Купол ночного неба над волнующейся поверхностью моря усеян звездной россыпью. Луны не видно и потому кажется, что моря нет, а под ногами — ежели ты находишься в лодке или на корабле — черная зыбучая бездна. И еще почему-то кажется, что звезды совсем близко — поднимись немного над зыбучей бездной и достанешь самую яркую из них — Полярную звезду из всем известного созвездия Малой Медведицы.

По расположению созвездий, по Большой Медведице у самого горизонта бывалый моряк без труда мог бы определить, что находится он в тропических широтах — сейчас Полярная звезда, как всегда, горела ярче всех звезд и поэтому казалось, что она ближе, чем другие звезды.

Тишина. Жаркий влажный ветер лениво гнал к берегу невысокие, невидимые в темноте волны.

Внезапно в набухшей тишиной темноте послышался непонятный шум. В том месте, откуда раздался этот шум, вода забурлила. Из вспененной воды вынырнула стометровая подводная лодка — сначала высокая рубка, а затем гладкий корпус. Словно черный огромный кит, она вынырнула из черной бездны, казавшейся до этого момента мертвой.

Лодка полностью показалась на поверхности океана. Силуэт громадной рубки просматривался лишь с расстояния пары кабельтовых. Корпус же субмарины растворялся в темноте — он был обшит листами специального материала, который поглощал звук двигателя, что делало лодку невидимой для радарных систем противника.

На палубной надстройке появились мужчины в камуфляжной форме. У каждого из них в руках был короткоствольный автомат с глушителем. Ремни стягивали коренастые мускулистые тела. Переговаривались люди шепотом.

На корпусе подлодки появился десантный плотик, и тут же зашипел сжатый в баллоне воздух.

Деловито и быстро мужчины в камуфляжной форме спустили плотик на воду. На колыхающийся на волнах плотик военные перебрались быстро и молча — по всему было видно, что эти действия ими давно отработаны до мелочей. Усевшись на плот, они тут же стали грести в сторону далекого берега.

Офицер-морпех с загорелым обветренным лицом сказал шепотом:

— По последним данным, которые мною были получены от командира подлодки, сухогруз, вероятнее всего, захвачен пиратами. Не исключено, что пираты будут прикрываться заложниками — в этом заключается вся сложность задания. Наша задача: незаметно подняться на борт сухогруза, ликвидировать пиратов и освободить заложников. Действуем, как и договорились ранее, тремя группами — по трое в каждой. На связь раньше времени не выходить, соблюдать радиомолчание. Старшина Петров остается на плотике.

Таинственная субмарина снова ушла под воду — будто растворилась в темноте, и только поднявшиеся высокие волны, раскачавшие плотик, свидетельствовали о том, что это был не мираж.

Вскоре плотик с морскими десантниками приблизился к замершему на банке сухогрузу — черной громадине, на которой не было ни сигнальных огней, ни государственного флага, ни вымпела, ни какого другого принятого в нейтральных водах обозначения. В темноте надписи на бортах сухогруза не было видно, но днем те, кто проплывал мимо сухогруза, могли различить на его борту белые большие буквы: МИХАИЛ ШОЛОХОВ. Ниже, под названием судна, был обозначен порт приписки — Калининград. Этот сухогруз был одним из многоцелевых сухогрузов 5700 ДВТ.

Бесшумно десантный плотик приблизился к сухогрузу вплотную. Морпехи пришвартовались к массивной якорной цепи, отвесно уходящей в черную воду. На какое-то мгновение морпехи замерли — каждый силился услышать хоть какой-то звук.

На сухогрузе было тихо. Бортовые иллюминаторы были задраены. Создавалось впечатление, что ни на палубе, ни в огромной утробе сухогруза, ни в трехэтажной надпалубной надстройке не было ни единой живой души. Еле слышно плескались о борт невидимые волны.

Командир группы уже готов был отдать приказ на подъем на судно, но неожиданно там, вверху, послышались шаркающие шаги и невнятные выкрики. Что кричали вначале, понять было невозможно, но вскоре выкрики стали более отчетливыми.

— Коз-злы! Ур-роды! — по-русски прохрипел кто-то прямо над головами морских пехотинцев — где-то в районе ходовой рубки.

— Ур-роды, мать вашу! — вслед за этими словами зазвучала отборная матерная ругань. Эти крики прервали два громких хлопка, похожих на выстрелы из пистолета с глушителем. Наверху, на сухогрузе, просвистели пули, цокнули о металл.

Рефлекторно люди на плотике тут же схватились за автоматы.

Но тишина снова окутала сухогруз.

Командир молча рукой показал старшине Петрову оставаться на плотике, а остальным кивнул на черные звенья огромной толстой цепи. По одному морпехи стали подниматься по цепи на борт корабля.

Прошло пять минут. Тишина, нарушаемая еле слышным всхлипыванием волн, все более и более наполняла душу Петрова непонятной тревогой. Сейчас для него было бы гораздо спокойнее услышать наверху звуки борьбы и выстрелы. Но там, наверху, царила гробовая тишина.

Петрова мучило недоброе предчувствие надвигающейся беды. Не раз и не два приходилось ему попадать в подобные переделки, но такого тревожного чувства, как сегодня, он еще никогда не испытывал. Почему-то ни с того ни с сего ему вспомнилось, как бывалые офицеры рассказывали о похожих предчувствиях, которые, как правило, предшествовали трагедии. Говорят, чаще всего подобные предчувствия посещали бойцов перед атакой. Бывало, что в такие минуты человек начинает плакать. Тоска, жестокая и непонятная тоска охватывает душу бойца в эти минуты.

Почему так тихо?..

Что это были за крики? Что произошло и происходит сейчас там, на сухогрузе?

Не выдержав, старшина Петров щелкнул тумблером портативной рации и, поднеся ко рту микрофон, негромко произнес:

— Первый! Я Второй! Первый, отвечайте…

Но первый молчал.

Петров поднял голову, силясь рассмотреть хоть какое-то движение на борту нависающего над его головой сухогруза, куда только что поднялись его друзья.

Последнее, что увидел старшина, была стрела-болт, выпущенная сверху из бесшумного арбалета, которая вонзилась ему прямо в горло как раз туда, где бронежилет не защищал его молодое тело…

Молча старшина упал с плотика в воду.

Какое-то время его тело, удерживаемое на воде пробковым жилетом, покачивалось на волнах возле плотика. Затем ленивые, безразличные к судьбе человека волны стали медленно относить его в сторону берега — все дальше и дальше от корабля. После падения мертвого тела Петрова в воду ничто больше не нарушало ночной тишины Аденского залива.

Москва. Смоленская площадь. Здание МИДа. С восьмого этажа этого здания открывается унылый вид на площадь, запруженную машинами и людьми. Когда наблюдаешь отсюда, с высоты, за людьми, снующими по площади, вечно озабоченными, не обращающими никакого внимания на окружающих, — они кажутся какими-то ненастоящими, игрушечными. Это ощущение нереальности той жизни за окнами усиливалось еще и тем, что сюда, на восьмой этаж, в уютные кабинеты, не проникали никакие звуки с улицы.

В одном из кабинетов все того же восьмого этажа находились трое: хозяин кабинета Сорокин Илья Петрович и двое его гостей.

Илья Петрович был человеком пожилого возраста, имел редкие волосы и большие залысины, широкий мясистый нос, круглые старомодные очки, одет он был не по моде чиновника — без галстука, в легкой светлой рубашке с короткими рукавами. И было даже странно, как этот человек очутился здесь — в строгом солидном заведении, куда люди приходят на работу в одинаково сшитых костюмах, при обязательных галстуках и в одинаковых рубашках…

Глядя на полноватое, обрюзгшее лицо Ильи Петровича, даже как-то и не верилось, что когда-то он был стройным симпатягой, работавшим в основном за границей то под прикрытием посольства, то представителем торгпредства, а то и в качестве спецкорреспондента центральной московской газеты. В свое время, как писатель и журналист, Сорокин даже издал книгу о нравах и обычаях в странах, где ему удалось побывать. В этой увлекательной книге он писал о львах и тиграх, о громадных анакондах, которые могут запросто проглотить олененка или дикого кабана, он красочно описывал дикие джунгли, в которых живут последние представители диких племен, по-настоящему так и не познавших благ цивилизации. Книга Сорокина пользовалась огромной популярностью у читателей. Читая ее, люди представляли автора отважным путешественником, любителем дикой природы, рискующим своей жизнью ради одной цели — познакомить людей с неизведанными странами и народами, их населяющими.

И никто из них даже и не догадывался, какие аферы в свое время проворачивал Илья Петрович.

Много лет назад за границей на одном из приемов торгпредства Сорокин случайно толкнул жену премьер-министра той страны, в которой он тогда работал. Извинившись перед дамой, он тут же представился и с улыбкой, глядя ей в глаза, рассказал пару русских анекдотов. Один анекдот был о неуклюжих русских чекистах, пытающихся выведать военные секреты у прекрасных дам, а другой — типичный анекдот о еврейской жизни, о вечно неунывающих Саре и Абраме…

Пожилая жена премьер-министра весело, от всей души посмеялась и потом, вернувшись с мужем домой, еще долго вспоминала этого вежливого симпатичного работника торгпредства — его ненавязчивую улыбку, его деликатность…

Вскоре после этого, во время дружественного визита этой дамы и ее мужа в Москву, она случайно встретила Сорокина в вестибюле «Метрополя», где, как оказалось, этот весельчак и балагур снимал номер. Теперь они встретились как старые знакомые…

Сорокин буквально обворожил пожилую даму своей галантностью. Пока премьер-министр познавал красоты Кавказа и Самарканда, его жена также не скучала. Сидя в ресторане и ловя на себе восхищенные взгляды Сорокина, она и сама не заметила, как влюбилась в этого веселого русского.

Не зря говорят: любовь зла, полюбишь и козла…

Сорокин не был козлом, а жена премьер-министра, как и всякая жена чиновника высокого ранга, была одинока, и теперь, очутившись за пределами своей страны, избавленная от преследования вездесущих папарацци, освободившись от пристального внимания охранников, ощутив себя снова молодой и свободной, она потеряла голову…

Была ночь, был полумрак в уютном метрополевском номере, было легкое шипучее шампанское, были тихие нежные признания в любви, которых так не хватает в обыденной жизни, где из года в год все одно и то же: светские приемы, посещения театров, замкнутый круг знакомых, из которого жене премьер-министра вырваться невозможно, да еще — холодный, безразличный к ее тревогам муж, вечно занятый заседаниями, светскими приемами и зарубежными командировками… Были обнаженные тела на белых простынях, были страстные объятия.

Все было таким ярким и запоминающимся, как никогда еще не было в жизни жены премьер-министра.

Потом, счастливая и веселая, она уехала домой, унося в душе образ своего любовника — страстного симпатяги Ильи, Ильюшеньки, как она его называла перед прощанием.

А через пару месяцев жене премьер-министра вручили конверт с фотографиями, на которых была запечатлена она в объятиях своего Ильюшеньки. Женщина сразу все поняла — кем на самом деле был ее молодой русский любовник. Все…

Остальное, как говорили коллеги Ильи Петровича, было делом техники — более десяти лет после этого жена премьер-министра поставляла КГБ нужную информацию. Но это уже Сорокина не касалось — он в эти годы мотался по другим странам, выполняя другие задания.

Сейчас Сорокин, как сам шутил, готовился идти на побывку. Но, хотя он и шутил о пенсии, взгляд его умных глаз говорил об ином. В организации, где он служил, как известно, бывших не бывает…

Один из гостей Сорокина был гораздо моложе его. Одет он был в строгий элегантный костюм темного цвета, в один из тех костюмов, которые шьются по спецзаказу в спецателье и которые обычно носят чиновники высокого ранга. Его неяркий языкастый галстук, подобранный под цвет шелковой серой рубашки, его неброские, но явно дорогие запонки, поблескивающие на рукавах рубашки, его аккуратная короткая прическа, его неторопливые жесты — все это указывало на то, что их обладатель был персоной значимой. Посторонний наблюдатель, глядя на его почти юношеское, гладко выбритое лицо, мог только дивиться тому, как человек в столь молодые годы мог взобраться на такую высокую ступень карьерной лестницы.

Но дивиться тут было нечему — в последнее время, стремясь избавиться от вездесущей коррупции, раковой опухолью разъедающей не только властные структуры, но и всю страну, администрация набирала молодые кадры, которые не были бы отягощены ни старыми связями, ни старыми привычками, а были заняты только работой и рады тем грандиозным перспективам, что открывались им в новые послеперестроечные времена…

Третьим человеком в кабинете Сорокина был контр-адмирал Прохоров. Черный китель с золотыми погонами, штаны с генеральскими лампасами — все на нем сидело как влитое; у него были четкие, резкие черты лица и седые коротко остриженные волосы, которые, как ни странно, не старили Прохорова, а наоборот — молодили…

Троица сидела не за рабочим столом, а за небольшим круглым и низким столиком из красного дерева, стоявшим возле окна. Большое окно открывало вид на площадь. Однако если кто-нибудь из здания напротив надумал бы рассмотреть, что происходит внутри кабинета, то он вряд ли бы что-нибудь увидел — пуленепробиваемое спецстекло, изготовленное по секретной нанотехнологии, называемой в среде специалистов «я тебя вижу и слышу, а ты меня — нет», полностью скрывало не только от любопытствующего постороннего взгляда, но и от электромагнитных волн различной частоты все, что происходило в кабинете.

Большой рабочий стол был практически пуст, на нем стоял только огромный жидкокристаллический монитор и лежали пара папок с корреспонденцией, да еще недалеко от монитора находилась квадратная коробка — связь. За высоким массивным стулом хозяина кабинета на ровной серой стене висел портрет президента в продолговатой рамочке. С него на присутствующих в кабинете взирал еще молодой мужчина с мягкой, добродушной полуулыбкой.

Тот факт, что хозяин кабинета усадил гостей не за рабочим столом, а за низким круглым столиком из красного дерева, стоящим недалеко от рабочего стола, свидетельствовал о важности разговора. Рядом со столиком на стене висела карта. Недалеко от нее находилась потайная дверь в кабинет помощника. Карту от посторонних глаз скрывала аккуратная, под цвет стены штора. Возле круглого низкого столика стояли уютные кожаные кресла — в них и сидели беседующие.

То, что хозяин кабинета вел разговор с гостями не за рабочим столом, свидетельствовало не только о важности разговора, но и о том, что его посетители по рангу ничуть не ниже его.

Как ни странно, но вел беседу не хозяин кабинета, а молодой человек в штатском.

— Итак, Алексеевич, — обращение было адресовано контр-адмиралу, — обрисуйте ситуацию. Что все-таки у нас происходит? Сами понимаете, к кому попала на контроль данная ситуация. Так что мне в скорости придется ответ держать, — при этих словах молодой человек кивнул головой в сторону портрета на стене.

Будто по команде, его собеседники посмотрели на портрет на стене. И им вдруг показалось, что умный взгляд человека на портрете изменился — стал жестким и колючим, а полуулыбка на его полноватых добродушных губах исчезла, им показалось, что этот человек мог вот-вот появиться в кабинете и тихо, но жестко произнести: «Отвечать придется. Никуда не денетесь. Контроль есть контроль, он каждого касается. Так что, дорогие мои, готовьтесь к разбору полетов».

Военный помолчал. Затем, кашлянув в кулак, стал говорить. И по тому, как он говорил, можно было догадаться, что все они, находящиеся сейчас в кабинете, знают друг друга давным-давно, что всех их связывает что-то общее: то ли дружба, то ли работа…

Как и большинство чиновников, они знали возможности друг друга, знали, кто под кем и над кем ходит, и потому жестко выполняли основной закон службы: не зарываться и не терять связи со своими собратьями, ибо чиновничество при любой власти — вечно, а высокое начальство — временно, ибо власть может менять название, а сущность чиновника неизменна…

— Викторович, — сказанное контр-адмиралом звучало взвешенно и спокойно, — сухогруз «Михаил Шолохов» изначально приписан в Калининградском порту, принадлежит российско-немецкому судооператору и находится в долгом фрахте [1].

Из Калининграда «Шолохов» отправился в Амстердам. По официальным данным, судно в Калининграде было загружено лесом, в Роттердаме произведена дозагрузка. Что за груз был принят на борт — неясно. Офис фирмы, которой принадлежал груз, внезапно сгорел. Хозяин груза — бывший российский гражданин — исчез. По линии Интерпола мы объявили розыск хозяина груза, но результатов пока нет. Фирма была создана, по нашему мнению, именно под эту загадочную дозагрузку — типичная однодневка. Копии судовых деклараций исчезли. Вскоре «Шолохов» встал на стоянку у берегов Сомали. Сломался дизель-генератор. Поломка серьезная. Даже простая нехватка электричества приводит к частичному, а то и полному отключению электросистем, обеспечивающих нормальную работу холодильных камер. Если на сухогрузе в контейнерах находится так называемый скоропорт и вдруг отключатся холодильные установки, то сами понимаете, к чему это может привести…

Последнюю информацию мы получили от капитана судна. Потом связь неожиданно прервалась. Проходящие российские суда пытались связаться с земляками, но безуспешно. Сейчас судно стоит на банке с заглушенными двигателями. Признаков жизнедеятельности на нем не обнаружено. Сухогрузом, естественно, заинтересовались международные силы по обеспечению безопасности судоходства. Фактически «Шолохов» превратился в летучий голландец. Мы послали запрос в порт приписки. Информация оттуда ушла в Минторговли, а оттуда — сюда. — Контр-адмирал кивнул головой на Сорокина. Помолчав, Прохоров добавил: — По нашему мнению, это дело пиратов. Вчера ночью мы отправили на судно группу захвата. Но, — контр-адмирал развел руками, — операция провалилась. Сейчас выясняем причины. Операция была просчитана до мелочей. Проблема усугубляется тем, что вблизи судна нет наших кораблей обеспечения. Единственное, что нам доступно, — это спутниковый мониторинг. И он показывает, что на судне никого нет.

Военный замолчал.

— Какие у вас соображения по этому поводу? — обратился молодой человек к хозяину кабинета. Судя по всему, здесь он чувствовал себя главным.

— Думаю, — отвечал Илья Петрович, — что вышеозначенные контр-адмиралом события не похожи на деятельность пиратов. Возможно, последними пользуются как прикрытием для совсем иных целей. Как правило, пираты себя так не ведут. Их практика и тактика — вооруженный захват, за которым тут же следует требование выкупа за заложников и груз. Затем следуют угрозы затопить судно и убить заложников. В большинстве своем торговые суда принадлежат частным компаниям. Застрахованы фрахты в частных страховых компаниях. По этой причине государство как таковое к освобождению кораблей отношения не имеет. К тому же нападения пиратов на корабли происходят в международных водах. Силовая операция в данных случаях — это большой риск. Хорошо если на судне находится лес. А если нефтепродукты? Кому нужны экологические катастрофы мирового значения? Да и рисковать жизнями мирных, ни в чем не повинных людей никому не хочется. Пираты этим пользуются. Вообще фантастика какая-то, утопия — двадцать первый век, а пиратство, как в семнадцатом веке… Дикость несусветная! Цивилизация будто по кругу ходит.

— Не будем обсуждать судьбы цивилизации, — деликатно оборвал Илью Петровича молодой человек. — Скажу следующее. Не хотелось бы с вами делиться информацией, но придется. По нашей, пока закрытой информации, груз, находящийся на «Шолохове» и загруженный в Роттердаме, не совсем обычный… Дело попахивает международным скандалом. А тут еще одна радость на наши головы свалилась. В районе Африканского Рога формируется мощный циклон, вызванный муссонными ветрами. Вероятнее всего, он захватит и «Шолохов». Судно будет или выброшено на берег, или унесено в море. А оно, заметьте, неисправно. При том что груз, который на нем находится, крайне и крайне опасен… Счет идет на сутки. Нужно срочно принимать решение.

В кабинете воцарилось молчание.

И снова, так уж получилось, беседующие взглянули на портрет — теперь с надеждой, как на избавление от всех надвигающихся трагедий. И опять, как показалось присутствующим, глаза человека, внимательно смотревшего на них, изменились. А его полные губы стали вдруг сжатыми и узкими, какими они бывают у людей злых и мстительных…

Им казалось, что человек на портрете хотел сказать: «Думайте, думайте — и принимайте решение. Здесь дело государственной важности, нечего фантазировать и рассуждать о судьбах цивилизации. Без вас для этого умники найдутся. По телевизору в телешоу каждый день трещат до головной боли…»

— Что вы предлагаете, Алексеевич? Посылать еще одну группу захвата? — снова обратился молодой человек к контр-адмиралу.

Прохоров закивал головой:

— Вряд ли успеем. Подлодка ушла на боевое дежурство. Да и есть ли смысл рисковать моряками, если мы не знаем ситуацию на судне? Где гарантия, что все снова не пойдет кувырком. Но, и это главное, как быстро мы сможем доставить туда людей?

Все замолчали. Молчал и Илья Петрович. Он напряженно думал о том, как можно достойно и с честью выйти из сложной ситуации. Но так и не смог придумать ничего дельного.

Наконец представитель администрации медленно и взвешенно заговорил. И по тому, как он говорил, его собеседникам стало ясно: сказанное было припасено им заранее, это была его домашняя заготовка. И затеял он весь этот разговор лишь с целью выяснить, есть ли иные, более подходящие и лучшие способы выхода из сложной ситуации:

— Есть мнение о решении данной проблемы…

Ночью с моря на побережье дул мягкий ветер, накатывая на берег небольшие волны. Набегая на песок, волны с шипением пенились, а затем отступали, оставляя после себя влажные пятна на сером песке.

