ежесекундно озираясь. Он оттолкнул от себя Катю — она льнула к нему, ни черта не понимая.
— Беги за ней… — Но что-то у Катюши разладилось с координацией, она ударилась в камень, отшатнулась, зацепила другой, протиснулась между глыбами, побежала шатко… Он обернулся, встал в позу, готовый бить по морда́м. Но кто-то отвел от него беду. Двое с обрыва, не успев добежать до Вадима, наткнулись на очередного беглеца, которого в данный момент и обрабатывали в кустах. Имелись драгоценные секунды. Развернувшись, Кольцов побежал за Катей, но, шарахнувшись от негромкого окрика, нырнул за валун.
— Вадим… — мясная туша семенила наперерез, — подожди, Вадим, я с тобой…
Ага, соглашение о взаимодействии заключим… Кольцов сжал зубы. Только Гароцкого для полного боекомплекта не хватало… Ходячая мишень (причем медленно ходячая), участвовать с таким в забеге, наверное, очень увлекательно. А главное, безопасно. Да и черт с ним, не прогонять же, сам засветился!
Опять простучала длинная очередь. Вадим осел за камень, прикидывая, куда нырнуть. Но стреляли не по ним. Он обогнул камень, не поднимая загривка, и нос к носу столкнулся с Гароцким, который стоял на четвереньках и жадно дышал. Устыдившись своего порыва (нельзя бросать товарищей по несчастью), Кольцов великодушно разрешил:
— Пригнись и топай за мной. Но учти, Антон, будешь тормозить — брошу. Как жену нелюбимую.
Хозяева «конторы» явно испытывали дефицит в живой силе. Угнаться за каждым не хватало бойцов. Но подкрепление прибывало. Вадим с Антоном пробежали через хаотичное нагромождение глиняных глыб, однако женщину и девочку не догнали — те ушли в отрыв. До спасительной чащи оставалось рукой подать; мутные деревья, размытые хмарью, обретали индивидуальные очертания, когда двое молодцов с автоматами наперевес загородили дорогу.
— Стоять, с-суки!
Не «вохра», понятно, но и не сказать, что задубелые профи. Те не станут жаться друг к дружке и не вылезут так близко, если не получили приказ убивать. Вадим замер, машинально оценивая весовые качества нападавших. И тут Антон поразил его до глубины души: то ли безумие охватило, то ли надоело всё… Жалобно воя, не останавливаясь, он попер на обидчиков! Навалился всей массой на первого и принялся выворачивать ствол. Тот оторопел, попятился. Машинально потянул автомат на себя. Маразм какой-то. Вадим медленно присел, зашарил под собой — тут этих орудий пролетариата предостаточно. Второй тоже растерялся, не смотрел в его сторону. Автомат уходил с линии прицела — уж сил-то у Антона хватало. Автоматчик лукаво не мудрствовал, приказ поступил брать живыми, но зачем напрягаться? В исключительных случаях можно и мертвыми. Тугая очередь пропорола тело. Антон затрясся, как кукла на веревочках…
Вадим швырнул булыжник — доброе кило породистого камня, — попал второму в живот. Автоматчик, охнув, выпустил оружие, перегнулся пополам. Первому мешал Гароцкий, который еще не упал. Уронить такую тушу — тоже не пустяк. Вадим напористо толкнул его на убивца — Антону без разницы, куда падать. Тот повалился на автоматчика, оказав Вадиму неоценимую услугу. Второй, пытаясь разогнуться, хватал ртом воздух. Злоба затуманила голову. Кольцов сорвал со второго кепку, схватил за вихор и треснул челюстью об колено. Бандит (а как его еще назвать?), обмякнув, рухнул без звука — если не считать таковым треск ломающейся кости.
Второй пытался выбраться из-под Антона. Исстрадался весь. Вадим охотно помог. Протянул руку. Выдернул бандита за рукав и свободным кулаком двинул под дых. Очень выгодно драться в темноте — когда не видишь обезображенные мукой лица… Паузы в отношениях вполне хватило, чтобы поднять с земли автомат и ударить наотмашь по виску — прикладом. После чего Вадим огляделся — вроде тихо. Вдали постреливали. Вынув фонарик, Кольцов осветил скрюченные тела. Антон Гароцкий мертв — пена на пухлых губах, кровь выходит толчками. В глазах читалось возмущение. Те двое относительно живы, но жизнь их с текущего вечера явно не задалась. Первый тих и покоен, только пальцы скребли жухлую травку, собирая ее в кучку. Второй не прочь был удариться в бега, поскольку мозги перестали работать. Пытался приподняться, гремя раскрошенной челюстью. Вадим занес приклад, шарахнул по второй скуле, для симметрии. Вполне достойный пир справедливости. Убить — это мало, убийство не наказание. Нужно, чтобы жили и мучились.
Брезгливо перевернув тела, он обшарил пояса, нащупал подсумок, набитый магазинами, штык-нож, фляжку. Чем стягивать все это добро, проще снять вместе с поясом да надеть на себя. Он так и сделал, отметив добротную мягкость кожи, не свойственную стандартным армейским ремням. Напоследок осветил покалеченных — врага надо знать в лицо. Типовые «качки» полувоенного образца. Один потолще, другой пожилистее. Возраст примерно… Христа. Теперь наверняка уверуют. Один из автоматов он забросил далеко в кусты, другой снял с предохранителя, дослал патрон в ствол и вновь поставил на предохранитель. Сжав рукой затворную раму, потащился в лес.
И куда же, разрази их нехорошая болезнь, делись эти бабы?…
Это был густой и крайне запущенный лес. Неизвестно, каких объектов тут понастроили, но за природой не следили. Слишком много камней. В былые времена они устилали русло реки, а то и не одной, являясь уместным элементом пейзажа. Реки испарились, а камни остались, обросли кустарником, деревьями… Избыток неровностей — от приличных оврагов до символичных, обросших клюквой канав, в которых очень удобно ломать ноги. На каждом шагу — деревья. Развесистые ели — пышнотелые, с многослойными юбками, оборками, иногда — сосны, а то и вовсе — прямотелые кавалеры-кедры с замшелым основанием, неохватные, с плетущимися по земле корневищами, в которых ломать ноги еще удобнее. Вадим не ощущал пройденного расстояния — в ночном лесу его трудно оценить, слишком много факторов скрадывает. Скорее всего, он топтался на месте. Бесчисленные канавы изматывали. Тормозил подлесок, опутывающий ноги ветками-жгутами. Хрустел бурелом-предатель. На каждой сломанной гнилушке он застывал, напряженно вслушивался. Усталость в итоге сразила. Кости ныли и просили отдыха. Он устроился под юбочкой у внушительной елки, нарезал лапника. Развалившись на мохнатом ложе, закурил, с наслаждением вытянул ноги. Прохлады он пока не ощущал — слишком энергично вел себя этим вечером, чтобы так быстро отдать тепло. Он лежал и ни о чем не думал, отдыхал. Докурив, раздавил сигарету о жухлые иголки, вытащил из пачки новую, снова закурил. Расслабление катило — то, что надо…
Когда сквозь тяжелые ветви пробились блики света, он был совершенно спокоен. Треск сучьев под ногами, мужские голоса. Вадим подтянул к себе автомат, затушил сигарету, стал слушать. Безразличие охватило — не нужно никуда бежать сломя голову, спасаться. Всё нормально, а на данный момент — просто прекрасно. «Сколько гадов я смогу завалить, если зайдут ко мне под елочку? — думал он лениво. — Двоих? Троих? А что — неплохой показатель».
Похоже, он плавно вписался в разрывы облавы. Бренча амуницией, люди прошли мимо. Двое слева, кто-то справа — там тоже трещали хворостины. Шли с юга. Вадим же прибыл с востока (или северо-востока, ориентироваться по ночам у него пока не получалось). То есть беглец и облава двигались перпендикулярными курсами, и очень отрадно, что пересеклись они здесь, при участии известной елочки, а не где-нибудь на открытом месте.
— Дальше внешнего кольца не уйдут, будут круги писать, — сообщил прокуренный мрачный голос, — поймаем, куда денутся… У тебя рация в порядке? Не пойму, почему Коштарь молчит.
— Ни хрена не понимаю, — отозвался другой. — Сигнал проходит. Молчит, мерзавец. Может, с бабами развлекается?
— Может, — согласился первый, — но не должен. Коштарь на спятившего не похож. У босса не разгуляешься. Как отрезал — помнишь? — никаких трупов, никакого насилия, обращаться вежливо, наивысшая мера — дать в рожу… Слушай, они что, золотые, эти кролики?
«Эх, не видать вам Коштаря, — лениво подумал Вадим. — Дважды просвистался ваш боец — человека убил и без челюсти остался. Увольнять надо таких работничков».
Стихал треск сучьев. Какой-то кузнечик, разбуженный мужичьей трепотней, издал сонную трель и заткнулся. Вадим отложил автомат. Антракт. Пока не занавес. Можно закрыть глаза и мечтать дальше. Но что-то не мечталось. Не давали покоя слова участника облавы: «Поймаем, куда денутся? Дальше внешнего кольца не уйдут». Опять капкан? Можно поздравить с новыми обстоятельствами. Будем метаться по вольеру, покуда хватит сил, и язык не отвалится?
Он поставил «внутренний будильник» на две минуты, закрыл глаза. Но вместо сна — паршивые видения. 12 января — он гнал от себя этот день, а тот все время возвращался. В Кармаильском ущелье в тот день было холодно, как на острове Врангеля. К базе аль-Гамида, о которой имелась достоверная информация, подбирались с трех сторон. Никакой поддержки с воздуха, артиллерийской подготовки — никто не знал, как глубоко упрятана база под землю. А местность сложная — скалы, завалы, узкие седловины между отвесными стенами. Ползли втроем, обдирая маскировочные халаты о торчащие из земли корни, надолго застывали в сугробах, вслушивались, всматривались. Слева Шурка Локтев — замкомвзвода, вполне способный «диверсант». По правую руку — рядовой Коптелов, парень из призыва Локтева, тоже не без талантов… Сюрпризов дозорные не ждали. С удобством расположились у входа в пещерку, поддерживали костер в яме — правильно, без огня в такую стужу и часа не протянешь. Это десантникам все нипочем…
Три бородатые хари в маскировочных чехлах поверх перьевых натовских курток — общались хрипловатыми голосами, приглушенно хихикали. Их сняли почти без проблем. Свалились как снег на голову, те и вякнуть не успели. Десантным ножом по горлу — и пусть дергаются, уже не заорут. Шесть секунд — и три трупа в активе. И тишина… Он вытер окровавленный десантный нож о шапку убиенного. Шурка Локтев вполголоса чертыхался — глаза блуждали, весь в крови (хорошо хоть не в своей) — не научились пока работать филигранно. Следует тренироваться. Коптелов кряхтел, разрывая зубами индивидуальный пакет. «Представляете, товарищ лейтенант, — жаловался сдавленно, — протянул резину, так этот упырь мне плечо прокусил — прямо через ткань… Болит, паскуда… Ну что за народ, детский сад, ей-богу…» — «А ты по попе его отшлепай», — посоветовал Вадим, скосив глаза на убитого. Парень был сравнительно молод, хотя и покрыт растительностью — глаза выкатились из орбит, зубы оскалены, измазаны кровью рядового Российской армии. «В вампира не превратись, Димон», — сипел сержант Локтев, сгибаясь от хохота… Вадим поднес рацию к губам, сказал пару ласковых слов. «Курим, мужики». Покурить, впрочем, особо не пришлось. Уже ползли бойцы взвода, рассредоточивались по неровностям впадины. До базы боевиков аль-Гамида оставалось метров полтораста…
…Вадим отключился, а проснувшись, испугался. Нельзя спать, можно что-то пропустить или замерзнуть. Да и время детское: без пяти десять, кто же спит в такую рань? От земли уже холодило — недалек тот час, когда холод освоится в организме. Кольцов выбрался из душистого лапника и заскользил от дерева к дереву.
Он миновал две покатые лощинки, продрался через ароматный смородинник (в стаканчик бы сейчас, да чайку заварить — густого, бархатистого…) и выбрался на поляну с контуром какого-то приземистого строения. Идея о наличии среди леса комплекса засекреченных сооружений, похоже, подтверждалась. Он всмотрелся. Здание явно не жилое. Над крыльцом разбитый козырек, крыша заросла, окна пусты. По периметру — остатки забора: большинство секций рухнуло, поросло травой, остальные — вот-вот рухнут. И здесь в незапамятные годы забор венчала колючая проволока: ржавые мотки валялись прямо на опушке — унесенные когда-то ветром и намертво вросшие в кочки и кустарники. Тихо, никого… Постояв за деревом, Вадим углубился в лес, чтобы обойти поляну. Выяснять, что за дом такой — самому на себе крест ставить. Обложат — уже не вырвется.
Прохлада начинала беспокоить. Он двигался рысью, стараясь согреться. Направление не менял — как пошел на запад, так и продолжал (будет петлять — сразу заблудится). Перемахнул возвышенность с приметной двурукой сосной, погрузился в низину, заросшую крапивой, долго продирался по ней, чавкая вонючей жижей; перебежал еще парочку полянок и… чуть не ткнулся в сетку, перегородившую лес.
Ей-богу, вольер… Словно шелковая рябь на экране. Пару минут Кольцов стоял в шоковом состоянии, таращась на сетку, как на новые ворота. Затем подошел и потрогал. Током не ударило (и на том спасибо). Сетка была холодной, не шаткой. Без сомнения, ей тут не одно десятилетие. Натянутая между стальными столбами в прочных гнездах, сплетенная мелкими ячейками из нержавеющей проволоки-«четверки» — что бы ей сделалось за годы смуты? Высота — метра три (это какие же средства вложены?), вдоль сетки — свободная от растительности зона и явная тропа, заросшая молочаем. Что же здесь происходило в застойные семидесятые? В восьмидесятые — ладно… — под «школу» выделили одно из строений из временно пустующих, завезли учащихся, преподавательский состав, кое-как обустроили под запросы детей. А раньше?
Вадим уткнулся носом в преграду и обнаружил еще одну неприятную деталь. С сеткой соседствовала еще одна! Поменьше высотой, но со знакомой нахлобучкой из колючей проволоки. Очертания изоляторов, те же натянутые нити с острыми шипами. Ничего себе зоопарк… Благо высота была щадящая, допрыгнуть можно. А замкнуть? Можно и замкнуть. Автоматом.
Его пробил холодный пот. Нельзя быть зверем, гуляющим по вольеру. Он должен выбраться, бежать за помощью и совместными усилиями с правоохранительными органами выручать прекрасных дам. И всех остальных. А можно и не делать этого. Найти прекрасных дам и вместе бегать по вольеру. Но зачем? Кольцов забросил автомат за спину, подпрыгнул, вонзил пальцы в стальные ячейки, заработал ногами. Подтянулся, поднял руки выше, еще выше… И замкнул невидимые цепи: очень далеко, за вершинами сосен, оврагами и зданиями, протяжно завыла сирена в уснувшем лесу.
Тревожной системе, видимо, дали вторую жизнь. Упавшая ветка замыкания не сделает, упрется лось рогами — без проблем. А человек полезет — заорет, как ненормальная. Упыри из караулки понесутся в означенный квадрат; не успеет человек добежать до второй сетки, как его повяжут, а может, и подстрелят, если вязать почему-то не захочется…
Холодный пот стекал ручьями. Вадим разжал пальцы, спрыгнул на землю. Сирена в отдалении смолкла — оповестила, и достаточно. Солдаты уже в пути, уже затворами клацают. Не рано ли искушать судьбу? Согнувшись в три погибели, Кольцов бросился в лес, протаранил скрюченный смородинник и со всего маха погрузился в крапиву заболоченной низины…
Ночка, похоже, намечалась на славу. Приземистое здание, которое он проигнорировал, издавало пронзительные бабьи крики. Он поморщился. И кто после этого может утверждать, что бабы не дуры? Он присел за поваленное дерево, стал наблюдать. Дом не подпрыгивал. Но что-то там происходило. Вопли отчаяния сменялись мужской бранью, а иногда и накладывались на нее, создавая интересный эффект для ценителей драматургии. Потом в зияющем дверном пространстве кто-то зашевелился. Из строения вышли две человеческие фигуры. За ними — еще две. Охрана леса кого-то тащила: одного побольше, другого поменьше. Тот, что поменьше, почти не касался земли. Автоматчик держал человечка за шиворот, а тот болтал ногами, норовя врезать по интимному месту, за что и получал затрещины через каждые несколько шагов. Второй двигался покорно, опустив голову, с завязанными за спиной руками. У этого человека сложились явные проблемы с координацией — его шатало, будто пьяного. Выдворив пленников за пределы рухнувшей ограды, автоматчики повели их не напрямую к Вадиму, что было бы странно, а по диагонали — примерно туда, где выла сирена. Он сорвался с места. На носках пробежал опушку и притаился за голой сосной, логично полагая, что второй раз автоматчики не свернут.
Они и не стали. Двигались строго на «зюйд-вест», как вездеходы, буравя канавы и кочки. Вадим присел на колено, перевел предохранитель на одиночный огонь. Устроил локоть на колене. Бандиты появились минуты через полторы. Первый вел Катю, особо при том не утруждаясь: толкал в спину, а она покорно семенила, опустив голову. Тому, что тащил Валюшу, повезло меньше. Он отстал, поскольку расходовал больше энергии. Для того чтобы найти управу на гадкую девчонку, ему пришлось освободить вторую руку, а для этого — забросить автомат за спину. Правой рукой он держал ее за шиворот — подальше от себя, а другой пресекал сопротивление, для чего приходилось изрядно попотеть: она не была связана («Умница, — подумал Вадим, — не далась».)
— Козел ты старый! — вопила Валюша, дрыгая ножками. — А ну отпусти меня, слышишь?! Убью, сволочь! Урод! Бандит! Да, да, у тебя задница вместо башки, ты знаешь об этом?!.. Ну, подожди, вот только отпустишь меня, я из тебя живо Фаринелли сделаю, мать твою за ногу!!!
Первый уже поравнялся с Вадимом. Он тихо хихикал — видимо, наслаждался общением коллеги с дамским полом. Впрочем, хихикал он зря. Вадим плавно спустил курок.
Словно ломом по ноге. Бандит упал на спину и схватился за простреленную голяшку. Бычий рев огласил окрестности. Екатерина осталась стоять. Переступила в нерешительности — словно слепой, потерявший поводыря…
Второй отшвырнул Валюшу — с ревом, ломая сучья, девчонка влетела в кустарник. Терновник — дом родной, братец Кролик? Бандит рванул автомат из-за спины — умеючи, в армии служил — правой рукой подбросил приклад, левой скинул ремень с загривка. Вадим нажал на спусковой крючок — дважды, для верности. Но промахнулся, и бандит заплясал чечетку. Сообразив, что долго поплясать не дадут, он поступил некрасиво — оставил в покое автомат и, нагнувшись, рывком схватил Валюшу, выползающую из «терновника». Прижал к себе, попятился. Но Валюше не хотелось в столь поздний час играть в «живой щит». Рука бандита сдавила ей плечи, она увидела под носом обнаженное запястье и не смогла отказать себе в удовольствии: вонзилась в него молодыми зубками. Бандит взревел, как носорог, и выпустил девчонку — та энергично откатилась в сторону. Вадим невозмутимо нажал на спусковой крючок. Бандит будто подломился. Заорал так, словно ему голову отрывали без наркоза. С медицинской стороны, наверное, правильно: пуля вошла в бедро и застряла в мышцах. Боль в той области невыносимая. Проще умереть, чем ощущать такую боль.
Он вышел из-за дерева с чувством выполненного семейного долга. Собрал оружие, отцепил магазины, взял поочередно оба автомата за ствольные части, шмякнул как следует об дерево (должно заклинить), после чего забросил далеко в кусты. Валюша все это время висела у него на шее, восторженно болтая ногами, раненые тихо выражались, а Екатерина вникала в суть вещей. Затем подошла к Кольцову, припала щекой к груди.
— Вадик, милый, как хорошо, что это ты…
Он обнял их обеих, точно родных. «А ведь и вправду родные, — мелькнула абсурдная мысль. — Почему бы нет? У тебя есть кто-то ближе их?»
Он должен был бежать, спасать себя, но не мог их оттолкнуть. Они к нему так льнули, плакали, а ему хорошо было с ними, хотелось вот так стоять и стоять…
— Катюша, вы слишком быстро от меня бегаете, — неловко пошутил он, — не угнаться. В следующий раз сигналы хоть подавайте: три гудка в тумане или еще какие. Валюша, а ты почему вся дрожишь? Кур воровала?
— Сам ты воровал, Кольцов… Мне страшно… Уведи нас от этих людей, а? Я уже в одиночку, знаешь, и шага не ступлю, сдохну от ужаса… Ты бы знал, как страшно было, когда эти люди вошли в дом…
— Эти люди — нелюди, — стуча зубами, сказала Катя.
— Ну, в дом можно было и не ходить, — спокойно заметил Вадим. — Не бог весть какой санаторий, неужели с улицы не видно?
— А я ей говорила, — возмутилась Валюша. — Но бабам ведь не докажешь. Уперлась, как ослица, — нам нужен отдых, нам нужен отдых… А Вадимушка-свет-ясный-месяц мимо пойдет — он сердцем почует, что мы здесь… Скажи, Кольцов, что ты сердцем почуял, когда шел мимо?
— Что тебя давно не пороли, — проворчал он.
— Ну почему? — удивилась Валюша. — Совсем недавно пороли. В аккурат шестого дня. Или даже пятого…
Кольцов повел их в лес — на восток; стоять можно часами, но на выстрелы сбегутся волки в камуфляже. И охрана, чувствительная к звукам сирены, не оставит их в покое — ищут, поди, что за «олень» там рогами ткнулся.
Счастье было коротким. Даже слишком. Лучше бы его не было. Они двигались маршевой рысью, выходя из опасной зоны, когда Кольцова обуяла паника. Пот хлынул, как из бочки. Вернулись забытые способности… Погоня бежала развернутым фронтом — он слишком поздно ее обнаружил. Оглянулся — цепочка светлячков блуждала по лесу. «Раненые сообщили, куда мы пошли», — сверкнула догадка.
— Бежим! — запоздало крикнул он, хотя и сообразил, что играть в «зарницу» поздновато: полукруг сжимался. Одно приятно — у здешних мракобесов не было овчарок. Отсутствовала, видно, нужда в собаках. Не приходило никому в голову искать на задницу приключений: прыгать через сетки, да убегать по канализациям.
Канализация! — шарахнуло по мозгам. Вот куда надо попасть! Не повезло, пора возвращаться. Не в ротонду, так в другое заведение — рукавов от трубы отходит много, он видел их своими глазами. Зависнуть между зданием и подземным миром, отдышаться, подумать.
Но время ушло. Охотники не плутали. Они конкретно шли на дичь — хрустел бурелом и светлячки росли на глазах. Вадим не мог уже держать своих дам за руки, каждый бежал сам. Не успеть. До камней и русла пересохшей речушки метров двести, а охотники уже дышали в затылок. Он услышал вскрик — в панике обернулся. Екатерина в своем репертуаре: споткнулась о корягу и с разгона влетела в репейник. Торжествующие крики — их заметили! Очередь над головой. Частая дробь по стволу, ветка рухнула с гневным скрипом.
— Валюша, убегай!
— Не успеем, Кольцов!
Он рванулся к Екатерине. Чуть руку ей не выдернул из сустава. Перехватил под мышки, поставил на ноги — толкнул не по-джентльменски.
— Беги!
— А ты?! — она вцепилась ему в грудки, задышала в лицо — горячо, обжигающе. Не глупая, все понимала.
— Беги, сказал! — заорал он ей прямо в лицо, чтобы проняло. — Догоню!
Господи, ужаснулся Вадим, как она бежит, без слез смотреть невозможно. Он отвернулся. До охотников метров семьдесят, мелькают среди деревьев, огни фонарей уже слепят… Он огляделся — места, где можно было бы спрятаться, нет: деревья разбросаны, кустарник — какое из него укрытие? Слева — глубокая обрывистая канава. На обрыве — поваленное дерево, бурелом, коряги. Кольцов метнулся налево, перемахнул через канаву и залег за сучковатым упавшим деревом. Погоня уже настигала — человек шесть или семь. Он пустил веером длинную очередь — держал палец, пока не выплюнул последнюю пулю. Фонари заметались, запрыгали… и вдруг погасли один за одним. Залегли, сообразил Вадим, повыключали свои осветительные приборы. Разразилась ответная стрельба — плотная, но выше головы, — словно град простучал по деревьям. Убивать не хотели, это стоило учесть. Вадим вытряхнул магазин, выудил новый. Мутная тень перебежала от дерева к дереву. Еще одна — напротив. Поднялись и сместились еще двое; один за дерево, другой в ложбинку — и тишина. Он хлестнул затвором — приподнялся. Гладкое цевье удобно улеглось в ладонь. Вадим вздернул ствол — тоже не хотел убивать. Забавная перестрелка — никто не хотел убивать, ну и ну… Но экономия здесь была неуместна — он нажал на спусковой крючок и в четыре секунды опустошил второй рожок. Голова готова была взорваться от напряжения, в глазах запрыгали черти. Хватит резвиться. В запасе секунд десять — пока поднимут головы, почешут репы… Еще столько же, пока поднимутся, продолжат игру в догоняшки. Вадим вскочил на ноги, намереваясь перепрыгнуть канаву… Корявая ветвь поваленного древа вцепилась в штанину. Вадим взмахнул руками и полетел дальше, винтом. Наконец нога оторвалась от коряги, да поздно — он понял, что падает в канаву… схватился второй рукой за автомат, чтобы упасть на него, а не на челюсть. И уже падал — вместе с глинистым обрывом, сучьями, крючковатыми корягами! Удар в голову; глаза забились глиной, и новый удар — здоровая дубина, обвалив откос, треснула по макушке, выбив остатки сознания…
В голове свистел ветер. Носились какие-то лохмотья, бумажные листы, обрывки воспоминаний. Гнулось и скрипело древо жизни, отлетали ветви. Катилась роза пустыни — перекати-поле, похожая на моток колючей проволоки, обрастала сталью, превращалась в нелепый танк времен Первой мировой… Вадим очнулся с твердым убеждением: в голове у него дыра величиной с помидор, в нее и задувает. Трещала макушка. Он вытащил руку из глины, снял с себя корягу и ощупал голову. Мокро. Глина перемешалась с кровью и облепила его какой-то посмертной маской. Дыра величиной с помидор не прощупывалась, но выявилась здоровая шишка. Он лежал в неудобной скрюченной позе, заваленный глиной. Охотники пробежали мимо. Спешили, наверное, за кем-то другим.
Вадим откопал автомат и на четвереньках выбрался из канавы. Ноги подкашивались. Тайга взирала на него с холодной враждебностью. Ветра не было и деревья замерли. Он тоже замер, прислушался. Но затея оказалась глупой — голова гудела, что он мог услышать за этим гулом? Погоня ушла, Валюши и Екатерины нигде не было.
Пошатываясь, Кольцов добрел до уродливой, кривой ели. Ветви на этом чуде леса росли обильно, но лишь на южной стороне, вся остальная часть ствола оставалась голой. Вадим прислонился к сухой коре, нащупал в кармане сплющенную пачку сигарет.
— Кольцов, это ты? — испуганно спросили сверху.
Говорящая не просматривалась. Непроницаемый лапник громоздился ярусами.
— Я, — признался он.
— Побожись.
— Гадом буду, — до грубой щекотки в горле захотелось рассмеяться, но Вадим сдержался. Плакать надо, а не смеяться.
— Привет, Кольцов…
— Привет, Валюша, — ответил он, — давно не слышались. Ты как там?
— Сижу вот… Боюсь…
— Ну, слезай, давай вместе бояться.
— А это точно ты?
Да, мать твою. Обзавелась, на его беду, свежей фобией.
— Слезай, говорю, — повторил он жестче, — а то стряхну, как грушу.
Валюша задумалась. Потом вынесла беспощадный вердикт:
— Ты, Кольцов, грубиян. Мужлан. Жалкая, ничтожная личность. Терпеть тебя не могу.
— Это точно, — хмыкнул Вадим. — Я не покоряю утонченностью манер. Хорошо, Валюша, сиди на своем дереве, живи там, размножайся почкованием, а я пойду. Некогда.
— Ладно, подожди, я уже иду, — ветви затряслись, и скрюченный комочек скатился Вадиму в руки. Прижался к нему, обнял. Вадим сочувственно погладил девчонку по дрожащей спине — перегрузочки явно не детские.
— Где Катя? — сурово вопросил он.
Валюша вздрогнула. Обняла его еще крепче.
— Поймали ее… Сама не видела, но кричала она страшно… А эти нелюди хохотали, как ненормальные. Двое с бабой, кричал их старший, к шефу ее, к шефу! А остальным — ловить упыря, он далеко не ушел, тебя, стало быть, Кольцов. Ты у них за главного упыря. А еще старший сказал, что лично, своими руками, отрежет тебе одно место и даже сказал, какое. Так что ты поосторожнее, Кольцов. Иначе не смогут рождаться такие как ты, и страна останется без героев.
Отходила, слава Богу. Глумиться начала.
— А до этого что было? — спросил Вадим.
— Ужас… — девчонка уткнулась ему носом в солнечное сплетение, он плохо слышал, что она бормочет. — Меня чуть не убили, Кольцов… Сижу на дереве, никого не трогаю. Ты начал палить, а они в ответ коллективным залпом — и всё по мне… Чудом жить осталась, веришь? Сижу, трясусь, а пули всё свистят… Слушай, Кольцов, почему они такие мазилы?
— Так надо им, Валюша, — он гладил ее по головке, с тревогой отдавая себе отчет, что переполняется не просто чувством жалости к этому дрожащему существу, но и каким-то другим, доселе неиспытанным, не имеющим ничего общего ни к любви к женщине, ни к пониманию ее же. «Подумаешь, — вздохнула бы предшественница Лизы Чайкиной скромная кассирша в гарнизонном продмаге Галя, — он будет мне рассказывать. Ведь ты никогда не имел детей, Вадим…»
Ну да, чего не имел, того не имел. Тридцать три года не имел и дальше бы это делал.
— А потом я чего-то не поняла, — шмыгнула носом Валюша. — Как затрещит, земля посыплется… — а я не вижу, я к ветке прижалась. А потом эти сволочи бегут, кричат: вот она, вот она!
— Екатерину увидали, — догадался Вадим.
— Ну да, она уже далеко была. Догнали. А потом вернулись, но не совсем. Подо мной постояли, и назад. Убежал упырь — это старший их так сказал. И пообещал, прежде чем боссу на руки сдать, отрезать тебе одно место… Потом они ушли, а мне страшно, я сижу и сижу. Ты знаешь, Кольцов, я бы тут остаток жизни просидела, как птичка.
Вадим невольно улыбнулся. Слова «остаток жизни» в исполнении тринадцатилетней «птички» звучали забавно.
На этом, собственно, веселые моменты исчерпались. Отчетливо понимая, что в любой момент их могут схватить, они двинулись на восток и в половине первого ночи подошли к руслу пересохшей речушки. Еще полчаса сидели в бурьяне, наблюдая за перемещениями людей в районе канализационного стока. Кто-то там бродил — шевелились тени. Доносились обрывки разговоров. Потом эти тени одна за другой потянулись на юг — через поляну и плотный ельник — туда, где были тепло и постельное белье. Ночевать на сыром ветру желающих, очевидно, не нашлось.
— Будем искать пещеру, — вздохнул Вадим. — Куда еще податься русскому человеку в XXI веке? Но для начала нарвем лапника — не люблю я, знаешь ли, ночевать задницей на голых камнях. И учти, чем больше мы его нарежем, тем крепче будем спать.
— И сколько нам таких ночей трудных? — кисло поинтересовалась Валюша.
— Немного, — успокоил ее Вадим, — думаю, не позднее чем завтра нас поймают.
Это известие Валюшу немного успокоило. В последующий час она ворчала не больше обычного. Около двух часов ночи стал накрапывать дождик. Груженые охапками мягкой хвои, они временно укрылись в узкой вымоине под тяжелой глыбой, а когда дождик стих и Вадим успешно выполнил задачу «квартирьера», переселились в неприметную для посторонних глаз полость в скалах — с низким сводом, относительно сухую. Выбравшись наружу и раздвинув ветви куцего деревца (из породы тех, что растут на камнях), можно было увидеть канализационный сток — как раз напротив. Трудно не заметить абсолютно черное пятно на фоне серой природы.
— В дыру не полезем, — бормотал Вадим, разбрасывая лапник по холодному камню, — там холодина зверская, я тебя потом не вылечу. Да и силы откуда? Сама подумай, как мы поползем в таком состоянии? И куда мы приползем?
— Да кто бы спорил, Кольцов, — бормотала Валюша, зарываясь в лапник. — Ты меня отсюда и стальным тросом не вытянешь. Эх, костерок бы сейчас развести. Большой, жаркий… Как насчет костерка, Кольцов? — она опять завозилась, вместе с обмятыми ветками поползла к Вадиму, прижалась. — Не могу как холодно… Слушай, Кольцов, покури, а? Может, теплее станет?
Он спохватился — точно, давно он этим делом не занимался. Но чтобы выудить из куртки сигареты, пришлось отодвинуться от Валюши. Изловчился кое-как, осветил Борькиным фонарем содержимое пачки — негусто, четыре сигареты осталось. Половина — сломана. Ладно, как-нибудь. Положив зажженный фонарь на камень, он прикурил. Затянулся с удовольствием. Освещенное от двух источников, его лицо, видимо, было неповторимо. Валюша ахнула.
— Ты неподражаем, Кольцов… Ну и рожа. Весь исцарапан. Еще и воняешь…
— А сама не воняешь? — беззлобно огрызнулся он. — По одной канализации ползли, не по разным.
— Давай я кровь тебе вытру, — она завозилась, подвигаясь к Вадиму, — у меня кофточка чистая, могу кусочек оторвать…
— Не надо. Мне не больно. Кровь подсохла, не береди раны, только хуже будет.
— Как хочешь, Кольцов, — вздохнула Валюша.
— Слушай, — разозлился он, — а почему ты меня все «Кольцов» да «Кольцов»? Ты всегда к взрослым по фамилии обращаешься?
— Ну, не знаю, — растерялась девочка, — а как мне к тебе обращаться? По имени? Ты старше меня на целую жизнь. По имени-отчеству? — воспитание не позволяет. Дядя Вадим? — да ну тебя на фиг… Будь Кольцовым, жалко, что ли?
— Да ради бога, мне-то что, — он отбросил окурок, потянулся к фонарю и, прежде чем его выключить, поводил лучом по разводам плесени на губчатом потолке. Не самый удачный дизайн для спальни. Склеп напоминает. Он сдвинул полозок на цилиндре фонарика. Как говорится, «off». Экономить надо.
Темень обступила — густая, как кисель. Завывал ветер за толщей стен, размеренно дышало скрюченное живое существо, пытаясь получить от него тепло. Вадим уже решил, что девочка спит — слишком долго молчала. Потянулся за пачкой, тут Валюша шевельнулась.
— Не дергайся, Кольцов, я начинаю согреваться. Диван какой-то, правда, неудобный.
— Для гостей, — неуклюже пошутил Вадим, — чтобы быстрее уходили.
Опять помолчали. Он лежал неподвижно — пусть уснет. А потом и покурить можно. Спать Кольцов не хотел, слишком взбудоражен был. Ситуация в этот вечер менялась кардинально, сцены и их участники мелькали в глазах, как дульные вспышки.
— Ты ловкий парень, Кольцов, — прошептала Валюша, — у тебя все получается… Вон Макс с Ураловым тоже ловкие и не дураки, как некоторые, а все равно не такие, как ты. Ты не супермен, нет?
«Она еще парней с разбитыми челюстями не видела», — уныло подумал Вадим.
— Я в десанте служу, — скромно напомнил он, — Там убивать учат — всевозможными способами. И решения принимать. И самому при этом без головы не остаться.
— Нам легче, — подумав, сообщила Валюша, — у нас преимущество: им нельзя нас убивать, а нам их можно. Это здорово.
— Это прекрасно, — огрызнулся Вадим. — И вообще тут славно. Развеялись, кости размяли. И товарищи у нас отличные… только улыбаться уже устали.
Валюша помолчала. Потом осторожно поинтересовалась:
— Ты издеваешься?
— Именно, — признался он. — Убивать людей, Валюша, не самое достойное занятие для вменяемых мужчин. А убивать соотечественников — совсем западло, пусть они и злодеи. Им нельзя нас убивать — тогда почему мы умираем? Почему погибла Рухляда? Почему погиб Антон Гароцкий? Кому легче оттого, что нельзя их было убивать?
Он осекся, мысленно обругав себя за болтливость. Девчонка не знает о гибели Гароцкого — кто бы ей доложил о подробностях бандитской облавы? Она застыла, перестав дышать. Вадим обнял девочку — хоть слабое, а утешение.
— Господи… — она тяжело вздохнула, совсем как взрослая, и у него сердце защемило от тоски.
— А другие, Кольцов? Как ты думаешь, кто из них спасся? Уралов? Макс? Они ведь тоже прыткие. Правда, Макса его брюнетка-трахолюбка тормозит, но она вроде не толстая. Знаешь, как она оттолкнула меня, когда я прыгала к тебе! Хотела первой спрыгнуть. Я думала, об камни размажусь…
— А толку? — прошептал Вадим. — Беги не беги, а кругом сетка. Не знаю, кто спасся. Сегодня не поймали — завтра поймают. Ошибка у нас с побегом вышла. У пойманных, по крайней мере, преимущество — ночуют в тепле. Накормили, напоили… По сусалам, конечно, надавали, но это неизбежно, сами виноваты.
— Не хочется мне что-то к ним, здесь уютнее… Слушай, Кольцов, а кто все-таки чужак среди вас? Мне просто любопытно. А то детектив какой-то на лоне природы.
— Уже не актуально, Валюша, проехали. Болтать можно всякое, но это только домыслы.
— А все-таки? Кто это? Неужели тебе не интересно? Сильная личность вроде Макса или Уралова? Слабая? Коля Сырко, Мостовой? А как насчет женщин? Ну, о чем-то ведь тебе твое чу-о говорит?
— Что говорит? — не понял Вадим. — Какое еще на хрен чу-о?
— Ну, это я так, для укорота, — смутилась Валюша. — Чувство опасности, неужели непонятно? Ты же дока в области интуиции и распознавания опасности, разве не так? Тебя и в школу взяли не за красивые глаза…
Вадим расхохотался.
— Ну, ты даешь, кнопка! Молчит мое «чу-о», у него свои задачи. Как тебя, например, вывести из этого леса. Проворонили Катю, теперь самим бы не облажаться.
— Половинчатое у тебя чу-о, — задумчиво проговорила Валюша, — слабеет с годами. Вот ты вроде женат был.
Вадим насторожился.
— Ну, был.
— Предположу, на стерве.
— Разумеется.
— Развелся.
— Ну, было дело… Все законно, через ЗАГС.
— Так где же околачивалось твое «чу-о» перед венцом? Водку жрало?
— Это не считается, — запротестовал Вадим, — когда речь заходит о вашем брате, чувство опасности всегда на высоте. Мы изначально обречены на войну полов. И прыгаем через барьеры, потому что природа такая. Волчиц бояться — под венец не ходить. Мала ты еще об этом рассуждать.
— Ага, — разозлилась Валюша, — я только битой быть через день не мала. И в дерьмовые истории влипать не мала. И в лесу замерзать, по трубам ползать, на ветвях под пулями болтаться — в четырнадцать-то неполных… Я вообще не при делах, понимаешь? Ваша школа — вы и отдувайтесь. А я — обычный автобусный заяц. У нас таких в Томске — полгорода. Вот пойду к ним и скажу — отпустите меня, я просто мимо ехала. Как ты думаешь, отпустят?
Вадим растерялся.
— Ну, не знаю. Как-то не производят они на меня впечатления порядочных и совестливых людей. Могут и не убить, не спорю. Но ты видела на третьем этаже лабораторное оборудование? Напичкают препаратами, заколют уколами — маму с папой не вспомнишь. Дурочкой и вернешься в свой Томск. Или в ближайший детдом. Или в Маугли подашься — с волками жить, по-волчьи выть.
Валюша испуганно поежилась.
— Какие ужасные вещи ты говоришь, Кольцов. Хорошо, не пойду я к ним на поклон, обойдутся. Терпеть не могу эти белые халаты, бутылочки, скляночки! Шприц увижу — неделю в шоке…
Вадим сам испугался своих слов. Не пора ли в оракулы? Если подозрения его оправданны, то схваченных людей ожидают крупные неприятности. Не поверила ему Валюша, и правильно сделала: больше всего в этот час его заботило, кто спасся и кто та сука, превратившая группу индивидуумов в марионеток?
Он долго ворочался. Взбудоражен был, чтобы сразу отключиться. Опять воспоминания, будь они неладны. Последняя ночка живо напомнила тот день девятимесячной давности… Злодеев аль-Гамида обложили по всей науке. Дозоры сняли — на каждом направлении. Какой-то крендель, вышедший по малой нужде, заверещал, заметался, но это роли уже не играло. Напичкали свинцом. Проснувшихся боевиков расстреливали, как куропаток. Они выскакивали из землянок и под плотным огнем падали как подкошенные. Тех, что не желали покидать землянки, забрасывали гранатами. И такая стена огня и дыма образовалась, что проворонили горстку «чехов», идущую на прорыв. Выскочили из клубов дыма, поливая из автоматов, — страшные, расхристанные, орущие «Аллах акбар!», пробились через жидкую цепочку десантников, которые, честно говоря, не ждали контратаки. Двоих положили, двоих потеряли, скрылись в лесу. Заполошно вопил комроты, изрыгал проклятья; кто-то кричал, что узнал в одном из беглецов аль-Гамида. Открыли беспорядочный огонь по кустам, где скрылись боевики. Позднее там нашли одного покойника — увы, не аль-Гамида… Трещала голова — так некстати, царил хаос, взрывались мины и гранаты, складированные боевиками в одной из землянок. Каким-то образом удалось Вадиму в этой неразберихе собрать десантников из своего взвода, броситься вдогонку…
Этот марш-бросок ему вовек не забыть. Кто-то из солдат на пересеченной местности сразу отстал, другие терялись во время марша — немудрено пропасть в такой мешанине камней и бурелома. Их оставалось человек восемь, не больше. Кольцов кричал, чтобы не валили кучей, рассыпались и не спускали глаз с «ведущего», которым был он сам. Слава богу, следы на снегу отпечатались отчетливо. Виднелись капли крови — кто-то из боевиков был ранен. Местность делалась сложнее, скорость падала. Сепаратисты уходили в горы — десантники упорно висели на хвосте. Переправились через незамерзающий ручей, какое-то время шли по разлому, затем выбрались на поверхность…
Их поджидали на склоне, в узком «бутылочном горлышке». Открытая местность. Вадим почувствовал беспокойство, но двое или трое бойцов уже обогнали его, выбежали на открытое пространство. Он заметил, как шевельнулось тело в чаще на обратной стороне низины, что-то крикнул, толкнул Шурку Локтева, повалился сам. И тут же ливень свинца накрыл десантников…
Кольцов очнулся в восемь утра — часы на руке призывно пискнули. Рассветный полумрак сочился из расщелины. За стенами пещеры привычно дуло, накрапывал дождик — задумчиво и мягко шуршал по камням. Валюша разоспалась — пушкой не поднять. Вадим снял с себя ее руку, затем ногу и отправился ползком к выходу.
Выбравшись из-за куцего деревца, он обнаружил крайне далекую от идиллии картину. Определенно не страна Аркадия пастушьей безмятежности. Небо, затянутое тучами, дождик. Золотых куполов на горизонте не видно — со всех сторон равнодушно взирает тайга: черная, одетая в хвойные меха. Шевелились кусты на каменистом обрыве — дул порывистый ветерок. В пересохшем русле беспорядочно громоздились камни — от валунов до впрессованного в сохнувший ил галечника. В стороне от канализационного стока, на том берегу, — глинистый откос, размытый дождями. Кустарник на обрыве выпустил корни — с очередной осыпью сползет вниз, а если и не сползет, то застрянет на откосе, выпустив «растяжки».
Дрогнула ветка: белка, махнув хвостом, пробежала по стволу. Кто тут может обитать, кроме этой белки? Птицы, змеи, бурундуки? Вряд ли в огороженной зоне имеется живность покрупнее — откуда ей тут взяться? Не заповедник.
Он вернулся в пещеру. Валюша сидела на лапнике в позе турецкого гражданина и чесала спутанные волосы. Она монотонно раскачивалась и, похоже, занималась мысленным составлением некролога. Вадим подполз поближе, лег на бок и с интересом уставился на ее мордашку. Девчонка была симпатичной и забавной даже в своем нынешнем полусонном, полуобморочном состоянии.
— Я спать хочу, — не очень уверенно заявила Валюша.
— А кто не давал?
— Я спать хочу, — тупо повторила девочка. — Я есть хочу, пить хочу, я писать хочу, я домой… — в глазах проплыло что-то осмысленное, — нет, домой я не хочу. У меня нет дома. Я согреться хочу. Но больше всего я хочу есть.
— Понятно, — кивнул Вадим, — мне тоже кушать хочется. Смотри фокус, — он перевернулся на спину, забрался в самый дальний карман своей потертой куртки и достал что-то сплющенное, слипшееся, с инструкцией на ломаном русском: «Обертку вскрыть, орешки съесть». — Держи, Валюша, и скажи спасибо той белке, что принесла. По-тихому сжуй, чтобы я не догадался.
Еще вчера, за минуту до побега с ротонды, он вломился в свою «спальню», выдернул сумку из-под кровати и вместо того чтобы взять курево, выхватил этот пакетик (сдачи не было в привокзальном буфете). Что-то неосознанное толкнуло. Пусть странная, но еда. А курево лежало на самом дне, он не стал тратить секунды — выберемся, брошу, решил Вадим. А не выберемся — зачем оно вообще нужно?
— Какой ты по-о-одлый… — зажмурившись, простонала Валюша. Распахнула глаза, выхватила пакетик с арахисом, вцепилась зубами, разрывая обертку. Вадим отвернулся. Продолжал говорить, обращаясь к заросшему плесенью своду:
— Другой еды нет, подруга. И перспектив никаких. Проживем этот день, не найдем жратвы — сдадимся на милость победителей. Бежать все равно некуда; по моим прикидкам, площадь этого «заказника» километров шесть максимум, — грубо говоря, квадрат со сторонами два-три километра. Или меньше. Можно поиграть в кошки-мышки — но быстро наиграемся, ты сама не глупенькая, понимаешь.
— Послушай, Кольцов, — оживая на глазах, прочавкала Валюша, — а я бы охотно прожила с тобой долго и счастливо. Зачем нам…
— Не знаю, как насчет счастья, но умрем мы с тобой в один день, — вздохнул Вадим. — Я даже догадываюсь, в какой. А чтобы этого не случилось, слушайся меня беспрекословно. Для начала найдем сухое теплое помещение. Желательно с двумя выходами. Затем начнем портить отношения с местными…
Конкретизировать не пришлось. «Веди меня, о, мой Сусанин», — покорилась судьбе Валюша, и Вадим увел ее со стоянки первобытного человека. Плутать по лесу в светлое время суток было равносильно детоубийству. Он собирался повторно воспользоваться канализацией. Люди с автоматами в руках не объявились. Беглецы перелезли каменную гряду, вскарабкались, буксуя, на откос и спустились к желобу. Вернулось вчерашнее чувство незащищенности. И полная неясность, претендующая на роль жупела… Мертвую Рухляду унесли — слава Богу, не полные сволочи. Или для отчетности?.. До вчерашнего отворота к ветке на ротонду они двигались недолго — минут пятнадцать. «По лесу за десять дошли бы», — подумал Вадим, высвечивая дорогу фонарем. До очередного поворота карабкались минут пять. Ответвление состояло из нескольких параллельных трубопроводов, перегороженных решеткой. Непонятная какая-то система. Стоило ли рисковать? Чем больше премудростей наворочено, тем больше шансов встретить на обратном конце парней с автоматами. Вадим упрямо карабкался дальше. Метров сто вообще никаких отгибов не было — ровная труба с ржавой «живописью». Затем он нашел то, что хотел: обросший столетними экскрементами канал нормальных человеческих размеров.
— Час от часу не легче, — меланхолично комментировала Валюша. — Предлагаешь повторить подвиг «солитера»?
— Ползи за мной, не болтай, — буркнул Кольцов. — Потом болтать будем, вся жизнь впереди…
Бетонная шахта, напичканная трубами, привела к разбитому колодцу. Такое ощущение, будто рванул кумулятивный заряд: окрестности выхода засыпаны цементной крошкой. Люк отсутствовал, створ наполовину обрушен, обломки кирпичей — так и норовили исцарапать ладони. Лестница, вмурованная в кладку, представляла собой готовую ловушку. Девчонку она могла бы выдержать, но не Вадима. Без серьезных усилий он вытащил ее вместе со штырями, обвалив пару кирпичей с бесполезными нашлепками раствора. Уронил на пол. Долез до верхней перекладины, далее карабкался по кирпичам, выбирая устойчивые места. У поверхности подвернулась уцелевшая скоба, подтянулся.
Все пространство между зданиями заросло бурьяном. Плотный ковер высокой травы казался озером. Молочай, репейник, островки полыни… Жухлые пучки курослепа украшали крыльцо, торчали из фундамента. От зданий кое-что уцелело. На верхних этажах сохранились даже стекла. «Кумялятивные заряды» здесь не падали — здания сыпались сами по себе, от того, что были заброшены. Два основных строения, остальные подсобные. Канализационный люк располагался практически в центре замкнутого двора. В кирпичной трехэтажке с гостеприимно упавшими дверьми выделялся сквозной проход — во внешний двор. Это здание было самым крупным в здешнем комплексе. Сооружение поменьше, снабженное обычной островерхой крышей, соединялось с ним закрытым коридором с вереницей крохотных окошек. Приземистая избушка с трубой предназначалась, видимо, для ведения банно-прачечного хозяйства: в одном оконце виднелся титан, в другом — алюминиевые дырявые баки. У крыльца валялась груда догнивающих досок: где-то разобрали сарай, привезли на растопку, да так и не использовали.
Перед глазами проплыло большое разбитое корыто. Придерживая за спиной автомат, Вадим вылез наружу, лег на край колодца и тихо позвал:
— Мартышка, ты где? Лапу давай…
Сначала возникло недоброе предчувствие, затем жар ударил в голову: опасность! Тебя пока не видят, не зевай!.. Вадим остановился, сделал страшные глаза — мол, молчи, прибью. Валюша захлопнула открывшийся ротик, обернулась маленьким столбиком, окаменела… Они бродили по лишенным всяческой мебели помещениям, не подозревая о присутствии посторонних. Путались в обрывках проводов, обходили дыры в полу. Сквозь отпавшую штукатурку любовались на перекрытия из досок. Комнат было много, их рассекал центральный коридор, венчаемый в средней части широкой лестницей. Туда еще не ходили — и правильно делали: звуки доносились именно с лестницы! Спускалось «привидение», а то и не одно. Вадим бесшумно снял автомат — пальцем придержал антабку, чтобы не звякнула. Другой рукой показал Валюше за простенок в соседнюю комнату — испарись, мол. Пока она, как цапля, поднимая ноги, удалялась в указанном направлении, ушла уйма времени. Вадим сместился к дверному проему в коридор, сел на корточки. Пристроив автомат на колене, осторожно глянул за косяк — благо искрошенное в щепки дерево оставляло тучу просветов.
Спустились двое. Вадим затаил дыхание. Блуждая по закоулкам, он потерял ориентацию в пространстве — почему-то был уверен, что лестница расположена дальше. Оказалось — метрах в десяти. В глухой тишине могли услышать любой звук — соберется Валюша там, за стенкой, почесаться, и они услышат…
Первый направился было к выходу, однако зачем-то вернулся и побрел по коридору, путаясь в мотне, свисающей, как огромный курдюк. Вадим убрал голову из дверного проема, прислонился к стеночке. Мысленно он очертил прикладом дугу, метя в челюсть гостя — кромсая зубы и десны. Однако до «прикладства» не дошло. Человек остановился напротив, зашуршал мотней. Потекла струйка. Закончив дела, человек покряхтел, побрел обратно. Вадим, поколебавшись, высунулся снова.
Второй прикуривал, с неодобрением посматривая на часы.
— Пора. Эти проглоты уже завтрак съели.
— Успеем, — первый вынул сигарету, прикурил у второго, — куда спешить, Виталя? Пожрать не успеем — опять снарядят в облаву. Психует ихний босс — не ушли бы эти гаврики.
— Да куда они уйдут, не Карлсоны, — второй со смаком харкнул под ноги. — Зарылись где-нибудь под елочками, доходяги хреновы… Троих осталось отловить — двух мужиков и девочку-ромашку. На хрена ему эта девочка — я вообще не втыкаюсь. Да и мужика, того, что с автоматом, моя бы воля — в расход без базара. Уж больно шустрый. Четверых за ночь выбил, с-сука… Антипов, ты чего там, вконец обделался? Давай резче, труба зовет!
— Да иду я… — опять заскрипела лестница, спускался третий — судя по шагам, «засранец» был грузным.
Вадим прислонился к косяку. Как и водится, запершило в носу, зачесалось во всех местах — от темечка до пяток. Но это еще цветочки! Из проема напротив беззвучно появилась Валюша — та еще картинка. Глаза, как юбилейные десятирублевки, от страха — всеми цветами спектра, и руками энергично дубасит по воздуху, намекая, что недалек тот день, когда она чихнет, и процесс уже не остановить! Позабыв о своих желаниях, Вадим на носках метнулся к девчонке, прижал ее головку к животу, закрыл полами куртки — пусть чихает на здоровье. По крайней мере глухо… В живот пихнуло. Действительно глухо. Все равно громко! На их счастье, трое уже сходили с крыльца. Идущий позади — расхристанный толстяк — активно жестикулировал. Вояки, называется. Парни в камуфляже, сопровождавшие господина в джипе, производили более устрашающее впечатление. Очевидно, разные ведомства. А в этих, кроме болтающихся за спинами АК-74, ничего опасного. Штаны не по размеру, на ногах обросшая зеленью кирза. Бушлаты надеты небрежно — а манера носить одежду говорит о многом. На головах кепочки с меховой подкладкой — своего рода треухи. Небриты, нестираны. Не сказать, правда, что заморыши. Да и возраст самый бойцовский — лет по тридцать.
Продравшись через сорняки, троица потопталась у дровяной груды. Один навестил «банно-прачечное» хозяйство, другой забрался в сарай, а выбрался почему-то из соседнего и долго потешался за спинами «однополчан», ожидавших его появления вовсе не оттуда. Переругиваясь, медленно потянулись со двора.
— В коридор, Валюш, и на цыпочках, — бросил Вадим.
— Да я с тобой уже все цыпочки поломала, — огрызнулась девчонка.
Повторения визита можно было не бояться. По крайней мере, в ближайшие часы. В сливном желобе, забитом глиной, обнаружились остатки дождевой воды. Разделили по-братски: недопитое Валюшей допил Вадим. Исследовав сарай, он нашел просторный сухой погреб. Действительно, из него вели две двери — одна непосредственно наверх, другая земляным коридором в соседнее строение. Думать о причинах столь загадочной «архитектуры» не хотелось — в погребе не дуло, стены были обшиты самолетным дюралем, и очень ненавязчиво пахло химией. Вряд ли двадцать лет назад здесь хранили удобрения — вроде не совхоз. Но какие-то химикалии — очевидно. Вадим развел компактный костер на полу погреба — в дровяной груде у крыльца нашлись сухие доски. Если не жечь больше одной доски одновременно, решил Вадим, то обильного дыма не будет. Пусть уходит через люк. А там просочится через дырявые стены — и в «страхосферу». Со стороны незаметно. Валюша уснула почти мгновенно, свернувшись в клубочек, а он сидел и смотрел на огонь. Сигареты давно кончились, еда — не начиналась. Валюша слабела на глазах — третий день от сотворения гадости явно ее добивал. Даже думать не хотелось, в каком состоянии ребенок проснется. Кольцов сам слабел — он понимал это и пугался. Проживут они в бегах еще один день, без еды, на холоде — последствия для организмов будут самые плачевные. Особенно для детского.
Кольцов уснул. А когда проснулся, бросился раздувать тлеющую головню. С той минуты не смыкал глаз — сидел в раздумьях на гнилой доске. Иногда выходил на улицу — за очередной порцией топлива. День тянулся резиновой загогулиной, а Вадим уже и не спешил. Уходить из сарая он не планировал. Устыдился возникшего желания сдаться в плен, но ненадолго. Когда-нибудь придется, как бы гадко ни звучало. В итоге он заключил сделку с совестью — никуда не ходить, сидеть у костра и греться. Кому надо — сами придут и заберут, он не будет ссылаться на права человека.
И вновь становилось обидно. Не хотелось в плен. Воспаленная фантазия рисовала сцены побега: замкнуть контакты в сети периметра, залечь где-нибудь за складкой местности и снайперскими очередями положить «тревожную» группу. Убивать он умеет. А то и хлеще: добраться по сетке до пропускного пункта, перебить посты, ворваться в караулку (или что там у них?) и с воплями «Аллах акбар!» завершить дело… И плевать, что злодеи схватили товарищей по несчастью, на дворе ночь, до ближайшего жилья верст сто, а Валюша в трех шагах от простуды, в двух от истерики и в одном — чтобы вообще свалиться замертво! На всё плевать. Даже на то, что, добравшись до дому, он в первый же день будет схвачен и торжественно препровожден обратно…
Валюша дрыхла без задних ног. Он впервые видел человека, готового проспать всю жизнь. Она смешно сопела, курносый носик потешно морщился, губки чмокали и дрожали в какой-то робкой улыбке. Вадим покрутил головой, пытаясь избавиться от наваждения. Эта девочка напоминала Надю — единственную жену, которую он бросил, хотя мог этого и не делать, поскольку любил ее, и даже по прошествии нескольких лет продолжал любить, не в силах совладать с собой. Не Гали ему снились и не Вали… Упрямая, настырная, ранимая, сознательно грубая, с зелеными озерами глаз и подчеркнуто вздернутым носом…
До окончания училища оставался год, когда скончалась тетушка, и он, за неимением других родственников, вроде как стал наследником ее недвижимого имущества. Он вошел в Бюро технической инвентаризации — весь такой подтянутый, в форме, имея на руках выстраданный, по крохам собранный комплект документов. «Заверьте, пожалуйста, здесь все», — протянул он стопку бумаг в окошко. Оказалось, не все. «У вас нет справки из районной администрации — из отдела по работе с недвижимостью, — пролистала бумаги какая-то мымра в розовой самовязаной кофточке, — а также справки о том, что ваша родственница выписана… Ну и что, что умерла? Я прекрасно вижу документ о смерти, не тыкайте мне в него. Человека с жилплощади выписывает не смерть, а соответствующие органы. И справка нашего БТИ, к вашему сведению, платная, не моя вина, что вы не знали об этом, могли бы и догадаться. В общем, приходите в следующую пятницу, приносите сто рублей…» — «Да я лучше сто друзей приведу, — вскипел Вадим, — пусть разберутся с вашими порядками…» Девица вскинула голову, тоже обозленная… И побледнела. И Вадим побледнел — неплохая… самовязаная кофточка. Обычно подобной чепухой он не занимался, а женщин любил только по ночам. А тут прорвало дамбу — в рабочий-то полдень. «Хорошо, — прошептала «кофточка», — давайте сюда ваши документы…» — «Ни за что, — пробормотал Вадим. — Я охотно заплачу вам сто рублей и даже двести. Я второй раз пройду круги ада, чтобы увидеть вас… Скажите, девушка, а есть надежда, что сегодня мы с вами поужинаем, а завтра утром, ну, скажем так… позавтракаем? У меня как раз увольнительная». — «Есть надежда», — не сводя с Кольцова глаз, прошептала девушка. «А как вас зовут?» — задрожал от нетерпения Вадим. Девчушка опустила голову. «Да вот так и зовут…»
Она влюбилась в него по уши и даже поехала с ним из сытой Сибири в какую-то сомнительную «тьмутаракань». И целых полтора года после визита в БТИ еще не было стонов о загубленной жизни, странных отсутствий, набегов на семейный кошелек…
Наваждение надо было гнать решительно. Слишком ярко проступало прошлое — не к добру. Он выбрался на улицу, где в очередной раз стемнело: освежиться, заодно и доску прихватить.
Но развалился под поленницей, забыв, зачем пришел. Уставился на звезды в разрывах туч… и вновь поплыл по волнам неугомонной памяти. Как избавиться от этого проклятия?..
Трещали выстрелы и падали десантники, попавшие в засаду у Кармаильского ущелья. Вадим перекатился за ближайшую кочку, наглотался снега, бегло оценил обстановку. Двое в низине лежали неподвижно, третий вроде шевелился. Где-то справа стонал рядовой Коптелов, раненный в ногу. Остальные десантники судорожно отползали, огрызаясь огнем. Кто-то прыгнул за дерево, кто-то откатился в канаву. Судя по вспышкам, боевиков было четверо. Засели в массиве на другой стороне «горлышка». Накал стрельбы вроде стих — экономили боеприпасы. Стреляли прицельно. Вадим скрипел зубами. Подниматься в штыковую? Глупее не придумаешь. Да и с кем? Гранату не добросить — далеко. Он тоже стал откатываться, стараясь не сильно выделяться. Расположился за бугорком, поймал на мушку копошащееся в буреломе тело, дождался вспышки, выстрелил одиночным. Поникла голова. Вполне довольный собой, стал ловить в прицел второго стрелка. И вдруг заметил краем глаза, как что-то покатилось слева от него! Шурка Локтев свалился с обрыва, побежал вперед, виляя, как заяц, оттолкнулся обеими ногами и зарылся в яме. Чего хотел — Вадим не сразу понял. Боевики перенесли огонь, но Шурка уцелел. Высунулся из ямы, поволок к себе за ногу мертвого рядового Лузенко. Снова спрятался — застучали фонтанчики по гребню. Опять возник, потащил дальше. Потянулся к автомату, который мертвый боец сжимал в скрюченой руке. «Неотработанная граната в подствольнике!» — дошло до Вадима. Только у Лузенко она и осталась, остальные давно отстрелялись. Локтев рисковал отчаянно. Подпрыгнул, схватился за автомат, поволок на себя и яростно завозился под мертвецом, который накрыл его, как бык овцу. Боевик выскочил из леса — этой публике не понравилась активность сержанта. Увернулся от пуль, хлопнулся в сугроб. Хочет ближе подобраться к Шурке, метнуть гранату, сообразил Вадим. А Локтев сбросил с себя покойника и стал копался с затвором, который, разумеется, заклинило. Вадим не помнил, как его выбросило из укрытия. Скатился вниз, спрятался за поваленным деревом. И когда чеченец замахнулся, долбанул очередью. И все равно тот бросил гранату, хотя это и был последний бросок в его жизни. А Шурка словно и не видел того, кружил над ямой, клацая затвором. Граната зарылась метрах в трех от него, Вадим что-то орал, несясь кенгуриными прыжками, машинально считал до четырех. Толкнул сержанта в яму, сам изготовился прыгнуть, когда рвануло за спиной, и острые шипы вонзились в хребет, продрав до внутренности…
Он пришел в себя лишь на девятые сутки — в госпитале. С удивлением узнал, что обзавелся вторым днем рождения, перенес несколько операций по удалению излишков металла из организма, и даже спина у него внешне выглядит не сильно изуродованной. Но в строй он теперь нескоро попадет… А позднее довели до его сведения, что одному из боевиков удалось уйти. Это был не аль-Гамид, так что ничего страшного. Аль-Гамид никак не мог уйти — он погиб еще на базе, когда граната влетела в землянку, а кому-то из бойцов просто померещилась его физиономия среди бегущих. Вадима представили к ордену Мужества (но буксовала машина поощрений, так и не добралась награда до героя). Сержант Локтев погиб через неделю после спасения — не сиделось на месте парню, высунулся неловко из окопа…
Кольцов подпрыгнул — из леса донеслись выстрелы. Две очереди и два одиночных, выпущенных явно из автомата. «Вот оно, — прозрел Вадим, — свершилось». Неверная подруга-интуиция будто толкнула в затылок: иди же скорее, не робей. Сунь свой нос в очередную неприятность. А сдаться всегда успеешь.
Он бросил доску и заторопился в подвал — будить Валюшу. Эта соня уже десять часов кряду дрыхнет!..
Они лежали в обрывистой лощинке на краю леса, зарывшись в плотный слой иголок. От забора опушку отделяла серая лента дороги и крохотная полянка, заросшая травой. Вечер радовал сухостью, тучи неслись по небу, но проливаться дождем не спешили. Густые ели скрывали ротонду. Сквозь просветы в ветвях виднелись мерцающие окна третьего этажа. Ветер доносил голоса, хлопали двери. Работал двигатель автомобиля — видимо, обломки автобуса удалось оттащить.
Внушительный джип, в темноте сравнимый с небольшим мастодонтом, прибыл к воротам пару минут назад. (Вадим с Валюшей успели к сроку; неслись по кустам, не думая о засадах.) На поляне развернулся, заехав передними колесами на бугор, и застыл. Выходили из него неохотно. Сначала в салоне кто-то закурил, почесался, потом открылась дверца. Тихонько матерясь, показался человек в камуфляже. По фигуре — явно не относящийся к «лесному братству» в грязных сапогах и бушлатах набекрень. Постучал сапогами друг о дружку. Обошел капот и, став лицом к лесу, принялся мочиться. Да что они все?..
— Глаза закрой, — буркнул Вадим. — Успеешь еще, налюбуешься.
— Я все равно ничего не вижу, — заволновалась Валюша, — с темнотой сливается. А что тут такого? Ты сам этим не занимаешься? Что естественно…
— То безобразно. — Ладно, шут с ней, пусть смотрит, быстрее проснется.
Хлопнула вторая дверца. Показался шофер — здоровенный, зловещий. Навстречу из ворот вышел охранник. Замок на воротах, похоже, расклинили, но не починили; стальную плиту катали вручную. Страж ворот тоже был из новоприбывших — разухабистостью не отличался. Основательный, подтянутый. На плече автомат.
Ветерок доносил голоса.
— Невезуха, Сергеич?
— Не говори, Фролов, дерьмо конкретное. Еще один труп… Зови Ведерникова, разбираться будем. Не тащить же его внутрь. Представляю, как он взбеленится. Ему эти трупы поперек горла…
— Партизаны опять напортачили? — сочувственно поинтересовался страж.
— Вестимо, Фролов… Уркаганов понабрали, от них толку — один вред. Парень безоружен был, по тайге ползал, корешки жрал. Потом на дерево влез, думал отсидеться. Веткой треснул, а эти «шабашники» мимо шли. Давай его снимать. Он ни в какую. Одичал совсем, крыша съехала. Один придурок полез за ним — он давай шишками кидаться. Тот его за ногу, а этот возьми — да пяткой придурку в лоб. Придурок кубарем на землю, да за автомат… Убил бы идиота!
— Ну-ну, — хмыкнул охранник, — ладно, ждите, будет вам Ведерников. И разгон по полной программе.
Напевая «Стоп-засада, вот так шутить не надо…», охранник протиснулся в узко обозначенный створ и растаял. На доклад убыли. Вадим вырвал из моха хвощовый стебелек, оторвал половинку, разжевал сочный кончик. Любимое лакомство в детстве. Между тем двое обошли машину и распахнули багажник. Матерясь и кряхтя, извлекли человеческое тело: один за руки, другой за ноги — поволокли к воротам. Не донесли — бросили на подъездной дорожке.
— Фары вруби, — буркнул первый. Шофер забрался в салон, отыскал нужный рычажок. Яркий свет вырвал из мрака фрагмент откатной плиты. Порядочное вздутие от поцелуя автобуса. Мертвое тело…
— Лежать, — прошипел Вадим, хватая за шиворот «любопытную Варвару». Уткнул ее головой в мох, сам привстал на колено, вытянул шею.
— Ну что?.. — нетерпеливо забубнила в землю Валюша.
— Высокий…
Валюша подняла мордашку, зачастила, выплевывая изо рта иголки:
— Ты бестолков, Кольцов… Покойники не бывают высокими, они бывают длинными… Ты конкретно скажи, кто это?
Мертвец лежал навзничь, разбросав руки. В перекошенном лице едва узнавался профиль «мачо». «Не хочу умирать! — взывали мертвые глаза, вытаращенные из орбит, — не хочу, не верю, не бывает!»
А придется…
— Мостовой, — выдохнул Вадим, падая в умятую ложбинку. — Преставился, царствие ему небесное…
Не таким уж дохлым оказался этот парень — больше суток уходил от погони. Жажда жизни замучила. И что теперь? Никого в бегах не осталось, только они с Валюшей. Им теперь почет и уважение… Валюша долго молчала, сосредоточенно пыхтя. Говорить о Мостовом ей, похоже, не хотелось ни хорошо, ни плохо. Потом вышла с предложением:
— Слушай, Кольцов, а давай машину угоним? Пробьем шлагбаум — и в Славянку.
— Эко тебя растаращило, — Вадим поморщился.
— Нет, серьезно, — девчонка не на шутку возбудилась, — для тебя это плевое дело, их всего двое. Лупани по ногам — и бежим. Решайся, Кольцов! Проскочим — и на воле.
— Пойми, это не просто, — попытался он урезонить девчонку, — не успеем забрать ключи, нас положит охрана. А успеем — что на КПП? Дюжина молодцов с непробиваемым шлагбаумом? Погоня по кочкам? Не смотри, что этот «Крузер» на танк похож, он на деле хрупкий, как твои ножки. Здесь изящнее надо действовать, Валюша.
— Да куда изящнее? — девчонка чуть не задохнулась от возмущения. — Сколько нам тут куковать по твоей милости? Тысячу и одну ночь? Я жрать хочу, Кольцов, ты понимаешь это простое русское слово — ЖРАТЬ?
— А ну заткнись! — разозлился Вадим. — Ты упряма, как ослица. Ты кто по гороскопу?
— Корова, — огрызнулась Валюша.
— Заметно. Вот упрись рогами и сиди, наблюдай. Твое предложение — убогое, точка.
Тем временем полку ночных демонов прибыло. В сопровождении охранника Фролова появился штатский — коренастый тип в плотной куртке («Мы с вами однажды встречались», — догадался Вадим). Похоже, у него не на шутку разыгрались нервы. То шипел, как змея, то срывался на крик. Пообещав уволить всех «этих гребаных партизан-недоучек», перешел на присутствующих.
— Чем вы занимаетесь сутки, Осипов, я не совсем понимаю, — сменил он тон на иезуитско-язвительный. — Пять квадратных километров — и не поймать девчонку с мужиком? Вы знаете все места, где они могут спрятаться. Или не все? Черт возьми, у меня имеются сомнения в вашей состоятельности. Полагаю, я буду вынужден написать рапорт.
— Мы ищем, Сергей Петрович, — виновато говорил «эксгибиционист», демонстрировавший Валюше свои прелести. — Пахомов не в состоянии отвечать за своих людей, мы-то здесь при чем?
— При многом, Осипов. Спешу огорчить, планы поменялись. Гномов не приедет — его угораздило попасть в аварию. Мы сами должны отправить «питомцев» в лабораторию. Времени нет. Если чекисты поймут, что их надули… Словом, у вас есть ночь, Осипов. Ровно ночь. Мобилизуйте кого хотите, хоть сами на пузо — и вперед, но обыщите мне эту «техничку». В десять утра я должен доложить…
— Е-мое, — ахнул Вадим и в бессилии заскрипел зубами. — Мне нужен этот тип, Валюша. Этот мужик — Ведерников, или как там его… Вот наша палочка-выручалочка и гарант безопасности!
— Ты уверен? — как-то глухо спросила Валюша.
— Да, конечно, — он не заметил перемен в ее голосе, обида захлестнула. Открой он огонь по приспешникам — живо слетятся остальные, нашпигуют лес свинцом. Голову не поднимешь. А надо-то всего минуту…
— Смотри, Кольцов, не подведи меня, — как-то странно сказала Валюша. Дошло, наконец — самодеятельность начинается! Он поворотился к ней — да поздно. Осыпая глину, девчонка выбралась из овражка, сунула ручонки в карманы и, нисколько не таясь, побрела к жарко диспутирующей группе.
Хрип «Стоять!» застрял в горле. Поздно.
В дальнейшей жизни он не уставал поражаться — как этой малолетке удалось просчитать его поступки на несколько шагов? Реакцию Ведерникова, Фролова, Осипова, шофера? Смоделировать ситуацию и не ошибиться? Те и не заметили «маленькое привидение», увлеченные «внутриведомственными» разборками. А Валюша шла, простая, как копейка, опустив головку, не вынимая ручонки из карманов. «За ней не заржавеет, — растерянно думал Вадим, — подойдет и брякнет: «Послушайте, мужчины, где тут китайский ресторан?»
Но Валюша оказалась не такой безмозглой (видно, в прошлой жизни она трудилась специалистом по психоанализу). Ее обнаружили уже на подходе, когда не заметить пришелицу было бы просто неприлично. Размытая фигурка остановилась метрах в семи от участников беседы — в позе нищенки-попрошайки.
— Дяденьки… — донесся до Вадима жалкий лепет, — я замерзла… Я кушать хочу. Покормите меня, дяденьки…
Вот хитрюга — а ведь ее действительно покормят. Немая сцена развивалась явно не по Гоголю — с опережением. Люди немного помолчали. Затем босс Ведерников, не успевший остыть, взвился, как флагшток на рее:
— Хватайте ее!
— Вы что, дяденьки!.. — испуганно взвизгнула Валюша. И как чесанула — по диагонали — в лес! Только пятки засверкали.
— Взять! — заорал Ведерников. — Все за ней!
Клевреты рванули, не раздумывая. Первым — Осипов, в надежде на легкую добычу, за ним — охранник, бездумно оставивший пост. Шофер замешкался, но тоже побежал — приказ был недвусмысленным. «Ох, рискует, чертовка…» — стучало в голове Вадима. Ведерников мог дернуть вслед за всеми — в запале. Он и дернул. Правда, встал, пробежав половину полянки. Грудью на кусты в дорогой-то куртке? По-дурному вопя, Валюша влетела в кустарник (ей не привыкать). Яростный треск оборвал протяжный вой. Нет, не упала — захрустела валежником уже в лесу. Двое ввинтились вслед за ней — шофер упал, ходули подвели, но поднялся и прилежно заковылял за коллегами.
Самое время выдвигаться. Вадим хлестнул затвором, побежал к одиноко мерцающей фигуре. Ведерников судорожно теребил карман, отдирая кнопку… По рукам! — Кольцов ударил прикладом в костяшки кулака. Ведерников закричал. Металлический предмет, принятый Вадимом за пистолет, а на деле рация, полетел в траву.
— Сейчас отведаешь, — пообещал Вадим, легонько двигая стволом в челюсть. «Босс» не защищался — стоял, опустив руки и, видимо, переживал не лучшую минуту жизни. Не боец, понял Вадим. Хотя и зачем ему? Вон вертухаев сколько понагнали…
— Быстро в машину, Сергей Петрович, — распорядился Кольцов (на территории ротонды уже кто-то перекликался). — И не дай вам бог задержаться — бью по темечку — болезненно. Мне терять, сами понимаете…
«Получилось, получилось!» — ликовал в душе Вадим. Плюс автомобиль с тонированными стеклами — тоже неплохая добыча.
— Заводите машину, Сергей Петрович, — он свалился на заднее сиденье, приставил автомат к затылку заложника. Заблокировал дверь слева от себя, потянулся дальше, задвинул шпенек у левого плеча Ведерникова. Ну, надо же, какие мы эстеты — он поморщился — ночь на дворе, а от бритых щек так и тянет грейпфрутом с бергамотом. Стопроцентный «Шевиньон», не иначе. Импульсивная энергия нового поколения. Бодрость духа, здоровье, территория вечной молодости. Молодимся помаленьку?
— Заводите машину, Сергей Петрович, — повторил терпеливо Кольцов, — покатаемся. Не вынуждайте проверять на прочность ваш затылок.
— Увы, молодой человек, удача не всегда вам сопутствует, — внешне спокойно, но заметно натянуто произнес Ведерников. — Здесь нет ключей. Шофер никогда не оставляет их в машине.
Несколько бойцов тем временем вышли с территории ротонды. Горящие фары освещали их в полный рост. Обвешаны оружием, лица решительны и почти не сонны. Серьезные типы. Мимоходом глянув на труп Мостового, поглазели на джип и потихоньку потянулись из освещенной зоны.
— Нет ключей? Ничего страшного, — не расстроился Вадим. — Придет шофер, мы у него попросим, верно? А пока накиньте ремешок, Сергей Петрович, — да не халтурьте, застегните. И руки на руль положите, пожалуйста. Не надо тянуться к бардачку. И за панельку не надо браться. Я серьезно оприходую ваш затылок, вы не сомневайтесь.
Он заблокировал правые двери. Очень своевременно — кто-то из клевретов уже пытался их открыть. Не добившись успеха, за бортом стали совещаться.
— У вас не пройдет этот номер, молодой человек, — тихо сказал Ведерников. — Вы наживете дополнительные неприятности, которые вам же и зачтутся.
— Да бросьте вы, — отмахнулся Вадим. — Этот номер уже прошел, о чем вы говорите? А неприятности, Сергей Петрович, они какого рода? Полная дезактивация памяти? Пересадка мозга? Семь лет расстрела без права переписки? Да ну вас в баню, ей-богу.
Держа автомат в левой руке, Вадим потянулся к правому борту, опустил переднее боковое стекло на пару сантиметров и крикнул:
— Эй, не вздумайте стрелять, ваш босс против! — Пусть думают, что он сидит рядом с водителем. — Продублируйте, Сергей Петрович, очень вас прошу.
По мелочам Ведерников не нарывался. Шансов в данной ситуации не было. Жертвовать собой ради уничтожения «террориста» — на такое он пойти не мог. Чай, не ваххабит. Он приоткрыл окно.
— Мухин, не стреляйте, я здесь!
Бойцы явно расстроились. Кто-то ругнулся. Тени вокруг автомобиля рассредоточились, расползлись по темному пространству. В освещенной зоне никто не появился, только Мостовой лежал, разбросав руки, и с ужасом смотрел в небо. Любоваться на него не хотелось совершенно. А иного прока в этой иллюминации не было.
— Погасите фары, Сергей Петрович, — попросил Кольцов. — Но не надо лишних движений, умоляю вас.
Навалилась темнота — молодежный друг. Настолько густая, что, казалось, ее можно потрогать. Обострился слух — любой звук вне автомобиля делался звоном; внутри автомобиля — оглушительным звоном.
— Я внимательно вас слушаю, Вадим Алексеевич, — шевельнулся Ведерников. — Ваши действия?
Кольцов улыбнулся.
— Не старайтесь поразить меня в сердце своей компетенцией. Вы обязаны знать подконтрольных лиц — не только по именам, но и когда последний раз они мочились в штаны.
— Ваши действия? — нетерпеливо повторил Ведерников.
— Не спешите, Сергей Петрович. Дружить мы с вами будем вдумчиво и серьезно. Сидите спокойно, ждите. Вы курите?
— Курю.
— Не угостите? Я оставил сигареты в сумке на втором этаже, боюсь, в ближайшее время до нее не добраться… Вы не пистолет вынимаете? — Вадим упер автомат в затылок «босса».
— Я не ношу пистолет. Держите пачку.
Надо же, почти пацифист. Ароматный дым чужого отечества вскружил голову. Приличное курево, не отнимешь. Зажав сигарету в кулаке (он никогда не задумывался, просвечивает ли в темноте огонек через тонированные стекла), он выкурил ее в пять затяжек, вынул новую. Зажигалка издыхала.
— Зажигалочку не одолжите? В пользу бедных?
— Ох, уж эта голытьба… — Покряхтев, Ведерников запустил руку в брюки. — Держите. Смотрите, не потеряйте. Это «Гивенси» с серебряным напылением. Ей цены нет. Вернее, есть — двести долларов.
— Для стареющих эстетов? — ухмыльнулся Вадим. — Не волнуйтесь, не потеряю. При случае даже верну. Я одолжу у вас пачку сигарет? Во временное, так сказать, пользование?
— Одолжите. — Ведерников начинал раздражаться. — Давайте перейдем к делу, Вадим Алексеевич. Сколько можно упражняться в острословии?
— Минуточку. — В туманной дали на краю поляны, куда он остро вглядывался, что-то происходило. Шевелились кусты. Словно клочья тумана оторвались от общей массы — закачались, поплыли… Неясные фигуры двигались от леса к воротам, совершая какие-то странные возвратно-поступательные колебания. Вернее, колебались только первые две фигуры, остальные шли нормально. «Наконец-то, — подумал Вадим, — Валюшу на буксире тянут».
— Зовите шофера, Сергей Петрович.
— Самович! — крикнул Ведерников в приспущенное окно.
Очевидно, рассредоточенные по поляне бойцы настроили шофера на минорный лад. Подходил он осторожно, крадучись, словно автомобиль был заминирован и реагировал на твердый шаг.
— Ключи, — буркнул Ведерников. Что-то, коснувшись стекла, звякнуло. Шофер попятился, остановился, опять попятился. Поляна, казалось, вымерла. Ни бойцов-охранников, ни Валюши с ловцами. Попрятались где-то. Одни в бурьяне, другие на опушке. Лишь одинокий куст в районе обрывистой лощинки как-то судорожно потряхивался. Не иначе Валюша валтузила очередного опекуна…
— Ну что ж, Сергей Петрович, давайте дружить. Заводимся — и едем в лес. И не говорите, что не умеете управлять машиной. Научитесь — на пинках.
Вадим понятия не имел, куда они едут. Да и не важно, лишь бы посторонние под ногами не путались. Дорога была явно не рассчитана на двустороннее движение. Еловые лапы скребли по стеклам. Свет дрожал, выхватил в бледно различимой колее заросли чертополоха. Этой дорогой стали пользоваться совсем недавно. Десятилетиями она успешно зарастала, пока…
Пока что?
Пока к власти не вернулись чекисты? Пока президенту — лучшему другу российских физкультурников — не пришло в голову творчески переосмыслить Конституцию?
Промелькнула поляна, вполне пригодная для парковки.
— Стоп, — спохватился Вадим, — обратно. Задним ходом.
Грузно переваливаясь с боку на бок, внедорожник втиснулся между расступившимися деревьями. Погасли фары. Двигатель пошумел и плавно стих — тишина обступила и сдавила, как обруч бочку.
— По сто граммов раскинем? — глуховато поинтересовался Ведерников.
— Все свое с собой? — удивился Вадим. — Коньячок? Бренди? Водка? С удовольствием, но только после вас.
— Фляжка, — пояснил Ведерников. — В куртке. Вы позволите?
— Позволю. Вы же умный человек, доставайте. Если помните, я вас предупредил.
— Да перестаньте вы, — окрысился «босс». — Заладили, как попка… — он завозился, послышался звук открываемой крышки, булькающие горловые звуки. — Держите, товарищ гвардии лейтенант. Не побрезгуете после врага-то своего?
— Да ладно, — хмыкнул Вадим. — Вы же не бомжуете?
Коньяк был благороден. В меру горьковат, насыщен ароматами. Никаких «клопов» ни в запахе, ни в послевкусии. Соблазн приложиться повторно был силен. Но Вадим не стал. Не евши, не спавши — свалится замертво, вот Ведерников-то обхохочется.
— Спасибо вам, Сергей Петрович, возьмите. Нет, не оборачивайтесь, — Вадим откинулся, зажал приклад под мышкой. — Итак, вы — Сергей Петрович Ведерников. Последний пацифист на планете. Не самая вздутая шишка на ровном месте, но вхожи в некоторые кабинеты. Кто вы, таинственный некто?
Ведерников молчал.
— Вы кинули ФСБ, — продолжал Вадим. — Не лично вы, понятно, есть шишки покрупнее. Зря вы это сделали… в смысле, кинули ФСБ. Солидная, с богатой историей организация. Ее непозволительно оставлять в дураках, может и зарыть. Осмелиться на такую шалость может только не менее солидная и влиятельная контора, например, ГРУ. Или бывшее ФАПСИ. Или… боже, прости, Федеральная служба охраны. А с некоторых пор и МЧС, и Минюст, и некоторые другие, мнящие себя великими. То есть список теоретически внушителен. Кто вы, Сергей Петрович Ведерников?
Мужчина, сидящий к нему спиной, молчал. Плох психологический поединок, когда не видишь глаз.
— У вас затылок не чешется?
— Не пугайте, Вадим Алексеевич, — пробормотал Ведерников. — Вы солдат, но человек благородный, бить не будете.
— Неужели? — удивился Вадим. — Прошлой ночью я неплохо порезвился, вам не доложили? Как здоровье бойцов, ничего ужасного?
— Их увезли в Славянку. Перестаньте, Вадим Алексеевич, те люди шли на вас с оружием. Или на близких вам людей. Лично мне их не жалко — дилетанты.
— А вы не дилетант?
Ведерников безмолвствовал. Прямая спина, упакованная в дорогую кожу, казалось выражала полнейшее презрение к… дилетантам.
— Хорошо, — согласился Вадим, — зайдем с другого конца. Сколько человек погибло в ходе операции по поимке беглецов?
— Трое, — не колеблясь, сообщил Ведерников, — Рухляда, Гароцкий, Мостовой. О них вы знаете — погибли по глупости. Остальные живы, отделались разочарованием. Кто-то — синяками.
— Вы неплохо ориентируетесь в поименном списке. Приходилось изучать наше досье?.. Впрочем, ответа не жду. Куда вы должны нас доставить?