За песчаной прибрежной полосой среди пожелтевшей вытоптанной травы высились пальмы — какие-то слишком уж тоскливые и беспомощные на фоне голубого моря и белого песка. Между пальмами кое-где зеленели кусты.

За пальмами, дальше от берега, высились невысокие строения: ветхие одноэтажные домики, которые могли спасти от муссонного влажного ветра, от дождей, жестких и порывистых, от жаркого слепящего солнца, но не более. На эти жалкие нищенские лачуги нельзя было взглянуть без слез.

Среди строений бродили куры, деловито разгребая лапами сухую землю и поклевывая что-то в ней. Не обращая внимания на кур, лениво опустив хвосты, бродили собаки. Чуть в стороне от деревни паслись козы. Чернокожие дети играли в футбол.

Все это в прибрежном поселке жило какой-то своей отрешенной от цивилизации жизнью, где не было гудящих машин, где время текло медленно-медленно… Единственное, что напоминало здесь о цивилизации, это были белеющие здания в центре поселка: полицейского участка, школы, почтового отделения, администрации. И еще, что напоминало здесь о цивилизованном мире, о том, что на дворе двадцать первый век, — это красовавшийся в центре поселка, непонятно откуда взявшийся и непонятно для чего выставленный фанерный рекламный щит: белокожая красавица Барби гордо держала в руке красную бутылку пепси-колы. Кому она показывала эту пепси-колу? Курам, козам, собакам? Или худым, высохшим за долгие годы беззубым старухам, смотревшим безразличным взглядом на тех же кур, коз и тощих собак? Да и на фанерный рекламный щит они давно уже взирали безучастными взглядами людей, все испытавших в своей жизни.

На морском берегу с криками бегали почти обнаженные дети. Они совмещали игры с делом — поиском предметов, которые приносило море. Каждое утро ребятня бежала на берег, надеясь найти нечто сказочное.

Дети везде одинаковые, везде они живут своей отличной от жизни взрослых жизнью, для них нет ни богатства, ни бедности. И эти сомалийские сорванцы весело гонялись друг за другом, плескались в мягкой соленой воде и, если бы не постоянное чувство голода, они вообще были бы самыми счастливыми людьми в мире.

Среди них, как и всегда среди детей, ходили разные слухи и легенды — к примеру, о необычных драгоценных находках, которые приносило море. Говорили, что однажды на берег вынесло черный ящик. И один мальчик нашел его. Раскрыв тот деревянный сундук, он увидел золотые сверкающие монеты. Монет было столько, что семья пацана бросила свое жилище и уехала в Могадишо, где есть асфальтированные дороги и многоэтажные каменные дома, где много быстрых и дорогих машин. Говорят, что в тех каменных домах в окна вставлены какие-то ящики и с тех ящиков веет в комнату холодом, как во время муссонных дождей.

И каждый из детей, роясь в прибрежном песке, надеялся найти хоть одну из тех желтых монет — частицу несбыточного счастья, которое когда-то должно было появиться в их жизни.

Но не было монет; попадались банки из-под пива, попадались пластмассовые бутылки, выносило на берег черные диковинные коряги, пропитанные едким и сладким запахом йода, различный мусор, сброшенный в море с проходящих мимо судов.

Рядом с плескавшимися в воде детьми трудились рыбаки, недавно вернувшиеся из очередного рейса. Одни из них натягивали на шесты для просушки сети, другие — конопатили лодки. А те, кто не имел лодок, стоя по пояс в воде, раз за разом забрасывали в море небольшие, но широкие сети. Чем-то они напоминали ковбоев, бросающих лассо на головы животных. Сеть вытягивалась и снова забрасывалась. Пойманная рыба опускалась в мешок, прикрепленный к поясу рыбака. Казалось бы, от частых бросков не должно быть толку, но ловилась рыбка большая и маленькая…

Заплыв дальше других детей в море, один из мальчиков, Ахмед, увидел вдалеке что-то черное, покачивающееся на волнах.

Сначала он подумал, что это почерневший ствол пальмы. Но присмотревшись, Ахмед понял, что это человек в диковинной черной форме. На крик Ахмеда тут же прибежали дети. Подошли и взрослые рыбаки, бросив свои дела.

Тот же Ахмед, как самый быстрый и отчаянный, поплыл к лежащему на воде человеку. С ужасом дети смотрели, как он, загребая воду одной рукой, вцепившись в рукав незнакомца другой, медленно возвращался с ним к берегу. Сейчас они обо всем забыли — даже о том, что в любой момент в море может появиться грозный серповидный акулий плавник…

На берегу люди перевернули тело. И здесь новая неожиданность ждала их: лицо человека было белым, песчано-белым…

С криком все тот же вездесущий кучерявый Ахмед стремглав понесся в сторону поселка.

Люди молча окружили незнакомца. Полностью на песок они его не вытащили. Он так и лежал — наполовину на песке, наполовину в воде. Слабые волны неторопливо, ритмично облизывали его черную форму. Незнакомый белый человек глядел в безоблачное голубое небо остекленевшим взглядом. Казалось, что он просто о чем-то задумался.

Дети глядели на незнакомца с ужасом и жалостью.

Со стороны поселка уже спешили люди. Впереди, как всегда, бежал, подпрыгивая от нетерпения и возбуждения, Ахмед. За ним толпой шли все жители деревни.

Люди подошли к мертвому телу. Вперед выдвинулся полицейский в форменной одежде: коротких и широких белых шортах и такой же белой, с короткими рукавами рубашке. На поясе у него была черная кобура, за которую он все время держался рукой. Он словно боялся, что в любой момент эту кобуру с пистолетом у него могут отобрать. Он с большим трепетом относился к своей форме полицейского, считал, что она придает ему значимости в глазах односельчан. Впрочем, так оно и было. Может, поэтому полицейский и подошел к берегу одним из последних — ему неудобно было бежать наравне со всеми…

Он достал из кармана мобильный телефон и, набрав номер, стал говорить со своим непосредственным начальством. Получив указания, служитель закона словами и жестами стал отгонять людей от трупа.

Люди послушно отошли, встав неподалеку полукругом. Но уходить пока никто никуда не собирался. Все чего-то ждали, как будто надеясь, что человек, неподвижно смотревший в небо, вдруг оживет.

Вдруг все тот же Ахмед затараторил и, вытянув в сторону моря свою тонкую черную руку, стал на что-то показывать.

Люди, до этого времени не сводившие глаз с незнакомца, будто по команде посмотрели в сторону моря и окаменели.

Там на волнах неторопливо покачивались еще несколько тел. И над этими телам уже кружили белые морские чайки — заклятые враги моряков. Ибо первое, что делают чайки, увидев на воде мертвое тело человека, — это выклевывают ему глаза.

— Первый, пошел! Второй, пошел!..

Стоя возле открытой двери кукурузника, майор Лавров следил за порядком десантирования вэдэвэшников. Он клал руку на спину приготовившегося к прыжку бойца и в нужный момент подталкивал его. Заодно Лавров следил, на какой высоте раскрываются парашюты. Это были не те обычные, куполообразные парашюты, которыми обычно пользуются вэдэвэшники, а парапланы. Один за другим они раскрывались белыми лепестками на фоне зеленого летного поля и опускались возле белого креста, нарисованного на земле.

Страх высоты, присутствующий в каждом человеке от рождения, заставлял некоторых еще неопытных вэдэвэшников интуитивно задерживаться у открытой двери самолета, и поэтому Лаврову приходилось их подбадривать, а то и выталкивать силой.

Наконец, когда вся группа оказалась в воздухе, подошла и его очередь…

Приблизившись к открытой двери, ощутив перед лицом плотный гудящий воздушный поток, майор Лавров резко, словно в воду, бросил вниз свое тело. Он почувствовал, как упругая струя воздуха подхватила его.

А потом появилось ощущение свободы, которым наслаждаются парашютисты, дельтапланеристы, те же вэдэвэшники, но которое никогда не испытают те граждане, которые сидят в мягких уютных креслах самолетов, неторопливо потягивают из пластмассовых стаканчиков чай или кофе и с высоты любуются проплывающей под ними землей: ровными квадратами полей, изогнутыми нитками голубых рек, квадратиками крыш, прямыми линиями дорог…

При групповых прыжках на точность приземления все просчитывается до секунды — время свободного падения первого вэдэвэшника и последнего, замыкающего, сильно отличается. Чтобы избежать кучного одновременного приземления, а вместе с ним и перехлеста парашютов, лишнего травматизма, применяется «лесенка» — прием отработанный и давно известный всем парашютистам-спортсменам.

Они, вэдэвэшники, хотя и не были спортсменами, но должны были отработать и этот прием, они должны были делать его не хуже спортсменов. В боевых условиях, как говорится, всякое может случиться…

Дольше всех наслаждался свободным полетом Калмыков — он прыгнул первым, первым и должен был приземлиться. По этой причине Калмыков должен был раскрывать парашют перед самым приземлением.

Выпускающему, а следовательно, и последнему из десантировавшихся майору Лаврову времени на свободное падение было отведено всего ничего.

Дернулся раскрывшийся парашют, и, приняв вертикальное положение, Лавров замедлил падение. Покачиваясь на стропах, наблюдая за быстро приближающейся поверхностью летного поля, Лавров подтягивал стропы, направляя свое тело к белому кресту.

Заодно он следил, кто и как приземлялся.

Быстро гася белопенные парашюты, бойцы освобождали место для очередного товарища. Приземление у каждого было различным. Одни приземлялись правильно, другие пробегали несколько шагов, не успев вовремя погасить купол. Еще в воздухе майор Лавров давал оценку каждому.

Через десять минут прыжки были закончены.

Взвод был построен. В стороне от шеренги бойцов, возле одноэтажного здания, стоял кукурузник. Возле кукурузника прохаживался летчик — готовил самолет к следующему полету. Над крышей здания высилась антенна — обычная, без наворотов — для внутренней связи. Рядом со зданием стоял шест с полосатым мешком на конце — указателем силы ветра.

Это было обычное тренировочное летное поле.

Перед взводом прохаживался взад-вперед майор Лавров — замыкающий и выпускающий группы…

Внешне он мало чем отличался от высоких, крепко сложенных бойцов. Он был такого же плотного мускулистого телосложения. Среди своих рослых, под метр восемьдесят, бойцов он даже казался низкорослым. Что отличало его от других вэдэвэшников — так это цепкий пронизывающий взгляд и короткие черные усы. Не тонкие усики-мерзавчики, которые обычно носят киногерои зарубежных гангстерских фильмов, нет, это были обычные черные усы. На них частенько с завистью поглядывали молодые бойцы, — они не могли позволить себе такую роскошь, как иметь усы…

— Ибо, — часто говаривал майор своим бойцам, почему-то поднимая вверх указательный палец, — я уже почти старик, меня девушки не любят, и потому я могу позволить себе такую блажь…

После этих слов майор аккуратно разглаживал пальцами черные усы — предмет своей гордости.

Командир взвода майор Лавров, хотя ему давно перевалило за тридцатку, никому во вверенном ему взводе не уступал ни в силе, ни в ловкости. А уж тем более он никому не уступал в меткости во время учебных стрельб.

Как и положено командиру-вэдэвэшнику, он наравне со всеми бойцами проводил физзарядку. Частенько по окончании физзарядки он подходил к турнику и форсисто, на зависть молодежи, крутил солнышко… Вместе со всеми он бегал марш-броски при полной выкладке, разумеется…

Частенько во время очередного марш-броска Лавров бежал рядом с последним отстающим бойцом, которому не хватало сил догнать своих сослуживцев.

Он бежал рядом с этим бойцом и говорил ему по-свойски:

— Что, родимый, дышать нечем? Терпи, терпи, родной… Я, заметь, старый и больной, которого девушки не любят, также вынужден терпеть ваши шуточки — издевочки над своей личностью…

И боец, взглянув на розовощекое лицо своего командира, на его ладно скроенную фигуру, на то, как он легко, безо всяких усилий бежит с полной выкладкой, находил в себе силы улыбнуться… И тут же — самое удивительное — боец с облегчением чувствовал, что появляется второе дыхание…

Не только во взводе, но и в гарнизоне знали любимую присказку Лаврова о его мнимой старости и о его мнимых страданиях из-за невнимания женщин к его личности.

После последней командировки на Северный Кавказ, откуда Лавров вернулся с серьезным ранением, ему выписали санаторную путевку в один из военных санаториев, расположенных на берегу Черного моря. Попал туда и его друг — старлей Чалов. Чалов поехал в санаторий первым. Первым же он и вернулся.

Сразу же по возвращении в часть начались расспросы о санаторной жизни.

Богатырь Чалов, разводя руками, рассказывал бойцам:

— Всякое и всяких я видел, не впервой мне в санатории бывать, но такое…

— Что там наш майор натворил? — сразу же смекнули бойцы, о ком будет речь вестись. Окружив Чалова, они навострили уши…

— В первый же вечер, только-только Лавров заселился, он тут же познакомился с одной курортницей. Красавица — глаз не оторвать. Пухленькая такая. На щеках ямочки. А хохотушка… Истинная хохлушка… Он с ней закрутил не роман, а настоящий романище… На пляже с ней загорал. По аллеям днем они вместе гуляли у всех на виду. Многие подозревать стали, не жену ли он привез с собой…

И вот как-то раз вечерком, когда стемнело, я иду по аллее и тут внезапно слышу знакомый басок Лаврова. Прислушался — точно он. На скамеечке, кустами от посторонних глаз укрытой, пристроился. А рядом с ним, слышу, женщина. Плачет, всхлипывает. Я так и остолбенел. Сразу и не понял, что происходит. Подумал, уж не хохотушку ли обидеть надумал… А потом понял по голосу — нет, не она, другая…

Слышу голосок его:

— Да не плачь ты, не расстраивайся слишком… Ну что поделаешь, ежели у меня судьбина такая… Женился, как и все люди. А потом и началось… свихнулась баба… Не явно так, посторонним незаметно. Ну и что мне прикажешь делать? Развестись — совесть не позволяет. Совсем без меня одичает, из психушек не вылезет. Вот и вынужден за собой по санаториям таскать. Люди не видят и не понимают моих страданий. Это только ты во мне разобралась по-настоящему… А ты не плачь. Я тебя не брошу. Мы будем с тобой встречаться, но, сама понимаешь, не на глазах у моей психованной. Иди, иди ко мне, бедненькая…

Богатырь Чалов так удачно копировал басок Лаврова, так старательно изображал виденную им сцену, что слушатели чуть ли не по земле ползали…

Смешно было еще и оттого, что, как всем было известно, Лавров и Чалов были друзьями неразлучными, но, наверное, только истинным друзьям и позволено то, что другим нельзя делать…

Когда же Лавров вернулся из санатория в часть и в очередной раз завел свою любимую песню: «Я уже старый и больной…» — то весь взвод, не сговариваясь, дружно хором подхватил: «И нас девушки не любят…»

Майор замер. Пытливо впился взглядом в лицо старлея Чалова. Но тот молчал, глядя не на майора, а куда-то в даль голубую… Чалов покраснел, пытаясь сдержаться и не прыснуть от смеха.

Майор сам не удержался и расхохотался беззлобно, по-детски. Понял — раскусили, гады…

Как это обычно бывает, у майора среди бойцов имелось прозвище — Батяня. Его ровесники либо делали карьеру, получая более высокие звания и должности, либо увольнялись на гражданку и, как многие бывшие военные, пристраивались в охранные организации, а вот Лавров оставался неизменным, как неизменным оставалось прозвище, данное ему бойцами. В этом теплом уютном слове было все: и уважение за его преданность к нелегкой рискованной службе, и любовь, и доверие безграничное, без которого настоящего командира нет и не может быть…

Но не следует думать, что Батяня был этаким беззащитным, беззлобным балагуром. Нет, нет и еще раз нет…

Стоило Батяню вывести из себя, его глаза тут же наливались чернотой, становились злыми и колючими. Страшно становилось провинившемуся, когда он натыкался на такой взгляд. Лучше было бы, если бы Батяня кричал, орал, топал ногами. Но нет, не было ни крика, ни ора, и от этой пугающей тишины еще страшнее становилось человеку.

Вернувшись из командировки на Северный Кавказ, бойцы рассказывали целые легенды об этом пугающем взгляде Батяни.

Но не только одним взглядом мог убить Батяня.

В гарнизоне толстого краснощекого повара Остапенко мужчины почему-то недолюбливали. В том, что Остапенко был поваром гарнизонной столовой, не было ничего зазорного — у каждого свое представление о личном счастье и благополучии, да и повар в армейской службе — фигура достойная, без нее никак не выкрутишься… Дело крылось в ином…

В выражении полного круглого лица Остапенко, в его скользком бегающем от собеседника взгляде, в его постоянном нытье о неудавшейся карьере и тяжелой жизни — во всем этом было нечто отталкивающее. По гарнизону ходили слухи, что Остапенко слишком уж сдружился с земляком начмедом. А раз такая тесная дружба завязалась, то порядка в котле не жди… Но, как говорится, не пойман за руку — не вор…

Как-то перед обедом, когда, как это обычно и бывает перед обедом, у входа в гарнизонную столовую толпился народ, на глаза Батяни попался Остапенко. Быстро перебирая своими полными женскими ногами и размахивая своими пухлыми ручками, ни на кого не глядя, он торопливо семенил из кабинета начмеда в столовую — свою вотчину… Когда Остапенко проходил мимо Батяни, тот громко, так, чтобы все присутствующие услышали, спросил:

— Как жизнь идет, Остапенко?

— Тяжеловато, — скороговоркой буркнул тот, не останавливаясь, по заведенной привычке не поднимая глаз на собеседника.

— Но — тянем… — тоном Остапенко такой же скороговоркой добавил Батяня.

Говорят, от дружного гогота в столовой стекло треснуло…

Через недельку исчез из гарнизона Остапенко — не выдержал, бедолага…

Вот таким был Батяня.

Прохаживаясь перед построившимся взводом, Батяня говорил:

— Разбором прыжков, так называемым разбором полетов мы займемся позже. Сейчас у нас на это мероприятие времени нет. Сейчас, заменив парашюты, мы проведем еще одну серию прыжков. На этот раз парашюты будут не параплановые, а обычные. В ближайшее время нам предстоят прыжки из «Ила». Там, как я говорил, высота выброса иная, да и техника прыжков иная. Поэтому сейчас отнестись к прыжкам нужно будет особенно внимательно. Загружаться в самолет будем двумя группами. В первой группе выпускающим будет старший лейтенант Чалов.

— Есть, — коротко ответил Чалов.

— Во второй группе руководить прыжками буду я. Еще раз прошу обратить внимание на технику приземления. Рядовой Сидоркин!

— Я, — отозвался рослый боец.

— Ты прыгаешь третий раз. И третий раз ты кувыркаешься во время приземления. Смотри, что ты делаешь во время приземления.

Широко расставив прямые ноги, Батяня замер. При этом он театрально выпучил глаза, пристально глядя в глаза Сидоркину, который был на голову выше командира. Эта комическая театральная сцена тут же вызвала смешок у вэдэвэшников.

Сидоркин покраснел. Лучше было бы, если бы Батяня отчитал его. Но умел, умел Батяня задеть за живое и без слов…

— Ладно, — без лишних нотаций закончил Батяня, — хочется ноги в задницу загнать — загоняй, твои проблемы.

И здесь он тут же обратился к другому бойцу:

— Ты, Иванников, не слишком-то улыбайся. Раздухарился. Не радуйся раньше времени чужому счастью. Во время последнего прыжка ты слишком близко сошелся с Хромкиным. Приземление у тебя было удачным, но что было бы, если бы вы схлестнулись стропами? От радости свободного падения в зобу дыханье сперло? Повторяю: при выброске из «Ила» риск травматизма выше, там количество десантирующихся парашютистов будет гораздо больше… Рядовой Калмыков!

— Я, — отозвался низкорослый боец с узкими раскосыми глазами.

— Выйти из строя.

— Есть. — Калмыков строевым шагом вышел из строя.

— Покажи, а заодно и расскажи всем нам и в первую очередь своему другу Сидоркину, как надо правильно приземляться…

— Есть показать, товарищ майор. — Крутанувшись на месте, Калмыков повернулся лицом к бойцам.

— Ну прицепились репейником. — Сидоркин со злостью смотрел на Калмыкова. — Сейчас еще и этот паразит будет душу терзать…

А Калмыков был счастлив продемонстрировать свое умение перед бойцами. И в первую очередь — перед другом Сидоркиным.

— Главное при приземлении — группировка, — начал инструктаж Калмыков. — Ноги надо держать вместе. Тело должно быть чуть-чуть согнуто. И ноги должны быть чуть-чуть согнуты. Тело должно быть как пружина сжатая. Ноги должны удариться о землю не пятками, не носками. Всей стопой надо удариться.

Калмыков сжался, сгруппировался, показывая, как нужно приземляться. И без того небольшого роста, он стал еще меньше. Чем-то Калмыков напоминал сейчас зверя, готового к прыжку. И смотрел он сейчас внимательно вперед. Естественно, все видели, на кого он смотрел — на друга своего Сидоркина.

— И еще, — продолжал Калмыков, — перед самым приземлением надо потянуть стропы парашюта. Скорость падения тогда замедлится. Тогда сильного удара о землю не будет. Тогда у Сидоркина ноги в задницу не войдут…

Взвод вздрогнул…

Сидоркин дернулся, но — устоял…

А Калмыков даже и не улыбнулся, он был занят другим — показывал, как будет дергать стропы парашюта…

Хотя Калмыков делал сейчас серьезное дело — объяснял и показывал технику приземления, — все бойцы, глядя на него, улыбались. Было в поведении и словах Калмыкова что-то комическое, наивно-детское…

— Становитесь в строй, Калмыков, — скомандовал Батяня, когда Калмыков окончил представление.

— Есть становиться в строй, товарищ майор! — гордо ответил Калмыков и шагнул в строй.

— Сидоркин, понял, как надо приземляться? — на всякий случай спросил Батяня у Сидоркина.

— Понял, товарищ майор, — прогудел Сидоркин. Посмотрев на Калмыкова, он решил отыграться: — Калмыков вообще словно кот: как бы и с какой бы высоты кота ни выбросили, он всегда на лапы приземляется.

— Почему это я — кот? — обиделся на сравнение Калмыков.

— Так у того же хвост имеется, — пожалел бедного Сидоркина умница старлей Чалов. — Во время падения котяра тем хвостом, как пропеллером, управляет. Поэтому он на все четыре всегда опускается.

Бойцы внимательно и серьезно рассматривали Калмыкова — есть ли у него хвост. Естественно, хвоста у Калмыкова не было…

— Ты, Чалов, — пришел на выручку Калмыкову Батяня, — тоже котяра хороший. Ни одной юбки не пропускаешь.

— Учусь у старших товарищей, товарищ майор, — бодро ответил Чалов, глядя невинным взглядом на Батяню.

Бойцы еле сдерживались, чтобы не рассмеяться.

— Ты когда женишься? Пора уже. Двадцать восемь стукнуло, — улыбался Батяня, глядя на розовое красивое лицо Чалова.

Все знали и чувствовали, что после командировки на Северный Кавказ Батяня со старлеем навек стали лучшими друзьями. И теперь постоянно по-дружески подтрунивали друг над другом…

— Да я хоть завтра готов, товарищ майор. Только загвоздочка одна имеется, загогулина одна, как когда-то говорил один наш общий знакомый.

— Какая такая загогулина?

— А вдруг она узнает, где маманя сало прячет, — на полном серьезе отвечал Чалов.

Ни в одном взводе так часто не подшучивали бойцы друг над другом, как во взводе Батяни. Но и ни в одном взводе не было такого порядка, как во взводе, руководимом Батяней: на учениях, во время боевых и показательных стрельб взвод Батяни всегда был лучшим. Начальство это знало, ценило и, как говорят, приберегало взвод Батяни для всяких экстренных случаев.

Кукурузник между тем, заурчав, начал выруливать на взлетную полосу.

— Приготовиться группе Чалова, — вмиг посерьезнев, произнес Батяня. — Сейчас мы понаблюдаем, как вы по-кошачьи приземляться будете.

И тут на краю летного поля показалась всем знакомая машина комполка. Не доезжая до строя бойцов, машина остановилась. Из нее вышли на летное поле двое: комполка и незнакомец среднего роста в форме контр-адмирала.

Кто-то из бойцов присвистнул.

— По наши души прикатили, — прогудел Чалов.

— Взвооо-ооод! Ррр-равня-аайсь! — раскатисто и громко скомандовал Батяня. Затем, переводя дыхание, резко, как ударом хлыста, окончил: — Смирно!..

Из сообщения агентства «Рейтер»:

«Как стало известно, в Аденском заливе обнаружены трупы российских морских пехотинцев. Там же, в море, недалеко от берегов Сомали находится сухогруз «Михаил Шолохов». Никаких признаков жизнедеятельности на сухогрузе не обнаружено.

Вероятнее всего, гибель морских пехотинцев напрямую связана с судьбой сухогруза. Учитывая, что российские власти попытались освободить сухогруз, используя морских пехотинцев, можно предположить, что на сухогрузе находится опасный груз. Какой именно груз — неизвестно.

Не исключено также, что морские пехотинцы использовались для охраны груза.

Вооруженные армейские подразделения, находящиеся на гражданском судне в международных водах, — это грубейшее нарушение международных правовых норм.

По мнению многих политических обозревателей, российские власти в последнее время все чаще и чаще демонстрируют свои агрессивные намерения по отношению к другим странам. Ярчайшим примером тому являются недавние события в Грузии, где русскими было применено жесточайшее насилие против мирного населения.

К сожалению, наши корреспонденты не смогли связаться с господином Павловым, работающим послом в Эфиопии и являющимся по совместительству послом России в Сомали.

По нашей информации, самолет, на котором он направлялся из Эфиопии в Сомали, потерпел аварию из-за плохих погодных условий.

Возможно, объявленный ранее плановый рейд в Аденском заливе российского военного крейсера «Отважный», входящего в состав международных сил по обеспечению безопасности судоходства, и ситуация, сложившаяся вокруг сухогруза, как-то взаимосвязаны.

Странная ситуация, сложившаяся вокруг российского сухогруза, требует четкого объяснения от российских властей. Однако пока никаких вразумительных ответов от их представителей нами не получено».

Издание «Аналитика».

Из статьи «Снова проблемы с Россией»:

«В последние годы, как отмечают многие международные обозреватели, в России медленно формируется тоталитарный режим, попирающий не только права человека, внутрироссийские демократические завоевания, но и все международные нормы. Российскими властями игнорируются резолюции ООН.

Ярчайшим тому примером является дело Литвиненко, погибшего при загадочных обстоятельствах. Радиоактивные следы полония, обнаруженные в различных местах пребывания Литвиненко, свидетельствуют о том, что российские спецслужбы не гнушаются никакими методами для устранения своих противников.

Загадочное исчезновение сухогруза «Арктик Сити» в Мировом океане опять же связано с Россией.

Таинственному нападению судно подверглось в Балтийском море рядом со шведским островом Оланд. Восемь человек в черных масках и жилетах с надписью «полиция» ворвались на судно, вырубили мобильные телефоны, повредили радиооборудование и 12 часов обыскивали сухогруз в поисках наркотиков. Ничего не найдя, нападавшие покинули судно, а сухогруз последовал дальше.

Судовладелец Виктор Матвеев сообщил о произошедшем властям Финляндии, где его корабль был загружен лесом. Те послали запрос в Швецию. Там началось расследование по факту нападения на судно, однако следователи не смогли связаться с экипажем — спутниковый телефон не работал.

Безусловно, факт обыска судна «Арктик Сити» настораживает мировую общественность.

Балтийское море — внутреннее европейское море, здесь подобным образом могут действовать только официальные силовые структуры европейских государств.

Можно утверждать со стопроцентной вероятностью, что судно обыскивали шведские спецслужбы.

Однако какие наркотики могут быть на судне, которое перевозило лес из Финляндии?

Но…

Судно до прихода в Финляндию какое-то время стояло в Калининграде якобы на ремонте. Чем загрузили в это время корабль в Калининграде? Что так могло заинтересовать шведские спецслужбы?

Предположим, что кроме наркотиков подобным образом можно искать компоненты ядерных боеприпасов, запрещенных к распространению, или еще что-то, подпадающее под категорию запрещенного.

Мы не исключаем, что на борту «Арктик Сити» и в самом деле находится запрещенный груз.

Мы подробно остановились на ситуации, связанной с таинственным исчезновением судна «Арктик Сити», только по той причине, что аналогичная ситуация разворачивается и вокруг сухогруза «Михаил Шолохов».

Судите сами. Порт приписки «Михаила Шолохова» Калининград. Единственное отличие от ситуации с «Арктик Сити» — это то, что во время фрахта «Шолохов» заходил в Роттердам.

Имея конечным пунктом прибытия зону африканского побережья, сухогруз мог в море начать перезагрузку проблемного груза. Кому предназначался проблемный груз?

Возможно, Венесуэле, Индии, Пакистану…

Не исключено, что во время перегрузки проблемного груза корабль был поврежден.

Не исключается и версия нападения пиратов. Однако странно, что пираты до сих пор никаких требований не выдвинули.

Какие можно сделать объективные выводы?

Вероятнее всего, как предполагает «Рейтер», на гражданском судне российские военные организовали поставку оружия в страны, поддерживающие террористов.

Возможно, что напрямую российские власти к транспортировке таинственного груза никакого отношения не имеют. Возможно, груз отправлен одной из кремлевских группировок, занимающейся торговлей оружием.

Алчный дележ денег среди российских олигархов, их баснословные доходы, позволяющие им скупать виллы и яхты, бессилие российских властей перед коррупцией и, как следствие этого бессилия, бесконтрольное распространение оружия, в том числе и ядерного, по всему земному шару — все это заставляет мировое сообщество задуматься не только о непредсказуемом поведении России, но и, самое главное, принять решительные меры против этого монстра, поднимающегося с колен.

Мы должны в конце концов понять, что огромные ядерные ресурсы и полезные ископаемые, находящиеся на бескрайних, практически безлюдных просторах России, должны в ближайшее время перейти под жесткий контроль мирового сообщества. В период наступившей глобализации эта мера — единственно правильная и оправданная. Только так может быть положен конец российскому беспределу как в торговле ядерным оружием, так и в отношении энергопоставок из России в европейские страны».

Издание «Панорама».

Из статьи «Кризис в российском ядерном лобби?»:

«Затопление ядерных отходов в Мировом океане — реальность. Существуют многочисленные доказательства причастности различных мафиозных структур к нелегальным захоронениям ядерных отходов на суше.

Что касается затопления судов с радиоактивными отходами в море, то такие случаи уже были. Так, в декабре 1995 года итальянский следователь Натале де Грацио — молодой офицер береговой службы — внезапно умер от сердечного приступа. Его коллеги подозревают, что он был отравлен после того, как ему стало известно об одном из таких случаев затопления радиоактивных отходов.

Интересная история произошла с судном «Россо», выброшенным на берег штормом близ города Амантеа в 1990 году. Груз «Россо» захоронили на суше, а спустя несколько лет в окрестностях этого города резко увеличилось число людей с онкозаболеваниями. Ядовитые отходы радиоактивного цезия 137 были найдены близ города в карьере, который использовали для захоронения радиоактивных отходов.

Многие утверждают, что к незаконному захоронению радиоактивных отходов причастны чиновники и спецслужбы различных стран, в том числе и России.

Так, исследователь Фонти в 2005 году заявил, что судно «Кански» перевозило радиоактивные отходы из Норвегии. По его словам, большое количество судов было затоплено в водах Кении, Сомали и государств Западной Африки, а отходы, которые на них находились, поставлялись различными, в том числе и российскими, химическими и фармацевтическими компаниями.

Массимо Скалия, профессор физики Римского университета, думает, что использование Мирового океана в качестве свалки уже давно стало прибыльным бизнесом.

В связи с вышеизложенным особую озабоченность для мировой общественности представляет запутанная, загадочная ситуация с российским сухогрузом «Михаил Шолохов».

На основании вышесказанного можно утверждать, что «Михаил Шолохов», направляясь к сомалийским берегам, вез опасный груз. По невыясненным причинам, возможно связанным с внутрироссийскими разборками в ядерном лобби, не поделившем между собой прибыль или сферы влияния, команда корабля погибла. По этой же причине погибли и морские пехотинцы».

Находясь в воздухе над сухогрузом, Батяня наблюдал, как один за другим опускались на парашютах на плоскую палубу вэдэвэшники. Быстро погасив парашюты, они тут же выстраивались в стороне, освобождая место для товарищей.

Пока все шло по графику: первым опустился юркий Калмыков, потом Шестов…

Собрав парашюты, бойцы смотрели вверх — ожидали командира.

Погасив парашют и освободившись от строп, Батяня махнул рукой в сторону открытой двери машинного зала сухогруза. Он первым и бросился в темное, неосвещенное пространство, туда, вниз, в утробу судна, по гулкой металлической лестнице. Сзади загрохотали ботинками бойцы.

Как только группа спустилась по лестнице, дверь за ними захлопнулась. Вероятнее всего, противник готовил ловушку заранее — Батяня с бойцами оказались запертыми в трюме корабля.

Кто-то поставил Батяне подножку, он упал и тут же почувствовал, как на него навалились сверху. Кто-то большой и грузный. Здоровой лапищей этот кто-то сдавил ему горло.

«Опытный, гад», — мелькнуло в голове у Батяни.

Памятуя основное правило самбиста — давай волю противнику и действуй по его же правилам, — Батяня быстро и резко, как бы не сопротивляясь, откинул голову в сторону и тут же, как только медвежья хватка ослабла на мгновение, перехватил кисть, сдавливающую его горло.

Сила на силу… До зубовного скрежета… Но и противник попался сильный — стонал, но хватку не ослаблял…

И снова отработанным приемом самбо Батяня, резко ослабив хватку, правой рукой ударил в невидимое лицо…

Нужно было что-то предпринимать, Батяня чувствовал, что простой силой этого невидимого «медведя» ему не одолеть. Удар — и это Батяня почувствовал по боли в руке — пришелся «медведю» в подбородок. Голова противника дернулась. Что-то похожее на мычание послышалось Батяне.

Медвежья хватка на мгновение ослабла, и тогда изо всей силы, упираясь ногами в железную лестничную планку, Батяня резко бросил свое тело в сторону. Грузная махина, не ожидая такого подвоха, соскользнула с него. Но его огромная лапища продолжала тянуться к горлу. Казалось, что этой невидимой в темноте махине не знакомы ощущения боли.

Удерживая одной рукой руку противника, второй рукой Батяня провел свой коронный прием — ребром ладони ударил по шее, туда, где была сонная артерия.

И снова в ответ послышалось лишь мычание.

Знал Батяня, что другой противник в таком случае сразу бы вырубился.

Но этот «медведь» только дернулся.

Но и этого Батяне было достаточно. Мгновение, спасительное мгновение было выиграно… Батяне наконец-то удалось выскользнуть из-под навалившейся на него махины. Все так же упираясь ногами в планку лестницы, резко крутанувшись, Батяня подмял под себя руку, тянувшуюся к его горлу. Наконец-то хватка «медведя» ослабла. И теперь оставалось главное — заломать эту огромную лапищу, до хруста костей заломать…

— Ладно, сдаюсь… Скажу, где маманя сало прячет… — вдруг услышал Батяня знакомый бас…

— Ну гад, ты же меня чуть не задушил, — переводя дух, ответил Батяня, только сейчас поняв, с кем ему прошлось сражаться. Подумал — не приведи господь с таким медведем в бою столкнуться…

— А что мне оставалось… Ждать, пока руку выломают… Не дождетесь…

В темноте между тем слышалась какая-то возня.

— Когда вы там люк откроете? — громко крикнул Батяня, немного успокаиваясь. Но руки у него все еще подрагивали. Как это обычно бывает после напряженного боя.

— Сейчас, товарищ майор… — послышался сверху голос Калмыкова. — Подождите немного, товарищ майор… Я этого вражину Сидоркина завалю и открою люк. Это он, вражина Сидоркин, люк закрыл, подлянку нам кинул…

— Я тебе покажу подлянку, — послышалось сопение Сидоркина. — Ты у меня сейчас с лестницы котом вниз полетишь… На все четыре опустишься…

Было слышно, как Сидоркин и Калмыков, сцепившись в яростной схватке, скатились вниз по лестнице.

— Точно коты мартовские, — прокомментировал Чалов.

Через полчаса на палубе списанного сухогруза сидели нападавшие и обороняющиеся: кто курил, кто потирал ушибленные места.

Немного отдышавшись, Батяня сказал:

— Передохнем и — снова вниз, будем досконально изучать внутреннее строение сухогруза. Потом изучим надпалубные постройки. Все должны знать строение корабля досконально. Пираты — не киношные придурки. Тоже стрелять умеют. Да и боевой опыт у них порядочный.

— Товарищ майор… А что если сделать так, как делал Хемингуэй во время войны с немцами? — спросил Калмыков.

— Ну-ну… Расскажи, как это он делал?

— Во время войны он охотился на немецкие подлодки. Поставил пушку на рыбацкую шхуну. Маскировал пушку и отправлялся в море. Он отчаянный был. Вот так же и с сомалийскими пиратами делать надо. Пушки поставить или, на худой конец, автоматы дать морякам — и кирдык пиратам будет. Побоятся сунуться.

— Тебя, Калмыков, в Москву, в Думу надо отправить. Там Жирика заменишь. Тот, помнишь, когда грипп птичий только-только появился, советовал пушки на границе поставить и всех подряд птиц сбивать. Бедняга, уже изговорился весь. Так ты ему там идейки новые будешь подбрасывать. Вот хохота будет, — острил довольный Сидоркин.

Хотя непонятно было, чему он радовался. С таким синяком, какой ему поставили во время учебного захвата сухогруза, плакать нужно, а не хохотать.

— Тут, Калмыков, дело сложное, — отвечал Батяня. — Я тебе сейчас исторический пример приведу. Уже в первом веке до новой эры, — ну, до рождения Христа — пиратство было распространено везде, где велась морская доставка грузов. Уже тогда Древний Рим — величайшая империя, которая полмиром правила, никак не могла справиться с пиратами, орудовавшими в Средиземноморье. Помнишь, чему в школе учили? Помнишь, какой был принцип власти в Древнем Риме?.. Хлеба и зрелищ дай народу, и этого будет достаточно. Так вот, дело дошло до того, что хлеба в Риме не стало. Фактически пираты заблокировали доставку хлеба. Начинался голод. Помпей Великий, получив титул номарха — по нынешней терминологии Главкома флота, — за восемьдесят дней обещал навести на море порядок. Думаешь, Калмыков, тогда римляне не догадывались размещать на торговых судах вооруженных солдат? Думаешь, тогда они не пытались делать то, что делал Хемингуэй во время войны? Делали и не раз. Но — не помогало. Одних пиратов брали в плен, а вместо них появлялись новые головорезы. Почему так происходило, Калмыков, как думаешь?

Бойцы слушали. Не дождавшись ответа от Калмыкова, Батяня продолжил:

— У пиратов на берегах крепости стояли. Помпей Великий начал с того, что высадил на берег десант и взял пиратские крепости штурмом. Сровнял их с землей. Захваченных пиратов распяли на крестах. Все… Порядок был восстановлен. Какова мораль, как спрашивал в свое время дедушка Крылов, в этой басне? А мораль такова: до тех пор, пока не будет уничтожена инфраструктура пиратства, ни о какой победе над ними не может быть и речи. О каких порядках может вестись разговор, если сейчас Сомали разделена на четыре государства, постоянно воюющих между собой. В стране нищета полная — в казне денег практически нет — меньше доллара на человека получается. Тут не до зрелищ, как было в Древнем Риме. Голод, голод правит всем. Пираты не из космоса появились. Как и террористы, кстати. О природе терроризма мы еще поговорим отдельно — на эту тему почему-то в телешоу наши умники не говорят… Так что, Калмыков, в корень, в корень надо зреть…

— А корень у Калмыкова порядочный, — тут же прогудел Сидоркин, потирая начинающий наливаться благородной синью глаз.

Калмыков не разозлился. Он с таким ехидным видом посмотрел на Сидоркина, как будто хотел сказать:

— Мало, мало ты, друг мой, получил…

Калмыков ухмыльнулся и сказал:

— Не каждый может похвастаться солидным корнем…

— Отставить юмор ниже пояса, — Батяня не разрешал бойцам пошлить и ругаться матом. Как он частенько говорил бойцам, пошлость и грязь на языке говорит о пошлости и грязи в душе человека. — С этой задачкой хорошо справляются наши телеюмористы. Воспитывают достойно поколение…

После этих слов Батяня зло сплюнул на палубу.

К причалу, возле которого стоял списанный сухогруз, подкатила машина комполка. Остановилась. Из нее вышел комполка и уже знакомый вэдэвэшникам контр-адмирал Прохоров.

— Взво-од! — привычно скомандовал Батяня, быстро поднимаясь с деревянного ящика, на котором сидел до этого времени. — Построиться. Равняйсь…

Бойцы быстро выстроились…

— Отставить, — сказал комполка, когда поднялся на палубу. Оглядев вэдэвэшников, он остановил взгляд на Батяне:

— Как прошла тренировка?

— Успешно.

— Отойдем в сторону, товарищ Лавров, — по-свойски предложил комполка.

Отведя Лаврова в сторону от построившейся группы бойцов, комполка сказал то, что было уже оговорено и согласовано с контр-адмиралом:

— Итак, завтра вам предстоит вылет и десантирование на сухогруз «Михаил Шолохов». Группу подбирайте сами. Вам будут приданы врач, эмчеэсовец и офицер по судовождению. Сегодня же получите более точную схему планировки «Михаила Шолохова». Ваша задача: десантироваться на сухогруз, обследовать его, установить контроль над всеми помещениями сухогруза. Нужно выяснить, что случилось с морпехами. Нужно наладить спутниковую связь. В связи с этим тщательно осмотрите радиорубку. Вам будет выдана каска с веб-камерой. Через спутниковую связь мы должны иметь четкую картинку с места событий в режиме онлайна. Спешка вызвана рядом причин. Одна из таких причин — формирование мощного циклона в районе Аденского залива. Нужно срочно готовиться к вылету.

— Есть, — козырнул Лавров.

— Детали операции, которой будет руководить контр-адмирал Прохоров, получите у начштаба. Тренировочные занятия взвод пускай продолжит без вас. Сейчас мы отправляемся в штаб полка.