— Томск, — неохотно выдавил Ведерников. — Транзитный пункт — задний двор кардиологического центра на Бестужевке.
«Врет, — подумал Вадим, — а как проверить?»
— На чем?
— «Гелендваген»-фургон будет в шесть утра.
Ага, значит, первым же утренним фаэтоном…
— А далее?
Ведерников промолчал.
— Ох, не хочется вам дружить, Сергей Петрович, ох, не хочется… Кто чужой среди своих, не подскажете? Или свой среди чужих — если наблюдать из вашего стана?
— Не понял, — сказал Ведерников. Но ошибку допустил явную, слишком продолжительную выдержал паузу. Искренне недоумевающий поступил бы не так.
— Один из одаренных детишек только представляется таковым. Я не знаю, ваш ли он человек или заключил с вами банальную коммерческую сделку, но факт налицо.
— Вы что-то сочиняете, — пожал плечами Ведерников, — в этом нет смысла.
— Как знать, Сергей Петрович. Поделитесь вашими тайнами, и мы совместно решим, есть ли в этом смысл.
— Мне нечего вам сообщить, — вздохнул Ведерников. — Думайте что хотите. Вы должны понимать, молодой человек, существуют темы, не подлежащие обсуждению. Это касается сохранности государственных тайн и обеспечения государственной безопасности.
— Ерунда, — поморщился Вадим, — существуют большие деньги и очень большие деньги. Оба фактора обеспечивают молчание. Насколько оно вечное — зависит от количества денег. Мне видится следующее. Фантастику мы отметаем сразу — запись информации в мозг без ведома фигуранта, сканирование, считывание импульсов с лобных долей мозга, размещение чипов с информацией под ушной раковиной и тому подобную лабуду. Какие чипы в 82-м году? Банальный гипноз. Не клубный гипнотизер, а толковый профессионал. Никто из нас не помнит, чем закончилось «образование». Возможно, был захват, и местным деятелям не оставили другого выхода. Бумаги, кино-, фотоматериалы, магнитные носители — всё подлежало изъятию. Детишек подвергли гипнозу — абсолютно убийственому. Возможно, им что-то зачитывали или заставляли запоминать цифры, фамилии, формулы — понятия не имею. Каждому понемногу, для пущей усвояемости, или всё скопом — всем — кто его знает? А может, и не всем, учитывая дефицит времени. Скажем, двум-трем. Естественно, вы не знаете, кому именно. Мы — тем более. Оттого и психуете, Сергей Петрович, по поводу каждого трупа. Дети запомнили всё: обстановку, обстоятельства драмы, а главное, полученную информацию. А потом гипнотизер заставил их забыть — и первое, и второе, и третье. В голове блок. На блоке огромный гаражный замок, ключик от которого — у гипнотизера. Что с ним сталось? Умер? Посадили?.. Что угодно — даю гарантию, его сегодня нет в живых. Ключ потерян. Но есть чьи-то свидетельства, что дело происходило именно так. Ассистент, лаборант, коллега, случившийся рядом… Словом, проходит двадцать с чем-то лет, и дело оживает. ФСБ хочет всё знать. И конкуренты из других контор не прочь заиметь информацию. А есть и такие, которые не хотят ничего знать, а стремятся лишь заработать. Я правильно реконструирую события, Сергей Петрович?
Не дождавшись ответа, Вадим продолжал:
— Возможно, пребывание на территории, где человека ввели в транс, считается непреложным условием снятия гипноза. Если так, то это странный гипноз. Но не буду спорить, я не специалист. Есть и другие методы снятия гипноза — назовем их так: биохимические. А это полный финиш, Сергей Петрович. Из нас выжимают все живое, потрошат мозги, и мы превращаемся в веники для подметания туалетов… Но происходит что-то странное. В дело вмешивается некая сила. И новые лица, мечтающие заработать. Охрана меняется — привозят с «безрыбья» каких-то партизан с уголовными замашками. Персонал, назовем ее так, клиники, ликвидируется, здание захватывается новыми людьми, а вернее, человеком, поскольку своих сообщников он тоже ликвидирует, а сам рядится под «питомца». Две силы сталкиваются вне ротонды — отсюда и вакуум, в котором мы пребываем больше суток. А потом — нахальное бегство, абсолютно бесперспективное, но у вас нет времени, и вы бросаетесь в погоню, мобилизуя даже безмозглых «партизан». Конкуренты на подходе, Сергей Петрович?
Ведерников продолжал молчать. Вадим начал опасаться — а не дремлет ли он?
— Солидную государственную контору продал один из своих — человек полностью осведомленный и участвующий в проекте. Нашел денежного клиента и замутил грандиозную аферу. В фантазии ему не откажешь. А также в умении реализовывать свои бредовые замыслы. Кстати, Сергей Петрович, что происходило в этом лесу в застойный период? Хоть здесь-то не обманите моих ожиданий, ответьте?
Плечи заложника дрогнули — он хмыкнул.
— Уже не тайна. Для всего мира — санаторий для душевнобольных «Росинка». По внутриведомственным циркулярам — «Отель «Здоровье». По межведомственным — «Объект 329 5-го Управления КГБ». Фактически — центр психологической обкатки людей. Диссиденты, изменники родины (были и истинные), иностранные граждане, не востребованные дома, потенциальные разведчики, агенты, клиентура для зомбирования, люди с уникальными способностями…
— И на каждую тему — свой колхоз, — догадался Вадим.
— Конечно. Отдельный персонал, снабжение, цели, задачи. Одни на всех — системы жизнеобеспечения и… комендант территории. Один.
От внимательных глаз не укрылось движение в лесу. Шевельнулась мохнатая еловая лапа, спадающая к земле. Серая тень перешла от дерева к дереву. Что они хотели этим показать, непонятно. Верность шефу?
Рисковать, впрочем, Вадим не собирался.
— Заводите мотор, Сергей Петрович. Медленно выезжайте на дорогу. Попетляйте где-нибудь. Цените своих подчиненных — не дают нам уединиться…
Новое место стоянки имело лучший обзор. Метрах в трехстах восточнее ротонды — обширная полянка с игрушечными елочками. Лесная дорога просматривалась метров на сорок — контраста никакого, но движущийся предмет не проворонишь.
— Продолжаем, — вздохнул Вадим. — Точнее, заканчиваем. Не глушите мотор. Не хотите вы, Сергей Петрович, входить в наше положение. Ладно. Ответьте на последний вопрос — что произойдет, если все оставшиеся в живых вырвутся с территории «Отеля «Здоровье» и разъедутся по домам?
— И не думайте, — покачал головой Ведерников. — Вас найдут. В конце концов, Вадим Алексеевич, не надо столь излишне драматизировать. Это рядовое обследование. Не будет ни биохимии, ни каких-либо психиатрических штучек. Все останутся живы, все поедут домой. Торжественно вам в этом клянусь. Почему бы нам не прекратить раздоры и не начать нормальное сотрудничество? Никуда от этого не деться.
— Понятненько, — задумчиво протянул Вадим, — стало быть, ничем приятным для нас это не закончится.
— Именно, — кивнул Ведерников, не понимая, куда клонит Вадим.
— Полагаю, и для вас, Сергей Петрович. Можно трогаться, включайте передачу. Через двадцать минут все ваши пленники с вещами, включая свежепойманную девочку, загрузятся в этот автомобиль. Надеюсь, вы обеспечите церемонии зеленый свет? И не обольщайтесь — вы поедете с нами. До выяснения, так сказать, обстоятельств.
— Куда? — удивленно спросил Ведерников.
— В Н-ск, Сергей Петрович. Не буду называть организацию; одна солидная коммерческая структура, где работают серьезные люди, умеющие находить выход из запутанных положений. Ваши бывшие коллеги, кстати — резерв органов. Вы довольны?
Нельзя сказать, что Вадим блефовал, — он и в самом деле имел выход на руководителей охранного предприятия «Ермак» — устойчиво-опасного спрута, запустившего щупальца во властвующие и управляющие структуры. Но и нельзя сказать, что он полностью отвечал за свои слова — не каждый друг способен на самоубийство, пусть и резвились когда-то вместе под пулями боевиков.
Однако Ведерникову его слова не понравились — он напряженно думал. До чего он там додумался, осталось неизвестным, но в тактическом плане ему светил конкретный кукиш. Автомат лежал у Вадима на коленях, стволом в спинку сиденья — легкое движение руки, и… двери рая открываются автоматически. Дверь на блоке, ремень безопасности вжимает Ведерникова в кресло, замок ремня — в поле зрения. Он мог обдумывать стратегию — а это пожалуйста, к побегу из зоны «отдыха» «Росинка» мысли впрок отношения не имели…
Они стояли серой массой, прижавшись друг к дружке, словно люди, выведенные на расстрел. Пятеро взрослых, один ребенок. Аналогию усугубляли зловещие тени охранников, разбросанные по поляне. «А чужак действительно авантюрист, — с досадой подумал Вадим. — Он опять с нами, все неймется ему». Хотя, если вдуматься, это был единственный ход, на который могли сподобиться враги. Беглецы под контролем, любой их шаг фиксируется, и в подходящий момент ловушка звонко срабатывает, возвращая печальное «статус-кво».
И самое противное, что с этим ничего нельзя поделать.
— Отпускайте по одному! — крикнул Вадим. — Сперва мужчины! И не надо глупостей, мужики, я нервный!
— Сергей Петрович! — крикнул кто-то из сопровождающих. — Подайте голос! Что нам делать? — Тип явно незнакомый — вероятно, второй из штатских, сопровождавший Ведерникова в поездке на «дачу».
— Ответьте, — благодушно соизволил Вадим. — Вам решать, Сергей Петрович. Хозяин — барин.
— Делайте, как он говорит! — бросил Ведерников. — У него автомат!
Вадим осмотрелся. С тыла сюрпризов вроде не было. Могло и выгореть. Толковый спецназ нашел бы решение, как отвадить Ведерникова от пули, но откуда здесь толковый спецназ?
Охранник сипло рявкнул. Первый — пошел… Сутулая фигура отделилась от кучки пленников, притормозила в нерешительности, потом зачем-то пригнулась и потрусила через поляну. Очевидно, Ведерников и впрямь был значительной персоной…
Прикинув мысленно траекторию, Вадим перемахнул на переднее сиденье. Заложник дернулся, но больше от неожиданности: автомат, сменив позицию, продолжал рассматривать его жизненно важные органы.
— Привет, — сказал Вадим. — Сменим ракурс?
— Е-мое… — пробухтел Коля Сырко, вползая на заднее сиденье. От избытка чувств он забыл другие слова, повторяя как попугай: — е-мое, е-мое…
— Приветствую тебя, о, несчастный, — Вадим уперся спиной в дверь. С этой позиции он мог контролировать обоих. Соверши очкарик противоправное действие, даже выхвати внезапно пистолет, все равно Ведерников получил бы свою порцию свинца.
— Вадим… — обрадовался Коля.
— Стоп, — перебил Вадим. — Обниматься не будем. Сумку — назад. Садись в конец и постарайся занять как можно меньше места. Полезешь обниматься — стреляю.
— Ты, похоже, переохладился… — Коля вдруг замолчал, видно, замкнуло-таки контакты в голове. Бросил сумку и сплющился там, где минуту назад сидел Вадим. Вторым полез Журбинцев. Этот оказался посообразительнее.
— Вадим, я тебя уважаю, — бросил он с хрипотцой, падая рядом с Сырко.
— Смотри, не влюбись, — проворчал Кольцов. — Не шевелись, Макс, хорошо?
— Не вопрос, — хохотнул Журбинцев, — как прикажешь, Вадюха. Сижу, молчу, тащусь. И чего я в тебя такой влюбленный?
— Свободен, шеф? — устало, но с задоринкой спросил Уралов, не торопясь входить. Вадим напрягся. Темнота — не лучший друг стрелка. Вести огонь из неудобной позиции — можно и Макса зацепить.
— Заходи, — пригласил Вадим. — Кардан не подаю и тебе не советую. Сядь смирно, сумку за голову.
— Понял, не осел, — Борька охотно подчинился, пихнув Макса бедром: — Подвинь мослы, толстяк. Мужики, а баб куда денем? В багажник?
— На коленях повезете, — проворчал Вадим. — Невелика ноша.
— Да по мне хоть чугунную бабу, — хихикнул Борька, — лишь бы отсюда.
Жанна влетела, как ветер в форточку.
— Господи, куда тут сесть? Вадим, ласточка, ты где, не вижу ни хрена… господи, да тут сплошные мужики…
— Лезь по головам, — посоветовал Вадим. — Как в Сырко упрешься, падай ему на колени.
Возникла небольшая куча мала, — врезав Борису сумкой по зубам, Жанна полезла напролом.
— Я Сырко, — пошутил сдавленно Макс.
— В самом деле, — удивилась Жанна, — не надо мне дальше.
— Ползи, — процедил Вадим, — мне ваши амуры по барабану.
— Сделай милость, душечка, ползи, — поддержал Борька, — у нашего Вадика автомат, он тебе быстро мозги выставит.
— И ничего страшного не произойдет, — проинформировал Коля. — Операция по освобождению заложников считается успешной, если швыряют копыта не более двадцати процентов заложников… Данович, не колись коленками!
— Веселые вы люди, — пробормотал неподвижно смотрящий в окно Ведерников. — Что ж вы ТАМ-то не веселились?
— А ты молчи, козел! — взметнулась Жанна. — Я у твоих вертухаев просила ковшик воды — хоть бы одна гадина дала!
— А у меня очки отобрали, — пискнул из-под Жанны Коля. — Потом, правда, вернули, когда я в стены начал тыкаться.
Дело могло завершиться судом Линча, — Максим тоже пытался что-то вспомнить, — но тут поверх голов полезла Екатерина. Что творилось у нее в голове, не сказала бы и Ванга, но двигалась девушка быстро.
— Вадим, господи… Ты живой?
— Пока — да, — согласился Кольцов. — И чем быстрее ты сядешь Максу на колени, тем дольше я проживу. Ну и ты, конечно.
— А почему бы нам не поменяться с Екатериной? — раздумчиво проговорила Жанна.
— Да мне без разницы… — просипел Коля. — Вы обе грязные и вонючие…
— Класс! — воскликнула, падая Борьке на колени, Валюша. — Кольцов, ты супер! Ты ништяк, Кольцов! Ты самый клевый дядька в мире!
— Валюша, заткнись! — Сердце колотилось, как припадочное. Руки сами не свои. Хорошо, не видят, как ему «хорошо». Он ткнул Ведерникова стволом в плечо: — Поехали, Сергей Петрович. Эй, на галерке, следите друг за другом. Не хочу вас огорчать, но сообщник Сергея Петровича — один из вас…
Вадим не ради шутки обложил мужиков бабами. Набейся эти люди как попало, пришлось бы уделять им больше внимания. А так удавалось иногда взглянуть на дорогу. Иллюзий Вадим не питал — безусловно, команда Ведерникова бросится в погоню, будет висеть на хвосте, о чем красноречиво и свидетельствовало мелькание фар в заднем стекле. Но это полбеды. Проблема не в этом. Тряская дорога в гуще ельника оборвалась внезапно: мощный прожектор ударил в глаза.
— Идиоты! — ругнулся Ведерников, ударяя по тормозам.
Высветилась высокая сетка, разрубающая лес. Какие-то бетонные надолбы, приземистое здание барачного типа. Охрана густая — лбов восемь только в зоне видимости. И снайпер наверняка имелся — вот только где? Впереди — тяжелый шлагбаум. Не пошел Вадим давешней ночью на штурм этого пропускного пункта и, кажется, правильно сделал. Могила неизвестного бойца — не самое уютное местечко на земле.
Кольцо сжалось. Кто-то тихо заскулил, кажется, Катя. Вадим сполз с сиденья, превозмогая атакующую боль в позвоночнике. Как собачка на коврике. А какие альтернативы? Начнут палить по стеклам — хоть Ведерникова успеет продырявить.
— Общайтесь, Сергей Петрович, — разрешил он с пола. — Вы начальник, вам и флаг в руки.
— Сергей Петрович… — басовито бормотал растерянный боец, — нам сообщили… Вы не один? Это правда? Прикажите открыть огонь, Сергей Петрович, мы от них живого места не оставим…
— Идиот, — прошептал Борька.
— Полный, — раздраженно бросил Ведерников. — Ладно, военный, не грузи базаром, отворяй свою калитку.
— Может, вам какая помощь нужна? — не унимался страж ворот.
— Нужна, — рявкнул Ведерников. — А что ты можешь предложить? Подохнуть я и сам могу. Ладно, передай Осипову, я скоро вернусь.
Поползли мучительные секунды: охранник подавал кому-то знак. Заскрипели шарниры, как несмазанные уключины. Акселератор потянул горючку в двигатель. Машина тронулась — с места. Впереди замаячил призрак свободы…
Оживление в салоне переходило в какой-то щенячий восторг. Но беда не ходит одна. Мечту о свободе лелеял и Ведерников. Он как-то подозрительно рулил. Проселок петлял горным серпантином. Он вел машину рывками, без видимых причин то тормозил, то срывался на газ. Развилка метнулась в глаза — будто олень на лобовое стекло. Вираж налево — и снова нескончаемый ельник.
— Поаккуратнее, — бросил Вадим, — не дрова везете.
— Прошу прощения, — Ведерников сбавил скорость, переползая кочку. Злополучное «чу-о» приветливо помахало ручкой из подсознания. Но ситуация уже не работала на него. Ведерников видел, что Вадим не пристегнут. А тот не мог пристегнуться — как бы он тогда контролировал салон? Дорога пошла под гору; фары идущего по пятам джипа свирепо сверкнули и исчезли за бугром (вот-вот появятся, чтобы свалиться на голову). И про эту складку местности Ведерников был в курсе. Он как-то высчитал, что другого момента не будет — не за горами трасса, на которой не порезвишься… Он утопил педаль в пол! Мотор взревел, как буйвол. Джип рванулся вперед, взлетая на ухабах. В салоне все пришло в движение, причем в беспорядочное.
— Ну, ты, козел! — завопила Жанна. — Да за такую езду мы тебе яйца поотрываем!..
Движок захлебнулся. На первой передаче выжать полный газ — хана автомобилю. И тут Ведерников ударил по тормозам! Джип с разгона врезался в кочку и, заглохнув, встал. Жанну сплющило о подголовник. Сплющило Валюшу. Екатерина сорвалась с колен Макса, полетела в переднюю часть салона. Упала грудью на рычаг трансмиссии, захлебнулась от боли. Вадима от такой перегрузки вдавило в панель. На какой-то миг он выпал из реальности. Отрезанный от Вадима истошно визжащей Катей, Ведерников не замедлил воспользоваться ситуацией — стряхнул ремень, выдернул кнопку дверной блокировки.
Вадим очнулся, когда дверь была распахнута, а на откосе под слоем мха ломался бурелом. Проворонил-таки черта…
Он принялся оттаскивать Катю. Она пыталась сползти с коробки, но ноги без опоры болтались в воздухе. Все в порядке, поведение адекватное, отделается шишкой.
— Максим, помоги…
Тот обхватил Екатерину за живот, крякнув, поволок к себе на сиденье. Вадим перекатился на водительское кресло. Гнаться за Ведерниковым? Куда там — резвый, черт, где его ловить? В зеркале над головой вспыхнуло — чуть не ослеп. Погоня врубила дальний свет… Вадим схватился за ключ. Не было ключа. Черт! Ведерников, мать его! Не умеем пока брать заложников…
— Все из машины, — заорал Кольцов, — бегите по дороге!
Это правильно. Погоня не объедет джип. Дорожка узенькая, не проспект с шестью полосами.
Он гнал их пинками — нечего чесаться, — а когда замыкающий Сырко сгинул во мраке, упал на колени, прижался к правому борту. Фары джипа мельтешили в прицеле. Руки тряслись. Вадим сменил позицию — улегся на мокрую землю, упер локоть. Прицел перестал маячить — узкая прорезь на затворной раме сжала мушку компенсатора. Кольцов дождался, когда фара джипа появится в прицеле, послал длинную очередь. Не дожидаясь результатов, взял ниже, застрочил по колесам. Завизжали тормоза, разлетелось стекло. Громоздкая машина пошла юзом, развернулась поперек дороги. Черные фигурки с матюгами посыпались наружу — кто-то прыгнул в колею, кто-то укрылся за автомобилем. Сорвался исторический момент? Он выпустил остатки магазина в воздух (нелегко быть убийцей, даже по нужде), с удовольствием отметив, что бандиты рассредоточиваются, явно не собираясь идти в штыковую: одни обустраиваются в колее, другие сползают за обочину. Под пули не планируют. На этом и надо выигрывать время! Вадим отполз на исходную, в ухабе за передним бампером отцепил пустой магазин и, пригнув голову, побежал по дороге. Секунд пятнадцать у него имелось. Пока бойцы сообразят, что все сбежали, пока нехотя поднимутся… Им же не видно ни черта, кроме габаритных огней «крузера»…
Откуда брались силы? Кольцов бежал по колее, размеренно сопя. Дорога петляла, обнажая крохотные прогалинки. Мелькали шапки кустов. Куда пропали люди? Свернули в лес, рассыпались по одному, растерялись? Это плохо — по одному не выживут. В округе — ни жилья, ни киосков с круглосуточным питанием… Когда впереди замаячил шатко бегущий силуэт, он чуть не возопил от радости. Есть контакт! Поднажал, пошел на обгон. Коля Сырко. Хрипел, ботаник, задыхался, бежал на автопилоте. Такого останавливать-то страшно — умрет, не приходя в сознание.
Остальные бежали довольно кучно — даже Катя с Валюшей — сосредоточенно пыхтели, не жаловались. Он сам издавал какие-то сложные звуки, чувствовал, что организм вот-вот сломается. Вадим выжал из него последние силы — обогнал толпу и встал посреди дороги с поднятым автоматом.
— Стойте… — горловые звуки захлебнулись, но его поняли — народ притормозил. — Стойте все… — Глубокий вдох. — Уходим с дороги, не вздумайте падать… Никого не поднимаю… Ведерников удрал с ключами от машины… Вернется — они догонят нас за полминуты… Будем идти на юг, не бежать, в тайге не разбежишься… Словом, за мной и не теряться…
Он волновался только за Колю Сырко — не сломался бы очкарик. Тяга к жизни тоже имеет предел. Откажется идти — куда его? Но очкарик молчал. Шатался, но не падал. И остальные помалкивали — что тут скажешь? Нашелся «Данко» — пусть ведет, пока не кончился огонь в его руках. Брели, сбившись в кучку, увязая в сочном сфагнуме [1], жадно всасывающем воду. Паутина резала лица. Уснея [2], свисающая с деревьев, оплетала тела. Коряги вырастали из темени канав, как противотанковые ежи. Люди падали, стонали. Плакала Катя, расцарапавшая лицо. Ругался Журбинцев, едва не свернувший лодыжку. Поднимались, упорно брели дальше.
От дороги отдалились метров на семьдесят, когда послышался звук мотора. Грозно рыча, промчался джип. Рычание стихло, но вскоре возобновилось — машина возвращалась. Остановилась где-то в стороне — сквозь толщу леса донеслись крики.
— Без паники, — бросил Вадим, — они не знают, где мы свернули.
Пусть идут наперерез — далеко не уйдут. Не всякий приказ можно тупо выполнить. Завязнут в чащобе. Для пущей гарантии он повернул налево — градусов на сорок. Опять месили мох в гнусном молчании. Звуки мотора подстегнули — никто не просил отдыха. Догонят — и физкультпривет, все прекрасно понимали. Миновали две лощины с покатыми откосами, редкий березнячок, усыпанный жестким папоротником. Снова углубились в ельник…
— Довольно, — бросил Вадим, чувствуя, что ноги подгибаются, — пять минут привал. Никому не спать — убью…
Он рухнул как подкошенный. Лежал и чувствовал, как холод вместе с муравьями забирается за шиворот, к горлу подступает тошнота, а макушки елей одна за другой ломаются, падают вниз… Вадим закрыл глаза — сил не было смотреть на это безобразие.
— Ты класс, Кольцов, — сипела Валюша, накрывая его волной горячего воздуха. — Но ты не супер, ей-богу, Кольцов… будь ты супер, я бы не лежала в дерьме, а ехала бы в красивой удобной машине… Надоели эти приключения, Кольцов, геморрой уже от них, честное слово…
Последние слова она проглотила — Вадим поднял ладошку и шлепнул ее по затылку.
— Тебя не унижали в плену, нет?
— Что ты, Кольцов, не успели… Затолкали в пустую комнату — входит дядька такой разболтанный, вот с такущим шрамом поперек рожи. Ах, ты, бедненькая, говорит. И ушел. Я думала, пожрать принесет, а он не принес, тварь бесчувственная… Я мело́к на полу нашла, съела… окно распахнула, думаю, будь что будет — прыгну… А тут эта тварь прибежала, схватила меня под мышку — и вниз. Я в слезы — бить будет, а он на поляну меня пинками, а там ты, в машине… Собственно, и все, Кольцов…
— Ребенок, заткнись… — простонала Жанна. — В тебе огромная жизненная энергия, побереги на будущее… Николай, перестань. Ты чего там распелся?
Подозрительные звуки, напоминающие бурление воды на медленном огне, прекратились. Раздался слабый голос Коли Сырко:
— Песня. Прощание со Славянкой — новый хит.
— Очень остроумно, — прохрипела Катя. — А разве мы уже не идем в Славянку?
— Мы уже никуда не идем, — безрадостно сообщил Макс, — пришли. Ну, я-то, положим, еще смогу подняться, но вот некоторые… Они смогут это сделать только утром, с готовым воспалением легких. Стоит объяснять, что воспаление легких в нашем положении равносильно смерти?
— Ты что-то предлагаешь? — насторожился Борька.
— Идти…
— Куда? — хором провыла женская половина общества.
— Куда угодно. До реки, до ЛЭП, до любой дороги. Но только не в Славянку. Протестую. Там нас ждут и сразу увезут обратно. Должны же быть поселки в этом богом забытом краю? Какой-то транспорт. Связь.
— А на родине так же ждут, — ядовито заметил Вадим, — за домом «воронок», в подъезде — засада. Не успеешь с родными поздороваться, а на запястьях уже браслеты марки «Нежность». А из аэропорта Северный до той же Любимовки кукурузник долетит за три часа.
— А на хрена тогда сбегали? — возмутился Борька. — Что-то я логики не прослеживаю.
— Сбегали с заложником, — вздохнул Вадим. — Была у меня мрачноватая мыслишка познакомить Ведерникова кое с кем в фирме «Ермак», но, видно, не судьба.
— Не тянет что-то сдаваться, — сразу ожил Сырко. — Не понравились мне эти парни. Их интеллект на рожах нарисован, а это небезопасно.
— Отмороженные интеллектуалы, — хмыкнула Жанна.
— Уходить надо, — уверенно заявил Вадим, — как бы ни было, а двигать в Н-ск. Я знаю несколько мест, где можно отсидеться всей толпой. («В подвал на Щорса всю толпу, — подумал он, — и Алик Пригорницкий, тонкий ум и быстрый глаз, живенько определит, кто тут лишний. Чужак и подскажет решение в обмен на некоторую сохранность своей анатомической конструкции».)
— Тайга дли-инная, — протянул Борька, — куда прикажете-то?
— Славянка на юго-западе… — Вадим призадумался. — Мы пойдем на юго-восток. И особая просьба ко всем присутствующим, — тут он нарочно помолчал. — Вернее, к одному из присутствующих. Не пытайтесь перехватить автомат из моих слабеющих рук. Они еще способны держать оружие.
— А ежели попытается, то хватайте его, — деловито закончила Валюша, — и волоком до ближайшей березы…
Последующие два часа из жизни «отдыхающих» ничем выдающимся не запомнились. Преодоление препятствий — ничего другого. Двигались медленно, молчали. На труднопроходимых участках — в кустарниках, заболоченных низинах — становились в колонну; вперед пускали Макса с фонарем, как наиболее «сохранившегося», вторым — Борьку, по цепи передающего о замеченных сюрпризах (ветках, кочках, корягах); замыкал шествие Вадим с автоматом и густеющей пеленой перед глазами. В березняках и сосняках расслаблялись, шли толпой. Прыгали через какие-то ручьи, штурмовали канавы, заросшие травой.
Неровности тайги делались заметнее — то и дело возникали скалы, обрывистые склоны, заваленные булыжниками. Карабкаться становилось труднее, ноги съезжали, не находя опоры. За каменной грядой, у подножия внушительного, поросшего густолесьем холма, они и провели свою первую на свободе ночь. Огромные камни громоздились амфитеатром. Непроницаемой ширмой высился лес. Среди замшелых камней нашлась непродуваемая площадка — хорошее местечко для разведения костра. Вряд ли их костер могли заметить со стороны — камни плотно прикрывали огонь, а дым в пасмурную ночь — не самая заметная штука. Вадим конкретно отключался. Сил хватило, чтобы притащить пару коряг для растопки. Потом он сел на землю, обнял автомат и начал проваливаться в сон…
— Ложись, — подпихнул ему под голову сумку Борька. — И Валюшу свою покрепче обойми. Мы ж не звери, понимаем, каково вам за сутки пришлось. Это нам, халявщикам, легче — и пожевать дали, и по комнатам развели — а там одно занятие: лежи на столе, да дави на массу, пока не одуреешь…
И ничего трагичного не случилось. Он проснулся и увидел среди рваных туч клочки голубого неба. Левый бок приятно грело, правый укутывал сухой лапник. Уютно потрескивал костер, рождая ассоциации с чем-то теплично-бардовским. Народ теснился у костра. Катя сидела в ногах у Вадима, кутаясь в грязную курточку, смотрела на него с неземной любовью. Он хитро подмигнул. Она ответила. Валюша бросала в огонь каких-то червячков, задумчиво наблюдая, как они корчатся и чернеют в языках пламени. Коля Сырко, морща лоб, изучал содержимое маленького зеленого блокнота. Обросшая грязью сумка с расстегнутой молнией стояла у него в ногах — похоже, Коля наводил в ней ревизию («Не выпустил, молодец», — подумал Вадим). Растерявшая свои личные вещи Жанна исподтишка поглядывала ему через плечо. Видок у нее был откровенно ведьмовской — запавшие глаза были чернее ночи, волосы смешаны с грязью и толчеными сухими листьями — видно, падая с обрыва, женщина активно тормозила головой. Макс сидел на бревне, неподвижно глядя на огонь. Уралов расположился у него в ногах — курил, наблюдая, как между рогатин на толстой ветке готовится что-то мясное.
Автомат привычно грел плечо. Ремень был обернут вокруг руки — никто не покушался на его собственность. Вадим вытянул руку из ремня — часы шли, показывая четверть первого. Неплохо отдохнули.
— Держи, — Борька снял с рогатин сомнительную дичь, — жуй на здоровье, мы уже поели. Или покуришь для затравки?
— Не, — пробурчал Вадим, — жрать.
Мясо было жесткое, волокнистое, несоленое и совсем не вкусное.
— Неясыть, — смущенно пояснил Бориска, — Макс твоим штык-ножом с дерева снял. Прямо в брюхо влепил. Лохиня натуральная — сидит на ветке, шарами лупает. Уработалась за ночь…
После полутора суток непрерывного голодания Вадим съел бы и человека, и кошку. Проглотив непрожеванное мясо, он жадно закурил. Голова закружилась — все сидящие вокруг костра завертелись в хороводе. Уронив голову на лапник, Кольцов курил в угнетающем молчании. Слушал, как гуляют по пространству звуки тайги.
— Валюша, ты ела?
— Ела, — проворчала девчонка. — Насилу запихнули. Насильники. Это есть нельзя по определению, по мне так лучше кусок смолы съесть.
— Да уж, это тебе не варенье бомбить, — задумчиво пробормотала Жанна.
Валюша фыркнула, расценив ремарку как приглашение к дискуссии.
— Цыц, — встрепенулся Борька, — предоставим слово Вадиму. Это важнее. Колись, Вадик, как провел сутки.
— Вам Валюша не рассказывала? — удивился Вадим.
— Валюша успела тебя в героя России произвести. А в остальном врет, как дышит. Не хочет брать на себя ответственность за разглашение тайны. Это не ты ее подговорил?
Скрывать, по крупному счету, было нечего. Не имелось в приключениях Вадима «интимных» зон, которые человек Ведерникова мог бы использовать против группы. По мере рассказа он выкурил еще две сигареты, а пока народ молчал, переваривая услышанное, — третью. Хваленым «Мальборо-лайт», обожаемым Борькой и Максом, накуриться невозможно.
— А теперь вы колитесь, — Кольцов сел на колени и принялся рассматривать каждого. — Снимем предварительные показания, так сказать. А после сложим картинку.
Он и не рассчитывал добраться до истины с первой попытки. Так и вышло. Правда каждого, суммируясь с прочими правдами, превращалась в какую-то сомнительную, а главное, бесполезную информацию. Что в задаче производная, а что первообразная, значения не имело. Екатерину догнали два здоровенных мужика. От ужаса она потеряла сознание. Ни про Вадима в канаве, ни про Валюшу на елке она не знала. Когда тащили по лесу, Катя пару раз приходила в сознание и опять отключалась. Очнулась в одной из комнат третьего этажа ротонды. Дверь заперта, в окне сосны. Тусклая лампочка, сдвинутые столы. В углу какие-то коробки, перетянутые скотчем. Естественно, рыться в этом барахле ей было абсолютно не в радость. Свернувшись в углу, Катюша проплакала половину ночи. Другую половину ей снились кошмары, от которых она периодически билась головой о стену и просыпалась.
День прошел безобразно. Кормили только раз: принесли французскую тарелку из темного стекла, доверху наполненную пшенной кашей (он видел в кухонных шкафах упаковки с пшенкой). Рядом поставили кружку воды. Дважды выводили в биотуалет — здесь же, на третьем этаже. При этом в центральной комнате Катя видела только двух охранников — грозного, но не хама. Остальные двери были заперты, а на поясе у вертухая болталась связка ключей. В этом плане показания пятерых сходились. Их держали в пустующих комнатах третьего этажа, кормили кашей и водили в биотуалет. Разговорами не развлекали. Пытками не мучили. И вообще чего-то ждали.
Индивидуальностью отличались лишь ночные приключения. Коля Сырко в канализационной трубе топал за Антоном Гароцким. Но ждать, пока тот спустится, — называется «пожалейте мои нервы». «Ботаник» спрыгнул с правого выступа желоба, умудрившись отбить сразу обе коленки. В этот момент начали палить. Но очки на носу удержались. Благодаря этому Коля заметил петляющую тропинку между камнями. Он помчался в ночь. Но это был самый короткий спринтерский рывок в большом спорте. Злая очередь выбила камни из-под ног, Коля споткнулся и добил коленки. По инерции его развернуло, шандарахнуло затылком о камень, он отбил плечо, печень, вследствии чего Сырко вырвало. Естественно, в таком состоянии он не мечтал даже подняться. Помогли. Нашлись сострадательные люди. За кульбитами Коли без особого удовольствия наблюдал Борька Уралов. Они спрыгнули одновременно с Мостовым, но Володе в ту минуту повезло больше. Он оттолкнул бросившегося наперерез бандита и, перепрыгнув через Колю, умчался по пересохшему руслу.
Борису пришлось принять бой. Особыми бойцовскими качествами он не обладал (как сам метко выразился: «Не Конан-варвар, не Универсальная машина, а так — обычный Трус Ли»), шмякнул одного по лицу, нырнул под локоть другому, хотел уйти, но слишком откровенно нагнулся — получил по заднице и отправился считать камни в русле. Жанна оттолкнула Валюшу, за что ее и покарал Бог: разлучил с Максом. Она скатилась к каменной гряде, где и насадила воротник на клыкастый отрост скалы. Визжа от боли в расцарапанной шее, она пыталась разорвать ткань. К сожалению, некачественных вещей хозяйка сети оздоровительных центров никогда не приобретала, из-за чего и влипла. Ее просто сняли с этого отроста, как рыбу с крючка, надавали по щекам, дабы не орала, и отволокли в ротонду.
Максим Журбинцев покинул козырек последним. Он все видел — кто ушел, кому не повезло. Выручать партнершу смысла не было. Что упало, то пропало. Он пошел иным путем — вскарабкался на козырек и попытался уйти по склону. На его беду, в кустах поджидали двое. Не успел он заработать кулаками, как его сбили с ног, обработали прикладами и посоветовали двигать через лес своим ходом — под конвоем. Туда он и подался, испытывая в мозгах и ногах некоторую расслабленность…
— И ты не отказался от мысли, что один из нас… как бы это помягче выразиться? — задумался Борька.
— Сука подсадная, — подсказал Вадим. — Разумеется, не сидел он сутки запертый в комнате, зачем ему это надо? Но как проверишь? Полагаю, в отсутствие Ведерникова он лично принял волевое решение продолжить «дружбу» и как ни в чем не бывало присоединился к освобожденным. И будет паинькой, покуда не получит возможность взять над нами контроль. Не иллюзорный — при помощи вот этого автомата… ну, отнимет его у меня, наставит, поведет куда-то… ерунда, в общем. Куда он нас поведет? Он, как и мы, не понимает, где мы находимся. Он устал. Он просто прикидывает варианты и намечает планы на будущее.
— Да Господи, — сказала Жанна, — опять двадцать пять за рыбу деньги. Вадим, разуй глаза. Посмотри, какие мы белые и пушистые.
— Пушистая у нас Валюша, — отрезал Вадим, — в силу своей молодости. А белых здесь нет.
— Вот блокнот, — Коля Сырко как-то психованно потряс потертой зеленой книжицей, — я веду его пять лет. Здесь адреса и телефоны компьютерных фирм, где меня хорошо знают. Координаты друзей, родственников. Заказы на платные услуги, которые я оказывал клиентам. Проверьте — это мой почерк; кто сомневается — дайте ручку, я напишу сверху, вы сверите…
— Не могу я вас подозревать, — вздохнул Журбинцев, — не получается. И не буду. Не уверен, прав ли Вадим, но одно знаю точно — меня от этих дел держите подальше. Не то расстроюсь.
— К утру у вертухая было четыре ключа, — задумчиво сообщил в пространство Борька. — Длинные, с массивными бородками. Он выводил меня в туалет. Открыл мою комнату и вертел на цепочке сразу всеми — плевать хотел, что дурная примета. А когда вечером Валюшу ненадолго вселили, он кричал, чтобы напарник принес ключ от «класса» — он так и выразился…
Девочка молчала. Ковырнула огрызком скалы разрытую землю, извлекла нового червяка — жирного, с розоватыми пупырышками, с каким-то ожесточением швырнула его в костер…
Молчала Катя, шаря глазами по сидящим. Остальные смотрели в огонь, пожирающий плесневелые хворостины. Усталость овладевала людьми. «Если через день ничего не случится, — думал Вадим, — напряженность в обществе усилится, и мы начнем ненавидеть друг друга».
Но ситуация менялась, возникали новые декорации и действующие лица. Однообразие тайги продолжалось до пяти вечера. Холмы тянулись вереницей — как барханы в пустыне. Ни людей, ни продуктов их жизнедеятельности. Холодный осенний лес — то поднимающийся на склон, то падающий вниз. Дряблые подосиновики, бессмысленная красота мухоморов («Аманита мускария — самый красивый в мире гриб», — блеснул интеллектом Борька). Круглые, сизо-черные «вороньи глаза» с туманно-восковым налетом — по единственной ягодке на вершине голого стебля… Кружил листопад. Идущие на автоматизме, без эмоций и раздумий, увязая в ворохах красной осиновой листвы, они не замечали, что впадины между холмами поднимаются, холмы сдвигаются в гармошку — образуется плато местного значения — здоровенное «блюдце» на скатерти тайги с трещинами лощинок. Лес густел, бурелом и кусты дыбились частоколом. Протискивались зачастую на корточках, получая по лицу острыми ветками и звереющей от увядания крапивой. Остатки одежды превращались в лохмотья. Бинты кончились. В рядах беглецов зрело недовольство — оброненная Жанной в сердцах фраза о том, что незачем ломиться в самую чащу, можно повернуть направо и выходить к Славянке, обрела популярность. Ее решительно поддержал Коля, у которого заплеталось все — от языка до ног. Журбинцев промолчал, явно выражая таким образом согласие. Нейтрально промычал Борька. Даже Катя, блеснув слезинками, попросила Вадима сделать привал и объяснить наконец, куда их несет нелегкая на ночь глядя.
— Мы тебе что, девы орлеанские — жертвовать собой во благо Франции? — бухтела Жанна, картинно сползая по стволу вековой сосны, идеально повторяя ее изгиб. У Макса аж слюнки потекли. Эротическую паузу прервал Борька, шутливо хлопнувший Валюшу по кумполу.
— А ты чего на нее вылупилась? Баб не видела?
— Не-е, — покрутила помпоном Валюша, — мне ваши Жанны д’Арк по барабану. Вы посмотрите, что у нее за спиной делается…
А «делались» весьма значительные вещи. Зоркие детские глаза за ажурным плетением ветвей и кривыми соснами разглядели небо. Плато обрывалось, переходя в каменистый склон. Открывалась даль влекущая, от которой захватило дух.
Они поднялись на приличную высоту. Тайга под ногами казалась далекой и какой-то ненастоящей. Волнистые массивы убегали за горизонт. Отдельные деревья казались игрушечными. Чернел кряж, разрубающий тайгу пополам. Облака клубились, набухали и километрах в десяти к югу уже изливались дождем, закрашивая небо мутной штриховкой. На обрыве, переходящем в плато, растительности не было — как химией отравили: только камни, глина в паутинах трещин, высохшие ручьи. Трава начиналась у подножия, быстро переходя в неистовый бурьян. За косматой поляной стояло что-то вроде хутора. Мираж? (В тайге — мираж?!) Покосившийся плетень окружал кособокие строения. Жилой дом зарос бурьяном, но под навесом сохло какое-то тряпье, кудахтала курочка, и из дымохода, заделанного фанерным дымником, волочился сизый дымок.
— Была бы печка, — ухмыльнулся задумчиво Борька, — а сибиряки найдутся.
Посреди двора красовался колодец без журавля, правее него — сараюшка, подпираемая поленницей, за сараюшкой — прокопченная банька, курятник с загородкой (оттуда и ворковала курочка). Позади строений тянулась узкая полоса огорода, а еще дальше — автомобильная дорога, вернее, одно название. Со времен начала стремительного обнищания народа этой колеей, похоже, ни разу не пользовались.
За хутором в тальниковых зарослях протекала речушка. Параллельно берегу тянулась старенькая линия электропередачи — от нее через ржавую трансформаторную будку шла запитка на усадьбу. И не только сюда — справа по берегу маячили еще несколько скособоченных крыш — похоже, это была окраина деревеньки, растянутой вдоль реки.
«Непримиримые» примолкли. Одно дело — мотать нервы себе и окружающим, совсем другое — предстать пред неизвестными людьми.
— Соблазнительно, ч-черт, — стукнул по ладони Борька, делая такое лицо, словно перед ним выстроились все искусы мира.