— Есть, — снова козырнул майор Лавров.

После этого, подойдя к шеренге бойцов, Батяня сказал:

— Я отбываю. Взводом временно назначаю руководить старшего лейтенанта Чалова.

— Есть, — тут же козырнул Чалов.

— Дальнейшую тренировку будете проводить по намеченному плану. Особое внимание уделите изучению подпалубных помещений. Приступайте.

— Есть, — снова козырнул Чалов.

Когда Батяня вместе с комполка и Прохоровым спускались с борта сухогруза и направлялись к машине комполка, Батяня услышал за спиной знакомый бас Чалова:

— Взвоод, равняйсь! Сейчас разделимся на две группы. Одна группа будет изучать подпалубные помещения, а другая — надпалубную надстройку. Через час меняемся местами. Первой группой командую я, второй — Сидоркин. На первый-второй рассчитайсь…

Батяня невольно улыбнулся. Он был уверен, что Чалов проведет занятия не хуже его. Он хорошо знал способности Чалова.

Была когда-то в мире огромная страна. Была она настолько большая, что когда солнце садилось за горизонт на западных границах, то на восточных уже алел рассвет…

Все имелось в той стране: и леса безбрежные, и реки полноводные, в которых в изобилии водилась рыба, и бескрайние степи, и плодородные поля, высокие горы. Глубокие голубые моря омывали ту страну.

Но были ли счастливы люди, населяющие эту страну?

Об этом могут рассказать только они сами. Да и то…

Наверное, как и в каждой стране, были в ней люди и счастливые, и несчастливые. Вообще разговор о всеобщем счастье людском — тяжелый и сложный, не зря, наверное, о нем, об этом самом всеобщем счастье людском, ученые люди столетиями споры ведут…

Есть же такая народная мудрость: один — корке хлеба радуется, а другому — булка с маслом горло дерет…

Потом эта страна, словно огромная льдина, подтачиваемая невидимыми теплыми течениями, распалась на несколько частей. И так же как осколки льдин по весне расплываются в разные стороны, эти части единой когда-то страны с годами все больше и больше начинали отдаляться друг от друга.

Хорошо это или плохо?

Не знаю, не знаю… Об этом могут судить только те, кто живет в этих странах.

Ибо снова, повторюсь, одним — корки хлеба хватает, а другим — булка с маслом горло дерет…

В маленьком приморском городке Пярну жил-поживал мальчик Прит. Как и все дети, он часто после уроков бегал к пристани, в порт, где покачивались на волнах большие и маленькие суда. Суда приходили в порт издалека и, постояв возле причала сутки-другие, туда же, в голубую безбрежность, уходили.

Маленький Прит мечтал о том времени, когда и он, повзрослев, сможет уплыть туда, где растут пальмы под южным обжигающим солнцем, где плавают огромные, словно горы, белоснежные айсберги, где огромные загадочные киты выныривают из морских глубин, выплескивая над головой целые фонтаны воды. Он мечтал о тех странах, где живут красивые добрые люди, которые только тем и заняты, что ждут не дождутся, когда к ним приплывет симпатичный и умный мальчик Прит…

Да, дети — везде дети, что в Пярну, что в жаркой голодающей Африке… Их всегда манит таинственное, то, что скрыто за линией горизонта.

Повзрослев, окончив школу, Прит поступил в Калининградскую мореходку. Он был целеустремленным — он стремился к своей детской мечте и хотел превратить ее в реальность…

Потом, когда ненавистная империя распалась, Прит бросил учебу в мореходке и вернулся на свою родину, которая теперь стала независимой.

Как и многие его сверстники, Прит с головой окунулся в новую жизнь, которая открывала ему широкие перспективы… Он, естественно, занялся бизнесом. Он покупал и продавал все, что можно было купить и продать: лес, бумагу, спички, продукты питания, металл…

Он торговал всем, кроме нефти. Этого он не мог себе позволить. Он знал, что черное золото было черным от крови друзей и товарищей…

В те лихие времена Эстония, к удивлению многих иностранных экономистов, внезапно превратилась в крупнейшего мирового поставщика цветных металлов… Как мне помнится, тогда Эстония вышла на четвертое место в мире по продаже цветмета.

Но бизнес, как вам могут подтвердить знающие люди, идет волнами. Пришлось Приту ради сохранения своей жизни уйти с рынка цветных металлов.

Тогда Прит снова вспомнил о своих детских мечтах — о кораблях, о море голубом, которое так манило…

В соседнем развалившемся колхозе он за бесценок купил рыбацкое судно «Ленинец».

Слегка перекрасив «Ленинец», который теперь стал носить гордое имя «Пярну», и наняв бригаду рыбаков, Прит занялся новым для него рыболовным бизнесом.

Казалось бы — мечта Прита сбылась. Вот он, настоящий корабль, принадлежащий только ему, на нем он, как полноправный хозяин, мог плыть когда и куда угодно. Разве мог он раньше, когда его страна находилась под игом чужеземцев, даже мечтать о таких огромных возможностях?

Но, как это часто бывает в жизни, мечта Прита, став реальностью, превратилась в горькую обыденность. Почему такое происходит — то ли обстоятельства со временем меняются, то ли природа человека такова?

По левым схемам приходилось доставать топливо, которое с каждым месяцем дорожало, надо было искать покупателей на выловленную рыбу, надо было платить рыбакам зарплату, надо было ремонтировать старое судно… И от этого бесконечного «надо» Прит в конце концов изнемог, перестал спать ночами. Эстония наконец вступила в Евросоюз, и тут же Прит почувствовал на своем маленьком бизнесе дыхание глобализации: многие мелкие бизнесмены быстро разорялись под напором экономической мощи больших зарубежных компаний. Жестокая конкуренция вынудила фермеров перестать пахать землю, выращивать скот, забыть привычный уклад жизни. Казалось, что само время начинало течь по-новому: быстрее и быстрее.

Прит был вынужден отказаться от мечты детства.

Добавлю от себя, что нечто похожее происходит и в жизни многих мужчин, которые мечтают о любимой женщине, добиваются ее, а когда наконец добьются, то сразу же охладевают к ней. Это явление обычно называют мужской изменой…

Почему, почему такое происходит? Не знаю, об этом лучше спросить тех мужчин, которые изменяют женам и подругам. Лично я такого никогда не делал и не думаю делать…

Прит продал «Пярну» коллеге по бизнесу — поляку Яцеку.

В Гданьском порту Яцек за неделю закрасил ржавые борта «Пярну» ярким оранжевым свинцовым суриком, вывел на борту судна гордое «Полония» и, сделав стопроцентную накрутку, загнал «Полонию» йеменскому бизнесмену, который занимался скупкой мелких судов.

Покачиваясь на океанских волнах, «Полония» уплыла на другой конец света.

Прит в это время занялся новым бизнесом: на вырученные от продажи судна деньги он построил небольшой заводик по переработке рыбы в рыбную муку, так необходимую сельскому хозяйству.

Теперь из высокой трубы его заводика струился в небо едкий голубоватый дым, на запах которого жаловались жители соседних с его заводом домов. Сам Прит, внезапно располневший и потяжелевший, основное время проводил в конторе, перебирая договора, накладные, декларации, проводя длинные переговоры с покупателями. Часто, когда не хватало сырья и покупатели спрашивали, почему нет рыбной муки, Прит медленно и задумчиво отвечал:

— Риппа в море ушла…

Он уже говорил «риппа»…

А затем он долго смотрел в окно и вспоминал о своей мечте — о море, о рыбацком судне, которое когда-то принадлежало ему…

Бывалые моряки говорят, что судьба судна, как и судьба женщины, изменчива и непредсказуема. И еще они говорят, что суда бывают счастливые и несчастливые.

Скоро судно «Полония» в очередной раз сменило название. Теперь оно перешло во владение пиратов.

Не было на бывшем «Ленинце» черного флага с черепом и скрещенными костями, наоборот, выкрашенное в голубую краску, с виду почти новое судно «Сомалиленд» имело опознавательные знаки. У его новых владельцев имелись даже какие-то документы, подтверждающие легальность нахождения «Сомалиленда» в Аденском заливе.

И в самом деле, если подумать, то судьба «Ленинца» чем-то напоминала судьбу продажной женщины, переходящей из рук в руки, с легкостью меняющей своих хозяев.

Теперь бывшая «Полония» предназначалась совсем не для ловли рыбы.

Старый, еще советский дизель на судне был заменен новым, мощным и экономичным японским дизелем, снятым со списанного военного корабля. Точно таким же образом была заменена и начинка бывшего рыболовного траулера. Новейшее, по последнему слову техники, навигационное оборудование и средства связи позволяли команде поддерживать связь не только с берегом, но и с другими аналогичными морскими судами. С помощью этой связи команда знала, какое судно и под каким флагом движется в Аденском заливе, более того, поддерживая связь с береговой службой, пираты точно знали, какой груз находится на судне… Трюмное помещение, некогда предназначавшееся для складирования и охлаждения рыбы, было переоборудовано — сейчас в нем можно было содержать заложников, не слишком заботясь об их охране. Прочные замки на дверях заменяли охранников.

В начале своей трудовой деятельности пираты не могли себе позволить большой роскоши, но потом, получив свой первый выкуп в размере двух миллионов долларов, они решили обустроить свой корабль. Они понимали, что деньги, вложенные в навигационное оборудование и оружие, — вернутся им с лихвой. Все это может сберечь их бесценные жизни.

Сразу же после первого нападения на торговое судно пиратами на рынке в Могадишо была куплена японская резиновая лодка: с высокими бортами и двумя мощными спаренными моторами.

Теперь пираты атаковали торговые суда на этой быстроходной лодке. Догнав корабль и обстреляв его из автоматов, они вынуждали команду застопорить ход.

До поры до времени лодка, занимавшая мало места, лежала на судне возле надпалубной надстройки — словно куча ненужного тряпья. Там же укрытые брезентом лежали и двигатели. Когда приходило время действовать, лодка быстро надувалась компрессором и к ней прикреплялись моторы, затем лодку спускали на воду, в нее садились бойцы из абордажной команды; взревев моторами, лодка быстро уносилась от «Сомалиленда»…

Как и у всякой бандитской группировки, у пиратов, плавающих на «Сомалиленде», имелся главарь — звали его Газиф Букмассо. Высокий, под два метра ростом, черный гигант с коротко остриженными кучерявыми волосами — Газиф постоянно носил зеленый полосатый комбинезон и полосатую матросскую майку. На ногах, как и у многих пиратов, у него были легкие мягкие кроссовки. Газиф обладал поистине атлетической фигурой. Он напоминал одного из тех бойцов, которые сражаются друг с другом на ринге…

Уже одного его вида было достаточно, чтобы команда вела себя тише воды и ниже травы…

Газиф Букмассо родился в глухой лесной деревушке, где до недавнего времени сохранялись древние обычаи и ритуалы: ночные танцы у костра после удачной охоты, гадание на внутренностях курицы, заклинания колдуна, которые могли принести счастье, а могли и лишить жизни.

Маленький Газиф однажды видел, как старый колдун делал заклятия. Пожевав траву бетель, выпив кукурузную водку сикуку, колдун, войдя в транс, долго размахивал кривым магическим ножом над внутренностями жертвенного животного и что-то долго шептал. А затем — о-о ужас! — темной ночью он подвесил те заговоренные окровавленные внутренности под крышей дома проклятого им человека.

И — все… Вскоре тот человек умер. О способностях колдуна убить человека при помощи заклинания знала вся деревня.

Особо любознательным шепну, что те заклятия колдуна называются вуду-вуду, но про эти заклятия слишком распространяться не стоит. Ибо заклятия есть заклятия, а тем более — африканские, мало ли чего может быть…

Многие европейские путешественники говорят, что видели своими глазами, как человек, на которого колдун наложил заклятие, вскоре умирал мучительной смертью.

Ночью вокруг приговоренного к смерти обводился на земле круг. Круг смерти. Утром, проснувшись и увидев этот круг смерти, несчастный начинал метаться. Но выбраться за этот круг смерти он не мог. Затем в присутствии племени к приговоренному и обреченному приближался колдун с магической палкой. Приставив палку к голове приговоренного, колдун произносил всего лишь два слова:

— Ты умрешь…

И все… Силы покидали приговоренного. Он тут же и умирал в конвульсиях на глазах у всего племени.

Много, много древних обычаев было в деревне, где родился Газиф Букмассо. Был там и такой обычай: мальчики, чтобы считаться мужчинами, чтобы доказать свою силу и ловкость, должны были принести будущей невесте шкуру льва или тигра. Взяв копье, они уходили в лес. А потом через несколько дней возвращались со шкурами. Таким образом мальчики превращались в настоящих мужчин.

Позже, когда в округе не стало львов и тигров, появился новый обычай: приносить скальпы белых…

Говорят, что высушенные скальпы белых еще и сейчас можно встретить в глухих деревушках.

Когда пришло время Газифу идти в лес за шкурой льва, сообразительный Газиф поймал во дворе драчливого петуха, еще недавно смело клевавшего босые ноги Газифа. Взяв под мышку драчливого забияку, Газиф отправился к колдуну, проживающему на окраине деревни.

Как и многие колдуны и чародеи, этот колдун жил совсем один. Был он стар и подслеповат, но все это ни в коем случае не уменьшало его славы пророка и провидца.

Во дворе колдун отрубил голову петуху кривым магическим ножом и бросил его на истоптанную босыми ногами землю. Орошая песок красной кровью, петух забегал по песку кругами, он даже, взмахивая крыльями, попытался взлететь, но участь его была предрешена… Быстрыми и ловкими движениями все того же магического ножа колдун вспорол петуху живот и там, во внутренностях, ворочая кончиком окровавленного ножа, стал что-то разыскивать.

Широко открытыми остекленелыми глазами Газиф смотрел на внутренности петуха и на кончик окровавленного ножа. На его глазах происходило таинство ворожбы.

Затем колдун стал долго и витиевато говорить о невидимых силах, все время витающих над Газифом. В конце концов колдун заявил, что силы те будут охранять Газифа до самой его кончины.

Этого признания колдуна Газифу было достаточно.

Через день Газиф исчез из деревни навсегда.

Заодно он прихватил с собой магический кривой нож колдуна.

Перебирая босыми ногами, Газиф быстро и решительно шел по лесной дороге в сторону города. Он думал о своей будущей предсказанной колдуном судьбе. После слов колдуна он понимал, что охотиться на диких свиней в лесу, мотыжить под жарким палящим солнцем сухую землю, выращивать кукурузу, сбивать с пальм кокосы, пасти скот — не его удел. Теперь он знал, что его удел — это жизнь в сказочном Могадишо, только там он сможет стать счастливым.

Он верил в свою судьбу, как обычно верят в свое счастье многие молодые люди во всех странах, но, в отличие от размазней-сверстников, ничего не делающих для достижения своего счастья, Газиф принял решительные меры, чтобы добиться его.

В Могадишо он ночевал в деревянных лодках и сарайчиках, он брался за любую грязную и тяжелую работу: носил на крепких плечах тяжелые восьмидесятикилограммовые мешки с сахаром, солью, мукой, таскал ящики с бананами, апельсинами, из холодильника выносил на плечах холодные заиндевелые туши быков… Он брался за любую работу. Он убирал мусор как в порту, так и на улицах и… копил, копил деньги.

Иного выхода у него не было.

В порту Газиф подружился с мелким торговцем рыбой Омаром. Омару было сорок лет, но лицо его, изрезанное морщинами, казалось Газифу старым, сам Омар казался Газифу глубоким стариком, которого уже ничто не должно волновать. Омар жил один. У него было мелкое суденышко, на котором он выходил в море на ловлю рыбы.

За небольшую плату и еду Газиф разгружал с суденышка рыбу, разносил ее оптовым продавцам.

Скоро в порту многие рыбаки, наблюдая, как Омар заботится о нескладном долговязом подростке, стали спрашивать Омара: уж не родственника ли он приютил. И даже стали подшучивать над ним насчет Газифа.

Но Омар, по-своему привязавшись к Газифу, как часто это бывает у одиноких людей, не обращал на их шутки никакого внимания.

Омар был неглупым человеком, он часто говорил Газифу:

— У нас, африканцев, имеется в жизни два пути, есть две возможности добиться в жизни успехов — это спорт и знания. Наш великий земляк, великий спортсмен, боксер Мохаммед Али показал нам верный путь к успеху в жизни. Наши бегуны на длинные дистанции, наши спринтеры, наши могучие боксеры, наши баскетболисты и футболисты все ярче и ярче показывают и доказывают свое превосходство над изнеженными белыми людьми. Жалко, Газиф, что у тебя не появилось в свое время умного тренера. Слабовольная, изнеженная Европа аплодировала бы тебе и платила бы большие деньги только за то, что ты побеждал бы белых: обгонял бы их на разных дистанциях, прыгал бы выше и дальше их, колотил бы их своими мощными кулаками на рингах. Глупая Европа, она и сама не понимает, кому аплодирует… Если бы ты стал спортсменом, то все происходило бы точно так, как происходило когда-то в Риме, когда плебеи аплодировали гладиаторам. Только сейчас своей жизнью ты бы не рисковал. Жаль, очень жаль, Газиф, что у тебя в свое время не появился умный европейский тренер. Сил у тебя много. Но ты не отчаивайся, Газиф. У тебя есть еще и другой путь к успеху. Это учеба. Учись, Газиф, и тогда тебе не придется таскать мороженые туши из холодильных камер, не придется носить на рынок вонючую рыбу. Когда ты выучишься, ты можешь стать великим человеком, которому, я надеюсь, белые будут прислуживать. Ты станешь хозяином жизни. И тогда, когда я состарюсь, ты, возможно, вспомнишь о немощном Омаре и позаботишься обо мне. Учись, Газиф…

— Но у меня нет ничего. У меня даже и паспорта нет, — отвечал Газиф.

— Я куплю тебе паспорт. В нашем порту все можно купить, — утешал его Омар. — Потом, когда у тебя будет паспорт, я отправлю тебя на курсы, где готовят будущих студентов.

Через пару лет долговязый подросток превратился в настоящего сильного мужчину, который мог постоять за себя, благо при себе Газиф постоянно носил кривой магический нож колдуна. Его черное блестящее тело приобрело мощь от постоянной физической работы, и сейчас уже никто не мог шутить над некогда беспомощным долговязым подростком.

Слово свое Омар сдержал. Он купил Газифу паспорт. Он же познакомил Газифа с преподавателями курсов, на которые Газиф после работы бегал вечерами.

Мечты Омара сбывались.

Наступил долгожданный день, когда Газиф, одетый в белый костюм, приобретенный на рынке, где торговали всевозможными вещами, поставляемыми пиратами, отправился на первую лекцию.

На лекциях Газиф узнал о том, о чем и сам давно догадывался, когда работал в порту до седьмого пота. Он и раньше много думал о том, что сейчас ему рассказывал лектор. Он и раньше считал, что он такой же, как и все те, кто дает ему работу, кто командует им, кто насмехается над ним… И злоба, непонятная, невидимая злоба наполняла его крепкое тело. Он думал о том времени, когда наконец-то сможет поквитаться со всеми, кто властвует над ним.

Он узнал на лекциях, что есть права человека и в мире все равны: богатые и бедные, белые и черные…

Он узнал, что есть свобода, равенство и братство…

На веселых студенческих вечеринках он выучил песню, в которой были правильные слова: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим… Кто был никем, тот станет всем…»

Еще он узнал в институте, что на земном шаре творится большая несправедливость: один миллиард населения живет в достатке, а остальные семь — в нищете.

И как-то само собой к нему пришло понимание того, как устранить все беды и несчастья: нужно сделать то, что делали до него во все предыдущие века — нужно сделать революцию… Нужно с оружием в руках бороться за свои права свободного человека… Нужно отобрать у богатых их богатство и разделить среди обездоленных и нищих.

Наверное, Газиф Букмассо стал бы великим революционером, а может быть — большим политиком, но однажды во время очередной студенческой гулянки, поспорив с одним своим однокурсником о будущем угнетаемой Африки, он выхватил из кармана нож, кривой ритуальный нож колдуна, с которым он никогда не расставался, и…

Пролилась кровь…

Раненым оказался единственный сын вождя племени, в котором еще бытовали и сохранялись древние обычаи и ритуалы. Истекая кровью, сын вождя племени пригрозил Газифу:

— Ты скоро умрешь. Мое племя отомстит тебе за меня. Твой скальп, твой высушенный скальп будет висеть у всех на виду, на высоком стволе пальмы, и каждое утро жители моего племени будут приходить к твоему скальпу и плевать на него.

Газиф понимал, что слова сына вождя дикого племени были не просто пустыми словами, а реальной угрозой. Если за деньги можно еще было откупиться от полиции, то от страшных угроз раненого сына вождя никак нельзя было отмазаться.

На этом его учеба закончилась. Он повторил судьбу многих революционеров, которые бросали свои университеты, чтобы полностью посвятить себя кровавому делу революции.

Надо было прятаться от полиции, надо было прятаться от тюрьмы, надо было прятаться от соплеменников сына вождя, которым было плевать на законы цивилизованных государств, для которых теперь главной задачей было найти Газифа и снять с него скальп…

И он снова вернулся туда, где никто не расспрашивал его о прошлом, — в порт, где его давным-давно ожидали мешки с сахаром, солью и всем тем остальным, что требовало сильных мужских рук.

Он был готов разгружать вонючую рыбу с рыбацких шхун.

Но сперва он решил прийти к Омару. Пригласив Газифа в свой дом, Омар внимательно выслушал рассказ Газифа. Затем, прикрыв свои маленькие глазки, он надолго замолчал. Газиф тоже молчал и, ожидая ответа Омара, рассматривал его.

Странно, но за последние годы Омар, кажется, не постарел. Он все так же торговал рыбой, следил за рыбаками, честно выплачивая им заработную плату. В порту Омара знали как честного рыбака. Это знал и Газиф.

После долгого молчания Омар предложил Газифу заняться пиратством.

— Фифти-фифти, — быстро ответил сообразительный Газиф.

— А что это такое? — переспросил Омар, который никогда не учился в университете и не знал всяких умных слов.

— А это значит — прибыль пополам, — последовал ответ.

— Но Газиф, — возмутился Омар, — ты сам посуди… Я вкладываю в дело деньги… Я недавно купил почти новое судно «Сомалиленд»… Ты будешь капитаном судна… Неужели тебе этого мало?.. Ты ничего не вкладываешь… И ты будешь иметь деньги. Тебе не надо быть грузчиком и таскать вонючую рыбу…

— Плевать я хотел на твои деньги… — Газиф поднялся со стула, на котором сидел. Глядя на маленького Омара, он продолжил: — Ты рискуешь деньгами… А я, молодой и сильный, рискую гораздо большим, я вот этим рискую…

После этих слов Газиф поднес огромный кулачище к своему лбу и несколько раз ударил. Омару даже показалось, что он услышал глухие удары…

Омар задумался.

Он был уже стар. И он устал торговать рыбой. Ему хотелось покоя. Он хотел иметь дом в центре Могадишо. В том доме он хотел иметь молодых жен, как и многие мусульмане… Одна из его жен каждый день мыла бы ему теплой водой вечно зябнувшие ноги, а другая готовила бы вкусную еду. И дети бегали бы вокруг Омара…

Еще раз оглядев сильную фигуру Газифа, горой возвышающуюся над его головой, Омар согласно кивнул головой:

— Хорошо. Делаем твое фифти-фифти. Завтра поедем в Могадишо на рынок и будем покупать все, что нам надо для дела.

— Нет, — сказал Газиф. — Завтра мы не поедем на рынок.

— Почему-у? — протянул удивленно Омар. — Что еще ты от меня потребуешь?

— Завтра утром мы пойдем к нотариусу. Мы оформим все нужные бумаги. Я хочу делать дело честно, Омар… Я не хочу, чтобы ты меня обманул. Если у меня будут бумаги, я тогда буду настоящим капитаном. У меня есть паспорт, у меня будут документы, доказывающие, что я совладелец судна, и тогда меня не будет трогать полиция.

Снова Омар подумал, что учеба в университете даром для Газифа не прошла. Газиф и в самом деле сможет быть настоящим капитаном. И еще Омар подумал о своей проницательности… Какой он все-таки мудрый. Он все-таки правильно поступил, когда приютил и обогрел худенького подростка с вечно голодными глазами…

— Хорошо, — согласился Омар, — идем завтра к нотариусу.

После посещения нотариуса, получив все нужные бумаги, Газиф первым же делом уволил рыбаков, у которых были слабые руки и почерневшие гнилые зубы. Затем он пошел на рынок в Могадишо. Там он пропадал двое суток, толкаясь среди молодых людей, которые искали работу. Цепким взглядом Газиф подбирал команду. Ему не нужны были пьяницы, наркоманы, бездельники. Ему нужны были люди, готовые рисковать жизнью. Он хорошо помнил первые годы, которые провел в порту. Ему нужны были такие же отчаянные и жадные до жизни люди, каким он был сам…

Набранную команду Газиф заставил работать на судне: красить борта, драить палубу, до блеска чистить все металлические части. Когда во время проверки работы Газиф увидел ржавчину на перилах, то он на глазах у всей команды избил провинившегося и пинками выгнал его на улицу. Команда моментально поняла, с кем имеет дело. Из обычного Газифа он тут же превратился в уважаемого и почитаемого господина капитана.

Только после того, как корабль был приведен в порядок, вместе с Омаром Газиф отправился на черный рынок покупать нужное снаряжение и оружие.

Наблюдая за тем, как долго торговался Газиф, сбивая цену у торговцев, наблюдая за быстрыми и резкими движениями будущего компаньона, Омар был в восторге от своего мудрого решения принять его в команду.

Крючья, арбалеты, пистолеты, на стволы которых при необходимости можно было навинчивать глушители, даже бронежилеты — все это, закупленное на портовом рынке, незаметно было переправлено на рыбацкое судно. Потом темной ночью свежевыкрашенный «Сомалиленд», не привлекая к себе внимания, тихо ушел в открытое безбрежное море.

Через неделю, измученный ожиданием, Омар получил долгожданный звонок от Газифа. Тот сообщил, что есть неплохой улов и он скоро прибудет в порт.

Торговля рыбой была тут же заброшена, сейчас Омар был занят другим: мечтами о больших деньгах, о новом доме, он даже тайком стал присматривать себе молодых и красивых жен. Как истинный мусульманин, он хорошо знал закон правоверного мусульманина: жен можешь иметь столько, сколько ты сможешь обеспечить…

Однажды ночью в дверь дома Омара постучали. Омар тут же догадался, кто это может быть. Откинув защелку, он увидел перед собой Газифа. Наконец-то…

— Здравствуй, Омар, — сказал Газиф, входя в дом и по-хозяйски садясь на тот же стул, на котором он сидел несколько дней назад, когда вел с Омаром разговор о совместном деле. Наметанным взглядом Омар уловил, что Газиф резко изменился. И еще Омар почувствовал, что Газиф чем-то встревожен. Он почему-то все время отводил глаза. Газиф вынул из кармана зеленого комбинезона бутылку рома и сказал, улыбаясь:

— Все хорошо, Омар. Выпьем за наше дело, за совместное дело…

— Газиф, ты же знаешь, что я не пью. Я правоверный мусульманин. Мне нельзя пить спиртное. — Внезапно Омар почувствовал опасность. Что-то тревожное кольнуло у него в груди.

— Выпей, Омар, — Газиф будто и не слышал слов Омара. Он налил в два стакана красную вонючую жидкость и только сейчас, как-то слишком уж внимательно, посмотрел в глаза Омару. Как-то слишком уж нежно, словно любимому маленькому ребенку, он повторил: — Выпей, Омар…

И Омар все понял. Ему уже не хотелось ни денег, ни нового дома в центре Могадишо, ни нежных жен…

Он юрким маленьким зверьком бросился к двери.

Но Газиф схватил его за шею своей огромной рукой, словно котенка. Нагнул к полу одной рукой его слабое тело, другой он выхватил из кармана кривой нож и ударил им Омара в грудь.

Газиф почувствовал, как конец ножа наткнулся на что-то трепещущее и нежное. «Словно рыбешка на удочке», — почему-то подумалось Газифу. А затем это трепещущее и нежное затихло, успокоилось…

Вытянув нож из тела, он отпустил обмякшего Омара на ковер и спокойно вытер с ножа кровь об одежду неподвижного Омара.

Выпив залпом стакан рома, Газиф почувствовал облегчение.

Завернул еще теплое тело в ковер, взвалил его на плечо и, выйдя из дома, направился к лодке.

Газиф медленно греб от берега и все думал о том трепетании… «Словно рыбешка на удочке», — шептал он почему-то сам себе. И еще Газиф думал о том, почему тело живого человека и тело мертвого весит по-разному…

Привязав к телу заранее припасенный груз, Газиф опустил его в черную воду. Вода хлюпнула и тут же сомкнулась над телом. Словно крышкой навсегда накрыла…

Потом Газиф вернулся на берег. Зашел в дом Омара и огляделся в поисках бумаг и денег. И бумаги, и деньги он нашел быстро. Денег было не так уж и много — около тысячи долларов. Большую часть денег, накопленных за годы торговли, Омар и в самом деле вложил в их совместное дело, которое, как он надеялся, должно было принести ему прибыль. Газиф осмотрел внимательно пол — нет ли крови… И только после этого он подошел к столу и в несколько глотков допил ром из бутылки.

Он не опьянел. Он ощущал себя совершенно изменившимся. Он знал, что переступил через какую-то незримую черту, о существовании которой он до сих пор не думал, он даже и не предполагал, что она существует в душе каждого человека. Но сейчас, когда он переступил эту черту, он, как ни странно, почувствовал себя свободным.

По-настоящему свободным от всего…

Не замыкая за собой дверь, даже не выключив свет, Газиф ушел из дома Омара.

В ту же ночь «Сомалиленд», стоящий на якоре недалеко от порта Могадишо, ушел в море.

А пропавшего Омара никто не искал.

Кого по-настоящему могло заинтересовать, куда пропал одинокий торговец рыбой?

Через неделю на пристани пришвартовался «Сомалиленд».

Капитан Газиф Букмассо подал в полицию заявление о пропаже своего компаньона Омара…

Вскоре Газиф стал полноправным владельцем «Сомалиленда». Газиф быстро уладил все дела и с полицией, получив от нее нужные бумаги, и с нотариусом… Газиф уже хорошо знал золотое правило жизни: когда имеешь деньги, то все дела можно делать быстро, очень быстро…

Теперь ему не нужно было ни с кем делиться… Теперь Газиф и в самом деле мог жить так, как ему хотелось… Многие ли из нас могут себе позволить такую роскошь — жить так, как им хочется?

Сомали — государство, занимающее большую часть территории полуострова Африканского Рога. Известно оно европейцам с глубокой древности. Еще в начале новой эры здесь существовали города. Торговля велась с греками, арабами, индийцами. Не раз эти земли завоевывались воинственными арабами. Ислам пустил в этой стране прочные корни, в отличие от Эфиопии, где в основном проживают христиане.

В конце 19-го века территория Сомали была разделена между Францией, Италией и Великобританией. В 1960 году бывшие колонии получили независимость. Но единого государства, получившего мировое признание, до сих пор не существует.

Хотя там и есть правительство, которое контролирует столицу Могадишо, — но соперничающие кланы и военные группировки разорвали страну на несколько частей. Крупнейшие группировки имеют признаки независимых государств, но по-прежнему считаются частями одной страны. Наиболее «развитые» расположены на севере, на берегу Аденского залива: Пунтленд и Сомалиленд. Единственное, что связывает враждующие псевдогосударства — это рейсы африканских авиакомпаний.

Сомали — одна из беднейших стран мира. Экспортируются бананы, фрукты, мясо…

В Могадишо расположены основные заводы по переработке сельскохозяйственной продукции.

Как ни странно, но в Сомали, расположенном на берегу океана, мало рыбопродуктов. Из-за хищнического истребления рыбных запасов у побережья. Как считают некоторые эксперты, первопричиной появления пиратства, кроме, разумеется, нищеты и бедности сомалийцев, было желание местных рыбаков воспрепятствовать незаконной ловле рыбы в их водах. Уже потом, почувствовав безнаказанность и вкус легких денег, пираты стали нападать на торговые суда…

В те теперь уже давние времена, когда маленький Прит бегал в Пярну на берег моря и подолгу мечтательно рассматривал большие и маленькие корабли, в одном из западных регионов его страны развернулась большая стройка. Об этой стройке в открытой печати слишком широко не оповещалось. Но и не замалчивалось совсем. Ибо совсем скрыть эту стройку от людей было невозможно.

В густом лесном массиве, который прорезала небольшая речушка, началась активная вырубка леса. Деревни, веками стоявшие на берегах речушки, сносились. Земля расчищалась, перезахоранивались даже кладбища, находящиеся неподалеку от речушки. Речку перегородили дамбами.

В прессе прошла информация, что в этих глухих местах скоро появится водохранилище, способное снабжать чистой водой многомиллионный город, находящийся от этого водохранилища за сотню километров.

Разумеется, чистая вода большому городу обязательно нужна — подобные водохранилища есть практически возле всех городов-миллионников, — но нечто странное было в этом будущем водохранилище, на что обратили внимание местные жители близлежащих деревень.

В лесу возле будущего водохранилища появились ровные асфальтированные дороги, которые не были отмечены ни на одной карте. Да и странные это были дороги — рассекали лес на ровные квадраты. По тем дорогам вскоре по ночам покатили тяжелые многоколесные тягачи. Под зеленым пятнистым брезентом они скрывали что-то, что не нужно было видеть постороннему взгляду.

Когда дамба была наконец построена, то сразу прекратилось движение тягачей по лесным дорогам, даже разговоры среди местных жителей как-то сами по себе утихли. И только изредка заядлые грибники рассказывали о неожиданных встречах с высокими, под метр восемьдесят, сильными парнями в черной форменной одежде — знающие люди утверждали, что это были морские пехотинцы…

Но откуда здесь, в глухом лесу, могли быть эти самые морские пехотинцы?

Позже, когда повзрослевший Прит бросил мореходку и активно занялся торговлей цветным металлом, когда Империя зла распалась словно карточный домик, как-то все чаще и чаще люди стали поговаривать об истинном предназначении водохранилища.

Судачили об этом уже не только грибники, но и рыбаки, облюбовавшие это водохранилище.

Говорили разное.

Говорили о том, что поверхность водохранилища — это, мол, огромный локатор. И что отсюда, из этих глухих мест, ведется круглосуточная связь со всеми атомными и неатомными подлодками, находящимися на боевом дежурстве в безбрежных просторах Мирового океана.

Если же кто-то начинал сомневаться в этом, то знающие люди рассказывали ему о каких-то длинных радиоволнах, недоступных человеческому восприятию, об особых устройствах-рефлекторах… И, чтобы доказать истинность этой своей версии, вспоминали о морпехах, охранявших водохранилище.

А самые знающие утверждали, что в лесу имеются шахты с засекреченным оборудованием.

Но об истинном предназначении этого водохранилища не знал никто.

Да и не мог знать.

Все в округе полнилось слухами, домыслами, догадками…

Все здесь происходило точно так же, как когда-то происходило вокруг закрытых ядерных центров, где в городках-тысячниках, окруженные колючей проволокой, за тройной линией охраны, годами работали и жили люди, а в близлежащих деревнях полуголодное население шепталось, что в этих засекреченных городах людей кормят одним шоколадом, и поэтому жителей секретных городов называли шоколадниками…

Но хотя я и знаю о многих важных государственных секретах, но раньше положенного времени не буду о них рассказывать. На то они и государственные секреты, чтобы их знали только те, кому это положено.

Небольшая тихая лагуна в Аденском заливе. Обычно такие лагуны или совсем пустынны, или на их берегу среди пальм располагаются небольшие деревни…

Городские многоэтажные строения здесь не строятся — мелкая, далеко заходящая в море отмель не позволяет подходить близко к берегу морским судам и потому строить здесь какие-либо портовые сооружения бессмысленно.

Эта лагуна отличалась от подобных морских лагун тем, что в ней можно было пришвартоваться почти к самому берегу. На берегу стоял большой трейлер, возле которого сейчас никого не было. Хотя трейлер сейчас и пустовал, к нему никто из жителей поселка не рисковал даже приблизиться. Все знали, что это база грозного пирата по имени Газиф Букмассо, того самого Газифа, который часто, вернувшись из очередного рейда, привозил и раздавал жителям поселка разные вещи, продукты и даже, когда он был в хорошем расположении духа, деньги.

За эти небольшие деньги, за вещи, за продукты жители поселка сделали в море деревянные настилы, к которым господин Газиф мог пришвартовать свое красивое судно «Сомалиленд» и, не замочив ног, мог сойти на берег под ликующие крики жителей поселка…

На горизонте показался плывущий к берегу человек. Медленно взмахивая руками, человек приближался к берегу. Вслед за ним на длинном шелковом шнуре тянулся, вернее болтался на волнах, желтый спасательный круг.

Круг этот и в самом деле был спасательным для Газифа.

Если бы не было круга, то, вероятнее всего, и его, Газифа, не было бы в этом мире.

Когда взрывами разнесло вдребезги судно, он вначале ничего не понял и даже растерялся. Деревянным обломком ему содрало кожу на лице — возле виска и на лбу… Увидев огненный столб, Газиф понял одно — нужно как можно быстрее уплывать от горящего судна.

Но, проплыв сотню метров, понял — беспомощный, раненый, он долго не протянет в этом большом безбрежном пространстве.

Подумав, поостыв и окончательно протрезвев, Газиф повернул назад к догорающему судну. И здесь — о-о, чудо! — он увидел спасательный желтый круг, к которому был привязан легкий шелковый шнур.

Это было его спасением.

Привязав шнур к телу, Газиф поплыл в сторону берега.

Судно утонуло, но он даже и не оглянулся туда, где на воде плавали деревянные обломки и тела членов команды, где жирным пятном расползался мазут…

Определив свое местонахождение по солнцу, он выбрал нужное направление.

Хотя Газиф и был сильным и отчаянным пиратом, хотя он никого не боялся, однако на этот раз чувство страха давило его. Газиф боялся тех сил, которые ему были неподвластны.

Он боялся, что появятся акулы.

Он боялся, что морское течение быстро унесет его от берега в открытое море и тогда, как бы он ни старался, он уже никогда не сможет увидеть свой трейлер на берегу и уже никогда не сможет отомстить Салеху — своему конкуренту, который из-за жадности, из-за денег приготовил ему и его команде смертельную ловушку…

В том, что взрывы на судне были делом рук проклятого Салеха, Газиф не сомневался.

Потом он стал уставать. Болели, жгли разъедаемые соленой водой раны.

Из ран сочилась кровь. И он боялся, что акулы почувствуют ее. А кровь акулы чувствуют за десятки километров.

Наступили сумерки. Затем и звезды зажглись на небе.

Вконец обессилев, Газиф время от времени подтягивал к себе за шнур спасательный круг и, вцепившись в него, отдыхал. Иногда он забывался, но, увидев перед глазами страшный огненный взрыв судна, увидев улыбающееся довольное лицо Салеха, он тут же просыпался и снова начинал грести.

Он, не верящий в Аллаха и его волю, сейчас, как это бывает с человеком в минуту смертельной опасности, молился, он просил Аллаха даровать ему жизнь.

И еще он вспоминал в подробностях слова колдуна — те давние слова о невидимых силах, которые должны оберегать его до конца дней… Сейчас Газиф уже и жалел, что украл у колдуна магический нож. Думалось, что колдун, возможно, сделал ему в отместку вуду-вуду…

По далеким звездам Газиф сверял свой маршрут. Его главными врагами теперь кроме Салеха и морского течения были невидимые грозные акулы…

Заалело ночное небо…

Хотелось пить.

Хотелось, уцепившись за круг, замереть и не двигаться…

Но жажда жизни и жажда мести заставляла Газифа раз за разом взмахивать руками и плыть, плыть и плыть, тянуть за собой спасительный круг. Иного выхода у него не было. Помощи ждать было неоткуда, наоборот, в любую минуту на горизонте могло появиться судно Салеха, и тогда уже точно он пошел бы на корм кровожадным акулам…

Потом, когда поднялось солнце, Газиф уже слабо помнил, как добирался до берега…

Будто сквозь дым он увидел знакомые очертания трейлера, стоящего в стороне от деревушки.

Подняться и выйти на берег он не смог. Он просто выползал из воды. Газифу казалось, что еще одно мгновение, еще пара сотен метров морской глади — и он не выдержит…

Полежав с полчаса в воде, Газиф приподнялся и на полусогнутых ногах, сгорбившись, по-стариковски, еле-еле передвигая ноги, побрел к трейлеру.

Тридцатитонный трейлер был их базой. Когда Газиф получил из рук нотариуса все документы, подтверждающие его полное право на владение «Сомалилендом», он понял: делать ему в Могадишо больше нечего.

Здесь, в Могадишо, его будут разыскивать не только соплеменники смертельно раненного сына вождя, но и полиция, а бандиты, узнав, что он промышляет пиратством, обложат его неподъемной данью, да и с чиновниками придется делиться добычей. Лучшее, что он может сделать, уплыть от них в далекую тихую лагуну и там сделать свою базу, где будет полновластным хозяином.

Он был не только сильным, но и мудрым, Газиф Букмассо…

Это было выгодно — жить в трейлере. В случае опасности можно было моментально собраться и укатить по лесным дорогам, туда, где его никто не знает, где живут львы и тигры…

Ключи от трейлера были спрятаны там, где обычно прячут ключи от машины водители всего мира — слегка присыпанные песком, они лежали под передним колесом многотонного тягача…

Сначала он завел двигатель. Заработало все: загудел кондиционер, загорелась индикаторная лампочка холодильника.

В холодильнике Газиф взял литровую бутылку воды, отвинтил пробку и, не отрывая от горлышка бутылки пересохших, потрескавшихся от соленой воды и солнца опухших губ, осушил бутылку разом.

…Почти так же, как недавно он пил ром на борту своего судна.

От отчаяния и злобы захотелось выть…

Судно… Его судно… Оно приносило деньги, вещи, оно приносило славу. И кем он сейчас будет, потеряв свое судно?..

А еще совсем недавно, лежа в трейлере на диване, он мечтал.