— Соблазнительно, — согласился Вадим. — Предлагаю подумать.
— Может… ненадолго?.. — неуверенно предложила Катя. — Или будем идти, пока не постареем?
Коля Сырко снял очки, протер их о рукав, снова нацепил на нос и уверенно заявил:
— Нет мужика в доме. Особа женского пола проживает, причем не очень молодая и без детей. На жратву не богата, но голодных путников накормит. Душа открыта. Любит поболтать. Русская.
Последнее мог и не говорить. Не станут англичане или евреи проживать там, где неуместно находиться даже кладбищу.
Словно в подтверждение его слов, из дома появилась бодренькая пухлая старушенция с тазиком под мышкой. Прихрамывая, добралась до навеса, принялась снимать тряпье с веревок.
— Я уже люблю ее… — сладострастно зашептала Жанна. — Давайте считать. От нашей тюряги до Славянки верст восемьдесят — на юго-запад. Мы шли на юго-восток. Верст двадцать, если считать с ночи, отмахали. Прикиньте, какая получается гипотенуза! А сколько людей у твоего Ведерникова, Вадим? Толковых наберется десятка два, да и тех запустит в район Славянки — дороги перегораживать…
Возражения были. Целый ряд:
а) количество людей Ведерникова не знает никто. Упомянутый господин не является «верховным главнокомандующим». Влиятельная контора соберет людей столько, сколько считает нужным, в том числе официально — привлекая представителей органов власти;
б) деревенек в округе по пальцам пересчитать — проверить можно любую;
в) так или иначе любая деревенька имеет дорожное сообщение со Славянкой — как наиболее крупным поселением в округе;
г) патронов в активе остался один магазин.
— Ладно, — вздохнул Вадим, — будем работать с населением. Ведите себя покультурнее.
Живописный отряд растянутой цепочкой спустился с гор. Первым шел Вадим. Автомат, как мог, замаскировал под куртку. Второй брела Валюша, бормоча под нос: «Культурнее, мультурнее…» Вадим перешагнул плетень в том месте, где от него ничего не осталось, и едва вторгся в частную собственность, как был атакован лохматым барбосом. Он выкатился из-под сарая и с заливистым лаем бросился наперерез. Деревенские собаки злобой обычно не отличаются. Хлеб отрабатывают, не более. Вот и этот — загородил усадьбу, дескать, не пущу, и давай гавкать.
Пришлось остановиться. Пока подтягивалась растянувшаяся колонна, Вадим осмотрелся. По дурному ли умыслу или само так вышло, но практически все пространство вокруг плетня поросло коноплей. Рядовое дело на Руси — садим картошку, вырастает конопля.
— Запоминай, Валюша, — пробормотал негромко Вадим. — Трудно сказать, с чего начинается Родина, но заканчивается она, по всей видимости, здесь.
— Ерунда, — фыркнула Валюша, — здесь классно. Я бы пожила.
На собачий лай вышла хозяйка — в платочке и замусоленной фуфайке.
— Здравствуйте! — крикнул Вадим. — Вам спонсоры не нужны?
— Спасибо, нам вчера уже приносили, — отозвалась хозяйка. Но на всякий случай подошла. И ахнула, всплеснув руками: — Деточка, да что с тобой? На кого ты похожа?
Громко шмыгнув носом, Валюша соорудила улыбочку дауна.
— Мамаша, — попросил Вадим, — пусти на постой. Мы заплатим. Разбойники на нас напали; не смотри, мы народ приличный.
Рука уже протягивала сдавленную сотенную купюру, затерявшуюся в складках кармана. Подходил Журбинцев с аналогичной. Дрожа посиневшими губами, спешила Жанна, держа наперевес куда солиднее — сиреневую.
— Да боже ж ты мой… — засуетилась хозяйка, оттаскивая перепачканного опилками «сторожа». — Да цыц ты, зараза!.. Проходите, ребятки, проходите, я привяжу этого басурмана…
Им повезло с первого же захода. Тетя Глаша оказалась женщиной правильной, порядочной, хотя и побитой жизнью. Расклад Коли Сырко подтвердился, вследствие чего он и надулся от важности. Обрадованная прибавке к пенсии, хозяйка рассадила гостей по лавкам, засуетилась с готовкой. Через полчаса на полу пыхтел раритетный самовар (прокопченный, как и банька), из чугунка соблазнительно веяло борщом, а тяжелая бутыль на столе весьма доходчиво убеждала, что день прожит не зря.
— Обязательно, обязательно… — бормотала хозяюшка, вынимая из старинного буфета тусклые стаканы. — И не спорьте, деточки. Понемножку — всем. Успокоиться, расслабиться… Уж поверьте старой тетке Глаше — никому она не пожелает зла… А тебе, внучечка, нельзя, но это мы чайком живенько поправим…
Поплыли сразу после первой — умотанные, расслабленные.
— Лепота… — счастливо заулыбался Борька, вежливо демонстрируя, что слаще самогонки ничего в жизни не пил.
— Из города мы, тетя Глаша, коммерсанты на отдыхе, — сочинял Вадим, погружая половник в насыщенный свеклой борщ. Тарелки страдальцев пришли в движение. — В безалкогольный поход ходили. А конкуренты киллеров послали… Это убивцы такие, что не за идею, а за деньги народ кладут. Машину сожгли, трех друзей погубили; лодку резиновую — и ту проткнули. Сами еле убежали, а теперь вот второй день по лесу мотаемся, выхода не видим…
На этом месте отлученная от самогонки Валюша пролила горькую слезу, а Катя с Жанной сделались скорбящими мадоннами. Что не мешало им с аппетитом давиться борщом.
— Образуется, деточки, ничего, — жалела гостей сердобольная хозяйка, — будут у вас и друзья, и машины новые, и счастье каждому свое…
«И лодка резиновая», — подумал Вадим.
После чего хозяюшка повторно приложилась к напитку и поведала историю своих родственников, да такую, что слушателям осталось только усовеститься и позабыть про свои невзгоды. Пару месяцев назад утонул племянник тети Глаши, доставшийся ей в наследство от безвременно почившей сестры. Муж сестры почил еще раньше, поэтому тетя Глаша осталась единственной родственницей, пригодной для воспитания дитя. Да вот не углядела. Не в себе племяш был — с головой конкретно не дружил. Намучилась с ним старушка. Можно было, конечно, сразу утопить придурка в болоте, но как порядочная женщина тетя Глаша чувствовала себя ответственной за судьбу поколений. В девятнадцать лет тот ходил в пятый класс, причем частенько не доходил. Иногда его находили спящим в лесу, иногда в соседней деревне у какой-нибудь пожилой вдовушки, охочей до срама. А в тот трагический день на речку зачем-то отправился. Словом, любят таких на небесах. Собственный же муж тети Глаши пал геройской смертью под колесами комбайна, не успев швырнуть бутылку с зажигательной смесью (с ней в обнимку и нашли). Хата сгорела — вместе с собакой и взрослой дочерью; пришлось переселиться за околицу, в дом лесника, который угорел в баньке. Зять скончался от заворота кишок, кумовья — от птицы, попавшей в мотор Ан-24, сват — от браконьерства (с лосем спутали), сватья — от пули участкового, летящей почему-то по свободной траектории, хотя и предназначалась Фоме Захарову, пострелявшему родню и фестивалящему с берданкой по селу. Младший брат тети Глаши тоже умер: через месяц после смерти жены. Сердце не выдержало. А жена покончила с собой: после того, как двух детишек в грозовой вечер убило одной молнией. Недолго прожил и первый муж тети Глаши, служивший тюремщиком на зоне в Наздратьево: не из той бутылки отхлебнул. Сперва ослеп, потом умер. Вроде бы зэки отомстили — за жестокое обращение. Был один вдовец в Загорянках — собралась за него старушка, заневестилась уже, да не успела, скончался вдовец за неделю до «расписки» — аппендицит прорвало.
— Послушайте, — сглотнула Жанна, — а живые-то в ваших краях есть?
— Чуток есть, — скромно потупилась тетя Глаша. — Но это в центральной усадьбе. А у нас, с краю, почитай, только я да Сима Демченко, вон там, через лесок, последний годик доживает — ей, поди, девяносто сполнилось… Зойка-почтальонша Симе пенсию приносит, а та уже и не помнит, зачем… Э-э, ребятки, да вы совсем поизносились по походам своим, уж носами по столу возите. Ложитесь в горенке, извиняйте, но все разом, немного у меня помещениев. А я на чердак пойду, так и быть. Захочете покушать — вон подполье, только коврик снимите — там грибочки соленые прошлогодние, капустка. Я одна их не больно-то ем.
— Тетя Глаша, а насчет баньки слабо? — поинтересовался Макс. — Ты только прикажи — мы раскочегарим.
— Точно, — встрепенулся Вадим, чувствуя, что покрывается краской. Он давно об этом думал, причем непосредственно процесс мытья занимал его мысли не в первую очередь.
— Не смогу… — прошептала Катя — для него одного (он полагал, остальные не слышат). — Устала, как батрачка, Вадим. Утром помоюсь. Ты иди, если хочешь…
— А что, — сказала тетя Глаша, — мне дров не жалко. Затопляйте, сынки. Я на ваши денежки еще две подводы куплю.
— Мы первые, — сказал Журбинцев, подразумевая, видимо, себя и Жанну.
— Мы вторые, — хихикнул Борька, юмористически подмигивая Коле. Очкарик постучал себя по лбу.
— Дурак вы, батенька.
— Тетя Глаша, — попросил Вадим, — покажи, где спать. Мы, пожалуй, ляжем тут с одной дамочкой, а с утреца до баньки добежим, на свежую голову…
Тикали часы с пучеглазой кукушкой во чреве, каждые пятнадцать минут ударял колокольчик — хоть и негромко, но Вадим вздрагивал. Прижимал к себе автомат и вслушивался в ночные звуки. Им досталась единственная тахта в горенке — продавленная почти до пола, но способная удержать двоих. Он проявил благородство — уложил рядом с Катей Валюшу, а сам пристроился на полу, на козьем зипуне, как верный пес. О чем и пожалел очень быстро: в одиночестве спать скучновато, а девчонка все равно не оценила его самопожертвование — поворчала, поерничала, пожелала ему не сделать Катюше ребеночка и уснула, оттеснив Катю к краю.
Народ давно угомонился. Спали на полу, укрывшись старым тряпьем, любезно предоставленным тетей Глашей. Никто не посчитал, что это унизит его достоинство. Журбинцев с пассией в баньке не задержались. Плюхнулись без задних ног, и Макс успел проворчать, что нельзя ставить с ног на голову гениальные русские традиции: первым делом нужно принимать баньку с «этим самым», а уж потом еду с возлиянием, а не наоборот. Причем блуждание по тайге и риск получить пулю в затылок здесь вообще неприемлемы и должны быть исключены как вздорные. Уралов остался доволен — и банькой, и поведением Коли, который «не сильно к нему приставал», одного он только не понял — почему на чистое тело он должен надевать грязную одежду, или, иначе говоря, почему жена забыла положить в сумку дополнительный комплект свежего белья? Коля Сырко пытался рассказать засыпающим документальную правду о Мао Цзэдуне, который вообще никогда не мылся (лакеи протирали его влажными тряпочками), что не мешало великому правителю рулить великой страной, но уснул на полуслове…
И Вадим остался один посреди вселенского храпа и сопения. В колеблющемся полумраке проступали контуры окна с напоминающей мини-юбку занавеской, кукушко-часы, проем на кухонную половину, издающую кисло-капустные запахи. Он боялся уснуть, хотя и чувствовал, что придется. Несколько минут — и он безвольно поплывет по волнам сна. Одно успокаивало — дрыхли все. Притворяться невозможно. Человек Ведерникова не снабжен пилюлями бодрости — он шел со всеми и вымотан не меньше прочих. Сегодня он отдыхает — заслужил. «Надо сумки их проверить, — вяло подумал Вадим, — на предмет ствола. В тайге ему проку с этого ствола никакого, под конвоем толпу не поведешь; а вот в деревенском доме, в суженном пространстве, да не в одном… Возможен творческий подход».
Он, в принципе, не верил, что у чужака есть огнестрельное оружие — слишком велик риск засветиться. Тот не мог исключать возможность шмона под дулом автомата. И как тогда оправдаться? Кольцов прокручивал перед мысленным взором их образы — реальные и фантастические. Один рисуется не тем, кем есть. Удачно рисуется. Коля Сырко — вдумчивый, не очень смелый интеллигентик с неплохими, как выясняется, физическими данными? Ворчунья Жанна, прилежно убегающая от всех опасностей? Терпеливый Макс, привыкший к экстриму и лучше всех переносящий затянувшийся ужас? Борька Уралов, шизеющий от всего происходящего и спасающийся лишь избытком юмора? Остальные?.. Ну, это полный бред. С равным успехом он может подозревать самого себя — не очень любимого, но втайне глубоко уважаемого. Допустить, конечно, можно, но вот чисто физически… Вошедший в ротонду человек не был ребенком — он худо-бедно различал силуэт в густом мраке. О чем он вообще думает?! Валюша с Катей были в спальне, когда он ее покинул, и занимались тем, что крепко спали. Вошел другой. Не Рухляда, не Мостовой, не Гароцкий. И не только потому, что о покойниках нельзя плохо. Первая слаба духом, еще слабее телом, а забытое владение ясновидением не делает ее сильнее. Мостовой не просидел бы сутки на дереве, а Гароцкий не попер бы грудью на автомат. Ищите гада в коллективе, если он вам крайне необходим…
Вадим уснул, но спал он чутко. Проснулся в восьмом часу, когда утро полностью вытеснило ночь, с неясным чувством в душе…
Домик спал. А с кухни по-прежнему тянуло кисленьким. Но запах стал другим — аромат поубавился, нарастал душок. Он поднялся, потянув за цевье автомат. Перешагнув через спящего Уралова, отогнул занавеску. За окном Вадиму загадочно улыбалось старомодное пугало. Кособокий крест, на перекладине — обрывки шинельки рядового Советской армии, сверху — дырявый чугунный горшок с нарисованным лицом. Зачем эта штука охраняла выдранную картофельную ботву, непонятно. Но это дело хозяйки. За убогим огородиком невдалеке текла речка. Ее скрывали крутые берега, заросшие тальником. За линией электропередач опять на многие версты тянулась тайга — нелюдимая, скучная, задумчивая. Живых людей за окном не было. Вадим перехватил поудобнее автомат, чтобы не издал какой-нибудь клацающий звук. Валюша сопела, разбросав кулачки по подушке. Мордашка сосредоточенная — явно не притворяется. Только спящий ребенок способен изобразить эдакое взрослое выражение лица. Опять всю кровать заняла — Катюше пришлось ютиться на самом краю.
Остальные просыпаться тоже не собирались. Борька свистел, словно гаишник в свисток. Жанна с Максом укрывались одной рогожкой, только ноги торчали. У Сырко рот открыт, как у придурка, так и подмывало что-нибудь туда поместить.
Кольцов прекрасно себя чувствовал. Лейтенант такой-то к дальнейшим подвигам готов. Соскучился за девять месяцев безделья по настоящей работе? Он на цыпочках вышел в сени и по скрипучей лестнице поднялся на чердак. Здесь тоже все было в порядке. Тетя Глаша спала на низком топчане, с ног до головы укутанная в «меха». Сквозь крошечное оконце лился тусклый свет. Вадим спустился на крыльцо, кивнул лохматому псу, который сидел, подняв вверх одно ухо, и в ожидании чего-то таращился на Вадима.
— Нормально все, пацан, отдыхай.
Он отправился в обход усадьбы. Пес, подметая пыль хвостом, потащился следом. Вадим обогнул сараюшки, курятник с банькой, постоял в колее, задумчиво созерцая синеющую за речкой даль. Вообще никого. Из скособоченных крыш в конце дороги даже дымок не вился. Невелика тут плотность населения. А вот дорогой иногда пользуются — следы протектора довольно свежие. Он закинул автомат на плечо и отправился в баньку. Наказав псу охранять подходы, натаскал воды из бочки, затопил печь. Подумав, бросил у закрытой топки несколько осиновых поленьев — на всякий пожарный. Посидел, поболтал с псом, подождал, пока прогорят дрова, добавил новые и отправился в дом.
Народ все еще спал, утомленный вчерашним днем. Тетя Глаша, не обремененная богатым хозяйством, тоже, видимо, после самогонки раньше девяти не вставала. Вадим присел на корточки, пощекотал Катюшу за ушком. Зашептал, касаясь нежной мочки:
— Вставай, соня, пойдем в баню… Тряхнем стариной.
— Я еще не проснулась… — прошептала Катя.
— Пойдем, там и проснешься.
Он раздевал ее бережно, как дорогую куклу. Терпеливо снимал одежду предмет за предметом. Она стояла, крепко зажмурившись, вся лохматая, чумазая, в рубцах и занозах, и ни в чем ему не отказывала. Только гладила по плечу и улыбалась в предвкушении приятных действий с его стороны. А он готов был из кожи вон вылезти, лишь бы сделать Кате хорошо. Ну и себе, конечно…
Вадим изменил для нее этот мир — о, повелитель времени и пространства… Пусть не решительно, но заставил забыть, зачем она здесь, и с чего начинается будущее. Время остановилось. Вадим поднял ее на руки, отнес в баню, где уложил на нижнюю полку и уставился на нее, как кот на аквариум. Катя засмеялась, прижала Вадима к себе.
— Подожди, — сказал он, — давай я тебя немного помою.
— Успеем, — выдохнула Катя. — Я же вижу, твой дружок не хочет ждать.
— Но я могу с ним договориться, — не очень активно возразил Вадим, теряя над собой контроль. Он стал шарить губами по женским плечам, ткнулся в подбородок, не замечая ни грязи, ни царапин на загорелой коже.
— Я хочу сейчас, Вадим… Это так необычно…
На улице вдруг что-то ойкнуло и хлопнулось в траву. Кольцов вскинул голову, потряс ею, избавляясь от дурмана. Такое ощущение, будто кто-то пытался подобраться к крохотному прокопченному окошку, но выронил подпорку из-под ног.
— Подожди, — прошептал он, — и ничего не бойся. Я, кажется, знаю, кто это хулиганит.
Он подбежал к оконцу, сплющил нос о стекло. Так и есть. Пора пороть по десять раз на дню. Потирая отшибленную задницу, Валюша поднималась с земли.
— Я так и знала, — сварливо гундела девчонка, — еще не порнография, но уже не искусство. Просто у некоторых мужиков в определенные часы жизни вместо головы отрастает член. Подумаешь, и посмотреть нельзя…
Голосок ребенка с обратной стороны стекла звучал глуховато, но в целом разборчиво. Улавливались даже нотки смущения.
— А ну, пошла отсюда, брысь, брысь… — прошипел Вадим, яростно жестикулируя.
— Да пошла я, пошла, — продолжая потирать попу (не слабо, видно, хлопнулась), Валюша закондыбала прочь. Он проследил, как девчонка исчезает за углом, только после этого вернулся. Окатил водой из тазика печку. Поднялась завеса пара. Загорелое тело обвилось вокруг него, как удав вокруг кролика. Он выбросил из головы понурую фигурку, пристыженно бредущую от бани…
— Кто это был? — он почувствовал, как пол уходит из-под ног, и вновь разгорается желание.
— Не обращай внимания… У каждой уважающей себя деревенской хозяйки есть прикормленный барабашка.
— Никогда не слышала, чтобы барабашки разгуливали по улице…
— Я тоже не слышал. Зато видел…
«Что общего между Валюшей и историей? — думал он из последних сил, затуманенными мозгами. И сам же отвечал: — Не картошка — не выбросишь…»
Началось на нижней полке, кончилось на верхней — почему так произошло, Вадим затруднился бы объяснить. Там же приступили ко второму раунду, обливаясь потом, не в силах оторваться друг от друга. Похоже, они стремительно сходили с ума… А на посадку зашли уже на полу — ниже падать было некуда. Неплохо тряхнули стариной. Он оставил ее, разомлевшую, распростертую на струганых досках, а сам поддал пару, подтащил «купель» с водой и стал поливать Катю из ковша, с интересом наблюдая за умиротворенным лицом. Потом оттирал мочалкой, погружая в мыльную пену, целовал, чесал пятки, переворачивал, опять оттирал, меняя шайки одну за другой. Потом поменялись местами, и он сам подвергался гигиенической процедуре, тихо урчал, когда ласковые руки касались некоторых его мест, наиболее чувствительных при контакте с женскими пальцами…
Очень скоро стало нечем дышать. Но уходить — «это значит, допить»… Телесная страсть поутихла, остались голубые глаза, которые он хотел целовать и ни о чем не думать, кроме них.
— Я воды холодненькой хочу, — прошептала Катя.
— Я принесу, — Вадим оторвал от себя горячие руки, лизнул Катюшу в щечку.
— Не задерживайся. — Она мягко перевернулась на спину, забросила руки за голову и замерла в сладком ожидании. — Иди же скорее… — она дразнила его, смеялась.
Он шмыгнул в предбанник, бросив жадный взгляд на красивое тело, окутанное голубоватым паром. С этим образом и впрыгнул в грязные штаны. Схватил автомат, пустое ведро и скатился с крыльца к бочке.
Не было в жизни печали…
Грязно-серый «уазик-буханка», обогнув дом, въехал во внутренний дворик и затормозил у колодца.
Его заметили — голый по пояс мужик с автоматом плохо вписывается в образ мирного селянина. Из открытого окна простучала очередь. Разлетелось стекло в банном оконце. Вадим швырнул ведро, в три прыжка добрался до бочки с водой, рухнул на землю. Из машины что-то проорали. Он выглянул. Трое. Выскакивали из машины, сейчас начнут разбегаться… Кольцов выкатился из-за бочки. Привстав на колено, плюнул очередью. Колодец закрывал правый угол обзора. Пуля срикошетила от цепи, намотанной на барабан, запела в небе. Дрогнула ручка, медленно провернулась. В ответ застрочили из всех стволов. Он лежал за бочкой, носом в землю, лихорадочно соображая. Вот уж впрямь печали не было… Бочку пробили в нескольких местах — навылет. Вода лилась ему за шиворот, но это пока бодрило.
Пальба оборвалась — Вадим приподнялся. Трое сидели за машиной, активно совещаясь. Консилиум, видать, — лечить будем или пусть живет? Ответственный момент — ни одна голова не следила за его бочкой. Вадим схватил автомат за цевье, метнулся к сараю, за дровяную груду, рухнул в щепки. Ядреная заноза вонзилась в голую пятку, он чуть не взвыл. Не обулся, по-быстрому хотел, водички набрать. Да и хорошо, что не обулся: провозись он со своими кроссовками — под крыльцом давно бы валялся…
Глотая опилочную труху, он на корточках переместился к дальнему концу поленницы. Отсюда открывался другой вид. Колодец сместился вправо, автомобиль как на ладони — правым боком, колесами в бурьяне. Юркий парень выскочил из-за кабины, пригнувшись, побежал к колодцу. Бок подставил — загляденье. Вадим плавно надавил спусковой крючок. Бегущий зарылся носом — словно споткнулся. Остальные загалдели, открыли огонь, особо не заморачиваясь поиском мишени. Но вскоре разобрались: здоровенный парень упал под колеса, резанул очередью. Два фонтанчика взбились у Вадима под зубами. Он откатился за бугор. Второй расплющился за колесом, вроде стал отползать. Потом внезапно подпрыгнул, ударил веером. На испуг хотел взять. И взял, собственно. Вадим машинально огрызнулся. Продырявил кабину, колесо: «уазик» вздрогнул и как-то прогнулся.
Тут и началось! Народ, хлопая дверью, выскакивал из дома… Тетя Глаша без платочка, в фуфайке набекрень, возмущенная, кричащая. За ней товарищи по несчастью. Пес, не отличающийся отвагой, тряся ушами, выбрался из-под сарая, присоединился к бегающим людям… Полный дурдом. Макс с Жанной уже улепетывали, высоко подбрасывая ноги — к дырявому плетню. Коля неуклюже семенил за ними. Борька чего-то чесался, разрываясь на части — то туда, то обратно. Не проснулся, что ли, синьор-помидор?
Из окошка на торце дома показался знакомый помпон. Распахнулась рама, скрюченный гномик выпал в коноплю, затряслись метелки. По-хитрому уходила… Только у тети Глаши от возмущения совсем голову снесло — размахивая кочергой, она ковыляла к стрелку, залегшему у кабины. Споткнулся Макс — замахав руками, загремел в канаву. Следом истерично визжа — Жанна. Рухнул в траву Колян. Уралов продолжал метаться. Наезда непуганой старухи стрелок не ожидал. Вскочил на полусогнутые, чтобы не получить по хребту. Что-то проорал — мол, уйди, глупая старушенция. Тетя Глаша замахнулась — он полоснул очередью. Но залечь обратно не успел: Вадим плавно надавил на спусковой крючок. Стрелка швырнуло на упавшую старуху…
Поднялись Макс с Жанной — Журбинцев, похоже, подвернул ногу (горе-каскадер…). Их опередил Сырко — он бежал, словно плыл, раздвигая жухлые заросли… Уралов наконец-то прыгнул в кусты — в те самые, куда кувыркнулась Валюша. Уцелевший стрелок завертел прыщавой физиономией. Лицезреть разбегающуюся добычу ему, очевидно, не хотелось совершенно.
— Стоять! — заорал он, не рискуя подниматься. Отсоединил магазин, вставил новый. Лихо полоснул, держа автомат рожком параллельно земле: для форса нормально, но вот для дела… Не хотел он убивать, лупил в белый свет! Отчего же тогда мы умираем?!
Убегающие присели, не добежав до плетня. Снова поднялись, побежали.
— Стоять, суки!!! — заверещал стрелок и ударил ниже. Завизжала Жанна, встала, закрыв лицо ладошками. Вадима выбросило из опилок — словно пинок получил. «Лежавший стрелок» продолжал строчить, неловко изворачиваясь, а Вадим уже бежал к нему, закусив губу. Тот почувствовал неладное, перекатился на другой бок. Прыщ на носу, лицо перекошено, глаза полны страха… Завопили одновременно:
— А-а-а-а-аааа!!!
Стрелок еще вращал «калаш» по дуге, а Вадим уже строчил от пуза — кроша и разрывая корчащееся в траве тело. Не мог остановиться — строчил, пока автомат не дернулся и не замолк. Оружие выпало из рук. Он стоял, качаясь, как былинка, перед истерзанным трупом, смотрел в стеклянные глаза мертвеца. Случился приступ, голова, казалось, готова была взорваться от боли. Вадим присел, обхватив голову руками. Ничего, потерпит…
Кольцов поднял автомат мертвеца — новый АК-74 — еще смазка не обтерлась. Бой закончился, но в голове продолжали стучать автоматные очереди.
Спотыкаясь, Вадим побрел в баньку. Запнулся о брошенное под крыльцом ведро. Поднялся, отворил скрипучую дверь. Почему она не выходит? Машинально обратил внимание, что огонь в печи весело потрескивает — осина плотная, прогорает долго.
Катя оставалась на полу, как и в тот момент, когда он уходил. Только позу сменила — трудно не обратить на это внимание. Лежала на боку, подогнув колено, руку забросила за голову. Создавалось впечатление, что Катюша сладко спит. Но это было ошибочное впечатление. Трудно спать, когда вокруг тебя стреляют. От окна до ног тянулся темный, пузырящийся след. Вадим сглотнул, опустился на колени, бережно перевернул женщину на спину. Катя удивленно смотрела в потолок. Под левой грудью расплывалось пятнышко, в полупяди по вертикали — еще одно. Вскочила на ноги при первых выстрелах, подбежала к окну, а когда пули стали дырявить стены и оконце, получила сразу две. Умирая, еще пыталась куда-то ползти, но быстро сдалась, затихла…
Мир превращался в черно-белый, совершенно непригодный для проживания. Кто-то, тяжело дыша, затопал по крыльцу. Вадим опомнился. Девушка не одета…
— Не входить!
За дверью помялись. Никто не вошел. Ладно, с победителями не спорят. Опять послышались шаги — человек, вздохнув, удалялся восвояси… Он приложил пальцы к сонной артерии. Пульса не было. Оттянул веко — все понятно. Вадим одел ее, как мог, завернул в дерюжное покрывало, сдернутое с лавки в предбаннике, поцеловал в холодеющие губы и понес во двор. Положил под колодцем — где трава помягче и запахи острее. Он цепенел на ходу. Ноги подкашивались. Чтобы сбросить с себя омертвение, дважды обошел вокруг машины. Колесо пробил, запаски — нет, рулевую покалечил, спидометр — в клочья. Убедившись, что все присутствующие во дворе мертвы — трое из них при его активном участии — Вадим поплелся в дом. Туда же потянулись остальные, собравшиеся по завершении боя на пустыре.
В душноватой комнате ничего не менялось. Древний хронометр с кукушкой. Тряпье, разбросанное на полу. Крышка подпола под сбившимся половиком. На кровати вмятина от тела Кати. Он уселся на это место и совсем окаменел — тупо смотрел на часы, отбивающие минуты и секунды.
— Хреновое у тебя «чу-о», — вывела дрожащими губенками Валюша. Села рядом и обняла его, как будто хотела утешить.
Остальные расползались по комнате — он не следил за их перемещениями.
— И вот их стало шесть… — срывающимся голосом пробормотал Макс. Парню было больно: он по-настоящему подвернул ногу.
— Ты не одет, — заметил Коля Сырко, — и пятки у тебя в крови. Я принесу одежду. Вот только посижу немного…
Вадим сидел в одних штанах, кое-как застегнутых на молнию. Это так важно — в чем он тут сидит?
Шевельнулся Борька.
— Между прочим, парень, которого ты подстрелил вторым, что-то успел передать из кабины по рации. А уж потом залег под колеса. Не думаю, что он анекдот рассказывал руководству.
— Неплохо бы отсюда уйти, — пробормотал Журбинцев.
Кольцов молчал. И цепенел все больше.
— Ты нас п-пугаешь, Вадим, — заикаясь, промямлила Жанна. — Очнись. Ты убил троих. У тебя такое лицо, словно ты и дальше собираешься убивать.
Совершенно правильно. Но только одного из них. Он поднял голову.
— Почему вы вернулись?.. Вы так хорошо драпали через плетень, у меня просто душа за вас радовалась…
— Перестань, — поморщился Макс, — никогда не ходил в тру́сах. Ты прекрасно знаешь, что у нас не было оружия. Что нам оставалось делать? Бросаться на них с кочергой, как баба Глаша?
— Нет, не бросаться… — Вадим соорудил не предвещающую ничего хорошего иезуитскую улыбочку. — Вы поступили совершенно правильно, логично, оправданно — ты, Жанна, Колян… Вот Борис, правда, вел себя странно.
Борька заметно побледнел. Как-то затравленно скосился на товарищей.
— Обоснуй, не понял…
— Объясняю, — ладонь медленно поползла по затворной раме. — Ты не бежал со всеми вместе. Ты метался между ребятами и теми уродами. Словно ожидал, чья возьмет. А когда я подстрелил двоих, ты понял, куда клонится чаша весов, и сиганул в крапиву… Ну, и как оно в крапиве, Борька?
— В крапиве неуютно, Вадим, — Борис облизал посиневшие губы. — Ты понимаешь, что говоришь? — он с трудом шевелил языком, и было непонятно, возмущен Борька или хочет показать, что возмущен. — Тебе же, идиоту, помочь хотел… И метался, не зная, как… У меня газовый пистолет в кармане, двенадцатизарядная «беретта», я с ней еще по ротонде бродил, когда третий этаж взламывал… Грозное оружие, сам знаю, им можно испугать, отвлечь, — он грохочет, как настоящий…
— И не отвлек? — ехидно осведомилась Жанна.
— Вы оба чушь порете, — поморщился Макс. — Трупов не хватает? И ты, Вадим, перестань. Метаться под пулями — обычное дело. Особенно, когда не привык под ними метаться. Уходить надо, почему мы тут сидим?
— Ты сможешь идти? — взъерошив шевелюру, отчего стал смахивать на студента, долбанутого током, проскрипел Коля. — Посмотри на свою лапу.
— Нормально пойду, — не смутился Макс, — хромать буду. А тебя это шокирует?
— Похороним Катю и пойдем… — прошептал Вадим. — Пока не похороним, с места не сдвинусь…
Настала гробовая тишина, перебить которую осмелилась только Валюша, которая отклеилась от Вадима и сползла с кровати.
— Ладно, — проворчала, — вы тут поговорите, уж больно разговор у вас предметный, а я одежду тебе принесу, Кольцов…
Не успели возразить — девчонка ушла. Сил подняться ни у кого не было. Стоило ли объяснять Вадиму, что покойные должны быть похоронены на кладбище, а не в тайге? Молчали, как усопшие, слушая часы с кукушкой. Никому эта кукушка уже не нужна. Своей нелепой смертью тетя Глаша подвела логичную черту под судьбой рода. Через две минуты с кряхтением поднялся Коля.
— Эту отроковицу только за смертью посылать, — проворчал он раздраженно и тоже ушел.
Очередное исчезновение встретили безразличием…
Послышался звук мотора — и все встрепенулись. Со стороны Славянки, с запада, двигался автомобиль! Простуженно ревел, переползая ухабы. Не «уазик», машинально отметил Вадим, посерьезнее будет…
— Блин… — успел ругнуться Макс. Затем в комнату влетел взъерошенный Коля Сырко. Глаза испуганно блуждали, рот дрожал.
— Грузовик… — выдохнул он. — На ходу высаживаются… Во хрень-то… Не убежать, ребята, они уже окружают…
Вскрикнула Жанна, прижав к губам ладошку. Борька вскочил на полусогнутые ноги, начал затравленно озираться. Вадим вскинул автомат — если это Борька, то он не уйдет… Паника охватила всех присутствующих.
— Ой, мамочка… — прошептала Жанна. Грузовик продолжал реветь, медленно приближаясь к дому.
— В подпол! — осенило Колю. — Там глубоко и света нет. Я был…
— Подождите, — вышел из оцепенения Вадим. Иррациональность происходящего не могла не поражать. — Подождите, торопыги… Но там мы окажемся в западне!
— А здесь не в западне? — взвизгнула Жанна. — Кольцов, ты совсем мозги растерял?
— Серьезно, Вадим. — Максим доковылял до крышки подпола, сдвинул ее в сторону. — Никого здесь нет, мы давно ушли… Бегом, ребята, бегом, у нас секунды… Последний должен постараться натянуть половик.
— Хорошо, я натяну, — встрепенулся Борька.
— Первым лезь, — процедил Вадим, отыскивая пальцем спусковой крючок. — А вы следите за этим гавриком, чтобы не отмочил чего. Сами натянем.
«Валюша в баньке, — вспомнил Кольцов. — Сообразит, нет, хотя бы под полок забраться — ее там не увидят, а обшаривать не будут. Или будут?..» Происходящее напоминало сценку из театра абсурда. Голова решительно не соображала. Интуиция замолкла и предоставила ему «уникальную» возможность разбираться в ситуации самому. «Последний шанс, — твердил он тупо. — Последний шанс…»
Уралова грубо спихнули — он и пикнуть не успел. Застучал по ступеням. Жанну дважды не просили: оттолкнула Вадима, загремела не по-женски; за ней Журбинцев, закусив от боли губу. Вадим спустился в темень по приставной деревянной лестнице. Спрыгнул на земляной пол, протянул руку.
— Давай, Колян. Про коврик там не забудь.
— Да я не тороплюсь, — насмешливо бросил Сырко. Деревянная лестница дрогнула и, противно скрипнув, устремилась ввысь.
«Я так и знала! — подала голос вернувшаяся интуиция. — Тебя и на минуту оставить нельзя! Обязательно в дерьмо сядешь!» Вадим задрал голову. «Купили тебя, — стучало в голове. — За пятнадцать копеек купили…»
Сырко оттащил лестницу, вытер руки о штанины и пристроился на корточках у края пропасти. Прищурившись, стал всматриваться в темноту. Допрыгать до него было невозможно
— Ты чего? — спросил Борька.
— Ничего, — пожал плечами Коля, — сижу.
— Вот гаденыш, — сплюнул Макс, — наколол-таки.
— А как же машина? — изумилась Жанна.
— Мимо проехала, — улыбнулся очкарик. — Грузовик с дровами. Дорога, знаете ли. Случается. Редко, правда.
— Подловил, сука, — не унимался Макс. — Не-е, ребята, я вылезу — этого урода по кусочкам разберу. А башку оторву в последнюю очередь.
— Не надо долго ждать. — Вадим передернул затвор и попытался произвести выстрел. Мог бы и додуматься, аналитик. Не стал бы Коля отсвечивать внаглую, не имея железной уверенности. Спусковой механизм сухо щелкнул.
— И не надейся, — ухмыльнулся мерзавец. — Перестал ты работать головой, Вадим. Но я тебя не осуждаю — после такого очертелого боя можно забыть и маму родную. Тот парнишка, которого ты замочил последним, полностью опустошил рожок. Прекрасно помню сухие щелчки его автомата. Они вот здесь, — Сырко выразительно постучал по черепу. — Сменить магазин он не успел, ты набросился на него, как рысь на курицу. А позднее я следил за тобой — ты даже затвор не передернул. Промашка, Вадим… А вот у первого, кстати, остался почти полный магазин. — Коля дружески подмигнул. — Его автомат тут рядом, за порогом. Я принесу, не разбегайтесь, ладно?
Коля быстро куда-то ушел. Хлопнула дверь. Жанна страдальчески застонала и опустилась на пол. Через полумрак проступали какие-то скособоченные стеллажи с банками, доски с гвоздями.
— Ч-черт, — ругнулся Борька. — Эта рожа, как проснулась, первым делом в подвал полезла: огурчика, говорит, хочу. Естественно, осмотрелся, на ус намотал, и лестницу на вес прикинул. Словно чуял, гад, что будет оказия. А потом эти на «уазике» приперлись…
— Он якобы за Валюшей вышел, — зло бросил Макс, — а сам — за автоматом. Услышал машину и затеял экспромт. Психологическая штучка — вот это что. Элементарно мог войти в комнату с автоматом и держать нас на мушке, пока свои не подтянутся. А он не стал, трудно контролировать толпу…
— Так бы и дал я ему, — обронил Вадим.
— Вот именно. Ему живые нужны. Проще сбагрить всех в подвал, а не получится — тогда да, бежать за автоматом.
— А вот и я, — радостно сообщил Коля, подтягивая за ремень вполне пригодный к бою «калашников». — Не соскучились?
— Дерьмо ты, Николай, — грустно вымолвил Борька. — Из-за тебя меня свои же чуть не прибили. Скоро там твои архаровцы-то подтянутся? Холодно под землей. Да и рано нам еще под землю-то.
— Скоро, — кивнул Коля. — Ты сам видел, как покойник говорил по рации. Подождем-с… А вот насчет дерьма ты не прав, Борис. Я на работе. В длительной служебной командировке. Нельзя так огульно навешивать ярлыки.
— Дерьмо — это не ярлык, — возразил Вадим, — это состояние души. У тебя очки настоящие?
— Не-а, — подумав, покачал головой Коля. — Очень слабые диоптрии.
— Я так и думал. Слишком усердно изображал близорукого.
— Я не артист. Так вышло.
— Ведерников — твой шеф?
Николай встал и снял очки. Со дна подполья не очень отчетливо было видно, но лицо изменилось — определенно.
— Ребята, не надо меня допрашивать. Лучше огурчиков пожуйте — пропадет же добро.
— Да перестань, — поморщился Вадим. — Колись, Колян, ты ничем не рискуешь. Мы с тобой не один пуд соли съели — неужели ты не чувствуешь родство с нашими пропащими душами? Он твой шеф, Колян?
— Партнер, — нехотя признался Коля, демонстративно глянув на часы. Торопился, наверное.
— Нет, Колян, ты точно жалкая личность, — резюмировал Борька. — Народу-то сколько положил…
— Он продал своих хозяев ради сомнительной сделки, — поддержал Вадим. — И как-то оттянул время появления новых хозяев. Или не сам оттянул, а конкурирующая фирма — мне начхать. На пару с водилой расправился с персоналом импровизированной лаборатории, а потом зарезал и водилу, чтобы окончательно исключить огласку, наличие компаньона и дележку гонорара. А нам свистит про командировку.
— А тебе не все ли равно, к кому мы попадем — к соратникам или противникам господина Ведерникова?
Вадим пожал плечами.
— Не знаю. Я вообще не понимаю, в чем дело. Могу лишь строить фантастические предположения. Не согласится ли господин Сырко хотя бы общими фразами обрисовать суть?
«Господин Сырко» забросил за спину автомат. Это смотрелось уморительно. На высоте двух с половиной метров над оказавшимися в ловушке стоял человек, имеющий мало общего с «ботаником» Колей. Блестели глаза — торжествующе и алчно, тонкие губы кривились в циничной ухмылке. И даже волосы, застывшие дыбом, предстали в несколько ином, жутковатом свете.
— Не могу, приятель. О таких вещах не говорят. Даже если очень хочется. Болтун — находка для пули, понимаешь мою мысль?
— Понимаю, — согласился Вадим. — Твоему положению не позавидуешь. Наше и то попрочнее, верно? Наколоть контору, на которую работаешь… Бр-рр. Скажи, Колян, она из тех славных контор, чье имя по сей день называют шепотом? Потомки благородных глубоких бурильщиков? Решительно не понимаю твоего поступка. Ты заключил контракт на астрономическую сумму? Но какая польза от этой суммы в тесном ящике на глубине двух метров? Или тебя обеспечили непробиваемым прикрытием? А может, только пообещали, что обеспечат? Куда намылился, дружище — в Бразилию? На Филиппины? И не думай даже, найдут. Могу одно порекомендовать: Гренландию. Там тебя будут искать в последнюю очередь. Успеешь пожить недельку… Чего посмурнел, Колян?
Циничная ухмылка на губах предателя несколько поблекла. Недобро прищурив глаза, Коля сел на корточки у открытого люка. Отсюда отчетливо просматривались задранные к нему головы. Он встретился взглядом с каждым — кроме Жанны, сидевшей где-то под стеллажами.
— Я могу всадить ему в рожу из газовика, — прошептал Борька.
— Не поможет, — подумав, отверг Вадим, — А вдруг он дурак? Зашибет кого-нибудь со злости…
— Перестаньте шептаться, — нахмурился Коля. — Ты, Вадим, не цыганка — гаданья тут разводить. О себе подумай. И о тех троих, что за твои штаны держатся. Вот это проблема из проблем, аховая, согласись. А про меня не надо, — он как-то неуверенно улыбнулся, — Коля Сырко человек маленький, его проблемы яйца выеденного не стоят. Да и вообще — он-то на свободе, в отличие от некоторых, а вот некоторые этого, похоже, еще не поняли…
Николай, в принципе, закончил фразу, но хотел, очевидно, произвести эффект — затих, как бы на полуслове. Тут и наступил переломный момент. Пленники подземелья услышали, как в комнате со стуком распахнулась дверь. Ворвался, пронзительно вереща, отчаянный Чингачгук! Ножки застучали по полу. Бывший очкарик сделал попытку встать — но трудно подняться с корточек в одно мгновение: у него только хрустнули колени. Что-то твердое с разгона воткнулось ему в спину, выводя из равновесия.
— Убью, падла-а!!! — некрасиво заорал Колян, грохаясь лицом вниз. Загорелись испуганные глаза (жуткая штука, когда ты неожиданно падаешь в бездну). Он растопырил конечности, вцепившись в края люка. Не исключено, что удержался бы. Но визг Чингачгука взмыл к небесам, превратился в кошмарный вопль. Мелькнула кроссовка, заляпанная грязью, пнула по напряженной руке. Плечо подломилось. Трахнувшись лбом о край лаза, Коля с криком сложился и рухнул вниз. Стоящие в подвале смотрели зачарованно, но отпрянуть успели. Хрустнула кость. Вслед за Колей в подвал влетели грабли. Шмякнулись о пол, подскочили, опять шмякнулись…
— Кла-ассика… — восхищенно протянул Борька.
— А вот теперь придется рассказывать, — хмыкнул Вадим, переворачивая тело, — сам пришел.
Но как-то сомнительно, чтобы в таком плачевном состоянии упавший мог говорить. Падая, Коля попытался сгруппироваться, как кошка, но потерпел фиаско — от удара головой об пол шейные позвонки сломались. Рот у Сырко распахнут, розовый язык вылез наружу… в глазах застыло отчаяние.
— И вот их стало пять, — спокойно сообщил Макс.
Зрелище поверженного врага — не самое отвратительное в мире зрелище. Даже Жанна поднялась с пола и растолкала сгрудившихся у тела.
— А вот в таком виде он мне нравится. Душка, — заявила она со мстительным злорадством.
Вадим поднял с пола автомат. Пусть будет так — Богу виднее, каким путем спасать заблудших.
Заскрипело в створе люка. Показалась лестница. Медленно, вершок за вершком, она поползла по наклонной. Толкавший явно не обладал богатырской силой. Вадим подпрыгнул, подхватил концы… Первым выбрался наружу, слепо щурясь — как шахтер после напряженной и продолжительной смены.
Зажав ручонки коленями, Валюша сидела у порога. Смотрела на него и шмыгала носом.
— Спасибо, крошка, — с чувством поблагодарил Вадим.
— Рада стараться, — кивнула Валюша. — Но спасибо, Кольцов, в косяк не забьешь и в магазине не предъявишь. Знаешь, я тебе одежду не принесла. Сам иди за ней, нашел, блин, служанку. — Она подняла на него огромные ясные глаза: — Оденься, чего ты тут голышом скачешь?
Вадим обнял девчушку — мокрый от страха и слез комочек. И у самого слезы потекли из глаз…
Спорить не о чем — мозги ребенка устроены лучше, чем у взрослого. Он видит все так, как есть, без замороченности, присущей взрослым. Валюша давно положила глаз на Колю. Но высказывать свои подозрения не решалась — боялась нарваться на «комплимент». Решила присмотреться. Не ее вина, что события понеслись снежным комом.
«Вспомни утро после побега, Кольцов. Рассвело. Мы сидели у костра. Было тепло. А кому-то жарко. Твой «ботаник» расстегнул ненадолго куртку. У него была чистая шея! Ну, не совсем, конечно, ночку с нами он провел. Но как ты думаешь, Кольцов, чем отличается трехдневная грязь от грязи одной ночи? Вот так было дело, слушай. Их всех отловили, развели по комнатам, кроме нас с тобой и Мостового. Сырко не подозревал, что опять придется входить в образ; он переоделся, помыл шею, а, возможно, и другие места. А когда началась буча, опять переоделся — в старье. Но шея-то осталась чистая! А у нас у всех вот такие были, смотри», — она задрала голову, обнажив под кофточкой без преувеличения черную шею, и Вадиму стало стыдно — не позаботился о чистоте ребенка.
Похоже, интуиция Вадима перешла к Валюше. Она выбежала из дома с неясным сомнением. Пять трупов во дворе — это подстегнуло ее «аналитические» способности: сейчас что-то произойдет! Вместо того чтобы топать в баньку, она залегла в бурьяне. И точно. Коля Сырко выбежал из хаты с очень нехорошим лицом. Подобрал автомат у колодца — там еще валялся парень из нападавших. Побежал в баньку. Валюша задрожала, поняла, что по ее душу. Хотела бежать в дом, но тут он вернулся, обескураженный, пошел зигзагами по двору. Раздался звук мотора. Приближалась машина. Коля встал и задумался. Потом кинулся в дом, охваченный какой-то идеей. Побежала за ним. Но дальше сеней заходить не решилась. Две двери впереди: на кухню и в горенку; один Господь ведает, что там творится. Девчонка подождала немного и побежала на улицу, в обход дома. Пролезла через крапиву, забралась на выступ фундамента и увидела сквозь заляпанное дохлой мошкарой окно Колю. Вооруженный «компьютерный гений» сидел на корточках у распахнутого люка — к Валюше боком, к двери спиной. Она побежала во двор: ей нужно было что-то длинное. Лежащие под сараем грабли вполне подходили. Она ворвалась в горницу с граблями наперевес, сама не ведая, что творит, с криком резаного индейца помчалась на Колю и тычком в спину вывела его из равновесия. Азарт пьянил. Отчаянно не желавший падать ублюдок пытался удержаться за острые края, но тут адреналин плеснул в кровь — уж больно хотелось Валюше потанцевать на его косточках… А потом ее бросило в жар, дошло, что совершила убийство. Девчонка села на пол и стала переживать…
Она повествовала об этом уже на ходу, когда поредевшая группа покинула проклятую усадьбу и выходила к реке, чтобы повернуть на восток, параллельно береговой полосе. Грузовик бы в данном случае не помешал, но как назло ни одной машины. А проехавшая с дровами, очевидно, была привидением с мотором.
— Быстрее, быстрее, — поторапливал Вадим, но быстрее было некуда. Они сгибались под тяжестью автоматов (покойникам уже ни к чему, а живые найдут применение), личных вещей, усталости. Ввалились в жухлые заросли за водостоком — утонули в них, как в болоте, гребли, раздвигая жесткие метелки, и вырвались на узкий каменистый берег. Бежали по камням, подыскивая подходящее для переправы место. Отступать уже некуда. Погоня напоминала игру в одни ворота: все равно забьют, вопрос — когда? Мертвый Коля не поделится советами и рекомендациями. Алик Пригорницкий не такой уж псих — воевать во имя приятеля против двух контор, ни разу не замеченных в гуманизме и неукоснительном соблюдении прав человека. Отсиживаться в подвалах родного города? (до которого еще надо добраться). Явиться в ФСБ и, потупив глазки, скромно поинтересоваться: а чего хотели-то?.. Поставить капкан на Ведерникова? Стрелять самозабвенно, пока враги не кончатся?
Вадим споткнулся о прибрежный камень, больно ударился боком и, ползая по траве в поисках лямки от сумки, понял, что нужно делать: хватит бегать! Поимей хоть каплю уважения! Время перейти к партизанским действиям, обрести «языка», выйти на кого-нибудь из начальства данной конторы. Да не тех, что по тихим кабинетам штаны протирают, а на «полевых» руководителей, объегоривших чекистов и замутивших собственную игру. Надо знать, почему объявлена охота. Что случилось двадцать лет назад?..
Но суровая реальность ломала все планы. Казалось бы, бежали целую вечность — на деле же от усадьбы оторвались шагов на двести. Максим уже не мог бежать, каждый шаг давался с трудом, тащили за локти — слабеющего, мертвецки бледного, обливающегося потом. Рычание грузовика, въезжающего в усадьбу с северо-востока, не услышал бы только глухой. Встали, охваченные ужасом. Уставились на Вадима, как будто в его компетенции решать: быть грузовику или не быть. Одна Валюша, точно метеор, металась между людьми.
— Ну, чего вы встали, мать вашу, грузовика не слышали? Дрова это везут, понятно? Кольцов, скажи им, чтобы бежали!
— Притихни, Валюша, — шикнул Вадим. — Дай послушать.
— Дрова на дизель-«Уралах» не возят, — подтвердил опасение Кольцова Борька.
Машина въехала в усадьбу. Двигатель, поработав на холостом ходу, заглох.
Река в семидесяти метрах резко изгибалась, берега здесь были отлогими. Нормальное местечко для переправы — перекаты мелкие, ширина плеса — полста раз взмахнуть руками…
— На излучину, — скомандовал Вадим, — надеюсь, никто не претендует на роль грузила?
Возражений он и слушать не хотел. Пусть орут, рвут на себе волосы (у кого есть), но переправа — путь к спасению. А уж с Валюшей он как-нибудь сладит. Он сцапал ее, верещащую, за шиворот и подтолкнул для ускорения.
Но фишка тут была в другом. Разноголосый собачий лай ударил по мозгам!
— Мамочка… — с ужасом воскликнула Жанна. Мужики дружно заматерились.
— Ой, собачки, — не врубилась Валюша.
Подобной пакости не ожидали. Не граница же! Найти собак, подтянуть на «передовую»… Нешуточная ведется игра! На осмотр усадьбы им хватит двух минут, затем собаки элементарно возьмут след, и начнется самое захватывающее действие.
Но пока их не видели.
— Бросайте вещи, — гаркнул Вадим, — Деньги, документы — в целлофан, и по карманам! Да резвее, каторжане!
Секунды летели. Собачий лай не унимался. Хриплый, истеричный, он становился ближе и объемнее. Взревел двигатель. Перекликались люди. Берег приближался невыносимо медленно. Отчаянный вопль, как пулей по сердцу! — Журбинцев неосторожно навалился на поврежденную конечность и свернул ее окончательно — свалился на бок, обхватил лодыжку. Жанна рухнула на колени, затрясла его за плечи. Он потрясенно смотрел ей в глаза, и ничего не говорил. А потом с ним что-то произошло. Прошел ужас. Дрогнуло лицо, Журбинцев робко улыбнулся. Взял партнершу за руку… Но не тут-то было — Вадим и Борька дружно подхватили его под мышки, поволокли к реке. Валюша завертелась вокруг стоящей на коленях Жанны…
— Оставьте меня, да бросьте же, говорю… — бормотал Журбинцев. — Сам пойду, не маленький…
Кинулись обратно, схватили в охапку цепенеющую Жанну, погнали, награждая тумаками. Вода звонко журчала на перекате. Собаки лаяли уже совсем близко, захлебывался дизель. Последние метры были самыми отчаянными. Вадим не боялся переплывать местную «Урал-реку» — не будут в них стрелять на поражение. Не такие же кретины! Бросил последний взгляд на изможденную группу. Борька, тяжело дыша, со страхом озирался, пристраивал автомат за спину; Жанна тихо молилась речным богам. Журбинцев самостоятельно ковылял последние метры, в лице ни кровиночки, автомат волочил за ремень. Вадим остановил волчком вертящуюся Валюшу, встряхнул и поволок в холодную осеннюю реку.
— Кольцов, я утону, честное слово! — верещала с надрывом девчонка. — Я плавать умею только в ванне! Да будь ты человеком, в конце-то концов!
Подумаешь, какие нежности. Плавать она не умеет. Валюша явно преувеличивала. Заработала ножками, загребла, словно пароход лопастями — любо-дорого посмотреть — глаза навыкате, объяты ужасом… Где-то слева бултыхнулся Борька. Вадим не чувствовал холода. Три размашистых гребка — и, яростно работая руками, не давая металлу с одеждой утянуть его на дно, лег на спину. Жанна вошла в воду (незачем пробовать — холодная вода!) — мордашка синяя, с губ слетают крепкие выражения. Надула щеки, поплыла. Максим замешкался. Не понравилось Вадиму выражение его лица. Уж больно равнодушное. На обрыв, зловеще рыча, неуклюже взгромоздился армейский «Урал». Заглушил мотор. Прибыли. Несущихся собак это чудище опередило на мгновения. Три немецкие овчарки — серо-бурые, с огромными мохнатыми мордами, — отчаянно лая, перемахнули обрыв. Брошенные поводки волочились по земле.
— В воду, Макс! — едва не хором завопили Вадим с Борькой.
— Плывите, догоню, — отмахнулся Журбинцев. Неуверенно сделал шаг к воде, взвыл от боли, подкосился, рухнул на колено.
— Ублюдок, Макс! — отплевываясь, вопила Жанна. — Ты обещал, что поплывешь! Сволочь, а ну ныряй!!!
Поздно было нырять. Журбинцев обернул к плывущим бледное лицо. Улыбнулся виновато — как будто прощения просил за некрасивый поступок. Овчарки, повинуясь резкой команде, прекратили гонку, забегали под обрывом. Появились фигуры в камуфляже — расхристанные, запыхавшиеся. Глаза злые, щетина отсвечивает. Распахнулись двери «Урала», прозвучал повелительный окрик:
— Всем назад! Стреляем!
Какая каша варилась у Журбинцева в голове? Относительно благополучный исход его уже не устраивал. Надоело все. Злость душила. Он поднял ствол… Ожесточенно загребая, Вадим увидел, как затрясся автомат, выплевывая свинец. Пули стучали по обитому войлоком радиатору, разбили фару. Разлетелось стекло в кабине. Боец в камуфляже рыбкой полетел в траву. Другого зацепило в ногу — визг поднялся страшный! Максим невозмутимо отцепил магазин, приделал запасной, еще раз обернулся к плывущим. Дрогнуло лицо. Подмигнул!
— Шайтан, взять!!! — истерично завопил раненый. Зверюга рванулась, понеслась, оскалив пасть. Сорвались еще две.
— Отставить!!! — взревел командный голос.
Полный кретин. Не понимают собаки команду «Отставить»! Не солдаты же… Скрипя зубами в бессилии, Вадим наблюдал, как первый пес, нашпигованный свинцом, кубарем катится по склону, как остальные сбивают Макса с ног, он пытается закрыться руками, молотит пятками, одна из бешеных собак впивается ему в запястье, другая рвет горло, топча грудь сильными лапами, — кровь фонтаном, хрип, люди прыгают с обрыва, что-то кричат, отгоняя собак; визжит, захлебываясь, Жанна, пули вспарывают воду, перекрывая путь, а сам он орет чужим, срывающимся голосом:
— Всем плыть, не возвращаться!.. Не будут они нас убивать!..
Достаточно уж смертей. Живые им нужны. Огонь на устрашение превращался в озлобленный стальной ливень. Вода бурлила перед головами плывущих. Одна неловкая пуля — и пока… Почуяв песчаное дно, Вадим активнее заработал руками, выбросил на берег автомат, поплыл вразмашку к задыхающейся Жанне, схватил за шиворот, поволок на отмель. Борька выбрасывал на берег плюющуюся Валюшу. Люди в камуфляже, сообразив, что номер с устрашением не прошел, пришли в ярость. Пугаясь, рассыпались по берегу, какой-то бородатый, долговязый мужик что-то отрывисто кричал в рацию. Плыли собаки, задрав в небо остроносые морды.
— Бегите… — прохрипел Вадим, падая за обросшую ивовым молодняком кочку. — До леса метров двести, чего ждете?
Борька поднимал надрывно кашляющую Жанну — она решила, что самое время начать передвигаться на корточках.
Валюша изрыгала проклятья, подпрыгивала, грозила кулачком заклятым врагам. Когда с дальнего берега застучали длинные очереди, а кусты затряслись от града пуль, все попадали.
— Ползите отсюда! — теряя терпение, выкрикнул Вадим. — В кусты, в лес!..
Как долго они там возились, он не смотрел. Внимание было приковано к реке. Дальний берег расплывался, становился серым, призрачным. «Урал» на краю обрыва, люди рассредоточились, больше не стреляли (сделали свое тупое дело). Окровавленное тело в метре от воды… Уцелевшие собаки уже преодолели половину пути и, сносимые течением, приближались к намывному пляжу. Кольцов упер локоть в кочку, досчитал терпеливо до пяти, совместил штырек мушки с прорезью прицела, начал ждать, когда мишень приблизится. Ушастая голова с горящими глазами возникла под обрезом мушки. Очередь подбросила ствол. Пули кучно свалились за левым ухом псины… Не пристрелянный автомат, беда. Он сместил ствол и снова затаил дыхание. Раньше надо бить, с упреждением. Не доводилось еще Вадиму стрелять по собакам. Так же тошно, как по людям… Грохнуло. Голова ушла под воду, а вода на короткий миг окрасилась красным цветом. Вторая псина прыжками выскочила на отмель и, не теряя времени на отряхивание, понеслась к цели. Вадим ударил в упор. Передние лапы подломились, задница взлетела, собака завертелась. Звериный рык сменился жалобным поскуливанием. Затряслись макушки кустарника — разъяренные боевики явно презрели приказ не убивать. Отчаянно рискуя угодить под неловкую пулю, Вадим перекатился и опрометью бросился в кусты…
Давно освоенная житейская мудрость: хорошего бегуна пуля не догонит… Кольцов нагнал их только потому, что у Жанны приключилась неприятность: лопнула застежка на джинсах, разошлась молния, и моложая женщина, брызжа слезами, кубарем покатилась по траве. Валюша, что-то съерничав про «гимнастку на трапеции», увернулась от оплеухи Бориса и принялась остервенело махать Вадиму. В лес вбежали всей ватагой, открывая неведомое по счету дыхание. Людей в группе становилось меньше — появлялась мобильность. Вадим повел беглецов на север, через глубокий овраг, за оврагом повернул налево и, словно бы не слыша причитаний за спиной, нырнул в низину, заросшую желтеющим смородинником…
Этот безумный прорыв растянулся на целый час. Бежали до потери ощущений, до розовых звездочек в глазах. Когда совсем становилось невмоготу, переходили на шаг, брели, обнимая сосенки, постепенно ускорялись, чувствуя за спиной погоню, срывались на рысь. В одиннадцать утра, когда поднялось красное солнце, и новый день бабьего лета расцвел бурными красками, их постиг жестокий коллапс. Длинные узоры светотеней бродили по лицам. Жанна лежала, разбросав руки, невидящими глазами смотрела в небо и от трупа отличалась только тем, что тихо плакала. Валюша же ничем не отличалась от маленького, жалобного трупика…
Вадим очнулся от хруста — это Борька, здорово похожий на невыспавшегося зомби, заготавливал хворост для костра. Кольцов спохватился — во сырой земле, в сырой одежде… А как же планов громадье, когда все дружно свалятся и умрут? Он на корточках дополз до Валюши, потрепал вялое плечико. Из-под мокрой шапочки показался мутный глаз.
— Тепло ли тебе, девица? — поинтересовался Вадим.
— Да живая я, Кольцов, — сипло выдавила девочка. — Лежу вот, думаю…
— О чем ты думаешь, Валюша?
— О том, что не все прогулки одинаково полезны. Костерку бы сейчас, Кольцов!
…Трещал большой пионерский костер, вокруг которого на ветвях живописно красовалась одежда. Никто не смущался своей наготы. Жанна в трусиках и черном от грязи бюстгальтере сидела в угрожающей близости от огня, оцепенело смотрела на пламя. Борька ворошил угольки. Валюша простуженно чихала, умудряясь между чихами жевать смородиновые листья. Вадим из старой скрепки, завалявшейся в кармане, мастерил застежку Жанне на джинсы. Хоть какое-то занятие. Оба сегодня потеряли близких друзей… Бесполезной кучкой валялись сотовые телефоны. Батарейки сели, зарядники остались в багаже, розетками тайга не обеспечена, сеть глухие места не покрывает…
— Покушать бы сейчас, — тоскливо проговорила Валюша.
— А в сумке пачка печенья была, — встрепенулся Борька. — С ротонды на себе таскал. Берег на черный день…
— Здорово, — обрадовалась Валюша, — а какого печенья?
— «Юбилейного», — могильно вымолвил Борька, — от фабрики «Большевик».
— Класс, — сказала Валюша, — мои любимые.
Опять уставились на костер, постреливающий сухим валежником. Каждый думал о своем.
— Нас периодически убивают, — глухо вымолвила Жанна.
Все вздрогнули — уж больно зловеще прозвучал ее голос.
— На первом этапе наших приключений погибли трое — самые слабые и неподготовленные… Затем погибли еще трое… Максим погиб, Катя… Не нужно было нам идти к тете Глаше… — красивые глаза наполнились слезами, Жанна всхлипнула.
— Двое, — пробормотал Борька, — Коляшу Сырко предлагаю не рассматривать.
— Но он ведь тоже погиб, — возразила Жанна, — и мыкался вместе с нами… — Голосок ее делался тише, паузы длиннее. — Кто из нас погибнет следующим?
— А кто-то должен? — насупился Борька.
— Конечно, — Жанна подняла удивленные глаза, — это рок, как вы не понимаете? Очень просто. Никто не хочет, чтобы мы умирали. Мы не хотим, враги не хотят. Но почему же мы умираем один за другим? Чудно, да? И мне почему-то кажется, пока не умрет последний…
— Страсти-то какие, — пробормотала Валюша, — воистину Христовы. А ля Рухляда. А может, нам вспомнить про закон жанра? Там тоже все должны умереть. Ты где дерьма такого набралась, Жанна? Меня вот тоже дико прет и колбасит, но что-то не припомню, чтобы я тут с вами собиралась загнуться. Страшновато было — это да. Особенно, когда Коляше граблями по заднице врезала. Ну, все, думаю, сейчас он меня оприветит… Или когда Кольцов меня в воду тащил — палач несчастный…
— Довольно дискутировать, — поморщился Вадим. — Фатализм сегодня не в чести, и слово «рок» мы будем признавать только в музыке. Хватит! — Вадим сам поверил в правдивость своих слов. — Больше никто не погибнет. К черту жанр и фатализм. Пора переходить в наступление, граждане. Другого пути я не вижу. Информацию — из первых рук. А ради этого придется немного попартизанить…
— Ты такой весь возвышенный, — уважительно заметила Валюша. — Знаешь, Кольцов, твоя вдохновенная физиономия неплохо бы смотрелась на баррикаде.
— А я бы водочки сейчас хлопнул, — мечтательно произнес Борька. — Причем в неограниченном количестве. Ни одна зараза тогда не пристанет.
— Кроме милиции, — кивнул Вадим, — и парочки других контор. Давайте думать, что мы имеем на сегодняшний день. Во-первых, деньги…
В сосредоточенном молчании каждый чах над своим златом. Валюше в этом плане досталось меньше забот, чем остальным. Мокрый, сплющенный самолетик из десятирублевой купюры, заныканный в глубине курточки — по меткому замечанию самой же Валюши, это даже пересчитывать не надо. «На представительские расходы», — хмыкнул Борька. Жанна также не удосужилась облечь свою наличность в водонепроницаемый пакет, вследствие чего пришлось извлекать эту жалкую лепешку из сохнущей одежды, бережно рассоединять и просушивать каждую купюру. Четыре сотенные банкноты превратились в жевательную бумагу, остальных насчитали пять тысяч девятьсот двадцать рублей и сразу почувствовали, как поднимается настроение. «И на водку хватит, — пробормотал окрыленный Борька, — и пожрать по-человечески, и на баб, и на пыльный номерок в гостинице…» — «Я добытчица али кто?» — скромно пробормотала Жанна.
Мужская часть свежесформированной боевой единицы столь сказочным богатством не владела. Вадим, стыдливо гримасничая, насчитал тысячу триста (зато сухих), Борька вытащил на свет тройку пятисоток в «пластике», подумав, добавил мокрую сотенную из кармана, затем еще раз подумал и добыл из фланелевой рубашки четыре слипшихся червонца, которые сразу же отправил на просушку.
— Сейчас посчитаю, — деловито сказала Валюша и заостренным концом веточки принялась что-то рисовать на земле.
— Не трудись, деточка, — фыркнула Жанна. — Восемь тысяч восемьсот семьдесят рублей. Триста баксов. Тьфу.
— Ловко, — восхитилась девочка. — А как это ты?
— Не знаю, — пожала плечами Жанна, — я просто вижу в голове итоговую сумму.
— Ах, да, — вспомнила Валюша, — вы же у нас вундеркинды недоделанные.
— Вот и я настаиваю, — улыбнулся Вадим. — Нам надо мобилизовать все свои немеркнущие способности и заставить противника нас уважать.
— Да уж заставили, поди, — покосилась на него Жанна.
— Безусловно, — согласился Вадим, — но этого мало. Что мы хотим? Достигнуть желаемого или сделать вид, будто желали достигнутого? Это разные вещи. Выношу на обсуждение тему: ждут ли нас в Славянке? На всякий случай хочу предупредить: это единственное поселение в округе, куда мы сможем попасть сравнительно безболезненно. Повторного прорыва через тайгу наши ноги не выдержат. Свалимся.
— Да мы с ума сойдем, — крякнула Жанна.
— Подожди, Вадим, — задумался Борька, — сегодня рано утром — ты в бане как раз развлекался… извини. Словом, тетя Глаша, покойница — царствие ей небесное — спустилась с чердака, загремела кастрюлями, и мы с Максом на кухне перекинулись с ней парой слов. Та дорога вдоль реки, что мимо деревушки, ведет из Новолялино в Славянку. До Новолялино — больше ста верст — тайга, машины почти не ходят. До Славянки ближе — верст двадцать. Восемь километров по реке, затем поворот и мост. Прямая трасса на Славянку. За мостом развилка — вливается большак из Ромашек. А на ней движение поинтенсивнее будет. То есть к северу от места слияния двух грунтовок начинается нормальная дорога, где машины бегают одна за другой. Мы прошли от реки километра четыре…
— Ага, — возбудился Вадим, — еще четыре на запад — и дорога на Славянку? Ну что ж, дорогие, будем рисковать. Ворвемся отчаянно в большой, белокаменный город?
К часу дня четверка беглецов навязчиво напоминала Кудеярово воинство. Грабить проезжие тарантасы и обозы в таком состоянии — наиболее уместное занятие. Отдохнули в лесу и короткими перебежками перебрались в водоотводную канаву, заросшую еще не зажелтевшим кустарником. Дорога здесь делала поворот, обтекая покатый лесистый холм. На обратную сторону холма, откуда открывался вид на трассу, и был откомандирован Борька с автоматом. Женщина и девочка отдыхали на дне канавы, временами отпуская ядовитые замечания, Вадим определился в дозорные — грыз травинки на краю обочины и старался не выделяться.
Уснуть не позволял периодически гремящий транспорт. Дважды из Славянки проезжали грузовики с открытым кузовом. Протарахтел трактор, обдав Вадима ароматным смогом. Из Ромашек проследовал рейсовый автобус, напичканный старушками в платочках. Интереса к данному чуду техники оседлавший возвышенность Борька, похоже, не проявил, и правильно сделал. Прогремел пустой лесовоз. Унялся грохот, и снова стало различимо птичье пение в лесу.
Кольцов все-таки уснул. А потом зашуршала трава, и, бренча амуницией, в канаву свалился перевозбужденный Борька.
— «Четверка» за холмом, Вадим… В Славянку пыхтит. Отлажена, исправно едет — за версту видно. С «цэ-о-два» у нее, правда, непорядок, но нам какое дело? Дорожная полиция не докопается. Решайся, Вадим. В салоне двое.
Он давно уже подметил — как только речь заходит о конструкциях из железа, Борька начинает нездорово возбуждаться, глаза загораются. Он и сам в предчувствии события ощутил прилив адреналина. Увлекательное, должно быть, занятие — разбойный промысел.
— Валюша, деточка, просыпайся, — взволнованно зашептал Вадим, — час твой звездный настал. А ну, подъем на вахту…
— Опять спасать человечество? — забурчал голос из канавы. — А я думала, уже спасла, когда ваши задницы из подвала добывала…
Из кустов, нелепо чертыхаясь, выбрался смешной полусонный чертенок — Кольцов насилу удержался, чтобы не рассмеяться. Бывают же в жизни неоднозначные моменты…
Голосование несчастной крошкой прошло сравнительно гладко. Белая «четверка» в живописных разводах выпрыгнула из-за поворота. Валюша уже мялась на посту. Понурая, потерянная, с низко опущенной головкой. Подняла руку и уронила — как будто была привязана к ней гиря. Разве сможет кто-то равнодушно проехать мимо жалкой девчушки? Сработали тормоза, машина остановилась, не доехав до Валюши. Показался пухловатый небритый тип в штормовке. Вылез из машины, посмотрел по сторонам.
— Ну, чего ты маешься, крошка?
— Помогите, дяденьки… — заученно забубнила Валюша. — В лес ходили с мамкой за грибами, потерялась, заблудилась, две ночи не ела … (Вадим поморщился: только волки едят по ночам — если охотятся).
Но Валюша и про волков вспомнила — как убегала от разъяренной стаи, как свалилась в канаву, переела волчьей ягоды (живот распух, как у беременной), а потом ее олень, вернее, лось поднял на рога и едва не припечатал к дереву. Что никакая она не цыганка, не бродяжка, проживает в хорошей рабочей семье и пуще жизни мечтает очутиться дома. Валюша явно переигрывала. Но это словоблудие на пухлого аборигена впечатления не производило. Он практически не слушал. Задумчиво постучал по капоту, еще раз посмотрел по сторонам, облизнул уста. Неторопливо подошел и погладил ребенка по головке. Валюша немедленно втянула голову в плечи.
— Конечно, деточка, — произнес каким-то обволакивающим маслянистым голосом субъект, — все мы люди, все мы сердобольные… Увезем тебя, ты только не волнуйся и не бойся…
А ведь он даже не спросил, куда везти, отметил Вадим. И Борьке в поведении мужика что-то не понравилось.
— Отдаем Валюшу в плохие руки, тебе не кажется, Вадим? Пошли, накостыляем этому козлу?
— Пойдем, крошка, — вкрадчиво бормотал маслянистый, поглаживая Валюшу по шапочке. — Пойдем, тебе у нас будет хорошо…
Отворилась дверца, и показался еще один тип — нахохленный, странный. Смерил девочку маленькими острыми глазками в очках. Уж больно этот тип смахивал на незабвенного Коляшу Сырко. Постарше, потяжелее, но похожий тип. Валюша вздрогнула, напряглась. А тип все так же воровато посмотрел на пустую дорогу, приблизился мягкой поступью.
— Подвезем девочку, Шура? — елейно осведомился маслянистый.
— А отчего бы не подвезти хорошую девочку? — риторически спросил очкастый. — Поехали с нами, цыпленок.
— Спасибо, — отважно кивнула Валюша. — С удовольствием. Без вас.
— Не понял, — насторожился очкастый. Напарник слюняво облизнул губы и взял Валюшу за плечо.
— Ну, Кольцов, — взмолилась Валюша, — хватит уже издеваться…
Вот именно. Делать дело надо, а не выделываться.
— Снято, господа, всем спасибо, — объявил Вадим, с автоматом наперевес выходя на дорогу. — Отпусти ребенка, педофил несчастный, а то щас в ухо дам.
Пухлый перетрусил. Отпустил Валюшу, схватил, снова отпустил. Девочка сплюнула ему под ноги и на всякий случай отодвинулась.
— Дождались, блин. Пропадай, ребенок. Любитель ты поизмываться над людьми, Кольцов.
Очкастый дернулся к машине.
— Стоп-стоп, — сказал Вадим, клацая затвором. — Не спеши, дружище. Вдох глубокий, ноги шире.
— И без дури, — выбрался из кустов, опираясь на приклад, улыбчивый Борька. — Вы учтите, парни, мы народ простой — сперва стреляем, потом знакомимся. Не надо эксцессов.
— В чем дело? — проблеял очкарик. Маслянистый при виде сразу двух автоматов стал какой-то деревянный.
Проехал грузовик с подпрыгивающими пустыми бочками. Борис стыдливо спрятал автомат за спину. Вадим не стал — вряд ли водила остановится и начнет особо интересоваться. Выкарабкалась Жанна — ругаясь и причитая. Снисходительно посмотрела на всех присутствующих и, держась за бок, побрела занимать лучшее место.
— Рожи ваши не понравились, — объяснил Вадим. — Вы чего к ребенку пристали? Не хочет она с вами ехать, понятно? А с нами хочет. Так что извиняйте, мужики, давайте без концертной деятельности. Спускаетесь в канаву и сидите. Уезжаем — вы выходите. Элементарно, как мычание.
— Это моя машина… — вякнул маслянистый.
— Убью, — пообещал Борька, вскидывая автомат. — В канаву, падлы, кому сказано!
Язык силы эти падкие на малолеток господа понимали в совершенстве. Состроив обиженные морды, они друг за дружкой попадали в канаву и стали оттуда злобно зыркать.
— И ни звука, — предупредил Вадим, — а то сварганим опыт на чьей-то шкуре — существует ли жизнь после сорока. Да не трусьте вы, граждане, — смилостивился он на прощание, — заберете свою тачку в восемь вечера с привокзальной площади города Славянска. Да никакой милиции, а не то мы еще поглядим, стоит ли вам раздавать такие щедрые подарки.
— Клевая тачка! — воскликнул Борька на втором километре от точки экспроприации транспортного средства. — Блеск! Трансмиссия отлажена, разгон, маневренность! Для совковой машины просто невероятно… Знаешь, Вадим, мне кажется, это не тольяттинский движок… — Борька навострил ухо. — Погоди-ка, сейчас прислушаемся…
— Слушай, Кольцов, — встрепенулась Валюша, с удобством сложившая лапки на колени Жанны (брюнетка по непонятной причине не возражала), — а вот эта фраза — про Славянку, привокзальную площадь и восемь вечера — это из какого-то фильма, или ты сам выдумал? Она что-то значит?
— Да как тебе сказать, — пожал плечами Вадим, — как в песне, Валюша: заиграла в жилах кровь коня троянского… Поживем — увидим.
Насладиться покоем и беспечной ездой им так и не удалось. Борька, у которого за четыре дня истосковались руки по «штурвалу», решил оторваться за каждый напрасно прожитый день. С улюлюканьем обогнал тихо ползущий, набитый старушками автобус и, испытывая несравненный кайф, пролетел в сантиметрах от гудящего, груженного ржавыми трубами автопоезда. Вынесся на правую обочину, ухитрившись сделать вираж на одних левых колесах (правые при этом зависли над водостоком), и, не снижая скорости, помчался на середину дороги.
— Борька, прекрати! — восторженно визжала Жанна. Валюша зажала зачем-то уши и верещала горластой сиреной.
— Обожаю я это дело, — вдохновенно объяснял Борька, — душа гуляет. Но разве это скорость?
Он включил последнюю передачу. Промелькнуло что-то невнятное, ползущее навстречу. Антураж менялся с частотой непрерывного вращения калейдоскопа. То сосенки, то околки…
— Борька, не дрова же везешь, — взмолилась вконец отбившая бока Жанна. — А вдруг перевернемся?
— Ну, это вряд ли, — Борька обернулся и подмигнул (удивительно, но машина как-то самостоятельно вписалась в пологий поворот). — А вот в березу — легко… Да не дрейфь, боевая подруга, Борька Уралов — лучший водила в столице всея Сибири. Без ложной скромности говорю. На ногах хожу неуверенно, а вот за рулем — как в собственной семейной постели. Меня и жена-то видит, если только в машину заберется… Теща тут на прошлой неделе погостить из Соликамска прибыла — так меня на пару вечеров и хватило: ведь ее, как ни корми, в лес, что характерно, не убежит. Вот и забурился я на всю неделю в мастерскую — сутками напролет машины обкатывал, просто из сил выбивался, пока жена не позвонила: дескать, надо бы маму дорогую на вокзал отвезти. Тут я, конечно, не подкачал, показал ей класс безопасной езды по городу… Теперь не знаю, приедет ли еще. Тошнило ее что-то перед поездом. Изумительная женщина. И руки мои настолько сроднились с баранкой, а теперь вот представьте, четыре дня по тайге, пешком, в полной безнадеге…
Он мог болтать до бесконечности, пока бензин не кончится, совершенно не понимая, о чем говорит, но тут внезапно оборвался лес, и открылось огромное травянистое поле. На краю горизонта виднелись окраинные домишки крупного поселения — длинные фермы, промышленные трубы… Едва ли в данной местности помимо Славянки имелся крупный населенный пункт. Отчасти это предположение подтверждали игрушечные вагончики товарняка, мелькающие в полутора верстах за лесополосой. А впереди, у околка из трех березок, виднелась унылая бензоколонка. Коммерческий киоск, у которого кто-то отоваривался. Пара легковушек.
— Тормози! — в унисон ахнули оголодавшие Жанна и Валя.
— А ну-ка, Борька, сделай остановку, — поддержал Вадим. — Затаримся — и в путь.
— Увы, коллеги, не могу, — пробормотал внезапно бросивший балагурить Борька. Он пристально смотрел на дорогу. — Поправьте меня, если я в чем-то неправ, но, боюсь, за деревьями пост…
Серый «уазик»-буханка мирно стоял у дороги. Из-за куста показался человек, и автомобиль на краю обочины сразу перестал казаться мирным. Человек изобразил знак — вполне добродушно. Пока он не стрелял, но автомат многообещающе висел на груди, а правая ладонь поглаживала затворную раму. Не мог он против солнца разглядеть, кто сидит в машине.
— Недолго музыка играла, — расстроился Вадим, взводя затвор.
— О, нет… — одновременно простонали Жанна с Валюшей. У них неплохо получалось на пару — не сроднились бы.
— Чепуха, — зловеще оскалился Борька, подаваясь вперед. — Объявляется акция: «Быстрая реакция». Пристегните ремни безопасности. Держитесь, бабоньки…
Он вроде бы замедлил ход, выезжая на обочину. Субъект с автоматом расслабился. Стала хорошо различима квадратная голова, кепка на затылке. Кулак, постукивающий по открытому рту, — не высыпаемся, боец? Внезапно Борька резко переключился на третью скорость, утопил в пол педаль газа. Вадим почувствовал, как его вжимает в спинку кресла. Субъект растерялся. Вскинул автомат — Борька вывернул руль, направляя капот в лобовую, — субъект совершил блестящий прыжок, уходя за обочину, а «четверка» в следующую же секунду выровняла курс. Трясло безбожно. Было видно, как постовой, яростно жестикулируя, выбегает на дорогу, «уазик» разворачивался, постовой прыгнул в кабину, стартовала погоня…
— Я правильно сделал? — покосился Борька. — Или будем рассчитывать на успехи дипломатии?
— Ты умница, Борька, — похвалил Вадим. — Теперь давай отрываться от погони и теряться в Славянке.
— Без проблем, — хохотнул Борис. — Представь себе, что мы уже затерялись… Эй, синьоры-синьорины! — он откинул голову, чтобы поняли, к кому обращается. — Сползите-ка на пол, хорошенько закройте головы и без лишней ругани. Чует мое сердце, будут по нам стрелять.
— О, блин, никакой перспективы! — патетично воскликнула Жанна. — Посмотрите, на кого я с вами стала похожа!
Вадим посмотрел. У Жанны лихорадочно блестели глаза. А в целом в стрессовой ситуации женщина смотрелась выигрышно. Кольцов почувствовал легкое жжение под ребрами. Стыдно стало.
— Не жеманься, дорогая, — засмеялся Борька, — красивая женщина, как хорошая книга, — должна быть немного потрепана…
— Да ну вас в баню, говоруны, — проворчала Валюша, зарываясь под сиденье.
События разворачивались сами собой, от Вадима зависело немногое — оставалось лишь сидеть скованным статистом. Половину поля уже отмахали, дорога петляла, не давая толком разогнаться. Набитые в «буханку» исправно отрабатывали заказ. Машину вел такой же бесшабашный водила, как Борька. Пару раз ему удавалось сократить дистанцию, и тогда в окне появлялся орущий человек, стрелял по колесам, мазал и на некоторое время убирался в машину. Едва ли при такой болтанке он мог попасть. Угрозу представляла лишь шальная пуля. Встречные машины испуганно прижимались к обочине. Водитель вишневой «Газели» оказался неопытен и впечатлителен: не вник в ситуацию, решил, что стреляют по нему и, забыв про тормоза, съехал в поле, где и разбил вдребезги кузов.
— Водитель трамвая номер тринадцать! Прижмитесь к обочине и остановитесь! — демонически хохотал Борька.
Славянка неуклонно приближалась, дома из игрушечных становились большими и неказистыми. Догнать «четверку» у сидящих в «уазике» шансов почти не было. И все бы шло нормально, не подоспей к работникам таинственной конторы нежданная подмога. Джип, уделанный хромированными трубами и фонарями, несущийся со стороны Славянки, легко бы мог сойти за встречный, не приди ему в голову дать по тормозам и замереть поперек дороги. Распахнулись двери, полезла толпа.
— Опаньки! — рявкнул Борька. — А я-то все гадаю, почему так скучно стало… А ну, держитесь, братишки и сестренки!
В салоне мату стало тесно. Под рев из четырех глоток «четверка» проделала цирковой номер: исправно пройдя тормозной путь, встала перпендикулярно трассе — носом на восток (а джип стоял на север). Но толком даже не замерла — ловко манипулируя рычагами, Борька взял с места в карьер, а дальше все завертелось, застучало. Покачнулось небо. Но с землей местами не поменялось, — проявляя недюжинный талант, Борька удержал машину на колесах. Громыхая железом, «четверка» пронеслась по воздуху. На выходе из смертельного пике он что-то проорал. Тряхнуло зверски. Снова лихорадочная работа трансмиссией, движок взревел, как мастодонт, машина запрыгала по рытвинам, «милые синьоры-синьориты» перестали реветь благим матом, а жалобно заскулили — орать уже было невмоготу. Вадим почувствовал канонаду в ушах — предвестие приступа. Где его Катя, способная снимать боль?
Погоня на этом безупречном номере отнюдь не прервалась. «Уазик» медленно скатился с горочки и, набирая скорость, подался за догоняемым объектом. По колдобистому бездорожью, что ни говори, проходимость у него лучше. Толпа, вывалившая из джипа, вновь рассаживалась. А Борьке вся эта эквилибристика смертельно надоела. Бег зайца по полям до плачевного состояния? В наполеоновские планы это не входило. Уралов лихорадочно вертел головой — мысли бурлили чуть ли не распирая яйцеобразный череп. «Буханка» наезжала на пятки, уже из каждого окна торчало по орущей физиономии. Стреляли по шинам, и это начинало приобретать угрожающий характер. Борис принял решение — изменил курс на тридцать градусов и направил автомобиль к лесополосе перед железнодорожным полотном. Равнина становилась покатой, рытвины чередовались кочками, разреженные очажки разнотравья маскировали ловушки и преграды. Но Борька как-то нюхом их чуял. Как он вычислил канаву в стороне от россыпей буро-желтого известняка, только Богу ведомо! Этот номер Вадим никогда не забудет. Машины неслись по пологой равнине практически впритык. Казалось, Борька сбавил обороты. Затем лихорадочно врубил четвертую, что в условиях бездорожья — полное безумие, выжал газ до упора, вцепился в руль, высунув язык от усердия. Трясло, как на вибростенде. Каменные россыпи приближались, вставали глыбы, словно мертвецы из могил — угрюмые, холодные… «Буханка» нагоняла, противно дребезжа листами обшивки. Крики, ругань…
— Тормози! — завизжал Вадим. — Разобьемся на хрен!