Он мечтал о том, что на вырученные за богатый выкуп деньги купит еще одно судно, на рынке в Могадишо наймет новую команду, благо голодных и нищих людей, желающих хорошо жить, полно…

Он мечтал, что построит себе особняк на берегу моря — нет, не в Пунтленде, где много чиновников и полиции, где в любой день может поменяться власть, а здесь, на берегу лагуны. И совсем неважно, что здесь нет электричества. Сейчас прогресс, сейчас, если у тебя есть доллары, можно купить мощные японские дизель-генераторы и быть независимым хозяином. Здесь он поставит электрогенераторы, поставит высокие заборы, заведет сторожей и черных злющих собак. Дом у него будет двухэтажный, с большими белыми колоннами, как в Могадишо… Тогда он сможет взять себе сразу четырех жен, как истинный мусульманин, как всякий уважаемый богатый человек. Одной из жен, возможно, будет стройная Фатима, которая сейчас живет и работает в гостинице «Африка-Люкс» и часто, приезжая к родителям, навещает его.

Он мечтал о том времени, когда уже не будет плавать в море, за него эту рискованную работу будут делать нанятые пираты, а он, уважаемый человек, будет только давать указания по телефону…

И вот сейчас ничего не осталось от его корабля. Ни-че-го…

Обессиленный, Газиф рухнул на диван и забылся…

Во сне он видел воду… Его тело колыхалось на волнах, подымалось то вверх, то вниз…

А потом он увидел ухмыляющегося белозубого Салеха, стройную нежную Фатиму, которая почему-то прижималась к Салеху…

Внезапно, будто кто его толкнул, Газиф очнулся. Звериным чутьем он почувствовал, что в трейлере кто-то есть. Услышал еле слышное гудение кондиционера. Машинально он схватился за рукоятку своего неразлучного ножа. Но тут Газиф почувствовал, что кто-то нежно гладит его руку.

Рядом, поглаживая его руку, сидела на диване Фатима. Потом она стала гладить и его небритое мужественное лицо, те места, где были раны и ссадины, теперь уже засохшие…

— Я приехала домой… В поселке говорят, что ваше судно взорвал Салех… Здесь все жалеют вас. Без вас в поселке не будет риса, не будет богатых вещей — ничего не будет… Я увидела пустой трейлер. Я подумала, что и тебя уже нет в живых. Со слезами я пришла сюда, где мы первый раз встретились. Я плакала горько. И здесь — о-о чудо! — я увидела, что дверь трейлера открыта. И ты — живой. Мудрый Аллах спас тебя для того, чтобы мы были вместе. Я так счастлива…

— Мы будем вместе, Фатима… Мы обязательно будем вместе… Иди ко мне поближе, Фатима…

Газиф медленно расстегнул легенький воздушный халатик Фатимы и начинал поглаживать ее черное сладкое тело: небольшую грудь, умещающуюся в ладони, осиную мягкую талию, нежный изгиб бедер… Фатима, вздрогнув от прикосновения рук Газифа, сама прильнула к нему…

Через час, осчастливленная ласками Газифа, Фатима незаметной мышкой выскользнула из трейлера.

Сейчас немного отдохнувший, успокоенный ласками Фатимы, Газиф думал о своей судьбе по-иному…

Газиф был не только сильным мужчиной, но еще — это он точно знал — умным. Он в любой ситуации находил спасительный выход, не зря он стал капитаном пиратов. Не зря он в свое время учился в университете, и если бы под его руку не подвернулся сын вождя…

То, что судно его взорвано, еще мало кто знал. Кроме Фатимы, никто не знал, что он чудом спасся. И не нужно, чтобы об этом кто-то знал. Газиф предупредил Фатиму, чтобы она никому не говорила о том, что он жив.

Сейчас, когда Фатима ушла, у него окончательно созрел план действий. Расслабляться не было времени. Нужно было действовать быстро и решительно.

Надо обязательно вернуться на сухогруз и от имени Салеха потребовать от Москвы выкуп… Салеха не надо убивать. Убить Салеха можно будет потом.

Он, Газиф, по-иному разделается с Салехом.

У Газифа снова появятся большие деньги.

Он купит себе новенькое судно и наймет новую команду пиратов.

Вскоре он будет сидеть на веранде своего двухэтажного особняка и смотреть, как на лужайке жители поселка под ритмичные звуки тамтамов пляшут ритуальные танцы: они, разукрашенные белой краской, будут кружить, приплясывая, вокруг костра, вскидывать вверх остроконечные копья и воинственно выкрикивать магические слова, способные убить его заклятых врагов…

Кого эти слова будут убивать — это Газиф знал точно… Естественно, первым подохнет от проклятий его заклятый враг Салех. В любом случае дни его жизни сочтены.

Он, Газиф, уже ощущал себя хозяином не только лагуны, но и всего побережья. Он будет смеяться и обнимать четырех жен, а его враги будут корчиться в агониях.

Батяня очнулся. С трудом открыл глаза. Он лежал на спине. На нем неподвижно лежал грузный и тяжелый Чалов.

Болело все тело. Каска с веб-камерой была разворочена, фактически эта каска и спасла его. Медленным движением руки Батяня стянул с головы теперь уже не нужную каску и отбросил ее в сторону. Затем, упираясь изо всех сил в Чалова, он скинул его с себя.

Только теперь Батяня увидел, что Чалов погиб. Лицо его уже белело.

Говорят, что к смерти привыкнуть нельзя. Тем более нельзя привыкнуть к смерти близкого тебе человека.

Сжав зубы, Батяня неподвижно смотрел на Чалова — своего лучшего друга, лицо которого было безмятежно-спокойно.

Батяне вспомнились веселые незлобивые шутки Чалова, его добродушная живая улыбка… Он, Батяня, всегда знал, что у него есть друг, и это ощущение присутствия в его жизни друга, верного и надежного, придавало ему силы, как придает силы любая верная дружба. И теперь Батяня ощутил, что у него больше никого нет, — он остался совсем один… Без всякой поддержки…

Вспомнилась командировка на Северный Кавказ, где Чалов спас ему жизнь. Он и сейчас, не задумываясь, спас…

Внезапно чувство жалости пронзило Батяню. Он, Чалов, еще ничего в жизни не успел испытать: ни ласки любимой женщины, ни радости отцовства…

Вдруг будто кто-то невидимый сказал Батяне: «Жалостью, жалостью мир спасется…»

Отгоняя от себя эти слова, Батяня тряхнул головой, вытер мокрое от слез лицо и, когда он поднял взгляд на группу, бойцы увидели, как он изменился: лицо посерело, а в глазах появился черный пугающий блеск. И страшно было смотреть на лицо Батяни, а тем более встречаться с ним взглядом.

— С-скоты! Настоящие с-скоты! Ответите, — непонятно кому пообещал Батяня. Затем тихо прошептал:

— Калмыко-ов! Ты слышишь, Калмыков?

Он боялся, что и Калмыкова сейчас не услышит.

— Я здесь, товарищ Лавров, — послышался голос Калмыкова.

В минуты смертельной опасности они уже не называли друг друга по званию, они обращались друг к другу по фамилии. Они все были равны перед смертью, и, спаянные годами совместной опасной работы, они, как никто другой, понимали, что такое взаимовыручка.

— Что с остальными?

— Живы.

Батяня медленно поднялся. Осмотрел палубу.

Дверь, ведущая в радиорубку, была выворочена мощным взрывом.

Только сейчас Батяня понял, что произошло. Радиорубка была заминирована. Когда прозвучало непонятно откуда взявшееся: «Козлы. Уроды», — Чалов первым дернулся на эти звуки и своим телом прикрыл его.

— Собери всех, Калмыков, — глухо сказал Батяня.

— Есть, — отозвался Калмыков. Взрывной волной его, как и многих бойцов, отбросило в сторону — туда, где была дверь ходовой рубки.

Возле Батяни быстро собралась группа захвата.

Врач, осмотрев тело Чалова, накрыл его куском серого брезента.

Взглянув на железную дверь, ведущую в ходовую рубку, Батяня произнес:

— Дверь ходовой рубки не трогать. Если заминировали дверь радиорубки, то и эту ходовую рубку заминировали. Калмыков, вскройте окно и посмотрите, что там творится.

Калмыков и эмчеэсовец тут же приступили к делу. Разбив стекло пожарного щита, взяли топор и багор. Коротким багром выломали железную оконную раму. Калмыков заглянул внутрь машинного отделения и сказал:

— Заминировали, гады… Провода от двери тянутся, товарищ Лавров. Что делать прикажете, товарищ Лавров?

— Сидоркин, ты остаешься здесь, на палубе. А мы спускаемся вниз. Посмотрим, какие там еще подлянки нам приготовили, — сказал Лавров.

По одному бойцы спустились по металлической лестнице вниз — в трюм корабля, где были узкие проходы, где вдоль стены вверху крепились вентиляционные квадратные короба. Продвинувшись немного по узкому проходу, они уткнулись в дверь, ведущую еще ниже — в трюмное помещение.

Но дверь эта была просто-напросто заварена.

За дверью из глубины судна послышался и затих какой-то звук.

Все насторожились. Замерли.

В углу возле заваренной двери Батяня увидел небольшой серебристый баллон с вентилем. Подняв баллон, подержав его в руке, Батяня по весу определил, что он пуст.

— Они их газом потравили… — сказал Батяня, ни к кому конкретно не обращаясь.

Все поняли, что Батяня говорил о несчастных морпехах…

Внезапно внутри вентиляционного короба послышались звуки. Кто-то быстро пробежал над их головами.

— Кто там? Стой, стрелять буду…

В ответ послышался непонятный шорох и опять уже знакомое:

— Коз-злы…

Все снова замерли, не сводя взглядов с вентиляционного короба.

— Может, и нам за ним последовать? — предложил эмчеэсовец, кивая головой на вентиляционный короб.

Бойцы почему-то дружно посмотрели на Калмыкова, но тот только плечами дернул:

— Не протиснусь, товарищ Лавров. Голова, возможно, и пройдет, но плечи…

Батяня и сам хорошо видел, что Калмыкову в короб не протиснуться при всем его желании.

Калмыков был маленьким, но коренастым. Мало кто во взводе мог похвастаться тем, что в рукопашной схватке побеждал Калмыкова. Победить его мог только громадина Сидоркин. И то не всегда…

Сверху по лестнице спустился встревоженный Сидоркин:

— Товарищ Лавров, в ходовой рубке кто-то есть.

— Но она же закрыта и заминирована, — ответил вместо Батяни Калмыков. — Что я — слепой, что ли? У меня зрение хорошее. Я белку на охоте бил… Я в глаз белки попадал…

Все поднялись на палубу. Пододвинув пустую бочку к окну, бойцы поочередно посмотрели внутрь ходовой рубки.

В рубке и в самом деле никого не было. Но на столе, который до сих пор был пуст, лежал разорванный пакетик с семечками. Вокруг пакетика лежала шелуха…

— Черт знает, что творится, — озабоченно произнес Батяня, глядя на умного Калмыкова…

В это время где-то в недрах сухогруза приглушенно и коротко взвыла полицейская сирена.

Взвыв, она тут же замолкла.

Могадишо — огромный полуторамиллионный город — поражал своим разнообразием.

Присутствие европейцев сказалось на его архитектуре. Многие здания были построены на европейский лад, но много было и таких, которые были построены еще в древние времена. Особенно много таких древних глиняных строений было на окраине города. В узких — двум машинам не разминуться — улочках было легко заблудиться…

В центре столицы, как и во всяком центре любой столицы, было убрано и чисто. Центральная городская площадь была окружена со всех сторон каменными домами, построенными в основном еще при итальянском владычестве, когда хозяевами города были белые. В этих домах находились различные административные учреждения: правительство, полицейские учреждения, почтамт, судебные инстанции. Перед входом в каждое из этих зданий стояли бетонные заграждения. Перед заграждениями лениво прохаживались полицейские с автоматами наперевес…

Все здания были уже порядком обветшалые, даже на здании правительства уже осыпалась штукатурка.

Возможно, штукатурка осыпалась сама по себе, а возможно — в результате перестрелки во время попытки последнего переворота…

Люди привыкают ко всему, даже к перестрелкам, даже к военным переворотам… По центральной площади сновали машины, не обращая никакого внимания на знаки и сигналы светофоров…

Центральные улицы были запружены людьми.

Полуторамиллионное население города каждый день хочет что-то есть и пить, и потому жизнь в центре города кипит с утра и до позднего вечера.

Но все это — в центре столицы. Стоит отойти от центральной площади хотя бы на пару кварталов, как тут же столкнешься с иной жизнью, где царят нищета и убожество.

Недалеко от центральной площади за железными воротами и высокой серой бетонной стеной высился двухэтажный особняк. Перед воротами для особо любознательных граждан была вывешена табличка, указывающая, что здесь находится Информационный аналитический центр.

Чей центр, какую информацию он анализировал — не указывалось…

За воротами перед ухоженным белым зданием чернела асфальтированная ровная дорожка. По ней могла проехать легковая машина. Перед самым входом в здание была разбита круглая цветочная клумба — легковая машина, объезжая клумбу, могла остановиться перед самым входом. Зеленые аккуратно подстриженные кусты обрамляли дорожку с двух сторон.

Все во дворе указывало на то, что здесь живут богатые люди: подстриженная газонная трава, высокие пальмы, цветы на клумбах, небольшой бассейн, в центре которого бил фонтан…

Джон Ланкастер подъехал на легковой машине к этому зданию ровно в назначенное ему время — не раньше и не позже. Он остановился перед воротами, зная, что сейчас его машину рассматривают в видеокамеру.

Как и его самого.

Ворота медленно и бесшумно раздвинулись. Ланкастер въехал во двор и двинулся по знакомому маршруту — по дорожке вдоль клумбы.

Быстро выйдя из взятой напрокат машины, Ланкастер тут же направился к входу в здание — к невысокой темной двери, которую предупредительно открыл охранник-европеец.

В здании Ланкастера ждали.

Говорят, что в богатых развитых странах, где тротуары моют с мылом и моющим порошком, перед входом в магазины можно прочитать:

«ЕСЛИ ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВАМ НУЖНО В ЖИЗНИ — ЗАХОДИТЕ, — У НАС НАЙДЕТЕ».

Говорят, что в богатых странах почти все в жизни, о чем только можно мечтать, можно как купить, так и продать. Так вот, дорогой читатель, открою секрет: в тех богатых странах даже и людей оценивают в деньгах… Встречаются, допустим, двое знакомых на улице, и вместо приветствия один и говорит:

— Выглядишь на сто баксов…

Ну, может, и не на сто баксов, может, и на пятьсот… Это уже смотря кто оценивает и смотря кого…

Так вот, ежели предположить, что ухоженный Ланкастер выглядел на тысячу баксов — включая, разумеется, черный дорогой костюм, английские запонки, серый галстук, легкие туфли, дорогие духи, светлую рубашку, — то его непосредственное начальство выглядело на сто тысяч баксов.

А может, и больше…

И дело было не в одежде начальства, нет…

Скажу вам по секрету, дорогой любимый читатель, что, как думается мне, одень придурка хоть на три тысячи баксов, но, взглянув на него, тут же поймешь, кто красуется перед тобой. Глупость не спрячешь и тупой безжизненный взгляд темными очками не скроешь…

А ежели он, этот придурок, еще и ротик свой откроет, то о какой там сотне баксов можно говорить…

Не знаю, как вы, но я подобных людей часто встречаю…

Но — в сторону мои личные рассуждения, посмотрим, что происходит в Информационном аналитическом центре…

Артуру Маккейну, встречавшему Ланкастера в своем кабинете, было сорок девять лет — тот возраст, когда самостоятельный мужчина может позволить себе одеваться и выглядеть так, как ему удобно, а не так, чтобы выглядеть значительным в глазах окружающих его людей… Именно в таком возрасте многие мужчины неожиданно для окружающих начинают носить усы, другие, наоборот, сбривают их.

Не многие мужчины могут себе такое позволить.

Артур Маккейн вот уже лет десять брил себе голову налысо. Ни единой волосинки на голове у Маккейна не было, и может, поэтому его лицо было особенно запоминающимся. У него были круглые, но не слишком упитанные щеки, густые рыжие брови над небольшими, вечно прищуренными глазами, полные красные губы. Все, кто хоть раз видел Маккейна, запоминали его лицо навсегда. На большинство людей, видевших Маккейна впервые, он производил впечатление простодушного и недалекого весельчака…

Встретившись первый раз с Маккейном, а тем более услышав от него пару фраз типа: «Что вы говорите? А я и не предполагал такое услышать…» — можно было подумать, что перед тобой наивный простачок. Но потом, уловив быстрый, оценивающий взгляд Маккейна, ты начинаешь сомневаться в своей оценке.

Он, Маккейн, все время менялся, все время был разным: то задумчивым и медлительным, то быстрым и решительным…

Но в этой его изменчивости опытный взгляд мог уловить какую-то театральность и искусственность, которая явно бросается в глаза в поведении кинозвезд. Свою истинную сущность он тщательно скрывал от посторонних людей.

А одежда…

Одежде Артур Маккейн, как умный человек, тем более как истинный мужчина, не придавал слишком большого значения и внимания. Главным критерием в выборе одежды для Маккейна было одно — удобство.

Возможно, именно это обстоятельство было основной причиной, по которой он брил голову…

Одет Маккейн был в широкий просторный костюм дымчатого цвета, в светлую, без галстука, рубашку, на ногах были мягкие коричневые туфли из крокодильей кожи. Вся одежда на Маккейне с виду была простой, но знающие люди могли точно определить, что эта простота дорогого стоит…

Все это — и одежда, и изменчивое выражение его лица, и неторопливое вежливое обращение с собеседниками — как раз и заставляло людей думать, что Маккейна можно оценить в сто тысяч баксов.

А если бы еще люди знали, какую и где он занимает должность… Хотя в должности ли дело?

В свое время Маккейн, как специалист по Африке, сэкономил своему государству миллионы долларов — это заставляло многих его коллег относиться к нему более чем уважительно.

Правительство одной африканской страны теряло свою власть под активным напором повстанцев-партизан, которые, базируясь в джунглях, своими постоянными вылазками вконец измотали регулярные войска. Выхода у правительства не было. Оно обратилось к Маккейну как к представителю страны, поддерживающей законную власть. Прибыв в резиденцию правительства, Маккейн за какой-то час уладил все вопросы.

Вскоре после посещения Маккейном руководства страны среди простого народа пошел слух, что в джунглях появился вурдалак, высасывающий кровь из своих жертв. Слух был документально подтвержден: в местах базирования повстанцев на деревьях стали находить людей, подвешенных вниз головой, в телах которых не было ни капли крови… В газетах появились фотографии невинных жертв. Специалисты обнаружили в венах жертв небольшие отверстия, через которые, судя по всему, загадочный вурдалак и высасывал всю кровь.

Партизанское повстанческое движение тут же резко пошло на убыль. Никакими деньгами, никакими обещаниями и убеждениями нельзя было удержать испуганных людей в джунглях.

— Присаживайтесь, Джон Ланкастер, — Маккейн указал Ланкастеру рукой на кресло у большого стола. Его другой рабочий стол находился в другой стороне кабинета, на нем, как у всех современных чиновников, стоял жидкокристаллический монитор.

Усевшись за стол, собеседники какое-то время молча смотрели друг на друга. Затем Ланкастер достал из кейса черный ноутбук, положил его на стол перед собой и раскрыл, развернув экраном в сторону Маккейна.

Защелкал клавишами. Экран ожил, засветился.

Сначала на экране появилась снятая со спутника белая закручивающаяся спираль с небольшим темным кольцом в центре. Маккейн молча смотрел на эту спираль. Он и без лишних слов Ланкастера понимал, что означают эта спираль и это темное пятно в центре, называемое оком тайфуна.

— Значит, сухогруз «Михаил Шолохов» обречен? — спросил на всякий случай Маккейн.

— Однозначно. Его или выбросит на берег, или переломает на мелководье.

— В каком он сейчас состоянии?

Молча Ланкастер защелкал клавишами ноутбука. Картинка на экране тут же изменилась.

На экране появилась пустая палуба сухогруза, снятая с высоты птичьего полета. По тому, как плясало изображение на экране, Маккейн понял, что картинка снята с летящего мотодельтаплана и снята она была Ланкастером. Помолчав, Маккейн спросил:

— Ваши предложения?

— Будем действовать согласно плану, — немногословный Ланкастер достал из кейса листки с напечатанным текстом, подал их Маккейну. — Это текст статьи. Осталось только одно: поставить дату, место крушения и результаты анализов независимых международных экспертов по радиационному мониторингу…

Маккейн взял листки. Положил перед собой на стол. Стал читать. На листках было следующее:

«Предположение агентства «Рейтер», как и предположение других аналитических изданий, в частности «Панорамы», к нашему большому огорчению, полностью оправдались. Российский сухогруз «Михаил Шолохов», направляясь к берегам Сомали, потерпел крушение… После проведенных анализов воды в районе крушения независимыми международными экспертами в составе… были получены повышенные фоновые показатели радиоактивности в… Сомневаться в достоверности полученных данных у нас нет никаких оснований — международные эксперты живут в разных странах и работают в разных организациях. Ниже мы опубликовали их имена и названия организаций, где они работают. Эту информацию каждый желающий может получить в Интернете. Там же можно прочитать результаты анализов, шокировавшие международное сообщество.

Эта экологическая катастрофа заставляет нас задуматься еще и еще раз о роли России в мире.

К сожалению, эту роль мы можем оценивать только с отрицательной стороны. Заявляя на различных форумах и симпозиумах о мирном использовании ядерного топлива, на деле русские заняты продажей радиоактивных веществ, вполне пригодных для изготовления «грязных» бомб. Экологическая катастрофа в Аденском заливе — реальное доказательство двойных стандартов правительства России в решении вопросов, связанных с распространением ядерного оружия.