«Пилот» и сам, похоже, посчитал, что достаточно искушений. С отчаянным воплем Борька надавил на тормоз, одновременно натягивая ручник. Почему машина не перевернулась — уму непостижимо. В последний миг он крутанул баранку, автомобиль сделал прыжок и на гаснущей инерции, практически без тяжелых последствий, долбанул камень правым крылом. Борька взвыл, насадив печень на рычаг трансмиссии. Вадим ударился плечом и под треск ломающегося металла сообразил, что жизнь продолжается.
— Я живая, — быстро сказала Валюша. — За меня не волнуйтесь. И Жанна живая.
— Черта с два… — простонала Жанна. — Какая боль… Борька, я понимаю, что это ты нарочно, на прощание, чисто по приколу, но объясни, пожалуйста…
Дикий рев из луженых глоток оборвал ее монолог. Водитель «уазика» делал все возможное, чтобы не врезаться ни в камни, ни в прилипшую к скале «четверку». Тормозил он медленнее, чем гнал. Водитель вывернул руль, «буханка» ловко увернулась от поцелуя с камнем, на этом, собственно, ловкость и закончилась. Канаву, благодаря которой было затеяно представление, он перепрыгнуть не смог. Забористый мат накрыл пространство. «Уазик» просто ухнул в яму передними колесами! Двоих швырнуло в ветровик. И снова как в замедленной съемке: разлеталось со звоном стекло, двое незадачливых, по плечи окровавленных мужчин, вывалились, махая конечностями, задние колеса зависли, бешено вращаясь, а Борька невозмутимо включил передачу, отклеился от камня и, беззлобно ворча: «Долболобы, блин…», порулил в объезд каменистого участка…
Джип догнал их на восточной окраине Славянки, у ворот когда-то передового заводика металлоизделий (доска почета зияла пустыми стальными глазницами). Он мчался наперерез, через поле, светя фарами, сверкая хромом, демонический, мощный, неустрашимый. Любимый цвет Генри Форда. «Любого цвета может быть машина, — говаривал легендарный автопромышленник, — если она черная». Девчата так и не поняли, что происходит. Да и Вадим не сразу сориентировался.
Выезжая на объездную дорогу, Борька внезапно страстно ругнулся и погнал напрямую — к заводику, выходящему на околицу. Пролетел куцый парк со стриженой сиренью, у проходной резко повернул, наверняка сделав заикой мирного работягу, выносящего с завода рулон жести, и погнал по узкому переулку. Тут и решил Вадим обернуться. Неспроста загоношился Борька. Четыре женских глаза, объятые страхом и вопрошающие — чего, мол, там сзади? А сзади все по-старому: черный монстр вторично чуть не сделал заикой работягу с рулоном и прочно сел на хвост.
Промчались мимо очередного предприятия с циклопическим названием «Атлант» — здесь трудяги сгружали с грузовика допотопные скамейки для ленинской комнаты. Бараки, стайка алкашей у продуктового магазина, погреба, поросшие бурьяном. Перелетели дребезжащий мост через речушку. Частный сектор — добротные бревенчатые дома, кирпичные заборы. Школа в окружении древних тополей — уроки кончились, ни детишек, ни «лежачих полицейских», и слава богу… Резкий поворот в проулок между гаражами, пустырь со свалкой бытовых отходов, завалившиеся хибары, пенсионер с палочкой, задумчиво смотрящий вдаль. Заколоченное ЖЭУ. Снова поворот — сквозной переулок, красная калина, приличные дома в две шеренги. Заборы в строгую линию. Было видно, как в открытые ворота въезжает неплохо сохранившийся «Москвич».
Борька действовал экспромтом. Имелась неплохая возможность со свистом пролететь переулок и затеряться в перехлестах улочек. Но он пошел иным путем. Резонно полагая, что секунд пятнадцать в запасе есть, Борька принял нестандартное решение: в краткий миг домчался до ворот, во чреве которых исчез «Москвич», и резко повернул налево. Хозяин «Москвича» — седоватый мужик в свитере — как раз заехал на площадку, покинул машину и подходил к воротам, чтобы закрыть. Удивление, когда в родной двор внеслась лучшая машина, обогнула «Москвич» и втиснулась впритирку между крыльцом и открытой дверцей, было трудно описать.
— Все, — сказал Борька, отбрасывая голову на подголовник. — Я устал. Работай, пехота.
Вадим уже выпрыгивал из машины. Оттолкнул растерянного мужика, подбежал к воротам, запахнул створки. Накидная скоба с лязгом улеглась в прорезь. Не любил он напрягать посторонних людей, но, видимо, это был единственный разумный выход — прав Борька — по проулку с реактивным воем пролетел джип… Успели!
Тишина настала мертвая. Из машины никто не выходил, в доме никаких признаков жизни. Мужик оторопело смотрел — то на Вадима, то на автомат. Из собачьей будки, позевывая, вылез смешной барбос с заспанной мордой. По-видимому, в этом доме проживали почитатели гуманного обращения с животными — барбос не был обременен цепью. Подошел, обнюхал Вадима, удивленно посмотрел на хозяина. Исключительный сторож.
— Спокойствие, гражданин, — обратился Вадим к хозяину пса. — Это не налет, чужого нам не надо, но резких движений лучше не совершать.
Мужик потихоньку оттаивал.
— Слушайте, каскадеры…
— Да нет, мужик, все нормально, — Борька выбрался из машины. — Штуковина проехала мимо ворот, слышал? За нами гналась. Ты не трусь, мы не рецидивисты, крови твоей не жаждем — посидим часок, да побредем своей дорогой разочарований. Одна лишь просьба у нас к тебе — отвори гараж, собственную тачку оставь, где стоит, а свою мы ненадолго упрячем.
— И вторая просьба, — сказал Вадим, — с территории никуда не выходить. Посторонних не пускать. А если посторонние очень веско будут настаивать — ты сегодня никого не видел.
— А третья просьба? — высунулась из машины растрепанная Жанна. — Нам ходить же не в чем. Бичуем пятые сутки. Одежонку бы какую-нибудь с чужого плеча…
— Мы заплатим, — добавил Вадим.
— А про самое главное вы забыли? — выскочила из машины Валюша. — Просьба номер четыре: кушать хочется, дяденька… — Она состроила такую уморительную мордашку, что грохнули все — даже хозяин в свитере робко улыбнулся и озадаченно почесал седые вихры.
— А у меня еще проблема, — добавила Валюша, виновато потупясь, — кроссовки… Они, конечно, улучшенной маневренности, удобные, мягкие, но вот размокли и сели… Я еще в лесу заметила, что иду на костылях, — не могу я ходить на костылях, дяденька, прояви сострадание… Фирма богатая, заплатит. У нее триста долларов в активе.
— Это что, — сказал эрудированный Борька, — я недавно по ящику видел: в Германии изобрели детскую обувь, которая увеличивается в размере при нажатии кнопки. Вот цивилизация, блин…
По мере приятного знакомства выяснилось, что хозяина зовут Альберт Константинович, ушастого барбоса — Каштан, а есть еще и супруга Нина Яковлевна, которая в данный момент на работе, но к вечеру непременно прибудет (вот обрадуется-то). А Альберт Константинович уже отработал — он числится слесарем на автобазе, платить зарплату нечем, поэтому по нечетным работают до обеда, а в пятницу вообще не работают. Так что финансовое положение в семье, как бы это помягче выразиться… В общем, три тысячи рублей (месячный доход) быстро перекочевали в карманы хозяина, и обстановка заметно разрядилась. Нет, не замечал он в последнее время активности людей в форме. Приличные машины по поселку курируют (а приличные машины в Славянке редкость), но стекла у них тонированы, и кто сидит, не видно. А в общем, все по-старому — дом, работа… Не такой уж он охотник болтаться по поселку — хулиганы свирепствуют, уличные преступления, а милиция, как и везде, — робокопами не обеспечена…
Содержимое холодильника быстренько умяли. Расслабление покатилось лавиной. Жанна на подгибающихся ногах добрела до хозяйской спальни, зарылась в подушку. Всхлипнула пару раз по утраченному другу и затихла. Борька опекал непредсказуемого хозяина, развлекая того беседами на автомобильные темы и, не смущаясь, хлопнул пару рюмашек. Валюша заявила, что пошла она в баню — и отправилась, прихватив ребячьи обноски младшей дочери Альберта Константиновича, давно вышедшей замуж и отбывшей в областной центр.
Вадим с отрешенным видом бродил по огороженному двору, внимая звукам улицы. Обещанный час визита растягивался на три — и возникало серьезное опасение, что он растянется до бесконечности — стоит только сесть, зажать автомат между коленями и опустить голову. Закончился очередной этап мучений, начинался новый — ничем не лучше предыдущих. Вокруг будут люди, кто из них враг, кто нейтрален — по одежке не видно, а их всего трое (с половиной), и весьма сомнительно, что на отрезке от Славянки до Н-ска встретится хоть один друг…
Когда калитка в дощатых воротах издала дребезжащий звук, засов качнулся и, встретив стопор, возмущенно задергался, Вадим растерялся. Он мысленно давно покинул Славянку. Автомат подпрыгнул. Подрожал и опустился: сварливый женский голос позвал хозяина по имени. На крыльцо вышел не по-мужски побелевший хозяин. Борька в спину поощрял его действия автоматом. Отворилась банька, показался настороженный лик Валюши. Хозяин впустил дородную женщину с худой авоськой. Вадим закрыл калитку. Лицезреть чужих вооруженных душманов в собственном дворе было как-то в диковинку. Хозяйка выпустила из рук авоську и судорожно перекрестилась. Стеклянных предметов там не было. Глухо стукнуло. Борька кашлянул. «И почему я решил, что в Славянке не осталось друзей? — внезапно подумал Вадим. — Или не был я по жизни ловеласом?»
Вышесказанное, разумеется, не относилось к энергично крестящейся женщине.
Пройдет какой-то час, и мглистая серость окутает провинциальный городок. Улицы погрузятся в безмолвие. Тучи заволокут небо… Редкие прохожие, в принципе, не мешали. Кепка, надвинутая на уши, пыльная телогрейка и палочка, с непривычки бьющая по ногам, создавали толику дискомфорта, но Вадим быстро освоился. Безопасность требовала жертв. Он проковылял, низко согнувшись, то и дело натягивая расползающуюся молнию на брюках, по мосткам через речушку, обогнул стороной автостанцию, на которую прибыл рейсовый автобус, и вышел в знакомый тенистый переулок, заросший рябиной. Соглядатаев не было — он качественно помотал петли. Отворив калитку, для порядка повертевшись по сторонам, побрел к облупленной вывеске. До крыльца, впрочем, не добрался, скептически обозрел знакомую табличку: «Заходите, без вас нам одиноко», и, решив, что лишняя перестраховка не повредит, отправился в обход к заднему крыльцу. Раздвинув ветки ухоженного шиповника, убедился в отсутствии замка и вошел в обставленную пыльными шкафами подсобку.
С персоналом в парикмахерской по-прежнему было туго. Клиенты тоже не баловали. В пропитанном ароматом шипра помещении сидела «временно безработная» Оленька. Сжалась в комочек, аккуратный затылочек вздрагивал от страха. По мутному экрану древнего «Сапфира» за хрупкой, самозабвенно орущей особой носился странный дядька с американским аналогом пилы «Дружба». Этот фильм с добрым названием «Техасская резня бензопилой» Вадим уже видел. Не шедевр, конечно, но с отрубленными конечностями, вскрытыми животами и прочим натурализмом там было все в порядке. И сюжет не муторный в отличие от традиционных ужастиков — полфильма сопли жуют, потом быстренько покромсают народ бензопилой (ножом, крюками, мотоблоком) — и все довольны.
— Здравствуйте, Оленька, — вкрадчиво сказал Вадим. — У вас постоянным клиентам скидки не делаются?
Девушка подпрыгнула — ой! — взялась за сердце и медленно повернула голову. Мужик в телогрейке, конечно, отличался от киношного мерзавца, но, видимо, не сильно, что и подтвердило решительное намерение дать тягу. Вадим поспешно стянул с головы кепку.
— Не надо бежать, Оленька, мы с вами уже встречались. Не припомню, чтобы я носился за вами с бензопилой.
Он выдал, насколько смог, обворожительную улыбку. Обстановка располагала.
— Господи, — икнула парикмахерша, приходя в себя. — Вы Олег, правда? Стриглись у меня в начале недели. Отрасти не успели… Господи, — повторила Оленька, — во что вы одеты?
— Теперь и в новой упаковке, — отшутился Вадим. — Не надо заострять внимание, Оленька. Разве новый имидж не соответствует облику былинного богатыря?
— У вас, наверное, крупные неприятности? — догадалась девушка.
— А это заметно?
— Очень. Лицо у вас стало каким-то серым, и глаза ввалились. Пытаетесь шутить, но у вас так плохо на душе, и лучше бы никого не видеть… В общем, все идет хорошо, но мимо…
— Я ищу друзей, Оленька, — совершенно серьезно сказал Вадим. — Кучка людей угодила в беду, многие погибли, за уцелевшими ведется охота, хотя ничего преступного они не совершали. Если хотите, расскажу вам занимательную историю, похожую на сказку, но с одним лишь условием: никому об этом не говорить. Ради вашей же безопасности.
— Давайте, — боязливо откликнулась Оленька.
«Не закончится ли это дело скрипящей койкой в душном бараке? — с опаской подумал Вадим. — Под назойливый храп больной мамы и пьяные песни соседей сбоку?» Образ убиенной Кати стоял перед глазами, он не мог избавиться от ее касаний, от ее звенящего голоса, настойчиво сверлящего мозг. «Да что ты менжуешься, Кольцов? — почудился Вадиму голосок Валюши. — Один раз не контрабас, расслабься»…
Он упростил свою занимательную историю до кратких тезисов, предысторию опустил, воюющие организации обозвал министерством обеспечения беззаконности и обрисовал трагедию безутешной сиротки до такой степени, что на глаза у Оленьки навернулись слезы. Девушка всхлипнула.
— Знаете, Олег, через полчаса у меня закончится рабочий день. Вы проводите меня?
— С превеликой охотой, Оленька. Вы, очевидно, проживаете на краю Славянки, в неотапливаемом бараке, ваша мама страдает сложным заболеванием, а соседи сбоку до утра поют блатные песни под звон расстроенной гитары?
— Сверху, — улыбнулась Оленька, — снизу до утра ругаются собаки и бродят хулиганы. Больная мама умерла под миллениум, остался отец, он так объелся жизнью, что даже пить не может. Мы почти не общаемся. Он живет воспоминаниями, исключительно на речные темы — Игарка, Индигирка, Колыма.
— Прошу прощения, — смутился Вадим, — интуиция буксует. Вы не замечали ничего необычного в последние дни?
— Замечала, — без колебаний сообщила Оленька. — Утром заходили двое. Странные какие-то, неприятные. То ли в форме, то ли форсят. Зеленая такая одежда, с пятнами. У нас дядя Жора в такой на рыбалку ездит… Вошли, такие все из себя деловые, а я и говорю: подстригаться будем, джентльмены? Им как раз пора. А они заржали, как кони, потоптались, в подсобку заглянули и ушли.
— Ясненько, — Вадим невольно покосился на окно — проехала машина, завывая на ухабах. — Не хотелось бы обременять вас просьбами, Оленька, но вы одна у меня в этом городе. Дело в том, что нам нужна машина до Н-ска. Желательно фургон или микроавтобус. А также шофер, знакомый с объездными дорогами, и чтобы помалкивал. Оплачу бензин и немножко услуги. Подумайте — в этом городе у вас множество знакомых. Кому можно доверять? Кто не прочь подзаработать?
Оля долго молчала, перебирая знакомых с автотранспортом. Поперек лба пролегла морщинка, и печальные глаза зазеленели тоской.
— Вы хотите в большой город? — сработал на упреждение Вадим.
— А вы как думаете? — вздрогнули накрашенные ресницы девушки.
— Приезжайте. Помогу устроиться на работу.
— Да врете вы все, — отмахнулась девушка. — Вам машина нужна. И до города добраться. Вот и обещаете золотые горы. А доедете до дома — позабудете и про «Оленьку», и про свои посулы.
— Я не вру, — Вадим отчаянно боролся с проступившим румянцем. — А если честно, Оленька, то почти не вру. Поговорю с приятелем — у него большая фирма и сеть парикмахерских, которую он собирается расширять. Не хочу лукавить — это будет комната в коммунальной квартире, две тысячи — аренда, семь — зарплата, возможен творческий рост, но, сами понимаете, не такой, от которого захватывает дух. Но это город, не забывайте, где стадами бродят выгодные, устроенные в жизни женихи, так и присматривающие, кого бы взять замуж. А я буду стричься только у вас.
— Не смешите меня, — прыснула Оленька. — Позовете в даль светлую — хорошо, не позовете — перебьемся. Подходите к одиннадцати вечера на улицу Луначарского — это южная оконечность Славянки, за авторемонтным заводом. Дом шестнадцать. Звать Кирилл, муж подруги. Хлебный фургон вас устроит?
— Непременно, — закивал Вадим. — Запах хлебобулочных изделий нам удобен и приятен. Это второй запах после «Шанели».
— Отсутствует, — огорошила Оленька. — Кирилл работал в цехе по лепке пельменей, его недавно закрыли, а фургон — последнее приобретение Кирилла: арендует у директора мелькомбината за четыре тысячи в месяц и вынужден крутиться, чтобы хотя бы аренду отработать.
— Не беда, — улыбнулся Вадим. — Обойдемся без запаха. А позвольте вторую просьбу, Оленька? Как у вас обстоят дела с париками, накладными бородами, фальшивыми усами? Дело в том, что труппа потеряла реквизит, а ваш покорный слуга обязан предстать перед публикой потомственным жителем деревни. Лысый интеллигентный господин — обросшим бродягой. Надменную городскую брюнетку неплохо бы увидеть розовощекой пышкой, а девочку тринадцати годков — хромоногой, шелудивой нищенкой. Любите творить, Оленька? Ведь слово «парикмахерская», если не ошибаюсь, подразумевает именно изготовление париков, фальшивых бород и прочих маскирующих элементов?
Девушка засмеялась, запрокинув голову, — развеселил ее этот чудаковатый сероглазый пришелец.
— Мы не занимаемся маскировкой, Олег. Но если хорошо попросите, готова поколдовать. Сегодня за смену было пять клиентов — четверо мужчин и одна женщина. Если вынуть их роскошные кудри из мусорной корзины, хорошенько отсортировать…
— То получится именно то, что нужно режиссеру, — поддакнул Вадим. — И последний вопрос — у вас знакомые на вокзале есть?
— Да откуда же? — смутилась Оленька. — Знакомые на вокзале… Разве что сестра троюродная торгует в киоске на привокзальной площади — скучает до десяти вечера в своей будке, помогает людям, страдающим алкогольной зависимостью… Но вам-то это зачем?
Вадим почувствовал онемение под ложечкой. Уж слишком откровенно везло. Он должен попытаться. Педофилы в восемь вечера побегут к вокзалу за своей колымагой. А куда они первым делом помчались днем, добравшись до Славянки? Разумеется, в милицию — какое безобразие, проявили сострадание к несчастной крошке, согласились подвезти, а в итоге и машину потеряли, и ущерб моральный нажили! А милиция в текущий момент контролируется парнями из враждебной группировки и живо выдаст информацию о двух леших, болотной кикиморе и малолетней вурдалачке…
Антонина — троюродная родственница — оказалась особой не из вредных. Возможно, ее невредность зиждилась на желании не переработать и излишней простоте, но Вадима это не касалось. Пощипывала совесть, но и с этим он справился, дав зарок вести себя деликатно. В 19.45, когда вечерняя серость опустилась на городок, а столбик термометра скатился до отметки «+8», Вадим сидел в неотапливаемой зарешеченной будке, окруженный тарой с ширпотребом, и имел перед глазами вид на привокзальную площадь. Горели фонари. Все необходимое находилось под рукой — автомат из необъятных просторов фуфайки переместился под пустые коробки, два канареечных пакета — «маечки» — под прилавок. Легкое движение рукой, и пакеты уже за окном: одна «маечка» — уезжай немедленно, две «маечки» — уходите все…
До явления Борьки оставалось 32 минуты. Ничего необычного Кольцов пока не замечал. Глухие кусты позади будки — из окна их не видно. Площадь изобиловала людьми — скоро поезд прибудет. Старый «газик» на автостоянке, «Волга» с покосившимся бампером — шустрый малый проворно вынимал из багажника мешок с картошкой: надеялся продать. Скапливались бабушки-перронщицы. Торговцы, покупатели, завсегдатаи торговой площади… Дед в побитом ватнике, привалясь к прилавку, раскуривал трубку. Тетка в цветастом полушалочке и вытертой болонье. Девочка-калека с жалостливой рожицей — ножонка извернута, под мышкой палочка — мостилась на недоломанной лавке. Бабушка с физиономией отпетой коммерсантки отпускала посвященным самогон на разлив. Милиционер прохаживался по рядам, снисходительно посматривая на бабушку — «крыша» из простейших. Замерзнет, и ему нальют — не за деньги, разумеется, а за хорошее отношение…
До явления Борьки Вадим успел продать пачку «Примы» и сосуд подозрительного напитка, бесстыже озаглавленный «Алазанской долиной». Деньги аккуратно скинул под прилавок — в общество других замусоленных купюр и мятой лицензии на имя «ЧП Кулибабы». На вокзале между тем начиналась суета. Пробурчал что-то в пространство хриплый динамик. Перронщицы подхватили свои корзинки, напряглись «коммерсанты» в торговых рядах. Задрожали половицы в киоске…
Отворилась дверца у Вадима за спиной, и в тесную будку, низко пригнувшись, взгромоздился невзрачный серенький «раб божий — весь в коже». Глаза неприятные, белесоватые. Сдернул кепку, обнажив зализанный проборчик, оглядел полки до потолка, окинул взором «продавца».
— Добрый вечер.
— И тебе того же, человек, — хрипловато обронил Вадим. — Чего это ты не с того конца пресси? Посторонним, знаешь ли, вход сюда воспрещен.
Очевидно, этот деятель заявился из кустов, плотно прилегающих к тылам киоска. Светиться не пожелал — обогнул площадь, свернул с аллеи… и не пожалел дорогой курточки, чтобы продраться через шиповник. Появись он с фронтальной проекции, Вадим непременно бы его заметил.
— Сам ты посторонний, — огрызнулся субъект, засветив темно-синие корочки, — Федеральная служба безопасности, слышал про такую контору?
— А как же, — с почтением вымолвил Вадим, незаметно подув в правый ус (вроде держится). С тем же успехом незнакомец мог продемонстрировать корочки Госдепа США или, скажем, почившей в бозе румынской «Секуритате». Никогда он не видел у работников Федеральной службы синих корочек. Впрочем, подлинного ведомства в предъявленном документе он не разглядел — бросалась в глаза лишь фамилия, прописанная разборчиво и жирно. ШАХТАРЬ.
— А чего хотел-то? — боязливо пробормотал Вадим. — Выпить, закусить? Или по делам служебным заглянул?
— Поживу у тебя, — безапелляционно заявил Шахтарь, оттирая Вадима от окна и просовывая нос сквозь решетку. Завершив обзор, попытался обустроиться. Утвердив под задницу пивной ящик, повертелся, но удобства не испытал. Повозившись, Шахтарь взгромоздился на прочно сбитый ящик в углу.
— Задание, гражданин. Родина тебе доверяет, слушай внимательно. Высунь морду наружу и радиво бди. Как появится белая «четверка», живо сообщай. Проворонишь — загремишь на Колыму со всеми конфискациями, — итоговая фраза, очевидно, служила шуткой — гражданин с корочками скупо хохотнул, но глаза его при этом оставались серьезными, то есть безобразно водянистыми. Последние сомнения в том, для чего здесь появился человек с удостоверением, отпали автоматически.
— Вот так пьеса, — восхитился Вадим, — преступника опасного ловишь? А то ведь в наших краях мужиков с такими вот ксивами, как у тебя, товарищ, поискать надо. У нас-то, в основном, рыбнадзор да лесники…
— Не твоя забота, торгаш, — оборвал Шахтарь, доставая импортные сигареты. — Твоя забота — сидеть и бдить. Приступай.
Пару минут сохранялось натянутое молчание. Вадим посматривал в окно, изредка косился на пускающего дым колечками «товарища». Шахтарь затушил об пол сигарету, пинком послал ее под коробки и зябко поежился. Тропической жары в киоске не было.
На вокзале продолжала царить суета. Прибыл проходящий поезд. Пассажиры, следовавшие до Славянки, покидали перрон. За четыре минуты Вадим успел продать пол-ящика пива, блок сигарет и окоченевшую шоколадку. Положение создавалось сложное. До прибытия Борьки оставались считанные минуты.
— Водка есть? — хмуро поинтересовался Шахтарь.
— Не-а, — по-простецки отозвался Вадим, — солнышко зашло, водка кончилась. Шучу, командир, нет у нас в продаже водки, правила не позволяют. Водка в гастрономе. Ты пивка хлебни, полегчает.
— Сам хлебай свою мочу, — неласково бросил Шахтарь.
— Слышь, мужик, а Антонина где? — сипловато поинтересовался через решетку низкорослый абориген.
— Заболела Антонина, — осторожно заявил Вадим, перехватив удивленный взгляд Шахтаря, — мы за нее.
— А беленькой нет? — подумав, вопросил абориген.
— Да я вам что, золотая рыбка? — возмутился Вадим. — Одному подавай беленькую, другому подавай беленькую… Нет у меня беленькой, неужели не понятно? Зайди — проверь.
— Ну, извини, — разочарованно протянул мужик. — Давай тогда красенькую — попроще.
Покупатели схлынули. Возвращались бабушки-перронщицы — кто с товаром, кто с деньгами. Вадим украдкой покосился на часы. До прибытия Борьки, в пунктуальности которого он почти не сомневался, оставалась минута.
— Послушай-ка, товарищ, — решился Вадим (не хотелось ему подводить под монастырь доверчивую Антонину). — А ты здесь чего, это, без подмоги работаешь? Отважный тип, погляжу. А вдруг преступник вооружен? А вдруг их двое? Или трое, не приведи господь? Слушай, а если я тебе помощь посильную окажу, меня начальство твое отблагодарит, как ты думаешь? Премию какую-нибудь выпишет или грамоту почетную?.. Ты не смотри, что я тут деревня деревней перед тобой сижу, — я в армии на рукопашке знаешь, как поднаторел?
Исходя из задумчивости, одолевшей соглядатая, крупные силы к привокзальной площади стянуты не были. Вообще никого не было — одинокий, как перст, один на всю площадь. Вряд ли вернут автомобиль коварные похитители — не могут организаторы враждебной партии верить в это всерьез. Но проверить сигнал обязаны. На то и посланы. А для проверки достаточно одного человека. Не с пустыми, разумеется, руками.
Уснувшая интуиция, похоже, пробуждалась. План работал, и это не могло не внушать оптимизма. Стоило форсировать события.
Белая «четверка» выехала из прилегающего к площади переулка точно по «расписанию». В каких кулуарах отсиживался Борька, Вадима не волновало — в способностях напарника он не сомневался. Угловатая каракатица проплыла в свете фонаря. Обогнула «Волгу», в которую проворный малый втаскивал непроданную картошку, плавно вошла в зону мрака и как бы растворилась.
— Машина? — встрепенулся соглядатай.
— Машина, — согласился Вадим. Не скажешь, что трактор.
— Белая? — продавленный Шахтарем ящик сердито скрипнул, «чекист» засопел над ухом, отпихнул Вадима: — Дьявол, не видно ни хрена… Где он?
— Да расслабься, товарищ, — небрежно бросил Вадим, — «Москвич 412-й, темный, мимо проехал.
Не успел Шахтарь, от души чертыхнувшись, вернуться на место, как в решетку задолбились.
— Хозяин дома? Гармонь готова? — донесся смешливый Борькин тенорок. — Крепенькой не богат, шеф? Двойной тариф.
— Заходи, — проворчал Вадим, выбрасывая на гвоздик за окном два пакета.
— Подожди, мужик, — насторожился «чекист», — у тебя же нет водки.
Оторвалась от торговой тумбы тетка в цветастом полушалочке и потертой болонье. Сцапала за шиворот хромоножку, примостившуюся на разбитой лавочке. Малолетка вырвалась и, припадая на обе ноги, заковыляла за теткой. Артистки, блин, погорелого театра.
— Чего ты сказал, товарищ? — повернулся Вадим к «чекисту». Кажется, ус оборвался — подозрительно пусто стало над губой. Но и без огрехов «макияжа» Шахтарь почуял неладное. Сунул руку за пазуху. Тяжелый удар обрушился на левую скулу, опрокинув соглядатая в груду нераспакованного товара. Вадим занес кулак — добить, но вроде уже ни к чему.
— Хороший удар, — одобрил Борька, вваливаясь в будку. — А ты не перестарался?
— Волнуюсь, — объяснил Вадим, потирая отбитый кулак.
Волоком перетащили бесчувственное тело на свободный пятачок. Серебристый двенадцатизарядный «вальтер» (отнюдь не табельное оружие работников ФСБ) безропотно поменял хозяина. Синие корки, на деле оказавшиеся удостоверением сотрудника безопасности ООО «Альтаир», перекочевали туда же. Испарина пробила — Вадим только сейчас обнаружил, что со лба бежит, как из крана.
— Эй, ларечница, — влез в решетку очередной страждущий, — жидкостью для снятия женщин не удивишь?
— Каких еще женщин? — молниеносно среагировал Борька, подлетая к окошку, — чугунная затворка с лязгом захлопнулась. — Ревизия у нас — не по шарам, что ли?
— Не по шарам, — подтвердил Вадим, судорожно икая, — болезнь французская у товарища. Слушай, Борис, а что такое жидкость для снятия женщин?
— Откуда я знаю, — пожал плечами Борька. — Шампанское, наверное. Нам нельзя. Стрип-бар местного женского рэгби-клуба мы навестим в другой раз… Смотри-ка, — ловким жестом мага-мошенника он выдернул из кармана соглядатая увесистый кошелек и подбросил на руке, — то самое устройство, позволяющее потерять все деньги сразу.
— Пересчитай, — оживился Вадим. — Было ваше, стало наше.
— Много, — перелистал купюры Борька. — Неприлично много. На тех, кто в жизни преуспел, гляжу с брезгливым уважением.
И как-то очень странно уставился на лежащего на полу господина.
— А ты не задумывался, зачем нам это несчастье?
— Это не несчастье, — покачал головой Вадим. — Это «язык», который при грамотном обращении сообщит много интересного. Полезай в машину, Борька, объезжай площадь и подгоняй тачку к кустам. А я попробую определиться, смогу ли протащить это чудо природы через тернии…
Возможно, кто-то и видел, как во мраке ночи двое подозрительных парней грузили в машину третьего. Но кто же бросится сообщать в милицию? Грузят — значит, надо им. Почему милиция должна пускаться в погоню? У нее других дел нет?
Краткий перечень сомнительных мест города с примерными привязками к вокзалу Вадим уже выучил. Поехали в ближайшее — заброшенную котельную на краю паровозоремонтного депо. Заросшие бурьяном холмы, дорога, практически не различимая за обилием вянущего чертополоха. Битые бетонные блоки, свалки хлама. Приземистое здание с выбитой кладкой, венчаемое мачтой голого столба. Запустение — как в кино про апокалипсис…
— В бардачке имеется фонарик, — не без удовольствия сообщил Борька. — А также прочный кордовый шнур, кусачки, стальная цепь и прочий садо-мазо-инвентарь.
— Забираем, — обрадовался Вадим, мстительно зажимая кадык пробуждающемуся пленнику, — нам расколоть его помогут…
Когда на выходе из убойного нокаута «чекист» потихоньку открыл глаза, он обнаружил, что лежит на холодном, изгаженном крысами полу. В бледном мерцании высвечивались какие-то трубы, гигантские заслонки, краны, ржавая решетка вытяжной вентиляции, водопроводные разводки, стены, иссеченные грязью. В половых щелях попискивали голодные твари, а перед глазами в гробовом молчании покачивался яйцеголовый силуэт, по серебрящейся макушке которого разгуливали зловещие тени.
— Ты кто? — безжизненно пробормотал пленник.
— Буратино, — скучным голосом пояснил Борька, — антропоморфный дендромутант. А ты на кого рассчитывал, приятель?
— Где я? — Шахтарь попытался приподняться, машинально запуская руку во внутренний карман. Последовал беззлобный удар по темечку, раздался стук затылка о раскрошенный бетон.
— Это преисподняя, парень, — бесстрастно поведал Борька. — На глубине семи метров. Здесь даже котлы есть. А о своих личных вещах можешь не беспокоиться. Протокол изъятия составлен, на том свете все получишь по описи.
Пленник как-то весь сжался. Желтый луч впился ему в лицо, он закричал от резкой боли в глазах.
— Дружить будем? — спокойно спросил Вадим.
— Да пошел ты… — прохрипел Шахтарь и зашелся в слюнявом кашле. Терпеливо переждав, пока уймется приступ, Борька ласково упрекнул:
— Ты недопонял, товарищ. Мой приятель башковит, и у него предвидение, что своими ногами ты отсюда не выйдешь. Объясняю. Что такое жизнь? Это временное отсутствие смерти. А ваша банда нам уже так осточертела, что для таких парней, как ты, нам ничего не жалко. Просто запрем тебя здесь и пойдем своей дорогой. А в мире, к твоему сведению, на каждого человека приходится 400 крыс — это ученые подсчитали, — и столь плотное окружение очень скверно отражается на человеческом здоровье. Уловил мысль?
— Чего вы хотите, идиоты?.. — простонал Шахтарь. — Не владею я информацией…
— Позвольте усомниться, — возразил Вадим, — однажды ты нас уже обманул — насчет работы в ФСБ, — так почему не обмануть снова? Предлагаем составить продуктивный диалог. Тему формулируем следующим образом: группа людей, прикрывающаяся компанией «Альтаир» и ее службой безопасности, бесцеремонно вторгается в операцию, проводимую органами безопасности, и на некоторое время ей удается дезориентировать сотрудников ФСБ. Задача, поставленная перед людьми компании, звучит примерно так: захватить группу гражданских лиц и, избежав по возможности людских потерь и контактов с федеральной службой, представить пред светлые очи некоего лица. Бывшая база спецслужб в окрестностях Славянки уже не является местом встречи. Проехали. Итак, вопросы. Куда доставить людей? Зачем доставить людей? Кто отвечает за операцию? Кому подчиняется ответственный за операцию? Как видишь, очень просто, дружище. Четыре правдивых ответа — и тебя доставляют на поверхность. Без денег, документов, оружия — зато живого. Согласись, это лучше, чем наоборот. И выбора у тебя, представь, никакого, вот что удручает. Малейшее вранье — и наша дружба принимает извращенные формы.
На удивление быстро Шахтарь пришел в себя. Утвердился на локтях и, щурясь от света, обозрел пространство. Возможно, на глаза ему попался низкий дверной проем между двумя котлами. Как-то странно он шевельнулся. Потянулся было в ту сторону. Удар последовал незамедлительно — ладонью в ухо.
Подождали еще немного.
— А ты знаешь, коллега, — задумчиво проговорил Борька, — меня нисколько не терзает совесть, что мы ведем себя, как настоящие гангстеры. Вот возьму сейчас цепь и вздерну этого гада на трубе. Пускай болтается.
— А что, это идея, — подхватил Вадим. — Ты за ноги, я за волосы. Зачем нам время терять?
Довольно быстро охваченный паникой Шахтарь сообразил, что мучители не глумятся и делать будут то, что обещали. Он задергался, не желая быть мясной тушей.
— Стойте, черти… Вы поймите, нас не посвящают, зачем проводится операция! Кто на самом верху — я не знаю… Людей нужно доставить в Н-ск — на станцию Иня Восточная. Там встретят и препроводят куда надо. За операцию отвечает Чепурной Илья Григорьевич — охранное предприятие «Северин», — а фирма «Альтаир» числится у него в дочерних…
— Кто такой? — строго перебил Вадим.
— Он когда-то работал в ФСБ. Затем ушел в отставку, подмял под себя десяток охранных контор. У него солидная фирма. Офис в центре, на Николаевском проспекте… Ведерников Сергей Петрович — отвечает за операцию на месте. Без понятия, где он находится — приказы передаются по рации. Он тоже трудился в 90-х на Коммунистической — вместе с Чепурным. Не разлей вода… Я больше ничего не знаю…
— Выход на Чепурного?
— Не знаю. В офисе он…
— Он не врет? — насупившись осведомился Борька.
— Он не врет, — вздохнул Вадим. — Действующий резерв известной «бурильной» конторы подложил свинью штатным работникам. Отнюдь не вопиющая ситуация. Подозреваю, у шарашки под названием «Северин» имеются влиятельные покровители — не поперли бы они буром на своих могущественных собратьев.
Толку от скрюченного на полу человека больше не было никакого. Дьявольский узор, в который оказались вплетены ни в чем не повинные люди, упорно не желал проявляться.
— Ну что ж, — зловещим тоном возвестил Борька, — лучше уж половинчатая информация, чем никакой. А теперь давай решать, коллега, как вести себя по отношению к нашему новому другу. А то, что ты ему наобещал, — это, конечно, гуманно; но представь — выбирается господин Шахтарь из этой замечательной темницы и тут же вприпрыжку бежит — угадай, куда?
Реакция г-на Шахтаря последовала незамедлительно. Не одних лишь Вадима с Борькой терзал озвученный вопрос. Он давно определился с направлением. Удар увесистой подошвой по животу согнул Борьку в три погибели. Он выпустил пар, будто тепловоз, и лаконично матюкнулся. Откуда силы взялись! Вадим не успел среагировать, а когда собрался двинуть «чекиста» фонарем по виску — тот уже откатился. Удар пришелся по воздуху. Грузное тело еще секунду назад валялось на полу, а теперь совершило кенгуриный скачок! Второй удар Кольцова зацепил лишь плечо Шахтаря, зато в ответ Вадим получил обидную затрещину — отшатнулся, попав ногой в выбоину, потерял равновесие и полетел в какие-то хлипкие трубы, проходящие по стене! Позвоночник заломило. Выпал фонарик. То ли Вадим сам завопил, то ли Борька, а возможно оба заорали. Пытаясь выпутаться из этого сложного стального переплетения, Кольцов продолжал совершать нелепые движения — затрещало гнилое железо, и Вадим с грохотом свалился на пол. Что-то больно ударило в лоб. Уйдет же, гад! А Шахтарь уже рвался на свободу, цепляясь за котлы и грохоча трубами. Рука автоматически отшвырнула какой-то сгнивший патрубок, метнулась в карман — за «вальтером». Он стрелял, не видя бегущего, по наитию, высаживая патрон за патроном, видя, как красиво вырывается пламя из ствола. Оглох от первого же выстрела, и когда закончились патроны, бросил пистолет на пол и обоими мизинцами начал прочищать уши — такое впечатление, будто их забило ватой.
— Ты уверен, что стрелял не в меня? — откуда-то издалека вопросил Борька.
— Ты живой — какая еще уверенность? — огрызнулся Вадим. — Стрелял бы в тебя — попал бы.
— А в чекиста ты попал?
— Проверять надо. Он не докладывает.
— Так сходи и проверь, — рассердился Борька. — А на меня не рассчитывай — захворал я чего-то.
— По самому родному? — посочувствовал Вадим.
— Выше, мать его… Но все равно больно, весь кишечник пинком наизнанку… Ладно, Вадим, оклемаюсь. Главное, чтобы в штанах был о’кей…
Кольцов на ощупь отыскал оброненный фонарик, автомат, бегло осмотрел окутанное пороховой гарью помещение. Действительно, далеко Шахтарь не ушел. Валялся бесформенной грудой в двух шагах от проема. Он уже собрался нырнуть меж провисших косяков, когда догнала пуля; выйдя наружу, она разворотила лицо. Вадим поспешно отвернулся.
— Угадай с трех раз, почему мне его не жалко? — угрюмо вымолвил Борька.
— Черствеем, — вздохнул Вадим. — Превозмогай свою боль, напарник. Дело сделали — делаем ноги. Подсказывает мне моя сонная интуиция, что придется бросить машину…
Способность предсказывать опасность сродни ленивому писателю: как душа ляжет. Но с машиной ему явно не мерещилось — нельзя в нее садиться. Ищут их. Две силы схлестнулись на клочке Сибири. Как говорил любимый стихотворец: «И наплевать нам, чья берет в борьбе мерзавцев с негодяями» — но жить-то по-прежнему хотелось! И чем дальше, тем больше хотелось! Коллеги Шахтаря не оставили попыток захватить уцелевших. И подковерная игра закончена — сотрудников ФСБ уцелевшая троица уже, в принципе, тяготит: от восьми был толк, от троих — неизвестно. Операцию могут свернуть. А уцелевших — прикончить, дабы правда не вылезла. Выходит, операция незаконная, начальство по головке не погладит, и опять же задействовано не официальное ведомство, а некая «инициативная» группа, работающая на свой страх? А если боятся оставлять выживших, значит, есть, к кому обратиться за помощью?..
Машина для переправки в город поджидала в условном месте — на пустыре за ветхими бараками улицы Луначарского. Обе особы женского пола — большая и маленькая — выпрыгнули из кузова, повисли на шее, кинулись к шатающемуся Борьке, облепили, как пчелы цветок. Ни подколок, ни глумления — лишь желание поскорее сменить антураж. Эти люди уже казались ему родными. Все свои — и поболтать, и в разведку сходить…
— Едем быстрее, — подпрыгивала от нетерпения Валюша. — Натерпелись уже, насмотрелись, наслушались… Я с вами совсем стальной стану, Кольцов, меня же замуж не возьмут!
— А я, наоборот, как печеная треска, — пожаловалась Жанна, — меня Валюша только и спасает от позора. Глумится, как над последней чмошницей…
Парикмахерша Оленька куталась в дешевое заштопанное пальтишко, смотрела жалобно, без надежды. За рулем грузовичка кто-то сидел — мерцал огонек сигареты.
— Ехать надо, Вадим, правы девчонки, — Борька зыркал глазами в темноте, — завершай свои амуры, я в кабине…
— Никакой вы не Олег, — грустно вымолвила Оленька, опуская голову, — обманули дурочку.
— Я просто не хотел с вами спорить, Оленька, — Вадим по-дружески обнял девчушку за плечи. — Спасибо вам огромное, и запомните — Вадим Кольцов никогда не обманывает людей, которым симпатизирует. Мой домашний телефон у вас есть. Не дозвонитесь — сам найду вас по межгороду. Буду жить — перетащу в город, можете не сомневаться. Поднимите-ка голову, Оленька.
Она подняла, и он запечатлел на ее губах продолжительный, благодарный поцелуй. Девчушка задрожала, попыталась его обнять, и он запоздало сообразил, что поступки могли бы быть и поумнее.