Считаем, что данная катастрофа — а иначе как катастрофой международного значения то, что случилось с «Михаилом Шолоховым», не можем мы называть — должна стать предметом обсуждения на ближайшем заседании Совета Безопасности ООН».

Прочитав текст, Маккейн, глядя перед собой неподвижным взглядом, начал барабанить пальцами по поверхности стола. Подумав, он сказал:

— Кое-что в статье надо усилить. Во-первых, надо дать понять арабским странам, что связываться с русскими, а тем более брать у них заказ на постройку атомных реакторов, дело не только не выгодное, но и опасное. Во-вторых, если Россия взяла на себя все обязательства развалившегося СССР, то пускай она унаследует и его имидж. Обязательно добавьте, что, судя по последним событиям, Россия, как и некогда СССР, медленно, но верно превращается в Империю зла.

— Слушаюсь, — спокойно сказал Ланкастер, закрывая ноутбук. Судя по всему, он считал разговор оконченным.

— А это, — Маккейн показал рукой на текст будущей статьи, лежащий на столе, — вы мне оставьте на всякий случай…

— Кстати, — сказал Ланкастер, кладя на стол перед Маккейном листок с текстом предполагаемой статьи, — я получил звонок о том, что команда пиратов погибла. Вы не могли бы мне прокомментировать это событие?

Маккейн улыбнулся, взглянул на Ланкастера и произнес:

— Господин Ланкастер, вы же сами понимаете, что серьезная игра требует кое-каких жертв. И чем более серьезная игра, тем большими должны быть жертвы. Общество должно поверить благим намерениям, направленным на идеалы свободы, равенства и братства… Я думаю, что вы, как умный человек, все поняли…

Ланкастер кивнул головой. Конечно, он все прекрасно понял.

Обдуваемый мягким сухим ветром, Ланкастер катил в машине из шумного Могадишо в свой номер отеля «Африка-Люкс». Нужно было как можно быстрее уехать подальше от столицы, где на каждом углу его подстерегала опасность. И одна из главных опасностей, которая подстерегала в Могадишо не только его, но и каждого белого туриста, — это вероятность в любой миг стать заложником. В последние годы у местных бандитов стало очень популярно брать в заложники белых людей и требовать за них выкуп…

В Сомали заложников захватывали не только на море.

Операция была слишком масштабной, и поэтому Ланкастер не должен засвечиваться. Он был и останется в глазах африканцев всего лишь сотрудником благотворительного фонда, который помогает несчастным бедным африканцам бороться с малярией. Все в Пунтленде знали об этом, начиная от горничной Фатимы и заканчивая главой местной администрации, поэтому ни у кого не возникало вопросов, где ученый Ланкастер проводил целые дни напролет, куда он ездил и с кем встречался…

Когда приходило время решающих действий, Ланкастер чувствовал, что нервы его натягиваются в струнку. Он понимал размах игры, как понимал и то, что главные события еще впереди.

Но чем больше было напряжение в душе Ланкастера, тем внешне спокойнее становился он. Посторонний человек, взглянув на Ланкастера, подумал бы, что он безмятежен, как истинный турист.

В то время, когда Ланкастер катил на автомобиле в Пунтленд-Бокассо, в номер гостиницы, где он проживал, вошла горничная. Это была не Фатима. Это была ее сменщица, такая же молодая и стройная, в таком же белоснежном переднике. Она напоминала Фатиму так, словно была сестрой Фатимы — ее двойняшкой…

Что-то мурлыкая себе под нос, горничная начала проделывать обычную работу. Вначале она протерла стекла окна, затем вышла на балкон, чтобы посмотреть, нет ли там мусора, который нужно было выбросить. Но господин Ланкастер — и это все знали — был аккуратен, ничего лишнего на балконе, как и в номере, он не оставлял. Затем, все так же мурлыкая, горничная включила пылесос и начала пылесосить комнату. Сначала она пропылесосила дешевый персидский ковер, купленный хозяином гостиницы у пиратов на местном рынке. Хозяин гостиницы был жаден, это все знали. Потом она подошла к гардеробу, где мистер Ланкастер хранил свою одежду и обувь…

Открыв дверь гардероба, горничная увидела на нижней полке небольшой баллон желтого цвета с круглой головкой. Такого баллона она еще никогда не видела.

Горничная решила, что в баллоне мистер Ланкастер хранит дорогие духи. И духи эти, вероятнее всего, предназначены Фатиме…

О-о, что делает с женщиной ее неукротимое любопытство!.. Видимо, не зря знающие люди говорят, что мужчина женится из-за одиночества, а женщина выходит замуж из-за любопытства…

Горничная не устояла перед соблазном. Открутила головку вентиля и поднесла свой любопытный черный нос к отверстию в баллоне. Она услышала легкое шипение.

И это было последним в ее жизни, что она услышала. Она так и не узнала причину своей гибели. Хотя, как вы догадались, причина лежала на поверхности: любопытство, любопытство погубило прекрасную молодую, ни в чем не повинную горничную.

Когда Ланкастер вошел в свой номер и увидел неподвижно лежащую на ковре горничную с баллоном в руке, он все понял.

— Чертовы африканки… Всюду суют свои носы. Не зря меня предупреждали о их любопытстве, граничащем с глупостью. И Фатима, наверное, такая же…

Он быстро вышел на балкон. Стараясь быть незамеченным с улицы, Ланкастер простоял на балконе минут пятнадцать. Он ждал, когда окончательно проветрится номер гостиницы.

Затем он вернулся в номер, взял из неподвижной, но еще теплой руки горничной газовый баллон и спрятал его в свой кейс. Протерев на всякий случай руку горничной носовым платком, Ланкастер подошел к телефону и стал звонить поочередно в полицию, в «Скорую помощь», к портье.

Медики и полицейские, внимательно осмотрев тело горничной и не заметив на нем никаких признаков насилия, констатировали то, что и должны были констатировать: внезапную смерть от остановки сердца…

Составив соответствующие акты, собрав подписи свидетелей, полицейские тут же удалились. Медики были заняты своим делом: горничную уложили на носилки и, закрыв тело простыней, увезли его в морг, где, естественно, никто и не думал делать вскрытие и устанавливать истинную причину гибели девушки.

Портье извинился перед Ланкастером и предложил ему новый более удобный номер. Но Ланкастер отказался переходить в новый номер — не стоило давать повод для лишних подозрений.

А через час, когда все утихло, Ланкастер приготовил себе крепкий кофе.

Смерть горничной — неожиданная неприятность, но не слишком большая. Еще раз Ланкастер убедился в выгоде проживания в небольшом городе. Там, в Могадишо, пришлось бы давать показания, а здесь он был своим человеком, все его знали как большого ученого, и поэтому никто и не мог даже подумать о какой-то его причастности к неожиданной смерти горничной.

Сейчас он должен был подумать, как ему избавиться от газового баллона. Точной копии того баллона, который команда Лаврова нашла на сухогрузе.

В дверь номера постучали.

Решив, что это портье прислал горничную для уборки номера, Ланкастер подошел к двери и открыл ее.

От удивления — а удивить опытного Ланкастера было трудно — он даже приоткрыл рот.

Перед ним стоял рослый сильный африканец и скалил в улыбке белые здоровые зубы… За его спиной чернели еще две не менее рослые фигуры…

— Ты… — удивился Ланкастер. — Ты, Газиф, жив?..

Вместо ответа и как в доказательство того, что он, Газиф, и в самом деле живой и невредимый, Газиф размахнулся завернутой в газету бутылкой шампанского и ударил ею по голове Ланкастера.

С разбитой головой, облитый шампанским, Ланкастер рухнул на затертый персидский ковер.

Все дальнейшие действия бандитами были оговорены заранее, и поэтому они действовали быстро и молча.

Потерявшего сознание Ланкастера помощники Газифа тут же подхватили под руки и потащили из номера в конец коридора, туда, где находилась запасная пожарная лестница.

Заворачивать тело Ланкастера в потертый ковер у них не было времени. Поддерживая Ланкастера так, как поддерживают друзья вдрызг пьяного собутыльника, группа пиратов быстро спустилась вниз, туда, где их уже ожидала легковая машина.

Не оглядываясь, сберегая каждую секунду, группа быстро уселась в машину. Впереди — Газиф, на заднем сиденье — два его подельника и Ланкастер.

Полиция, если бы и надумала остановить машину, ничего бы не заподозрила. Очередная пьяная компания ехала куда-то догуливать…

Но видела эту компанию зоркая Фатима. Она спешила в гостиницу поделиться с господином Ланкастером последней новостью о том, что Газиф живой и невредимый. И вот сейчас она с ужасом смотрела, как похищают белого господина…

И самое странное, что похищает Ланкастера сам Газиф… Ночью, когда Фатима была в трейлере, Газиф ничего не говорил о Ланкастере. Как не говорил о том, что собирается его похитить. Газиф тогда говорил о своей любви к ней, о далеких сказочных странах, где они заживут как белые господа.

Фатима быстро сообразила, что нужно делать… Не зря она работала в гостинице горничной.

Сидоркин, все время наблюдавший за обстановкой вокруг сухогруза, внезапно напрягся. Повернувшись к Батяне, он сказал:

— Товарищ Лавров. К нам, кажется, нежеланные гости катят. Посмотрите.

Приблизившись к борту сухогруза, Батяня увидел, что к сухогрузу, раскачиваясь на волнах, мчится резиновая лодка с группой вооруженных до зубов людей на борту. Вероятнее всего — догадался Батяня — это очередная банда пиратов. Зачем и откуда появились пираты — рассуждать было некогда. Нужно было срочно принимать решение

Было два варианта.

Первый вариант, казалось бы, был наиболее правильным и простым: подпустить лодку с бандитами к борту сухогруза и тут же расстрелять эту мразь в упор…

Что и предложил сделать умница Калмыков.

Но, рассудив, Батяня пришел к выводу, что в простоте этого решения кроется непредсказуемая опасность.

Никто не знал, чем вооружены пираты. Возможно, они вооружены не только автоматами, но и гранатометами. И пираты, понимая, что иного выхода у них нет, могут пустить их в ход. Чего-чего, а гранат у них предостаточно, каждый из них ими обвешан, как рождественская елка.

Полетевшие на борт сухогруза гранаты наделают предостаточно шума, но они, в принципе, не так уж и опасны.

Батяне думалось об ином.

Не исключалась возможность применения пиратами переносной ракетной установки…

Сейчас, как он знал, такое оружие можно было приобрести в любом сомалийском порту, и вполне вероятно, что эти головорезы, отправляясь на захват корабля, прихватили с собой и ракетную установку…

Ракетная установка, пускай и переносная, — это вам не автомат и даже не ручная граната, выстрел из нее грозит сухогрузу серьезным повреждением.

В любом случае пиратам терять нечего — и поэтому пальбы не избежать…

Риск потери сухогруза был велик. Следовало еще учитывать слова контр-адмирала Прохорова о важности засекреченного груза, находящегося на судне и который ни в коем случае не должен был попасть в руки пиратов.

Взвесив все обстоятельства, Батяня принял второй вариант решения проблемы.

Догадываясь, что пираты, поднявшись на борт сухогруза, тут же примутся обследовать судно, Батяня дал команду бойцам спуститься в подпалубное помещение — там, в полумраке, пиратов можно было ликвидировать поодиночке.

«…Без лишнего шума и пыли», — одобрительно подытожил решение Батяни Сидоркин.

Что и было сделано.

Затаившись в подпалубном помещении, Батяня и его бойцы следили, как поодиночке, оглядываясь по сторонам и держа автоматы на изготовку, поднимались на борт сухогруза пираты. Десантники видели, как пираты втащили на палубу белого человека — пленника или заложника, видели, как они бросили его связанного возле радиорубки, видели и главаря, который, рыча и размахивая автоматом, командовал пиратами.

Потом пираты потащили пленника в радиорубку, видимо, для допроса. Предположение подтвердилось. Через несколько минут из радиорубки донесся душераздирающий крик человека. Крик повторился несколько раз. Потом все затихло.

Минут через десять после криков пленника пираты по команде своего главаря по одному начали спускаться в подпалубное помещение.

Команда затаилась, рассредоточившись вдоль узкого темного коридора.

Сначала осторожно спустился первый пират, разведчик. Оглядевшись — но что он мог увидеть после солнечного, дневного, яркого света в этом затемненном коридоре, — он махнул рукой остальным. Пираты двигались по одному.

Батяня видел их темные фигуры. Остальные бойцы тоже видели черные силуэты, обвешанные гранатами.

Все ждали команды Батяни.

И он также ждал. Ждал, когда спустится последний. В какой-то момент ему показалось, что уже все пираты спустились, и тогда, глухо кашлянув, он кошкой прыгнул на спину ничего не подозревающего пирата. Одной рукой он обхватил шею пирата так, что он не смог повернуть голову, а другой быстро взмахнул ножом. Нож легко вошел в грудь пирата.

«Это вам за Чалова…» — подумал Батяня.

Так ничего и не понявший пират тут же обмяк и повис на руках Батяни. Тихо Батяня опустил безжизненное тело на пол.

В полумраке слышалось тихое шуршание, вздохи и хрипы…

Похоже, тактика, выбранная Батяней, срабатывала…

Долго не раздумывая, сгруппировавшись, Батяня тут же прыгнул на спину следующего пирата…

Но внезапно послышались звучное скрежетание в вентиляционном коробе и крики: «Козлы! Уроды!»

Пират, на спину которого уже прыгнул Батяня, в последнее мгновение своей жизни успел выпустить автоматную очередь по коробу, откуда слышались непонятные крики.

Началась стрельба…

Теперь, когда фактор внезапности и тишины был утерян, оставалось одно — пускать в ход автоматы…

А затем произошло то, чего Батяня боялся, о чем не хотел говорить команде с самого начала: кто-то закрыл люк и десантники оказались заперты в трюме.

Осторожно забравшись на палубу сухогруза, убедившись, что на сухогрузе кто-то побывал, Газиф приступил к своей главной задаче.

Он должен был срочно выйти в эфир и от имени Салеха объявить белым людям о захвате русского сухогруза. То, что радиорубка была практически выведена из строя, его сейчас не беспокоило.

Он, Газиф, не дурак, он догадывался, что хитрый Салех приготовит какую-то гадость, и Газиф это предусмотрел. В порту, где он покупал оружие и снаряжение, он заодно купил и японскую радиостанцию. В порту можно все купить. Он не первый раз выходит в море на серьезное дело и поэтому знает, что всегда нужно иметь запасную связь.

— Включай связь, — скомандовал Газиф матросу-связисту. — Сейчас мы свои условия диктовать будем.

Связист, поставив на стол портативную радиостанцию, работающую на батарейках, щелкнул тумблерами и, повернув голову в сторону Газифа, радостно улыбаясь, сказал:

— Морзянкой выйдем в эфир… Тогда нас все услышат. И все узнают. Словами выходить в эфир нет смысла. Не все нас смогут понять.

— Хорошо, — согласно кивнул головой Газиф. — Давай морзянкой. Говори всему миру, что российский сухогруз «Михаил Шолохов» захвачен мною, капитаном Салехом. Нужно срочно давать выкуп. Сумма выкупа два миллиона долларов. Деньги нужно сбросить на борт сухогруза. Получив деньги, мы должны спокойно уйти к берегу. Никто не должен приближаться к сухогрузу до тех пор, пока у нас не будет денег. Сухогруз заминирован капитаном Салехом. Получив деньги, мы оставим сухогруз заминированным. Затем мы покинем сухогруз. Но до тех пор, пока мы не ступим на берег, на сухогруз нельзя будет подниматься. Он останется заминированным. В любое мгновение по радиосигналу мы можем сухогруз взорвать. При любой попытке обезвредить Салеха сухогруз также будет взорван. Нужно всем спешить. Скоро шторм, и сухогруз может потонуть. Срок выполнения условий — сутки.

Диктуя текст, Газиф на глазах преображался: распрямлялись его и без того широкие плечи, появлялся алчный блеск в глазах. Он чувствовал, что его сейчас слушает полмира. Сейчас он, как истинный воин и полководец, командует, диктует условия всем тем людям, которые безмятежно живут в далеких городах, загорают на курортных пляжах, пьют сладкие коктейли, катаются на машинах, и вот сейчас они вынуждены будут слушаться его, выполнять его требования. Он был всемогущ и грозен, а все люди, находящиеся далеко от него, — беспомощны и жалки…

Не только ради выкупа и денег рисковал Газиф своей жизнью, не только…

О-о, сладкое ощущение власти! Говорят — не знаю, правда ли, — что чувство власти сильнее и слаще всего на свете: даже сильнее денег… Знаем ли мы по-настоящему природу власти?

Ради чего властители идут на предательства и убийства? Ради чего перекраиваются карты мира?

Ради чего тысячи, миллионы людей, ведомые властителями, отправляются в небытие?..

Говорят, власть сильнее любого наркотика и человек, хоть раз почувствовав власть над другими людьми, заболевает навсегда: любой ценой он будет стремиться еще и еще раз хлебнуть это наркотическое сладкое зелье…

И редко кто, почувствовав вкус этого зелья, добровольно отказывается от него.

Но опять же… В сторону, в сторону мои наивные рассуждения о том, что чувствуют сильные мира сего и что нам, простым людям, никогда не понять.

Да и нужно ли это нам?

Отправив миру свое грозное послание, Газиф облегченно вздохнул. Сидя на стуле возле стола, на котором лежали недоеденные кем-то семечки, он наконец-то обратил взор на своего пленника.

— Посадите белого человека на стул, — сказал своим помощникам Газиф. — И руки ему развяжите. Руки эти мне пригодятся…

И улыбнулся после таких слов грозный Газиф. От его загадочной улыбки у Ланкастера мороз по коже пошел…

Ланкастера посадили на стул возле стола и развязали его онемевшие руки. У Ланкастера ужасно болела разбитая голова, но самое ужасное ждало его впереди: он, выросший в цивилизованной стране, ни разу не подвергался физическому насилию, и мысли о предстоящих мучениях были для него невыносимы.

То, что его будут пытать, он понял сразу же, как только попал в руки этого громилы.

У одного из пиратов в руках появилась видеокамера. Отойдя от стола на метр, он нацелился на Ланкастера блестящим глазком видеокамеры.

— Все готово, господин Газиф, — сказал пират, разглядывая в видеокамеру растерянного Ланкастера.

Немного театрально и слишком вежливо Газиф стал спрашивать:

— Белый господин, почему ты решил уничтожить Газифа и его команду? Почему, белый господин, ты не захотел отдать в распоряжение Газифа российский сухогруз? Наверное, белый господин, на сухогрузе имеется что-то очень ценное, что тебе очень нужно. Что за секретный груз находится на судне, белый господин?

Ланкастер понимал, что сейчас молчать бессмысленно. Нужна была хоть какая-то более-менее правдивая легенда. Нужно было любой ценой обмануть эту улыбающуюся образину.

— Как мы и договаривались с тобой, Газиф, я все выполнил. Мне дали обещанный тебе выкуп. И этот выкуп, Газиф, я передал тебе. Ты сам видел, как я сбросил в море деньги, — медленно проговорил Ланкастер, осторожно подбирая нужные сейчас спасительные слова. Говоря это, он все время старался заглянуть в большие черные глаза своего мучителя. — Возможно, меня самого использовали, Газиф. Посуди сам. Мне дали мотодельтаплан. Мне дали радиобуй и деньги. Мне сказали все это передать тебе. Я все сделал честно. Я ни в чем не виноват, Газиф. Больше я ничего не знаю.

— Кто дал тебе деньги? — все так же вежливо и нежно спрашивал Газиф, растягивая слова. — Допустим, ты не виноват… Тебе радиобуй дал Салех?

Сваливать все произошедшее на Салеха не имело смысла.

Ланкастер понимал, что одно упоминание имени Салеха приведет Газифа в ярость. И тогда его, Ланкастера, участь тут же будет решена без суда и следствия. Надо было действовать по-иному.

— Нет, не Салех… Я не знаю этих белых господ… Меня похитили. Затем меня увезли в Могадишо. И там мне дали задание передать тебе радиобуй и деньги. Мне пригрозили, если я не выполню их задание, меня убьют. Вот и все, что я знаю. Я всего лишь ученый. Это все знают в Пунтленде. Спроси любого жителя Пунтленда, Газиф, и тебе скажут, что я — честный ученый. Я малярию изучаю.

Газиф внимательно слушал Ланкастера. В какое-то время Ланкастеру даже показалось, что этот неотесанный болван ему поверил. Но не тут-то было… Все так же, как и до сих пор, вежливо Газиф проговорил:

— Газиф не дурак. Газиф умный. Газиф был студентом, он в университете учился. И Газиф никогда не простит того, кто надумал его уничтожить. Газифа чуть акулы не съели. Газиф потерял все: корабль, команду, выкуп… И ты, белая свинья, думаешь меня обмануть?..

Произнося эти слова, Газиф вдруг начал звереть, наверное, он вспомнил все: и море в обломках, и свой корабль взорванный, и обиды.

После этих слов он кивнул головой в сторону своих головорезов, внимательно наблюдающих за сценой допроса.

К столу подошли двое. Ланкастера крепко привязали бечевкой к спинке стула, а затем один из головорезов положил руку Ланкастера на поверхность стола рядом с шелухой от семечек. Другую руку Ланкастера головорез заломил ему за спину.

Ланкастер ощутил себя словно в капкане — не повернуться…

Сначала Ланкастер подумал, что ему начнут отрубать по одному пальцы. С ужасом, округлившимися глазами смотрел Ланкастер на свою белую холеную руку — на голубые прожилки на запястье, на коротко и аккуратно остриженные ногти.