— Уходите, Оленька, — оторвал Кольцов от себя девушку. — Опасно стало в ваших палестинах.
Давя комок в горле, он влез в кабину, помахал рукой и неуклюже начал вынимать из-под фуфайки творение Михаила Тимофеевича Калашникова, чтобы втиснуть между ног…
Протащились метров триста, после чего водила — немногословный молодой крепыш — вывернул баранку и перед въездом на освещенную улочку съехал в овраг. Поворотом ключа заглушил мотор. Включилось автономное освещение над панелью. Водила поворотился озабоченным лицом.
— Не хотелось говорить при Ольге, мужики… Словом, давайте о грустном. Дело осложняется. Мы не выедем со Славянки. Я проверился дважды. Окромя основной «Пьяной» трассы, имеются четыре дороги, и на каждой стоят какие-то посты. То ли менты одичалые, то ли еще какая шелупонь — не спрашивать же у них, в самом-то деле…
— Кирилл, — глухо кашлянул Вадим, — мы понимаем, конечно, что оплата за услугу незначительная. Но могу тебя обрадовать — этой ночью удалось щипануть деньжат, поэтому твой гонорар вырастает вдвое. Поехали.
— Не в этом дело, парни, — поморщился водила. — За оплату отдельное, как говорится, спасибо, однако против факта не попрешь. В натуре говорю — дороги перекрыты, отвечаю. Не волнуйтесь, от обещания не отказываюсь, выход есть.
— Поедем всей толпой к моей бабушке? — просунулась в окошко за спиной Валюша.
— А как мы доедем до твоей бабушки? — оттащила ее за ноги Жанна. — Ты разучилась соображать. Хромай-ка в свой угол.
Водила почесал зудящее ухо. Скромняга парень — смущается при виде женского пола.
— Такое предложение, мужики. В 23.49 поезд «Томск — Пермь» отходит с вокзала. Разбитая каракатица, курсирует через сутки. Я вот что хочу сказать — за кирпичным заводиком негабаритное место, там поезда притормаживают и тащатся еле-еле. Сядете — какая вам проблема с автоматами-то? Билеты не покупать.
— Да что ты, Кирюша, — ахнул Борька, — мы на поезде не поедем, боимся мы поездов.
— Да ты не понял, — поморщился водила, — вам проехать-то надо один перегон. Двадцать три минуты — станция Разбалуево. Стоянка пять минут. А на станции за стоянкой последнего вагона — зады околотка, переулочек и водонапорная башня — там я и буду вас поджидать.
— Ну, норма-ально, — протянула вездесущая Валюша, — приключения продолжаются.
— Не возьму я с вас аванса, — уверял Кирилл, — и не кину, не волнуйтесь. Какой смысл мне вас кидать, если деньги зарабатывать надо? У меня в этом месяце голяк полный.
— Логично, в принципе, — почесал за ухом Борька. — Сквозь посты его пропустят — мало ли куда направляется пустая машина в ночное время. Объяснений — тьма.
— В Гнедки я направляюсь, — пробормотал Кирилл, — работаю в ночное на элеваторе.
— Двадцать три минуты… — задумался Вадим, — Зловещий какой-то срок, приятель. Второе дьявольское число. В Славянке-то состав ощупают — станция крупная, времени вагон… Но почему мы должны считать, что эти ребята дураки?
— Давай без риторических вопросов, — буркнул Борька. — Ладно, друг, доверимся тебе. Показывай свое негабаритное место.
Пробиваться пришлось через руины давно утихшего кирпичного заводика, промышленную свалку. Валюша измазалась по уши — нашла свою лужу. Негабаритное место образовалось вследствие сдвига почвы после давнего наводнения — полотно приподняли, увеличив слой балласта, а риск дальнейшего подмыва ликвидировали возведением бетонной конструкции с глубоким фундаментом.
С упавших электрических опор плелись мочала проводов.
— Эй, ты что делаешь? — ахнул Вадим. — Не хватай провода мокрыми руками! — В памяти еще была свежа искрящая колючка в таежной глуши.
— Заржавеют, что ли? — проворчала Валюша, выпутываясь из переплетения безвредного, как оказалось, кабеля.
— У меня такое ощущение, что в этом городе либо все поголовно богаты, либо отсутствуют пункты приема цветмета, — пробормотала Жанна.
— Следопыты еще не добрались, — глухо вещал Борька, прокладывая дорогу где-то в стороне.
К железнодорожному полотну выбрались злые на весь мир — особенно на перестраховщика Кирилла, отправившего их черт знает куда. Валюша по инерции поволоклась на насыпь — то ли путь демонтировать, то ли голову возложить на рельсовую сталь. Пришлось перехватить ее за хлястик и тонко намекнуть, что останавливать поезд в текущие планы не входит, лучше отправиться вдоль полотна — поискать подходящее для десантирования место.
С появлением неторопливой каракатицы роли были расписаны и сомнения побеждены. Крайние вагоны отпадали как наиболее уязвимые. В пятом — ресторан, середина состава — бригадир поездной бригады. Очень по душе Вадиму было число «13» (назло всему) — само по себе симпатичное и от хвоста примерно четвертый вагон. Он вскарабкался на выступ в плите, завел автомат за спину, и когда требуемое звено поезда, покачивая потертыми боками, вошло в кривую, сжал заранее заготовленную чугунную болванку, напоминающую артиллерийский снаряд. Уперся ногой, оттянул «ударный инструмент». Вагон поравнялся с «диверсантом». Вадим ударил — в то место, которое проводник изнутри запирает трехгранным ключом.
Удар получился средней тяжести. Но замок отзывчиво крякнул, болванка полетела под откос, а Вадима, подхваченного инерцией, швырнуло на вагон. Он повис на поручнях, сплющив нос о стекло, нащупал какой-то выступ, с силой толкнул дверь и влетел в бледно освещенный тамбур.
— Эй, мужчина… — выпрыгнул перепуганный проводник с подушкообразным лицом, — что такое?..
Вадим схватил его за воротник и встряхнул. Зажал рот, отпихнул к двери напротив. Работник задергался. Запрыгнул Борька. Подал руку бегущей параллельно составу Жанне, втащил ее в вагон. Жалобно вякнув, взмыла, будто тряпка, Валюша. Вроде все. Отдуваясь, Борька захлопнул дверь. Герметизации, понятно, никакой — дверь болталась, издавая мерзкий скрежет.
— Борис, туда, — Вадим кивнул на прикрытую дверь в вагон. Руки заняты — одна держала за воротник проводника, другая зажимала рот, пропитываясь жирными, противными слюнями. Глаза у парня вылезали из орбит. Борис понятливо кивнул, осторожно приоткрыл дверь, протиснулся бочком.
— Не причитай, — Кольцов оторвал ладошку и брезгливо вытер о стену, — прими как неизбежность. Мы уже здесь. Сойдем на следующей станции. Не будешь ерепениться — ничего не произойдет. Будешь ерепениться — произойдет страшная вещь. За разбитый замок попытайся нас простить. Из зарплаты не вычтут.
— Ох, мужчина, — как-то по-женски всплеснул руками проводник, — что же вы сразу-то не сказали? Лапать начали, за лицо хватать… — Упитанный проводник по-прежнему боялся, но в глазах и масляном голоске звучало какое-то неуместное кокетство.
— А ну не приставай к нашему мужчине, — проявила зрелость Валюша. Подумала и добавила: — Противный.
— Э-э, батенька, — удивленно протянула Жанна, — да вы у нас из особого теста… Как же вышло-то так, уважаемый?
— А вы давно не путешествовали поездами, коллега, — бросил за спину Вадим, — и не знаете, что мужские бригады проводников частенько комплектуются парнями веселой ориентации. В этом есть свои экономические плюсы — радивы, аккуратны, пьют мало, же́ны не ждут, а естественную потребность человеческого организма можно удовлетворить и с напарником, подбираемым исключительно на почве симпатии… Где напарник-то спит, дружище?
— Послушайте, любезные… — икнув, промямлил проводник.
— Напарник где? — перебил Вадим.
— Да нету у меня напарника, — обиженно проговорил парень. — Экономят на нас. Охота вам глумиться? Послушайте, вы совершенно напрасно сюда…
Но в это время из вагона высунулся Борька.
— Все в порядке, молдаване… Вагон плацкартный, полупустой, запашок имеется. Дежурочка горит. Первые два отсека свободны, в остальных спят. Вселяться будем?
— Да послушайте же вы! — потерял терпение проводник. — Дайте сказать… Бригадир сообщил по рации две минуты назад: проверяющие идут по поезду! С оружием! Бригадир не знает, кто такие, но у них удостоверения. Вы хотите с ними встретиться?
Женщины тихо ахнули. Борька достал из-под фуфайки ствол, словно уже собирался палить. Проводник по-бабьи охнул. Вадим, закрыв глаза, прислушался к ощущениям. Чувство опасности едва давало о себе знать, в набат не било. Дескать, сам решай. Стоило побороться.
— На хрен! — забавно выругалась Валюша. — Прыгаем с поезда и рвем подальше!
— Ах, рисковая ты наша, — схватил девчонку за шиворот Борька. — Скорость уже набрали, костей не соберешь.
— А куда бежать прикажете? — вздохнула обреченно Жанна. — Леса проехали, степь да степь кругом. А противный заложит нас при первой же возможности — посмотрите на его рожу трусливую; вот тогда и повеселимся…
— Нет! — вякнул проводник.
— Принимаем неравный бой, — вздохнул Борька. — Кладем половину вагона, держимся двадцать три или сколько там уже минут и с потерями пробиваемся.
— А про потери… это ты о ком? — боязливо поинтересовалась Валюша.
— Ладно, довольно куражиться, — Вадим почувствовал, как его охватывает злость. — Снимай свою униформу, маэстро, — ткнул он в проводника пальцем. — Борька, дай этому мудноватому свои брюки… Вы — трое — разобрать матрасы, лицом в стену, и спать. Валюша — под лавку. Пошли! — и, отобрав ключ у проводника, он попытался закрыть покореженную дверь. Вроде не видно, если не всматриваться…
Мундир проводника сидел мешковато и как-то юмористично; пилотка, державшаяся у парня на оттопыренных ушах, с головы Вадима предательски соскальзывала и падала на нос. Но эти мелкие неприятности не могли повлиять на принятое решение. Когда пинком распахнулась дверь из тамбура, Вадим сидел в оборудованной клетушке, сжимал подстаканник с остывшим чаем и увлеченно листал глянцевый журнал. Решительный дядька в камуфляже загородил проем. Протопал еще кто-то.
— Здоровеньки, пидор, — осклабился дядька. — Скучаем без большого брутального мужчины?
— Здравствуйте… — Вадим толково изобразил растерянность. Дрогнул подстаканник.
— Да не бзди, — гоготнул дядька. — Демонстрируй свои владения. Каторжан беглых шукаем — бригадир ваш в курсе. Не было чужих?
Вадим изобразил бледное подобие улыбки.
— Чужих?.. А кто ж их знает — у меня вон полвагона чужих. Впервые вижу… Но безбилетных нет, точно, можете проверить, — он блефовал, хватаясь за потертую «раскладушку» с карманами. — Сколько пассажиров, столько и билетов…
Выполнять сложные математические подсчеты «проверяющий» вовсе не собирался. Он отмахнулся, сдвинул кобуру и загремел коваными бутсами по проходу. Вадим поправил покрывало, под которым угадывался выступ затвора, и тоже выдвинулся в коридор.
Напарник «ревизора» уже добрался до середины вагона. Замирал у каждого купе, оглядывал спящих. Кто-то пробудился, заворчал — спряталась нога в дырявом носке. Грузная тетка на боковой полке медленно поднялась, села, тупо глядя перед собой, вздохнула, опять улеглась. Шума не было, значит, трое чужаков у первого «ревизора» подозрений не вызвали. За первым шел второй. Широко зевая, миновал первое купе, где, отвернувшись к стене, «спали» проводник с Жанной (у последней хватило сообразительности поднять с пола пустой пластик из-под «Бонаквы», водрузить на стол). В следующем отсеке, в гордом одиночестве, накрыв голову подушкой, похрапывал Борька (ладно, автомат не торчал). Боец в камуфляже задумчиво остановился и принялся с интересом созерцать протертую Борькину коленку.
— С Томска мужчина путешествует, — с придыханием сообщил Вадим, — пьянющий сел… Как завалился, так и дрыхнет, негодник.
Субъект с сомнением втянул воздух. Перегаром от Борьки, понятно, не пахло, зато из соседнего отсека разило, как из смрадного пивного бара. «Ревизор» поморщился, двинулся дальше. Затем внезапно остановился и потащился обратно. Пришлось повременить со вздохом облегчения.
— Ты знаешь, что меня позабавило, дружок? — прорычал дядька, нависая глыбой над Вадимом. Холодные мурашки побежали по спине. Но мужик внезапно разгоготался и погрузил палец Вадиму в живот. — Все проводники в этом поезде, как и ты — мерзкие пидоры, а бригадир почему-то — баба. Причем путная. Необъяснимая загадка природы, да, дружок? Ох, и гоняет она вас, поди…
Мужик загрохотал по проходу — напарник как раз посетил ароматный санузел и поджидал у тамбура. А Вадим испустил протяжный вздох облегчения…
Зашевелилась Жанна, со скрипом опустились ноги с полки. Проводник, по пояс в исподнем, дрожал, как осиновый лист. Затрещав, приподнялась нижняя полка, и появилась облепленная паутиной хитрая мордашка.
— Что, Кольцов, уже граница?.. Я вспотела с вами, блин, сижу, всякие глупости думаю. Ты на пальцах покажи, пожалуйста, как большая девочка может скорчившись в три погибели лежать в этом тесном ящике?
— Я на кулаках сейчас покажу, — улыбаясь пообещал Вадим. — А ну тихо…
Начиналось все сызнова. С отрывистым треском распахнулась противоположная дверь, в которой мгновение назад скрылись двое. Показалась новая парочка. Другие, но в принципе похожие. Встречные.
— А ну по местам… — зашипел, замирая в проходе, Вадим. Глухо стукнула полка, придавив Валюшу. Жанна с душераздирающим стоном забросила ноги на лежак.
Но эти двое доверяли работе предыдущих парней, тотального осмотра не проводили. Просто брели по проходу — тяжело, будто старцы. Идущий в авангарде — рыжеватый, с угрюмой физиономией, погасшей сигаретой в зубах — брезгливо покосился на Вадима, услужливо освободившего дорогу. Второй — пониже, поплотнее — что-то мурлыкал.
— Ресторан далеко? — буркнул первый.
— Пятый вагон, — отчитался Вадим.
— А у тебя какой?
— Тринадцатый.
— Блин… Станция-то скоро?
— Скоро. Минут через десять.
— Уже лучше, — притормаживая, почесал затылок рыжеватый, — Как называется станция?
— Раз… — и тут Вадим сообразил, что название станции в голове как раз не уложилось. Он густо закашлялся. Коренастый перестал мурлыкать. Рыжий уставился с вялым любопытством. — Разгуляево, — прокашлявшись, сообщил Вадим.
Ответ проверяющих господ, в принципе, устроил. Коренастый замурлыкал дальше, рыжеватый кивнул и вошел в узкий предбанник с титаном. Машинально приложил к нему ладонь, отдернул. Криво морщась, заглянул в каморку проводника. Поезд тряхнуло. Коренастого, проходящего мимо расписания, прижало к окну. Он отлип, внезапно заинтересовался, притормозил, приложил палец к конечной станции, выделенной жирно, и побежал по строчкам. Мурлыканье прервалось на высокой ноте. Освещения в «предбаннике» явно не хватало. Служивый сощурился, ткнул нос в расписание и зашевелил пухлыми губами.
— Блин, сигарета потухла, — обнаружил рыжеватый. — Хреновая примета.
— Разгуляево, говоришь? — с интересом покосился на Вадима плотный.
По спине поползла холодная змейка. Как ни напрягай память, а не смог бы он вспомнить название станции.
— Угу, — обреченно кивнул Вадим. Не пора ли готовиться к обороне?
— А написано — «Разбалуево»…
— Опаньки, — изумился рыжий, выдвигаясь из клетушки.
— Вот и я говорю, Васян — по виду проводник, а названий станций не знает.
— Так это самое же, мужики… — смущенно забормотал Вадим, — Запамятовал, сяськи-мосяськи… Я недавно на этом маршруте, за аморалку перевели… Всю жизнь до Адлера молотил…
— А посмотри на него хорошенько, Васян, — пытливо таращась проговорил коренастый. — Боюсь ошибиться, но сдается мне, что этот фраер только шарит под гомосека — никакой он не гомосек. Баб любит. И форма на нем как-то провисает… А ну-ка, фраер, сними пилотку, — коренастый многозначительно расстегнул кобуру и плавно, по-кошачьи, начал приближаться. Рыжеватый, плотоядно ухмыляясь, повторял его телодвижения.
Чутких слов для продолжения диалога Вадим уже не подобрал бы. Оставалось пятиться на середину вагона, заманивая «ревизоров» как можно дальше, — чтобы Борька оказался у них в тылу.
— Да куда ж ты собрался, дорогой? — коренастый вынул пистолет и поманил Вадима пальчиком. Глаза зажглись нехорошим светом.
— Цыпа-цыпа, — хрюкнул рыжеватый, проходя мимо второго купе.
На этом и завершилось их победоносное шествие. Борька на верхней полке, к счастью, не спал. От отчаяния, или злость помогла, но сумел он нужную энергию сконцентрировать в пятке. Последняя совершила молниеносный выпад, вонзилась рыжему в ухо. Парня швырнуло виском на угловатый крепеж боковины. Он мигом потерял сознание. Коренастый обернулся, но пятки уже не было — взору предстало бесчувственное тело, сползающее на пол, стальные поручни-подставки и облезлый титан в голове вагона. Секундного замешательства было достаточно: Вадим прыгнул на врага. Толчок в спину вывел из равновесия, пяткой под копчик — и злодей, теряя пистолет, полетел по коридору. Простора для маневра не было, руки цеплялись за поручни и, вместо того, чтобы служить защитой от падения, лишь усугубляли дело. «Проверяющий» ударился челюстью об пол, Вадим тут же оседлал его, оттянул за волосы — и повторно приложил об пол, круша не только челюсть, но и лобную кость, хрящи и сам головной мозг. Как же трудно убаюкать злость…
Пытаясь приподняться, ощущая невероятную усталость, Вадим запутался в ногах лежащего, потерял равновесие и задел ранимым темечком стальной каркас верховины, с которой давно ободрали обшивку. Боль была незначительная. Но много ему уже и не требовалось: сознание помутилось…
Дальнейшие события Кольцов помнил кусками — как-то выборочно. Он ходил, бегал, разговаривал с людьми, но в голове клубился туман, решительно не позволяя воспринимать собственное «я» и оценивать события в комплексе. Толчок — Вадим подпрыгнул, и облепленная паутиной головка вылезла из ящика: «Опять граница?» — «А ведь могли закончить миром», — бормотала Жанна, неведомо кого имея в виду. Она сползла с полки и стала метаться по тесному купе — полшага назад, полшага вперед. «Не успеваем познакомиться с людьми, — сокрушался Борька, стягивая с проводника свои штаны, — как они либо в коме, либо в ящик играют… Да сиди ты смирно, Чиполлино хренов, а то и тебе навешаю…» Ахнула тетка из соседнего отсека. Пробуждался народ. Время шло, поезд замедлял ход — приближалось злосчастное Разгуляево-Разбалуево… Вадим сорвал с себя опостылевшую форму, облачился в старье любезного Альберта Константиновича, начал ползать по полу, собирая пистолеты — мощные 9 мм, 18-зарядные, с зализанными формами творения конструктора Сердюкова — «Гюрза». Вытряхнул из карманов «проверяющих» запасные обоймы — двухрядные магазины с шахматным расположением патронов и рядами отверстий, позволяющими определить количество боезапаса… Вручил пистолет напарнику, второй толкнул за пояс. Вереницей — в тамбур, дверь настежь… Мелькали редкие огни захудалой деревушки. Запасные пути, забитые ржавыми цистернами и старинными теплушками. Фонари через сто метров. Далекий перрон, залитый рассеянным светом. Контур водонапорной башни на фоне синего неба…
Поезд еле тащился. Скрипели ступени, сокращающие расстояние до земли. Борька десантировался первым — спиной вперед, с полусогнутыми ногами. Прыгнул Вадим, солдатиком нырнула Валюша, которой уже безразлично было, куда нырять: в воду, в гравий… Жанна рухнула Вадиму в объятия, не успев отвернуть голову, да и не собираясь это делать, — он чувствовал ее горячее дыхание, и глаза — блестящие, крупные, достойные составить конкуренцию фонарям на столбах, — ослепляли…
Насыпь, буераки, чавкающие мостки над вечным бездорожьем, репейник где не надо, неспящие собаки, гавкающие из подворотен. Переулок выводил к водонапорной башне, похожей на обкусанную шахматную ладью. Колодец с барабаном и визжащим на ветру ведром. В бездну полетели надоевшие громоздкие автоматы, и жить стало легче, даже как-то веселей, а когда у цоколя водонапорной башни обнаружился мирно спящий в «Газеле» Кирилл, безудержный экстаз овладел людьми. Плевать, что будет — хай живе что есть!
— Держите, юмористы, — протянул водила фонарь, — да полезайте всем гуртом в кузов — там мешки, угнездитесь как-нибудь, целую ночь трястись будем. Уморились, поди. Но учтите, господа-товарищи: тормознут гаишники на трассе — платите вы…
Бог берег в эту ночь своих несознательных неверующих — ни бандитов, ни гаишников. Душный кузов, мешки, поддоны, люди вповалку… Трясло лишь первые сто километров. Затем грунтовка влилась в трассу федерального значения, и пришел мертвый сон — с храпом и отсутствием сновидений.
Наступило утро, которого так ждали. Через щели в углах просачивался серый свет. Пробудились от хлопка двери. Вадим лежал на чьей-то ноге, за пазухой покоилась чья-то рука (судя по ощущениям, не Борькина).
— Приехали, затворники, — ворчливо сообщил Кирилл, распахивая дверцу.
— Это и есть наш родной город? — недоверчиво проговорил Вадим, созерцая пышные красавицы ели и подтянутые корабельные сосны.
— Станция Крахаль, конечная, — невозмутимо пробубнил Кирилл. — Околица вашего родного города… Извиняйте, мальчики-девочки, но в город вас не повезу — дураков нема. Да и надо вам самим-то в город? Вы в таком прикиде дойдете до первого милицейского патруля.
— Нам нельзя до патруля, — ужаснулась растрепанная Жанна (это ее рука покоилась за пазухой Вадима), — без протокола отправят на съедение.
— Точно, — согласился, заразительно зевая, Борька. — Как сказал великий А. Хичкок, мы не против полиции — мы просто ее боимся.
Прощание было не таким уж трогательным. Водила получил вознаграждение, пожелал удачи, пообещал передать привет общей знакомой и быстро умчался.
За лесом просматривался рабочий поселок оловянного комбината: островок цивилизации — где имелся десяток пятиэтажек, телефоны-автоматы, универмаг с секцией одежды и, возможно, банкомат (только у Вадима в корочках паспорта не было банковской карты). Вот только жаль, что до открытия оставалось еще три часа. Но желающих разбежаться по домам как-то не наблюдалось, невзирая на соблазн — не осталось больше глупых.
Они сидели в лесу, вдыхая запахи родных мест, гадая, куда бы сплавить Валюшу. В дочери полка? «Да какой там полк!..» — смахнул скупую слезу Борька. Потрепанная рота — без надежды, перспектив и прав на удочерение. Валюша тяжело вздыхала. Не хотелось ей бросать людей, к которым она искренне привязалась. Страшило одиночество. Ластилась к Вадиму, а тот совсем терял чувство реальности. Видения выплывали из тумана, будто пиратские корабли. Голова гудела — нудно, изматывающе.
— Мы теряем его, — спохватился Борька.
— Только попробуйте, — тяжеловато отшутился Вадим и начал тупо бродить вокруг стоянки, пытаясь заставить работать мозг.
В сером здании универмага было пусто. Но банкомат «Академбанка» работал. Продавщицы посматривали на них с предубеждением. Хотели вызвать охрану, но Вадим еще не полностью растерял способность обворожительно улыбаться.
— Чего бы такое выбрать? — восхищенно бормотала Валюша, роясь в диковинных тряпках.
Жанна уединилась с телефоном-автоматом и принесла радостную весть: имеется в природе дальняя подруга с навороченной дачей, которая в данный момент свободна и в отличном состоянии.
— Я не понимаю, — цепляясь за последние остатки сознания, пробормотал Вадим, — если твоя подруга в отличном состоянии, то почему она свободна?
— ДАЧА свободна, дурень ты наш! — в сердцах восклицала Жанна, представшая в новом прикиде, как картинка. — И ключ в мыльнице под третьей половицей…
Из той поездки на такси до Череповки Вадим помнил немногое — стриженый затылок водителя, бутылку с яркой этикеткой, которую Борька, горячо уверяя, что губит людей не пиво, извлек из набитого едой пакета. Дорога к даче — тропа в зарослях жухлой полыни…
Сама фазенда действительно была ничего — горка грамотно сформированных бревен, остроконечный дымник над дымоходом, витиеватые наличники и обширный двор с кучкой кошачьего дерьма на видном месте. В доме были электричество, душевая, городской телефон. Имелась отдельная спальня на втором этаже, куда Вадим шел, не в силах остановиться. Обозрел затуманенным взором покрытый войлочным покрывалом диван, плотные шторы, мобильную душевую кабинку. Он зашел в нее на минуточку, облился холодной водой и, закутанный в полотенце, забрался под войлочное покрывало, где обрел тишину и покой…
Он спал без задних, казалось, ног целую эру. Все спали. Кто где. По прошествии вечности Вадима разбудил не пинок под ребра, не командный окрик «Встать!», а горячая женщина, ползущая с секс-визитом к нему под одеяло.
— Потом раскаешься, Вадим… — прошептала обольстительница, стаскивая с себя немногочисленные одежды, — раскаяться никогда не поздно, а порядочность — это такая штука, после которой ты чувствуешь себя идиотом…
Скрип диванных пружин закрепил окончательную победу над предрассудками. Он не видел ее лица. Но любил, как Катюшу пару дней назад, как покинутую жену, как первую подругу из 10-го класса, с которой одержимые страстью, они слепо тыкались носами на колхозном сеновале, и там же, раз за разом, набирались опыта и совершенства в искусстве любви.
Но секс не улучшил физическое самочувствие. Он засыпал и просыпался от женских ласк, игнорировать которые было невозможно. Лишь однажды к нему явилось просветление. Он вцепился в податливую женщину:
— Где Валюша? С Борькой все в порядке?
— Успокойся, дорогой, все на месте, — погладила его по голове женщина, — Валюша выдрыхлась до полного не могу. Съела всю сметану, проела Борьке всю плешь, добыла старые шашки и теперь они сутками напролет режутся в «Чапаева». Она упорно набивалась к тебе в качестве бэбиситтера, но я не пустила — рано еще ребенку наблюдать такие сцены.
— Из тебя бы вышла заботливая мать, — похвалил Вадим.
— Только для Валюши, — возразила женщина. — Для своих детей я существо глубоко потерянное. Слово «дети» подразумевает отвратительное слово «муж» — не всегда, конечно, но как бы в идеале. К этому делу отношусь довольно настороженно. Проходили.
— Понимаю тебя. Понятия «мужество» и «замужество» синонимичны. Ты входишь в редкие пять процентов женского населения, которые как огня боятся семейной жизни. Да и правильно, Жанна, брак — основная причина разводов. А также стрессов, неврозов и бедности. Зачем вешать на себя эту пудовую крышку для унитаза, если в жизни много других заморочек, а жизнь, в принципе, одна?
Женщина тихонько засмеялась, зажимая ему рот ладошкой…
Когда Вадим в очередной раз очнулся, он лежал поперек кровати, без подушки, завернутый в одеяло — словно труп в ковер. Головная боль наконец отпустила. Руки-ноги работали, как в лучшие годы. Незначительная эрекция приносила неудобства, но не беспокоила. В голове чистота — как в операционной. «И если боль твоя стихает, значит?..» — сформировался сакраментальный вопрос. Ответа не было. Хваленая интуиция удалилась в отпуск.
Сквозь щели в шторах наблюдалось подозрительно голубое небо. Вадим поднялся, надел ту одежду, что нашел под кроватью, и, пошатываясь, двинулся к выходу. На лестнице столкнулся с Жанной.
— Слава богу, — обняла она его за шею. — Спускайся, я заправлю твою кровать. Прими душ, почисти зубы и застегни штаны. Не забывай, что штаны даны мужчине, чтобы скрывать свои мысли, а не выпячивать их.
— Сколько суток я их выпячиваю? — поинтересовался Вадим.
— Двое, — сказала Жанна. — В часах — 48, в минутах — 2880, в секундах — 17 280…
В отделанной дубом гостиной царил интимный полумрак. Горело бра. Шторы задернуты. Трещало, как в слесарной мастерской, — Борька и Валюша с задумчивыми лицами сидели перед шахматной доской и щелчками сметали с поля шашки.
— Ништяк, — обрадовалась Валюша, — Христос воскрес. Просто светится здоровьем. Отгадай загадку, Кольцов: что на Чукотке зимой и летом одним цветом?
— Намекаешь на суровую действительность? — проворчал Вадим, отгибая штору и невольно щурясь от слепящей белизны. Во второй половине сентября в Сибири выпал снег! Тонкий, искрящийся слой белой пудры присыпал крыши домов, зеленые деревья, блестел на проводах, заборах, карнизах. «Снег на валенках, ресницах, снег на лицах, рукавицах…» — застонал в голове голос слащавого барда.
— Чепуха, — отмахнулся Борька, ломая голову, как бы сделать сильный ход и заткнуть Валюшу за пояс, — это дурной снег. Полежит два часа и растает. Плюс десять на улице.
— Ага, — согласилась Валюша, — не бывает у нас снега раньше ноября.
Полчаса Кольцов бродил по душевым и туалетам, хлопал дверцами холодильников, разбирался с технологией приготовления кофе и хрустящих подгорелых хлебцев. К возвращению Вадима в гостиную Борис продул очередную партию и с кислой миной подставлял лоб, в который Валюша самозабвенно отвешивала щелбаны.
— Мне приснилось, что в этом доме есть телефон, — предположил Вадим.
— Да, конечно, — обрадовался Борька. — Он в прихожей, я сейчас покажу.
— Сиди смирно, — строго сказала Валюша. — Еще двенадцать осталось.
— Ты учти, Вадим, мы двое суток никуда не звонили, — высунулась из-за косяка Жанна, — даже Борька жене не позвонил… Страшно. Здесь уютно, тепло. Магазинчик на краю деревни. Если ты воспользуешься телефоном, нам опять придется напрячься.
— Мы не можем здесь сидеть до старости, — резонно возразил Вадим. — Полагаю, звонок старинному приятелю дела не испортит. У него обширные связи в охранных структурах и большое влияние в прочем мире.
Он не привирал. И не пытался выдать желаемое за действительное. У соседа по казарменной койке Алика Пригорницкого, которого Вадим за годы срочной службы не раз вытягивал из неприятностей, имелась патологическая склонность заводить влиятельные знакомства — даже не вникая, понадобятся ли они в дальнейшем. Причем знакомства свои он всячески поддерживал в «рабочем состоянии» — иначе говоря, вбухивал в них немереные деньги.
— Звони, — тряхнув воображаемой шевелюрой, разрешил Борька, — а то скучно что-то стало.
Испытывая неясное чувство, подозрительно напоминающее опасности в зародышевым виде, Вадим поплелся в прихожую, где имелся телефон. После недолгого препирательства с секретарем компании «Ермак» его соединили с кабинетом «исполняющего обязанности», и ворчливый голос Пригорницкого неласково осведомился, какого дьявола надо. Помимо круга влиятельных знакомств Алик обладал еще одним редким качеством: по окончании срочной службы он затеял волокиту с получением высшего образования (к чести сказать, заочно) и защитил диплом на кафедре газоимпульсных материалов НГУ — единственной в России, где готовят по специальности «Средства поражения и боеприпасы». За что и получил пожизненную кличку Минер.
— Знаешь, приятель, — задумчиво вымолвил Пригорницкий, выслушав адаптированное для телефонного разговора повествование, — у меня обидное чувство, что ты меня разыгрываешь. Сейчас в ходу самые невероятные розыгрыши. Особенно на первое апреля. Громко эдак, дорого…
— Я знаю, — перебил Вадим. — Можно нанять спецназ для захвата собственного офиса; откупить ментов для препровождения разыгрываемого в камеру с последующим предъявлением обвинения; можно военкома нанять — если ты в армии, конечно, не служил… Но скажи, Пригорницкий, я похож на человека, который хочет кого-то разыграть? Я этим делом вообще увлекаюсь?
— Да лучше бы ты увлекался, — вздохнул Пригорницкий. — Хорошо, Вадим, я попробую пробить информацию по своим каналам. Сиди и не жужжи. Перезвоню.
— Перезвонишь? — озадаченно спросил Вадим. — Ты знаешь этот номер? Я сам его не знаю.
— Ты точно подурнел на природе, — злорадно сказал Алик. — Твой номер у меня доходчиво высвечивается красным по черному.
Он перезвонил буквально через пять минут. С сотового. В голосе Пригорницкого звучало беспокойство.
— Ты не хочешь садиться в дерьмо без меня, Вадик, — заявил он с обидой, — ты хочешь утопить своего старого однополчанина.
— Проблемы? — насторожился Вадим.
— Жуткие. Оператор, отвечающий за безопасность телефонной линии, докладывает о нехарактерных шумах. Он на этом деле собаку съел. Подключиться в офисе не могли. Микрофон направленного действия не сработает — здесь надежная защита, и любой сигнал уйдет в землю. Подключиться на АТС могут только спецслужбы и не сразу — или люди, с ними связанные… Что же это происходит, корешок, — мой офис на прослушку поставили заранее, надеясь, что ты можешь сюда позвонить?
— Черт… — волна отчаяния захлестнула Вадима.
— Оставь, приятель, — скрипнул зубами Пригорницкий, — после будем ругаться и выяснять меру твоей вины. Уходите от греха подальше с вашей дачки. Найди восток, отсчитай метров пятьсот, где-то там плюс-минус, и сиди. Мы уже выезжаем.
— А ты знаешь, куда выезжать? — растерялся Вадим.
— Да конечно! — заорал в трубку Алик. — Совсем уж меня за олуха не держи!
Отвыкли эти люди от тупого, непрекращающегося кошмара. Унесенные здравым смыслом, остолбенели разом.
— А я предупреждала, что не надо звонить, — пролепетала побелевшая Жанна.
— Может, показалось? — сглотнул Борька.
— Давай проверим, — кивнул Вадим. — Валюша, расставляй шашки.
— Да я ж не дура оловянная! — взвизгнула девчонка. — Люди, почему мы еще здесь?!
Одевались суматошно, бегая по дому в поисках предметов гардероба. Где восток — пока не думалось совершенно. Очевидно, там, где восходит солнце. А где оно, черт его побери, сегодня всходило?!
Проблема обрела вполне осязаемые контуры, когда за калиткой остановились два близнеца-«Харриера» — один серый, другой белый, — и из салонов посыпались решительные люди в штатском. Сопли эта публика не жевала. Двое побежали вдоль калитки, остальные ворвались на территорию и затопали по припорошенному снежком саду.
— Задняя дверь! — взвизгнул Борька. — Под лестницей! За сараями калитка в переулок! — и толчком отправил Валюшу в нужном направлении.
Кто-то поскользнулся на крыльце — сверзился эффектно, от души. И град свинца хлестнул по двери! Открывали незатейливо, без стука. По счастью, женская половина «общества беглецов» уже ломилась в низкую, заставленную тазиками и кадушками дверь под лестницей.
— Беги! — Вадим с ожесточением отпихнул от себя Борьку — тот пытался занять оборону. — Беги же, говорю, идиот! Жанну с Валюшей спасай! Не пропаду я, не дождетесь!
Он скорчился за косяком, обхватив обеими руками пластиковую рукоятку «Гюрзы». Перестраховались создатели пистолета. Два автоматических предохранителя. Один сработан в виде клавиши позади рукоятки и выключается полным ее охватом ладони. Другой — поворотная пластина на спусковом крючке, выключается нажимом на него. Спуск жесткий, отдача при стрельбе жуткая…
Дверь уже трещала, поддаваясь напору разъяренных людей. Свистнуло над головой. Эти парни — явно не из той конторы, что собирались оставить «детишек» в живых. Он тоже не собирался миндальничать… Вадим улегся на паркет, жестко утвердив рукоятку, и методично стал стрелять по двери. Первый же выстрел кого-то срезал — не хватает профессионализма решительной публике; глухо охнули, толпа схлынула с крыльца. Но он продолжал выстреливать патрон за патроном — пока в ушах не остался один звон, не вылетели все восемнадцать дефицитных зарядов, и затвор не оказался в заднем положении, сигнализируя о необходимости замены магазина.
Кольцов перевернулся на спину, сменил обойму, вскочил и, пока тишь да гладь, бросился под лестницу, распинывая тазики…
Он выскочил в узкий проход между аккуратными сараюшками — промчался по нему, толкнул узорчатую калитку, выходящую в проулок… и свалился как подкошенный, откатившись под куст, — видимо, чуял, что над головой промчится пуля.
Привстал, оценивая обстановку. Мозг — то самое приспособление, при помощи которого мы думаем, что мы думаем, — обработал картинку. Узкий проулок, метра два с половиной, машины не разъедутся, заборы без зазоров, стреляли откуда-то справа. Человек лежал в семи шагах — молодой, постриженный, с подбритым затылком, пальтишко расстегнуто, и кровь заливает грудь. В упор стреляли — пока не упал… Виновник жутковатой смерти — Борька Уралов — скрючился на той стороне проезжей части — коленом в снегу, «Гюрза» наготове. Глаза какие-то тоскливые. За спиной — сквозной проход в глубину поселка.
— Где Жанна с Валюшей? — Вадим с опаской обернулся. Сейчас попрут.
— Ушли, — улыбнулся Борька какой-то неживой улыбкой, — и ты уйдешь. Сейчас я высунусь, буду стрелять. А ты перекатись.
Проще перепрыгнуть. Но так и умереть значительно проще. Борька выставил в проулок руку с пистолетом. У этой змеюги мощное пробивное и останавливающее действие. Загрохотало — энергично, убедительно. Вадим свалился с разворотом на левый бок и, активно отталкиваясь конечностями, перекатился по таящему снежку. Треснул штакетник, в который он врезался плечом. Прыжок из лежачего положения — и он уже у Борьки за спиной.
— Порядок, — Уралов энергично выбил обойму и вставил новую. — Беги, Вадим, моя очередь прикрывать. Удобно здесь, место насиженное. А ты нужнее нашим дамам…
Последние слова напарника как-то не удержались в голове. Бежать хотелось — со страшной силой.
— Долго не сиди, — предупредил Вадим, — ноги затекут — будет тебе тогда насиженное место. Да и эти гады сейчас попрут.
— Разберусь… — Борька улыбнулся, — чай, не маленький. Ну и чего ждем? Почему стоим?
— Слушай, — замешкался Вадим, — а восток тут у нас где?
— Ку-ку, да? — постучал Борька стволом по черепу. — Восток — дело тонкое, братец? Извини, Вадим, но крыша твоя здесь не проезжала.
— Да нет, Борька, бежать нам надо на восток, Пригорницкий будет ждать…
Он понесся длинными прыжками по узкому проходу, боясь даже предположить, куда он выведет, а за спиной разгорелась яростная стрельба…
Переулок кончился оврагом. Бурьян, кусты — безбрежное море кустов! — и никаких ненужных дач по курсу. Узкая тропа по эту сторону оврага — в два конца. Злодей в коричневой пропитке — и откуда он взялся?! — выпрыгнул из-за горки проросшего гравия… Хорошо же их разбросало. В тыл хотел зайти? Ноги врозь, пистолет на вытянутых, лицо зеленое от напряжения. Спусковой крючок уже натянул спусковую тягу, провернулся рычаг взвода, освобождая курок, а заодно и иглообразный ударник, готовый вонзиться бойком в капсюль…
— Огонь!!! — завизжала дурным голосом из оврага Жанна.
Субъект в панике отпрыгнул, стал вертеть головой. Вадим нажал на спусковой крючок. Осечка. На то и техника, чтобы иной раз отказывать. Поняв, что его дурачат, злодей прыжком вернулся на исходную позицию. Никакой он не злодей. Четверть века не прожил, жениться не успел — глаза детские, навыкате, объяты ужасом. Умирать не хотелось — страшно!!! Вадим упал ему под ноги, и парень потерял равновесие, упустил из вида цель, а Вадим рывком предплечья сбил парня с ног. Тот кубарем покатился на дно оврага, в заросли полыни…
— Так его! — завопила Валюша. — Молодец, Кольцов!
Он бросился с откоса в гордом безмолвии — сообразят, поди, куда бежать. Съехал на пятой точке в сухие заросли, присыпанные снежком. Пробегая мимо парня — тот как раз пытался приподняться на колени, очумело тряся башкой, — врезал смачно по заднице, нагнулся за упавшим пистолетом, швырнул далеко в кусты (ищи, чекист) и, пропустив бегущих женщин, пристроился в хвост…
Бег по пади напоминал спурт на велотреке. Вадим повел компанию на штурм откоса — благо местность позволяла. Когда-то по дну оврага протекала речушка (пока дачники не иссушили), теперь от нее остались только трещины в суглинке, пучки каких-то растений и камни, камни… Выбиваясь из сил, он вытянул слабеющих женщин на поверхность, завертелся, как юла. На южной стороне деревьев ветки гуще — потрясающие школьные знания, забыть их просто невозможно. А на кустах? Да какая, блин, разница?! Он повернул компанию на восток (определился, грамотей)… и вдруг застыл, охваченный столбняком. За спиной творилось что-то не то. Лающие выстрелы «Гюрзы» давно оборвались (бедный Борька!), никакой пальбы не было. И вдруг в районе дачного поселка разгорелся самый настоящий бой! Как минимум несколько единиц автоматического оружия заглушили слабенькие хлопки «макаровых».
«Вот так номер, — изумленно подумал Вадим. — Конкуренты подтянулись. Те самые — для которых мы важнее живыми. Позднее включение у них».
Кто сказал: «Я не боюсь умирать, я просто не хочу при этом присутствовать»? Ох, как не хотелось ему присутствовать… Он гнал своих любимцев, как опытный тренер гонит потенциальных олимпийцев — до полного изнеможения. Кусты вставали непроницаемой стеной, земля то шла круто вниз, то поднималась в гору… Валюша завалилась носом в лоскутья рыжей листвы, плакала, не могла подняться. У Жанны разыгрались мигрень с истерикой. Вадим лежал, таращась на высокую лазурь, и сжимал от отчаяния зубы. Сгинул Борька. И грош цена твоим обещаниям, Кольцов, что после гибели Максима никто больше не умрет…
— Мы партию не доиграли с Борькой… — всхлипывала Валюша, давясь прелой листвой, — он уже выигрывал, он уже на палец плевал, чтобы навешать мне щелбанов…
— Боже мой, — тупо повторяла Жанна, вороша непокрытую шевелюру, — боже мой…
Борьку обнаружили после того, как выплакали все слезы, выстроились в колонну по одному и потащились через кустарник в направлении предполагаемой дороги. Он сидел на замшелом пенечке посреди полянки и грустно смотрел в пространство. В принципе, живой, но какой-то потасканный. На голове у Борьки, в качестве своеобразного парика, лежала горка прелой листвы, о которой он, надо думать, не догадывался. Жанна затряслась в беззвучном хохоте. Истерика за упокой сменилась истерикой за здравие. Валюша обомлела, вытаращилась, как на мертвеца, собравшегося прогуляться, и, очевидно, в первый раз за всю свою сознательную и несознательную жизнь перекрестилась. Вадим энергично массировал лоб: в голове чего-то не хватало, кажется, шариков.
Борька, пребывавший в заторможенном состоянии, оборотил взор. Было в нем что-то библейское.
— Ты знаешь, — сглотнул Вадим, — это нечестно. Мы тебя уже оплакали.
— Поспешили, — лаконично ответствовал Уралов.
— Согласен, — кивнул Вадим.
— Да нет, все нормально, — Борька сбросил оцепенение и улыбнулся. — Никакой мистики. Была минута, когда я со всем смирением и покорностью изготовился к смерти — дай, думаю, узнаю, что это такое. Ватага с заднего крыльца как раз выперла и давай стрелять. А у меня как назло патроны кончились, и голову поднять нельзя. А потом вторая ватага в микроавтобусе прикатила и давай шмалять по первой — тут-то под шумок я и спылил… Шатался по кустам, измазался весь — ладно, думаю, сами найдетесь. Присел я на пенек…
— И тут увидел божественный свет, — догадался Вадим.
— Борька! — запоздало дошло до Валюши. Расплылась в улыбке, растопырила руки и с разгона запрыгнула на партнера по умной игре. Повалились на землю, завертелись, заорали.
— Нет, не по плечу мне это, простой смертной женщине, — прошептала Жанна, прислоняясь к Вадиму, — женщина должна сидеть дома, плакать, штопать и готовить…
Но на этом чудеса не закончились. Дремучий кустарник простирался, по счастью, не до Якутии. Очень скоро измученные странники пробились через дебри дикой флоры и уперлись в глинистую насыпь. Взревел мотор. Квадратный «Гелендваген» устрашающе пиратского вида резво газанул и выскочил на дорогу. Попались, которые кусались! Из машины выбежали двое — рожи каменные, затылки бритые, плащи от лучших летучих мышей.
Борис по привычке вскинул пистолет. Все забыли, что он пустой.
— Не стрелять! — заорал Вадим. — Свои же!
И снова приступ — сначала молоточки в голове, потом увесистая кувалда, и наконец такое ощущение, что он свая, а над сваей усердно трудится трехтонный гидравлический молот… Территорию, куда их привезли, опоясывал внушительный забор. Такими заборами в этой стране трудно кого-либо удивить. Это страна заборов. И роскоши, которая находится за заборами (не у всех, понятно). В комнате, снабженной качественной радиоэлектронной защитой, сидели трое. Угрюмый Алик Пригорницкий — упитанный молодой мужчина со стриженым черепом, неторопливой жестикуляцией и умными глазами. Субъект в очках, украшенный короткой окладистой бородой и внушительной лобной залысиной. Последний — сам Вадим. Остальным создали комфортные условия и надежную изоляцию. Вопрос с доставкой Валюши по месту проживания последней родственницы завис в воздухе, но, в принципе, решался.
— Светлов Михаил Сергеевич, — представил Алик Пригорницкий третьего собеседника, — заместитель областного прокурора. Глубоко порядочный человек, хотя и страдает гнусной нерешительностью, которую, в зависимости от обстоятельств, именует то рассудочностью, то рассудительностью. Но, тем не менее, для своей должности — почти святой. Словом, персонаж сказочный.
Отношения у прокурора с Пригорницким, похоже, были панибратские — двусмысленные характеристики очкарика не шокировали. Он смотрел испытующе, прищурив правый глаз, вертел в пальцах тонкую пахучую сигариллу.
— А теперь всю правду, Кольцов, — приказал Пригорницкий. — И ничего, кроме правды. И будет проклят тот день, когда я влез по собственному недомыслию в твои проблемы.
За Аликом Пригорницким числился должок. И он прекрасно помнил об этом. Девяносто пятый год. Три месяца до дембеля. Зачищали село в Урус-Мартановском районе. Бродили по дворам, общались со стариками, детьми, женщинами. В принципе, вполне благодушно общались, не зверствовали. Алик в одном из дворов с девчонкой начал перемигиваться. А девчонка была хороша собой: лет семнадцати, статна, черноока, просто красавица. Взыграло либидо — она украдкой поманила его бровями — мол, пойдем в сарай уединимся. Нет бы критически рассудить — чего вдруг мусульманская девушка предложила уединиться незнакомому солдату? Нет, пошел, пустив слюни. Вадим ухмыльнулся, а потом вдруг кольнуло что-то под лопатку. Ворвался в сарай, повинуясь предчувствию. И очень даже вовремя. Небритый чеченец (в подвале отсиживался?) уже скрутил дружка и начал ему резать горло, как барану. Алик хрипел, огретый лопатой, почти не дергался. Очевидно, чеченцу потребовалось оружие… Вадим полоснул из автомата, а когда с истеричным воплем откуда-то сбоку выскочила черноокая красавица, и ей выделил пулю. А после этого еще долго во сне видел ее глаза…
И Пригорницкий, что характерно, за тот должок еще не рассчитался. Шрам на горлышке стыдливо прикрывал — то галстуком, то платочком.
Вадим был расслаблен — насколько позволяла больная голова. Глаза закрыты, пальцы ласкали подлокотники. Он говорил негромко, вдумчиво, пытаясь вспомнить все до мелочей. История звучала, как инструкция по выживанию. Он ловил себя на мысли, что едет в поезде из ниоткуда в никуда.
Финальный титр — и тишина. Глаза открывались с таким трудом, словно их склеила жвачка.
— Лучше бы я этого не слышал, — буркнул Пригорницкий и отправился к бару — за успокоительным средством. Прокурор Светлов задумчиво вертел сигариллу. Оставалось загадкой, напрягает ли его данная тема.
— Дитятя, блин, одаренная, — выразился Пригорницкий, булькая через дозатор американскую «Русскую» водку, изготовленную умельцами на улице Мира. — Кто хочет выпить, пусть подходит, — вспомнил он о приличиях, — нянек нет.
Но прокурор не шевелился — только тлеющий кончик сигариллы делал круги.
— Был такой проект у Комитета государственной безопасности, — нарушил тишину прокурор, — под названием не то «Питомник», не то «Инкубатор». Глупейшее, доложу я вам, мероприятие. Отличное оружие, согласен — крепко спаянная гипнотерапевтами группа сверходаренных подростков. Но назовите мне хоть одну мишень для поражения данным оружием. Не удивлюсь, что проект довольно быстро свернули. Пустая трата денег.
— Не в проекте дело, — поморщился Вадим. — Что-то произошло в школе. Буквально перед закрытием. Я не удивлюсь, если эта вещь вообще не имеет к школе непосредственного отношения. Так совпало. Кто-то из детей является носителем информации — это единственное, что я могу предположить. Кто является — никому не известно. Один ли это человек, трое, четверо — полный мрак. Почему закодировали, кто закодировал, при каких условиях возможна раскодировка — тайна. Отсюда и стремление определенных, вернее, неопределенных сил собрать нас воедино…
Вадим замолк: боль теснилась в голове.
— Ну что ж, — пробормотал прокурор, — рассуждаете вы здраво, Вадим, не отнять.
— В общем, вся надежда только на тебя, Сергеич, — Пригорницкий хлопнул стакан водки и не смог удержаться от подколки, — то есть никакой.
Светлов состроил недовольную гримасу.
— Может, с журналюгами пообщаться? — на всякий случай предложил Алик. На что Светлов немедленно сверкнул очками и протестующее застучал кулаком по залысине.
— Понял, — пожал плечами Пригорницкий. — Пошутить уж нельзя. А если серьезно, мужики, то информацию о человеке по фамилии Чепурной мы получим в самое ближайшее время. Есть проблема — как обтяпать это дело без лишнего шума, но ребята, думаю, справятся. Нет таких языков, которые не развязываются.
Прокурор соорудил страдальческое лицо.
— А вот этого я не слышал, Пригорницкий. Не было меня здесь сегодня, уяснил? И вот этого господина смертника, — боязливо кивнул подбородком на погрустневшего Вадима, — я никогда не видел. Впрочем, будут улики, — прокурор поднял с пола кейс и водрузил на колени, — звоните.
Прокурор направился к выходу и у порога остановился. Решил не оборачиваться — разговаривал с дверью.
— И озаботься, Пригорницкий, чтобы каждую минуту я имел представление, где находишься ты и твои… — прокурор блеснул очками и также не удержался от подначки, — и твои друзья по несчастью.
Стояла ночь. Мерцали прохладные звезды за дымкой Млечного Пути (или это печку кто-то кочегарил?). В «секретном» доме установили неплохую защиту от внешнего мира: высокий забор, неспящая охрана, шторы, полумрак в комнате… Вадим задернул плотную материю и обнял женщину, льнущую к его брючному ремню. Обычную русскую женщину (с нерусским именем) — почти мифическое ныне существо, встречаемое ранее в русских селениях, конюшнях и на пожарах.
— Боже святый, — потрясенно пробормотала женщина, — как низко могут пасть брюки…
Это не бешенство матки, убеждал себя Вадим, это нормальное состояние здоровой незакомплексованной женщины. Его тянуло к Жанне. Она была не в его вкусе, не в его привычках и правилах, но его тянуло к ней, как кота к сметане. Особенно в темное время суток…
Они валялись в скомканной постели. После трудной «работы» было лень даже зевнуть. В минуту, когда все было абсолютно до сирени, скрипнула дверь. Тюлевые шторы за гардинами начали призрачно шевелиться.
— Действуй, временный папа, — толкнула его в бок любовница.
— Кольцов, я не помешаю? — каким-то непривычным смиренным шепотом спросила девчонка.
— Разве можно нам помешать, Валюша? — непослушным языком выговорил Вадим. — Мы всегда тебе рады.
— Свечка в нижнем ящике тумбочки, — вторила Жанна. — Проходи, Валюша, не стесняйся.
Маленькая тень медленно перешла ковер и приземлилась на краешке кровати. Девочка молчала, ей было грустно. Жанна натянула на лицо одеяло, изображая скромницу.
— Не хочешь расставаться с нами, Валюша? — догадался Вадим.
— Привыкла я к вам, Кольцов, — призналась девочка. — А этот толстый дядька, который набивается тебе в друзья, говорит, что завтра утром меня увезут в Любимовку, к бабушке.
— И несколько дней, пока не утрясется, тебя будут грозно охранять, — согласился Вадим, — а твоя бабушка будет кормить охрану пирожками с печенкой. Ты считаешь, что это мероприятие ограничивает твою свободу?
— Я не хочу никуда уезжать, Кольцов. Одиноко там.
— Мы приедем к тебе, — сказала из-под одеяла Жанна.
— Правда? — девочка вскинула глаза и посмотрела на то место, где под одеялом было лицо Жанны.
— Истинный крест, — уверила женщина. — Мы приедем к тебе все вместе: Борька, я, Вадим, привезем коробку разных вкусностей и заберем тебя в город. Погостить. Не навсегда, не обольщайся.
— Красиво врете, — восхитилась девочка. — А может, еще что-нибудь соврете? Приятно слушать.
— Она не врет, — вступился за партнершу Вадим, — устраним все проблемы, и сразу же жди гостей.
— Слово даешь?
— Да хоть зуб.
— Класс, — обрадовалась Валюша. — Одно меня смущает, Кольцов: и почему я тебе не верю?
Информация о Чепурном поступила на вторые сутки. Глава охранного предприятия «Северин» три дня назад прибыл из командировки в город Томск. Но в городе ни одна живая душа его не видела, а вот в окрестностях… Об этом, кстати, имелась хорошая возможность поговорить с ним лично — на работу Чепурной ездил неизменным маршрутом, причем солидный отрезок данного маршрута пролегал по скоростному участку Мочищенского шоссе, на котором в семь утра не такой уж плотный трафик…
Откуда у бойцов Алика Пригорницкого милицейская лента с шипами — история умалчивала. Красавец «BMW» стального окраса под музыку тормозов улетел в кювет, ленту быстренько смотали, люди в милицейской форме затолкали пассажира в облезлый фургон, а шофер отправился в глубокий нокдаун, где и отдыхал до обеда.
Беседа состоялась в цокольном этаже недостроенной и временно законсервированной ТЭЦ, где имелись просторные площади, низкий потолок и множество подручных приспособлений для продуктивной беседы — крюки, торчащая арматура, узкие вентиляционные отдушины. Стойко пахло паленой изоляцией. Присутствовали все из уцелевшего «Питомника» — кто бы им доказал, что они здесь лишние? У господина Чепурного были неплохие нервы. Мужчина в самом расцвете сил, лицо породистое, барское — его привязали к стальному крюку, но пока не подвешивали — он кривил сжатые губы и держался с достоинством. Но до первой боли. У него оказался пониженный болевой порог.
— А что ты хочешь, Илья Григорьевич, — сокрушенно вздохнул Пригорницкий, — финал закономерен. Друзья приходят и уходят, а враги накапливаются. Учти, ты будешь долго находиться в узах и темницах, покуда не начнешь говорить правду. Мы слушаем тебя.
Но правда г-на Чепурного была понятием эластичным. Он гнал откровенную пургу.
— Довольно, — поморщился Вадим.
— Вот именно, — поддержал Пригорницкий, — орально-церебральный секс называется. Мозги он нам трахает.
— Подключим двести двадцать, Александр Николаевич? — вкрадчиво предложил вежливый паренек, немного знакомый с законами Ома и Теслы.
Предложение имело свои плюсы. Ведь чем хорош переменный ток? — Нет-нет, да и долбанет.
Но Алик Пригорницкий посчитал, что есть способ лучше. Зрителей попросили перекурить в соседнем зале, а из фургона в подвал спустилась темная личность с чемоданчиком и высшим медицинским образованием. Прошло минут пять, и клиента довели до нужной кондиции.
— Проходите, — объявил Пригорницкий, — этот тип уже настроен на нужную волну.
«Пациента» отвязали от крюка, он занимал полулежачее положение между стеной и полом. Прерывисто дышал, на лбу поблескивали бисеринки пота, по губам блуждала робкая улыбка.
— Итак, октябрь 82-го года, Илья Григорьевич, — напомнил Пригорницкий, — Андропов — председатель КГБ, Брежнев еще не в Кремлевской стене…
— Я работал в ПГУ — Первом Главном Управлении КГБ СССР… — слабым голосом сообщил Чепурной, — Ведерников трудился в «Девятке» — охрана важных государственных лиц и объектов…
И опять вся эта поднадоевшая пьеса разыгрывалась не по нотам. Господина Чепурного и господина Ведерникова банально наняли — они были уверены, что в деле замешана израильская разведка — «Моссад»… Операцию «Питомник» двадцать лет назад проводил секретный отдел, формально причисленный к Седьмому Управлению, ответственному за техническое обеспечение и слежку. В недрах этого же Управления проект и был похоронен. Причиной тому явилась вовсе не глупость первоначальной идеи — Андропову задумка нравилась. Провинился некий профессор Моравский, являвшийся фактически руководителем засекреченной «школы» в глуши Томской области. Крупнейший специалист по психо— и гипнотерапии, можно сказать, светило международного уровня (ни разу, впрочем, из страны не выезжавшее) — был вынужден высиживать в тайге, являясь, по факту, директором оригинального детского садика и контролируя работу прочих «преподавателей». Но профессор был себе на уме. Хитрый профессор. Драма разыгралась после того, как в руки Моравскому попали некие секретные документы, и поступили сведения, будто эти самые документы он пытался сбагрить «Моссаду», всячески ища выход на представителей израильской разведки. Помимо профессора в деле засветился его ассистент — некто Гномов. Словом, прибыла в лес «правительственная» комиссия в составе спецназа и трех штатских.
Дело происходило ночью — вернее, поздно вечером, детей уже уложили. Окружили территорию, робко постучали в ворота. Арест профессора означал одновременное закрытие проекта — с этим следовало смириться. Сколько требовалось спецназу, чтобы пробиться на территорию, собрать перепуганных детишек, выстроить персонал, поголовно пересчитать, обнаружить нехватку профессора с ассистентом и взломать тяжелую дверь на третьем этаже? Минут пятнадцать — с гарантией. Профессор понимал, что ему конец, когда увидел с третьего этажа сигналящие под воротами машины. Но конец бывает разный. Документы, отпечатанные на машинке (не было тогда никаких компьютеров), по словам ассистента Гномова, хранились в сейфе, доступ к которому имел только Моравский. Так что же сделал этот изощренный тип — крупный специалист по кодировке, изменению сознания и погружению человека в транс? Приказ ассистенту — и некто Гномов кубарем скатился на второй этаж, выхватил из кроватей троих детей и потащил наверх — в лабораторию Моравского!
А дальше начинались чудеса. Профессор никогда не старался запомнить содержимое бумажек — слишком объемный текст — да и опасно: нельзя запоминать секретные сведения. Их нужно хранить в сухом, прохладном и защищенном от чужаков месте. В мозгах детишек! Девочка и два мальчика — они лежали, боясь пошевелиться, на лабораторных кушетках, объятые страхом, и не пытались сбежать — глаза наставника имели мощную магнетическую силу. Ассистент находился в соседней комнате — профессору требовалась уединиться с детьми. Он быстро ввел «пациентов» в транс, вынул документы из сейфа и начал негромко, но внятно их зачитывать. Ассистент прилип ухом к двери, однако толком ничего не слышал. Слова звучали неотчетливо. Какие-то адреса, фамилии, клички, должности. Он запомнил лишь кодовую фразу, которую профессор произнес громко и отчетливо. Услышав эту фразу, введенный в активную фазу сна пациент, обязан был ВСПОМНИТЬ ВСЕ и добросовестно перечислить услышанное. Через двадцать лет, через сорок… Человек вообще запоминает все, он просто не знает об этом, и главная трудность — извлечение… записанного в памяти.
А спецназ тем временем колотился в дверь, вынес ее к едрене бабушке, а профессор торопливо сжигал документы. Бойцы ворвались в лабораторию, им под ноги бросились трое перепуганных детей, которых они не остановили (кто бы знал?). В лаборатории сидел профессор с чувством собственного достоинства, в соседнем помещении — ассистент без всякого достоинства (трясся от страха). Секретных материалов, ради которых и проводилась, собственно, операция, не нашли. Пепел профессор развеял за окном.
Состоялся закрытый суд. Измена Родине. Двадцать лет тюрьмы или пожизненная психушка. Сострадательный суд выбрал последнее. Ассистент Гномов, умудрившийся придержать язык за зубами, отправился в закрытое отделение психиатрической лечебницы на улице 1905-го года, профессор Моравский — в знаменитый «централ» на улице Владимировской, где за примерное поведение и будучи прекрасным специалистом быстро стал «помощником» врачебного персонала и обрел свободу перемещений по территории больницы. Затем попытка к бегству, карабканье через забор; машина, под которую он прыгнул, успела увернуться, но немолодого профессора прямо на месте свалил сердечный приступ — умер мгновенно…
Согбенного, постаревшего, наполовину потерявшего память ассистента в 96-м году выпустили за ворота и отправили на все четыре стороны. Гномов прошел долгий курс реабилитации. Он по-прежнему был приличным психиатром, впоследствии — психотерапевтом. Страну трясло от террора, природных и технологических бедствий. Гномова назначили руководителем центра психологической помощи при региональном штабе МЧС, где и состоялся несколько лет спустя контакт с заезжим израильским хирургом, который в ходе приватной беседы представился агентом «Моссада». Информация не устарела. Она по-прежнему была горячей. Даже горячее, чем раньше. Она обжигала. За информацию предлагались такие деньги, что у Гномова волосы встали волосы. Он прекрасно помнил кодовую фразу, произнесенную профессором. А ввести «детишек» в транс он и сам бы смог. Но Гномов абсолютно не помнил, кого он гнал по лестнице — провал в памяти. Девочка и два мальчика — кажется, так. Девочка отбивалась, плакала, сквернословила, мальчики вели себя посдержаннее, на то они и мужской пол…
И откуда мог предположить «Моссад», что определенные персоны в ФСБ разроют архивы и также заинтересуются делом двадцатилетней давности? В их планах вовсе не значилось сотрудничество с «Моссадом». Их не волновал проект «Питомник» — они хотели обрести секретную информацию для собственных нужд. Но не было у них в распоряжении кодовой фразы, которую знал только Гномов, а оттого и действовали нерешительно, сумбурно, бросаясь из одной крайности в другую — в отличие от партии Гномова-Чепурного-Ведерникова…
У Алика Пригорницкого горели глаза. Он хорошо относился к Вадиму, но бесконечно любил деньги. «Охранная сигнализация» зазвенела в голове.
— Черт, — досадливо щелкнул пальцами Алик, — этот тип в натуре ни хрена больше не знает. Сколько вас было в этой школе, Вадим? Человек четырнадцать-пятнадцать? Информация — у трех. И вас осталось трое. Какова математическая вероятность, что у кого-то из вас в голове — секретные сведения?
Жанна знала, но она молчала. Борька хмуро думал о главном — о том, что пора делать ноги. Вадим же удрученно понимал, что в этом мире никому нельзя верить.
— Хотелось бы мне поболтать с этим парнем по фамилии Гномов… — задумчиво изрек Пригорницкий. — Ребята, а вы ни разу не чувствовали, что ваши головы отягощены чем-то ненужным?
Нельзя поминать всуе черта — он имеет паршивое свойство являться. Не Алик Пригорницкий представлял опасность. Проглядели! Никто не слышал, как сняли внешнюю охрану. В цокольный этаж ворвались люди в полувоенной форме. Работали молча и быстро. Автоматные очереди болью отдавались в сердце. Вадим схватил Жанну, повалил на пол. Сверху упал Борька. В тесном пространстве стало жарче, чем в аду. Бежать было некуда. Зажать уши, но толку? Жанна тихо поскуливала. Борька злобно ругался. Охранники Пригорницкого успели выхватить пистолеты — и повалились, нашпигованные свинцом. Человек с чемоданчиком уже лежал, под головой растекалась лужа крови. Вежливого паренька со знанием электрических законов отбросило к окну воздуховода, как на амбразуру. Чепурной продолжал блаженно скалиться — с тремя дырками в груди. Алик Пригорницкий сделал неловкий прыжок, чтобы уйти в смежное пространство, взметнул полы плаща и рухнул, пораженный в спину…
Вадима схватили за шиворот. Какой-то здоровяк с перекошенной рожей оторвал его от Жанны; Вадим сжал кулак, залепил снизу в «солнышко», за что и получил смачную затрещину. И увлекательную езду по спирали…
Сознание вернулось ненадолго и не в полном объеме. Он лежал в комнате с белым потолком. Скосил глаза — шторы плотно сдвинуты. А как тут с правом на надежду? Свечение исходило от потолка — оно было лишь чуточку ярче самого потолка. По комнате кто-то бродил. Доносилось приглушенное бормотание. Вадим напрягся, разглядел сутулую неясную фигуру, большую голову, несуразно вытянутые руки (на дыбе пытали?). Такое назойливое ощущение, что Вадим находился в одном помещении с сумасшедшим.
А может, это не было ощущением? Он сделал попытку пошевелиться, но затея не увенчалась успехом — тело намертво сроднилось с кушеткой. Привязали и ушли, оставив наедине с безумцем. Это какое-то медицинское учреждение. Пустое… Резервное? По линии МЧС? Кольцов повернул голову — по соседству находился Борька. Без сознания. Или спал. И его привязали. За Борькой еще кто-то. Подруга по несчастью. Зачем с таким упорством пытались вырваться?
Обидно. Он напряг суставы…
На лоб улеглась противная влажная ладонь. «Общий наркоз»? Вадим будто погрузился в трясину. «Что такое общий наркоз? — вспоминал он лениво. — Это когда вместе с пациентом засыпает вся хирургическая бригада…» И снова настал продолжительный, беспокойный, какой-то странный сон.
— Корабль следует назвать «Первопроходчик»… — вгрызлась в мозг непонятная фраза. Далее — тишина. Вадим не реагировал. Говорящий раздраженно повторил:
— Корабль следует назвать «Первопроходчик»…
Сонливость одолевала — неподвластная. Он не реагировал на фразу, уносился в объятия Морфея.
— Дьявол… — бормотал сумасшедший, — не то…
«Вот и славненько», — подумал Вадим и стремительно заснул. Когда вновь очнулся, безумец, тяжело прихрамывая, бормоча нецензурщину, отходил от Борьки. Направился к третьему участнику эксперимента. «Девочка, гонимая по лестнице, сквернословила и отбивалась, — вяло думал Вадим. — Не стала бы Лариса Рухляда сквернословить и отбиваться. И Катюша Василенко не стала бы…»
— Корабль следует назвать «Первопроходчик», — настаивал безумец, находясь в глубине помещения. Скрипели кожаные ремни, «стянувшие слабую грудь»… И прежде чем Вадима накрыла новая волна сна, он услышал торжествующее шипение.
И снова незначительный просвет в сознании. Зрение обострилось. Ровно и негромко звучал голосок Жанны. Упырь в застиранном халате держал перед ней включенный диктофон.
— Париж, улица Гренель, 14, Анри Первен, — бесстрастно сообщала Жанна, — Мясная лавка на первом этаже… Местечко Сент-Луи под Гавром. Улица Рошаль, дом 52, Марианна Ноктюр. Дочь мадам Ноктюр — Ирен Шевье, замужем вторым браком на Бернарде Фюрмо — кличка «Кенгуру»… Исмаил Шах — Иордания, Дамаск, улица Али Фархад, 99, квартира 40, через дом — заведение «Барсух» Махмуда Рафата…
Промчалась уйма времени, прежде чем вернулось устойчивое сознание и Кольцов вновь обрел способность вспоминать. Безумный доктор, тихо мурлыча, проковылял мимо.
— Вы Гномов? — выдавил из себя Вадим.
На него опустились блестящие целеустремленные глаза. Не зря этот человек больше десятка лет провел в дурном доме — с кем поведешься…
— А вы Кольцов? — расплылся в улыбке большой рот на большой голове.
— Объясните, что происходит? — прошептал Вадим. — Какого дьявола вам от нас надо?
Человек колебался. Его никто не уполномочивал общаться с потенциальным трупом. Но настроение сегодня было хорошее, на душе легко, будущее грело, почему бы не пообщаться?
— А что вас, собственно, интересует, Вадим Алексеевич? Сумма, предложенная за информацию? Пятнадцать миллионов долларов. Впечатляет? Достаточно, чтобы заинтересовать некоторых должностных лиц и руководителей крупной охранной структуры, не отягощенных высокими моральными качествами. Вы знаете, гм… мне бы хватило и одного миллиона. Но раз уж предлагают пятнадцать…
— Меня это не интересует…
— Правда? Вам непонятно, откуда взялась эта кодовая фраза? Никакого чудачества. Во-первых, бесконечно редкая, а во-вторых, это заключительная фраза фантастического романа Дж. Макдональда «Вино грез», который профессор Моравский читал перед сном. Не было у него времени снимать с потолка другие редкие выражения, понимаете?
— Плевал я на ваши редкие выражения…
— Позвольте в третий раз угадать… Почему Лемясов из ФСБ собрал вас всех на объекте «Росинка»? Он глупец. Ему взбрело однажды в голову, что для чистоты эксперимента подопытных нужно окунуть в забытую атмосферу. Это не так. Их беда, что они не знали кодовой фразы…Или вас интересует, почему произошла задержка и вам целые сутки пришлось просидеть на закрытой территории в компании моего приятеля Коли Лобецкого… простите, Сырко — непревзойденного лицедея и притворщика? Образу Коли, кстати, соответствует реальный прототип — некто Николай Гарин; он погиб на пожаре несколько лет назад… Так вот — чекистам передается достоверная информация, что автобус с «питомцами» рухнул со скалы. В наличии обломки автобуса, обезображенные трупы…
— Вы убили ни за что, ни про что десять человек? — ахнул Вадим.
— Ну что вы, лично ваш покорный слуга никого не убивал, — ласково проговорил упырь, — материал поступил из северных районов Томской губернии. Грамотная лажа, понимаете? Но работает эта лажа недолго — ровно до того момента, пока чекисты не разуют глаза. Меняется охрана базы. Заранее отобранные контрактники и персонал охранной фирмы. Требуется ровно день для отвода глаз… но тут случается несчастье — ваш по-прежнему покорный слуга попадает в автомобильную аварию. Сутки валяется без сознания. Потом срывается с места и на вывернутой ноге, преодолевая сопротивление врачей и медсестер… Такая вот незадача, мда. Но мы не боялись, знали, что вы не скучаете.
— Мне хотелось узнать о другом. Список…
— Почему он в силе двадцать лет спустя? — блестящие глаза оказались совсем низко; склонившись над Вадимом, упырь забавлялся.
— Что это за информация?
«Ассистент» Гномов засмеялся. Это был нездоровый трескучий смех — похожий на скрип сухих половиц.
— Не поверите, Вадим Алексеевич, это информация из разряда той, что однажды спасет мир. Не верите? Судите сами. Что творится на планете, знают все. Особенно в России. Повсюду террор. Взрывы, самолеты падают, жить страшно… А теперь давайте вспомним, что происходило двадцать с лишним лет назад. Разрозненные террористические организации. Все эти «красные бригады», ирландские боевики, Карлос, «Майн Хофф», марокканские исламисты… Левые, правые… И все это дело худо-бедно контролировалось КГБ. Предпринимались даже попытки объединить террористов. И в это же самое время создавалась так называемая запасная международная террористическая сеть. Страхующая, понимаете? Выпадает звено из основной — найдется кому заменить. Никакой, понятно, религии или идеологии — какие, к черту, принципы, если на свете существуют деньги? КГБ создание данной сети с условным названием «Созвездие» в полном объеме не контролировал. Проект считался второстепенным. Однако имелись люди, отчасти за этим делом присматривающие… Где сейчас «красные бригады»? Где ирландские боевики? Вырождаются. Детский лепет. Зато шахиды ежедневно возносятся на небеса. Сколько людей они уволокли за собой? Сколько миллионов обывателей они держат в страхе? Кто создал этот институт счастливых смертников? Где их базы по подготовке? Одни разговоры, никто их не видел. Что такое современная международная террористическая сеть? «Аль-Каида»? Не смешите. Нет такой организации. Выдумана теми же самыми террористами, чтобы глупые янки разбивали себе лоб в поисках мифической организации…
— Не хотите же вы сказать?..
— Да, хочу. И не я — лично мне глубоко безразлично. Это говорят израильтяне, которые время и деньги на ветер не бросают. Международная сеть действует. Доказано. Она везде — от Норвегии до Кейптауна. Ее основа — то, что двадцать лет назад недальновидные чекисты назвали «Созвездием»! Многие явки, клички, адреса — сохранены. Покупные чиновники — не все еще передохли. Банки — осуществляют финансирование. Дети террористов — незаметно подросли и успешно затыкают за пояс мам и пап…
— А при чем здесь профессор Моравский? — удивился Вадим.
— В архивах КГБ данной информации нет. Копий не осталось. Этим занимался лишь один отдел, расформированный в 83-м году. И не все чекисты, как пытаются нас уверить, любили гражданина Андропова. Полковник из Девятого Управления, руководитель расформированного отдела, постарался не оставлять следов. Личная месть Андропову. Единственная копия, несущая полную информацию о подпольном монстре, — в его руках. Он впал в немилость, боялся за свою жизнь, мечтал смыться за рубеж. А это трудно. Он предпринял попытку выехать при помощи ЦРУ. Кого только эти парни не вытаскивали в те годы! Список в наличии. Полковник дает краткое описание «товара», который держит в надежном месте — сейфе личного психолога, хорошего товарища. Не поленился, переправил документ в Сибирь… Стоит ли продолжать? Вывезти полковника не успели — внезапный арест, обвинение в предательстве, загадочная смерть в тюремной камере. Бумага остается в чужом сейфе. Профессор Моравский, испытывающий серьезные материальные затруднения и тихо ненавидящий Советский Союз, начинает искать выход на «Моссад», который уже тогда интересовал данный документ. Но делает это слишком грубо…
— Закрутили вы, однако, гражданин Гномов, — брезгливо бросил Вадим. — Благородная задача при множестве трупов… Да плевать ты хотел на эту благородную задачу, гном хренов!..
И что особенно забавно, слово «гражданин» в данной ситуации прозвучало крайне уместно. Гномов поднял кулак, чтобы дать привязанному между глаз, но снаружи кто-то сдавленно вскрикнул, дверь распахнулась, и в «посудную лавку» вломился слон, вернее, два слона в черных масках и с прорезями для глаз. На шевронах — «ОМОН». Упыря приперли к стене. Он недоверчиво хлопал глазами. Это розыгрыш? Вспыхнул свет. Эффектно появился невысокий человек с залысиной, щеголеватой бородкой и блестящими очками. Прокурор Светлов собственной персоной. Он казался немного смущенным, но это, видимо, вторая натура. Или первая.
— Развяжите, пожалуйста, — указал он на связанных людей.
— В чем дело? — прохрипел слегка придушенный «гоблин».
— Областная прокуратура, — скромно представился Светлов.
Омоновец обнажил устрашающий клинок и перерезал ремни, удерживающие Вадима.
— Браво, Михаил Сергеевич, — прошептал, обливаясь потом, Кольцов. — В чужой монастырь да со своим спецназом… Не ожидал, простите. Вы молодец, ваше имя нужно увековечить…
— Пароход «Михаил Светлов», — напомнил прокурор, — был уже такой.
— Ну да, конечно… А какими судьбами, не поделитесь? Мимо шли?
— Кому-то дико повезло, Вадим Алексеевич, — прокурор смущенно улыбнулся, — Пригорницкий соизволил выжить. Привычка у него такая — выходя на свежий воздух, надевать бронежилет. Оклемался, позвонил…
— В чем дело? — задыхаясь от отчаяния, повторил Гномов. Тяжело мириться с проигрышем, когда весь мир уже в кармане. Наконец-то появилась возможность его разглядеть. Всего лишь несуразный сутулый человечек с непропорционально тяжелой, совершенно седой головой и воспаленными глазами.
Беспокойно завозился Борька. Проснулась и открыла глаза Жанна — не было в них что-то вселенского счастья.
— Вы свободны, господа, — обратился прокурор к омоновцам.
— Вы уверены, Михаил Сергеевич? — изумился шкафообразный боец, — Не нравится мне что-то этот хрен с горы.
— Ничего, я думаю, Дмитрий Николаевич не оканчивал курсы суперменов, — усмехнулся Светлов. — Нам нужно поговорить.
Омоновцы, постукивая амуницией, удалились. Обмякшее тело «ассистента» удерживала лишь стена — в противном случае он давно бы упал. Вадим, разминая затекшие суставы, сполз с кушетки. Прокурор взирал на него с какой-то потаенной жалостью.
— Вашей теплой компанией заинтересовалось наше начальство, — тихо поставил в известность прокурор, — я должен доставить вас всех в областную прокуратуру.
— Хрен редьки не слаще, Михаил Сергеевич, — печально улыбнулся Вадим. — А добро — изнанка зла, кажется, так говорят в Японии?
Прокурор помалкивал.
— К сожалению, я не слышал кодовую фразу, — из последних сил врал Вадим, — я вообще не представляю, что за чертовщина здесь происходила.
Светлов виновато улыбнулся. Затем он обрел глубоко задумчивый вид и повернулся к «ассистенту». Уставился на того, не моргая. Человечек под пристальным взглядом таял, будто льдинка.
— Мне представили вас как порядочного человека, Михаил Сергеевич. Подозреваю, Алик Пригорницкий прав — персонаж выходит сказочный… А кто еще, как не вы, остановил бы это дерьмо?
Порядочность должностных лиц — понятие вариативное. Но у человека со светлой фамилией и говорящими инициалами, похоже, имелись причины ослушаться начальства. Эти причины обычно называются: БОЛЕЕ ВЫСОКОЕ НАЧАЛЬСТВО…
— Встаньте, пожалуйста, сюда, — предложил он Гномову, показав на середину помещения. А сам отошел подальше. «Ассистент» облизнул губы. Он затравленно смотрел то на Вадима, то на загадочного прокурора. Оторвался от стены и на трясущихся ногах подошел, куда было указано.
— Послушайте…
— Спасибо, Дмитрий Николаевич, — прокурор снял очки, положил их на пол дужками вверх, оторвал пуговицу на плаще, смял галстук, шевелюру, быстро подошел к «ассистенту», одновременно вынимая компактный пистолет, вдавил его в живот Гномову. Жертва непроизвольно схватила прокурора за грудки, вытаращила глаза… Хлопок.
Еще одной жизнью стало меньше. Вскрикнула Жанна. Когда вбежали омоновцы, «ассистент» еще подрагивал. Состояние у прокурора было ужасное. Глаза испуганно блуждали, он был потрясен, держался за горло.
— Бросился-таки, мерзавец… — Светлов пытался наскрести сил на улыбку.
— Вас предупреждали, — проворчал дальновидный боец. — И что теперь прикажете, Михаил Сергеевич? Будут распоряжения?
— Вызывайте медиков, что еще делать…
Бойцы удалились, топая ботинками.
— Я остановил вам это дерьмо, Вадим Алексеевич? — глаза у прокурора уже не бегали.
— Довольно радикально, — Вадим сглотнул. — И в каких только вузах вас обучали этому светлому искусству, Михаил Сергеевич?
Прокурор не ответил. Он убрался в дальний угол, вынул из плаща сотовый телефон. Говорил прокурор негромко, отвернувшись к окну. Что-то выпирало из кармана покойного. Стараясь не хрустеть суставами, Вадим присел на корточки, вытянул из халата крохотный диктофон и почувствовал, как застучало сердце. Жанна смотрела на него с ужасом. Бориска моргал, пытаясь что-то сообразить. Что у него в руке? Очередная путевка на тот свет? Спасение цивилизованного мира? Простое человеческое счастье ценой в 15 миллионов долларов? И если это последнее, то как внедрить простое счастье в жизнь?
Вадим сунул диктофон в карман и закрыл глаза, не в силах унять дрожь. Ничего, он справится…
Это дело ушло в зыбучий песок и осталось только в памяти случайно выживших. Не открываются широкой общественности секреты непознанного мира. И узкой общественности не открываются. Деликатная тема. А вдруг мелькнут знакомые лица, адреса, места общественного пользования?..
ФСБ не выносила сор из избы. Наказали или простили до следующего раза — информации не было. Охранное предприятие «Северин» куда-то испарилось. Офисы пустовали, персонал сгинул. От человека по фамилии Ведерников остались противоречивые воспоминания. Как выясняется, не только химические соединения бывают летучими…
Субботнее утро начиналось с тоски дремучей. Радио выдало прогноз: временами без осадков. Но что-то не похоже. Моросило, как будто так и будет до конца света. Звонил телефон — дьявольское изобретение, лишающее нас возможности дистанцироваться от неприятных людей… Вадим с надеждой, выпадая из тапочек, бросился к телефону, но в трубке уже звучали короткие гудки — передумали. Оленька из Славянки пыталась пробиться? В принципе, жизнь не так уж и паршива — впереди еще два месяца отпуска. Пора выпутываться из тоски. Кольцов оделся во что-то водостойкое и свалился на диван с картой Томской области. Водил по ней пальцем, всматривался. А ведь действительно — не было из Славянки до Любимовки прямого рейса. Ничего, кривой найдется. Машину поймает. Ветерок нынче вроде бы попутный.
В прихожей прозвучал звонок. Кольцов доковылял до двери в стоптанных тапках, открыл. На пороге стояла женщина, одетая по-походному. Она была чертовски привлекательна. Не в его, конечно, вкусе, но это еще больше заводило. И целовать ее было сплошным удовольствием. Вот только совесть иногда пощипывала. И образ другой женщины иной раз возникал в голове в самый ненужный момент…
— Я три дня сидела на диване, ела шоколадные конфеты и бросала фантики за спинку… — прошептала женщина. — Работать не могу, думать не могу… Надоело одиночество, сил нет, и нервы мотать некому… Где ты был? Я пыталась до тебя дозвониться.
— Я три дня общался с представителями формальных структур. В обстановке строгой секретности. Пребывая в счастливой уверенности, что вот-вот все закончится.
— И в итоге?
— Я объяснил им, откуда надо вывезти тела…
Ее глаза наполнились слезами. Он поцеловал ее прямо в мокрые глаза.
— Ты должна оставаться осторожной, девочка. Груз у тебя в голове — непомерной тяжести. Не мешает?
— Тяжеловато. — Она обняла его за шею. — Я спрошу у тебя, Вадим?.. Ты не против начинать каждое утро с вида моей физиономии в своей постели? Для начала в течение месяца.
На душе становилось и тревожно, и тепло.
— Я-то не против… Но ты же знаешь — нам с тобой никогда не быть идеальной парой.
— А мы и не сапоги — быть идеальной парой.
— Но через пару месяцев я уеду в часть…
— Разберемся…
— Хочешь войти?
— А чего бы я тут стояла? Вот только ты куда-то собирался…
— В Любимовку. — Вадим почувствовал, как розовеют кончики ушей. — Куплю коробку разных вкусностей, найму машину…
— Моя машина у подъезда. Не надо ничего нанимать…
На улице собиралась осенняя гроза. В отдалении гремел гром. «Снова браки на небесах заключают», — подумал Вадим. У подъезда, сверкая свежим фингалом, стоял Борька и с ревнивым видом пробовал носком обуви прочность шины спортивного «Мицубиси». Собственная тарантайка — уделанная тюнингом «четверка» — скромно стояла в сторонке.
— Это не машина, — вызывающе бросил Борька, — на моей поедем. Предлагаю долевое участие. Ты куда это смотришь, Вадим?
— На синяк.
— Ерунда, — отмахнулся Борис, — менты прибрали. А началось с того, что официанту не понравились чаевые… Кстати, вы отлично смотритесь под ручку, друзья мои — я вами просто нецензурно восхищаюсь!
— Нам требуется третий лишний? — поинтересовалась Жанна.
Борька подмигнул.
— А я не лишний — я запасной. Садитесь, — он открыл машину и на мгновение помрачнел, — Непонятная, кстати, история. Мы с вами по-прежнему находимся по эту сторону могилы. В этом есть что-то ненаучное.
— Не в том сортире мочили, — фыркнула Жанна.
Вадим невольно вздрогнул. А все ли так просто? Или вопрос по-прежнему решается в верхах?