Но не появлялось в руках палачей ни ножа, ни топора.

Из кармана палач достал булавку. Всего лишь обычную булавку. Приблизившись к Ланкастеру, он, навалившись грузным телом на руку, вонзил Ланкастеру острие булавки под ноготь мизинца.

— Аа-аа, — взвыл Ланкастер. Он и представить себе не мог, что на свете существует такая адская боль. Тело его тут же покрылось липкой испариной. Захотелось сжаться, превратиться во что-то маленькое и невидимое.

Изувер с улыбкой посмотрел на Ланкастера, а затем снова вонзил булавку под ноготь. Теперь это был средний палец…

Ланкастеру показалось, что сущность его испаряется в каком-то адском огне.

И тогда не он, Ланкастер, а кто-то другой, невидимый, о существовании которого Ланкастер и не подозревал, крикнул голосом Ланкастера:

— Не надо больше меня мучить… Скажу… Я все скажу…

— Говори, белая собака… — прозвучал откуда-то сверху теперь уже грозный голос Газифа. Не было теперь в голосе Газифа ни нежности, ни вежливости.

Пришлось сознаваться во всем.

О радиоактивных отходах, находящихся на сухогрузе…

О непосредственном начальстве, живущем на широкую ногу в Могадишо…

О подготовленных статьях…

Об истинной цели всего происходящего…

Сейчас, когда Ланкастер начал сознаваться во всем, ему с каждым словом становилось легче. И сейчас его главной заботой было не пропустить ничего важного, нужно было как можно быстрее освободиться от того, что принесло ему такую адскую боль…

Сейчас он ни о чем другом не думал: ни о фонде Торота, ни о Маккейне — все это как-то быстро и внезапно улетучилось под действием ужасной адской боли.

Газиф внимательно слушал Ланкастера. Постукивал пальцами по столу. Иногда он переспрашивал Ланкастера — уточнял адрес непосредственного начальства Ланкастера или номер телефона начальства, проживающего в Могадишо, которое, как понимал умный Газиф, имело уйму денег…

Все это время сцену допроса снимал на видеокамеру оператор.

Газиф и в этой ситуации должен выйти сухим из воды. Ибо он — не дурак… Он смонтирует видеосюжет с признаниями белого человека, а затем, показав копию видеодиска белому богатому господину, живущему в Могадишо, получит с него деньги. Большие деньги…

Он получит деньги с русских за сухогруз. И он получит деньги с белого господина…

Он, Газиф, имея большие деньги, тут же тайком уедет в богатую Италию или Францию, где уже давно обитают его земляки… Они помогут ему устроиться… Они, его земляки, живут по своим мусульманским законам, совершенно отличным от законов белых людей, и за деньги они сделают для Газифа все что угодно.

И тогда Газиф будет жить как белый человек.

Тогда у Газифа будет большой дом с колоннами на берегу моря.

У него будут слуги…

У него будет все для счастья: и нежная Фатима, и еще три жены…

Поняв, что допрос окончен, оператор в это время достал из видеокамеры мини-диск с отснятым материалом и передал его в руки главаря.

Взяв в руки мини-диск, Газиф какое-то время вертел его в руке. Думал, где и в какой видеомастерской можно будет сделать удачный монтаж отснятого материала.

Наверное, лучше всего это сделать в Могадишо. Там же он и передаст копию белому богатому господину. Надо сделать все чисто, надо сделать все так, чтобы в кадрах не было ни его, Газифа, ни его голоса. Пускай в кадрах будет только собака Ланкастер, будут его страшные признания. Пускай белые разбираются с белыми.

А он, как говорят китайцы, сидя на высокой горе, будет смотреть, как тигры дерутся…

В это же время часть любопытствующих пиратов стала спускаться в подпалубное помещение. И через несколько минут там послышались автоматные очереди…

Все, в том числе и Газиф, вздрогнули от неожиданности, бросились к люку, ведущему вниз, где творилось непонятно что.

Минут через десять растерянный Газиф возвратился в радиорубку.

И здесь он понял свою оплошность.

Исчез собака Ланкастер — он воспользовался суматохой, чтобы скрыться.

Исчез мини-диск, забытый Газифом на столе.

И еще — самое невероятное — из вентиляционного короба донеслись русские слова:

— Козлы! Уроды!

Крики удалились…

Умный Газиф ничего не мог понять.

Подумав, он отдал команду пиратам бросить вниз, в подпалубное помещение, газовые баллоны.

Это было простое и надежное решение всех вопросов.

Нет людей и нет проблем…

В полумраке подпалубного помещения Батяня осмотрелся.

В живых, как он понял, оставались Калмыков, моряк, эмчеэсовец… Кто еще?..

На полу возле стены лежали неподвижные тела. И уже чувствовался в воздухе замкнутого пространства тошнотворный запах крови…

Калмыков склонился над головой неподвижного Сидоркина. Одна из автоматных пуль попала и в этого богатыря. Возможно, это была пуля, пущенная тем самым пиратом, который первым услышал непонятные крики и первым начал беспорядочную автоматную пальбу.

— Они убили его, товарищ Лавров, — не со злобой, а с каким-то удивлением сказал Калмыков. — Они убили его, моего друга…

Как у Батяни Чалов, так у Калмыкова Сидоркин был единственным другом. Как это обычно бывает, только они, друзья, могли шутить друг над другом…

— Делать что будем, товарищ Лавров? — Батяне показалось — а может, так оно и было, — что Калмыков плачет. — Делать что будем с этими гадами?

— Снизу стрелять нам нету смысла. — Вслух размышлял Батяня. — Сейчас, вероятнее всего, открыв люк, они устроят беспорядочную пальбу. Сами они сюда не сунутся. Возможно, они и не станут стрелять, а просто сбросят баллоны с отравляющим газом. Попробуют сделать с нами то, что сделали с морпехами. Надо что-то придумать…

— Товарищ Лавров, а это для чего? — Калмыков расстегнул верхнюю куртку. Под ней — были в карманах жилета гранаты.

— Ты, Калмыков, словно пират ими опоясался, — проворчал примирительно Батяня, уже догадываясь, что хочет предложить запасливый Калмыков

— А я у них, у этой мрази, и поснимал гранаты, — произнося эти слова, Калмыков кивнул на окровавленные трупы пиратов, неподвижно лежащие вдоль стены на полу. — За Сидоркина, за друга моего, они ответят, суки…

Быстро взяв из рук Калмыкова гранату, Батяня прикрутил ее к люку — сделал обычную растяжку… Люк открывался наружу, и поэтому основная взрывная волна должна была пойти наверх, туда, где должны были быть пираты…

Приготовив подарочек пиратам, он приказал оставшимся в живых бойцам укрыться в дальнем углу коридора.

И — вовремя.

Люк приоткрылся. Вниз по лестнице, громыхая по металлическим ступеням, покатился шипящий баллон. И тут же наверху, где столпились пираты, прогремел взрыв.

Внезапно откуда-то из боковой двери, которой до сих пор никто из бойцов не замечал, вывалился избитый, окровавленный Ланкастер. Выкуренный газом, он хватался за горло и хрипел:

— Там тоже газ. Все сдохнем…

Что это за человек и откуда он взялся, десантникам рассуждать было некогда. Не обращая внимания на Ланкастера, Батяня крикнул:

— Калмыков, гранату!

Юркий Калмыков снял с груди гранату и, сорвав чеку, бросил гранату под заваренную дверь.

Вся группа, включая растерянного, ничего не соображающего Ланкастера, бросилась в боковую дверь — туда, откуда только что вывалился еле живой Ланкастер и откуда шел беловатый смертельный дым.

Из двух зол нужно было выбирать наименьшее…

Прогремел взрыв. Стальной дверной шов лопнул. Дверь, ведущая внутрь сухогруза, открылась, и сейчас она медленно покачивалась на петлях.

Все, в том числе и Ланкастер, бросились из удушающего ада в эту спасительную дверь. Как только группа перебралась за дверь, ее тут же задраили, спасаясь в первую очередь от удушающего дыма.

Фонарик, прикрепленный к каске Калмыкова, осветил темные стены, низкий потолок, вентиляционный короб, белые трубы — вероятнее всего, это были трубы водоснабжения. Еще виднелись жгуты электропроводов, идущих вдоль стен.

Десантники не успели толком откашляться от едкого удушающего дыма, как услышали звуки. Повторяющиеся звуки, идущие из белой трубы…

— Кто знает морзянку? — спросил Калмыков, не глядя на группу.

— Я, — ответил связист, приближаясь к трубе.

В тишине связист стал прислушиваться к звукам. Время от времени он также постукивал по трубе куском металла, который Калмыков подобрал возле оторванного взрывом сварного шва.

Затем связист выпрямился и сказал:

— Товарищ майор, получается, что пираты заперли команду сухогруза в трюме.

Чтобы не охранять людей, они и заварили эту дверь…

Батяня замолчал, думая о дальнейших действиях. Его глодали сомнения: а вдруг там очередная ловушка? Точно такая же, какая погубила морпехов… По морзянке не выяснишь, кто с тобой разговаривает. Молча смотрели на командира оставшиеся в живых бойцы.

В подземном помещении Центра дальней космической связи руководство операцией «Захват» проводило селекторное совещание с Москвой.

В помещении центра находились уже знакомые читателям комполка, контр-адмирал Прохоров, связист, лица в штатском.

На огромном экране монитора был виден мидовский кабинет: стол, за которым находились Сорокин и представитель Администрации.

В кабинете на стене висел портрет президента в рамочке.

Хотя беседующие сейчас люди находились за тысячи километров друг от друга, но при селекторных совещаниях, а тем более с применением видеосвязи, у беседующих создается ощущение, будто их собеседники находятся за соседними столами.

В последние годы новая Администрация не давала спокойной жизни губернаторам, другим чиновникам разного ранга. Новые методы нового руководства не давали расслабиться чиновникам, держали их в постоянном напряжении.

Приходилось бедным чиновникам или приспосабливаться к новым методам, или… уматывать на покой.

На этот раз вел беседу контр-адмирал Прохоров. Сухо, короткими фразами он докладывал:

— Докладываю сложившуюся на данный момент обстановку. Как вам известно, связь с группой Лаврова была утеряна по непонятной причине в восемнадцать часов тридцать минут. В восемнадцать часов пятьдесят пять минут в эфире появилось сообщение от имени какого-то Салеха. Им был выдвинут ряд требований относительно выкупа судна «Михаил Шолохов». Текст с требованиями, выпущенный в эфир, кстати, морзянкой, мы уже отправили на ваш адрес.

— Мы получили ваш текст, — ответил Сорокин. — Он сейчас у меня на столе.

Присутствующие в центре увидели, как Сорокин, держа в руках лист с текстом, рассматривает его. Просмотрев бегло текст, он тут же передал его представителю Администрации, который также просмотрел текст требования пиратов. После непродолжительного молчания Сорокин сказал:

— По сообщению наших аналитиков, пиратская группа, руководимая Салехом, существует на самом деле. Она является одной из бандитских групп, базирующихся на побережье Аденского залива. Точное местонахождение группы Салеха установить трудно. В пиратскую группу входят граждане различных африканских государств. Шайка, так сказать, интернациональная.

— Наконец-то ситуация начинает проясняться, — вступил в разговор представитель Администрации, — пираты, судя по всему, начинают вести себя адекватно. Но что с грузом на корабле? Что произошло или происходит с командой корабля? Что произошло с группой Лаврова?

— Спутниковый мониторинг показал следующее, — сказав это, контр-адмирал кивнул головой связисту. Тот защелкал пальцами по пульту управления. На экране появилось изображение палубы сухогруза, потом замелькали фигуры. Судя по одежде, это были не бойцы команды Лаврова… А затем — появилась яркая вспышка… После этого изображение затянулось белой пеленой…

Снова на экране появились лица Сорокина и представителя Администрации. Судя по их вопросительным, встревоженным взглядам, они тоже наблюдали на своем экране аналогичную сцену.

Контр-адмирал сказал:

— Большего нам пока не удалось ничего получить. Приближается циклон. Сплошная облачность. — Он снова кивнул головой связисту.

И снова на экране появилась закручивающаяся спиралью пелена облачности с черной дырой в центре. Эта спираль, нанесенная на координатную сетку, медленно ползла вдоль береговой линии — как раз в том направлении, где отмеченный красным крестом находился сухогруз.

— Пока сто километров в час… Но это — пока… Он набирает мощь… Так что в целом ситуация не из благоприятных.

— Ваши предложения? — спросил представитель Администрации.

Все говорили быстро и четко — все понимали: дорога каждая минута…

— Нужно срочно связаться с этим чертовым Салехом и начать переговоры, — продолжил разговор Прохоров. — Сейчас, сразу же после совещания с вами, наши связисты попробуют связаться с пиратами, и будем более подробно прорабатывать ситуацию. Надеюсь, что, как обычно, они начнут торговаться. Если они не полные придурки, они должны понимать — шторм им не на руку. В случае затопления сухогруза они потеряют все. Поэтому они должны пойти на некоторые уступки в переговорах. Но кроме этого, я думаю, нужно связаться, и притом срочно связаться, с владельцем сухогруза, объяснить ему ситуацию и уточнить страховые суммы… В конце концов, возможно, придется делать то, что делают другие страны в аналогичных условиях, — платить выкуп…

— Но что же произошло с группой Лаврова? — снова повторил свой вопрос представитель Администрации.

— Пока Салех ни о какой посторонней группе, находящейся на сухогрузе, не сообщал. Группа Лаврова словно испарилась… — Контр-адмирал развел руками. Помолчав, Прохоров добавил: — Две группы… Это уж слишком… Думаю, что на этот раз они живыми не уйдут. Мочить их будем по полной программе. Будем действовать их же методами. И так уж надемократились, дальше некуда… Скоро нас, как скотов, начнут резать, а мы будем все о правах человека, о демократии будем разглагольствовать…

— Товарищ Прохоров, вы не очень-то о правах человека, сейчас это проблемная тема… — представитель Администрации попробовал перевести разговор в иное русло.

— А вы еще мне о правах сексуальных меньшинств напомните, — почему-то не успокоился, а наоборот, стал еще больше заводиться Прохоров. Сейчас было видно, что он не только военный человек, не только контр-адмирал, но еще — обычный мужик. Глядя на представителя Администрации, Прохоров все больше распалялся: — Я вторую группу нормальных мужиков на мясорубку отправляю, а вы мне о правах сексуальных меньшинств напоминаете, о правах человека… Зачем, ради чего и кого молодые ребята гибнут? Судовладельцы где-то на Канарах жируют. В Европе в это время гей-парады устраиваются, голыми задницами крутят перед моим носом… Запаршивела Европа полностью, вот шваль мировая этим и пользуется. Голубые мэрами столиц стали. Их уже и голубыми нельзя назвать. Скоро мы, белые, будем в резервациях жить, как белые юаровцы живут… Мы права всяких меньшинств защищаем… А мои права кто будет защищать, мои нормальные права нормального мужика, у которого нормальная семья и нормальные дети… На кого дети смотреть будут, с кого они примеры будут брать?.. Запаршивела Европа… Церковники хвосты прижали… Почему-то забыли о содомском грехе. Браки однополые освящают. Я бы их всех воедино собрал на корабль, да туда, в Могадишо, затарабанил… Пускай там, в мусульманском мире, гей-парады попробуют провести… Да и наших телезвездуль, сутками задами на экранах крутящих, туда бы… Да и операторов с режиссерами вместе, которые черт-те что снимают, разговорчивых умников этих туда же… То ли сами придурки, то ли нас за придурков принимают… Доста-али всех…

— Товарищ Прохоров, вы давно в Сибири были? — спросил спокойно представитель Администрации.

Было видно, что контр-адмиралу Прохорову дозволялось говорить то, что другому вряд ли позволили сказать.

У Прохорова были заслуги, позволяющие ему так резко высказываться, это я, как автор этого правдивого документального повествования, знаю точно. В свое время, побывав в Афганистане, он резко изменился. Имея ранения, и тяжелые ранения, Прохоров, как и многие бывшие афганцы, стал категоричен, он не боялся высказать свое мнение любому человеку. Одни за это его любили, другие — побаивались с ним связываться. Поэтому даже представитель Администрации не рискнул резко оборвать речь контр-адмирала. Тем более, как говорил иногда Прохоров сейчас — свобода слова, и каждый свое мнение может высказывать…

— Бывал, бывал и не раз, — ответил Прохоров, почему-то внезапно смягчаясь. Улыбнувшись, он сказал: — Я сам родом из Сибири. Мне дед рассказывал о тридцать седьмом, когда у нас раскулачивали людей. Так вот, дальше уже не было куда высылать, поэтому у нас деревнями менялись… Из одной выселяли в другую, верст за сорок, допустим… А из той обратно везли людей в только что выселенную… Так что мне Сибирь не страшна…

— Ладно, — примирительно сказал представитель Администрации, — не будем начинать разговор о Сибири. Не то, как я думаю, дай вам волю, вы и там начнете порядочки наводить. Китайцев надумаете выселять: построите всех в колонны и к границе погоните… Лучше давайте думать о наших дальнейших действиях.

— Давайте, — согласился контр-адмирал и криво усмехнулся. По выражениию лица Прохорова было видно, что он и о китайцах свое мнение имел, но пока еще не пришло время его озвучивать…

— Я думаю, что по своим каналам связи мы так же, как и ваша аналитическая группа, будем выяснять характер груза, полученного «Шолоховым» в Роттердаме. Нам нужно выяснить не только количественные характеристики груза, но и качественные.

Совещание заканчивалось под строгим взглядом президента с портрета на стене. Он не улыбался. Он и не хмурился. Он просто внимательно наблюдал за беседующими.

Могадишо жил своей обычной жизнью. К вечеру, после изнуряющей и отупляющей жары, улицы города заполнялись людьми. Сейчас в городе жизнь только начиналась.

За вечерними покупками, как правило, отправлялись семьями: впереди шел хозяин, за ним, отступив на пару шагов, семенили жены, закутанные в черные длинные одежды. У многих женщин эта одежда закрывала не только тело, но и лицо — только черные глаза поблескивали из-под чадры…

На шумных улицах Могадишо текла обычная мирная жизнь, такая же как вчера, как позавчера, и казалось, что ничего страшного в мире не происходит и не может произойти…

В помещении Информационного аналитического центра царила напряженная атмосфера.

В чем это выражалось?

Возможно, в быстрых и резких движениях Маккейна, прохаживающегося взад-вперед по своему кабинету. Время от времени он поглаживал холеной рукой свою бритую голову, чего обычно он никогда не делал. Иногда он брал с низкого журнального столика свежую газету и в который раз просматривал одну и ту же статью, касающуюся сухогруза «Михаил Шолохов». Пока сплошным потоком в прессе шли новости о странном грузе на борту сухогруза: то ли это были радиоактивные отходы, то ли отравляющие вещества, то ли оружие, запрещенное к продаже третьим странам последними резолюциями ООН. Но, что бы то это ни было, Маккейн понимал — Россия проиграет в любом случае. В ближайшее время информационная бомба должна была взорваться.

Казалось бы, ничего тревожного и непредсказуемого не произошло, но внутренним чутьем опытный Маккейн ощущал, что в запланированной операции начались какие-то сбои. Какие?

Из потайной двери вышел помощник, выполнявший не только функции секретаря, но еще и связиста. Подойдя к Маккейну, помощник доложил:

— Сэр, только что в эфире мною засечена интересная информация. Сухогруз «Михаил Шолохов» захвачен пиратами. Они требуют выкуп. Информация пошла в открытом режиме. Передача велась морзянкой.

— Когда вы получили информацию?

— В девятнадцать часов.

— Какие пираты? — Маккейн остановился посреди кабинета в недоумении.

Сейчас он смотрел на помощника так, словно он, помощник, был виноват в том, что сухогруз захватили какие-то пираты.

— Пиратами руководит какой-то Салех.

— Вы знаете этого Салеха?

— Да, знаком. — Ответил помощник. — Салех является главарем пиратской шайки. Он, так же как и Газиф, занимается пиратством. Более того, по моим сведениям, он враждовал с ныне уже покойным Газифом за сферы влияния. Не исключено, что после гибели команды Газифа Салех самостоятельно включился в нашу игру. Боюсь, что он может перепутать все наши карты.

Помощник замолчал. Будучи толковым парнем, он был немногословен и сдержан. Иногда он давал толковые замечания и советы, которые позже Маккейн не стеснялся использовать в своей практике. Уже несколько лет они работали в паре. Перебираясь из страны в страну, Маккейн делал то, что обычно делают все высокопоставленные чиновники — брал с собой и помощника. Во-первых, привыкать к новому человеку не хотелось, да и человека, знающего слишком много, как считал Маккейн, лучше всегда держать при себе.

Маккейн махнул помощнику, показывая, что он сейчас свободен. Тот молча исчез за потайной дверью.

После небольшого раздумья Батяня принял решение:

— Калмыков! Сейчас спустишься в трюм. Ознакомишься с обстановкой и тут же подашь нам сигнал. Если все в порядке, если там и в самом деле находится команда сухогруза, постучишь по трубе вот так…

Батяня выбил пальцами по трубе знакомую всем мелодию детской песенки: «Старый барабанщик крепко спал… Он проснулся, встрепенулся…»

— Есть, товарищ Лавров!

Калмыков исчез в длинном коридоре, освещая себе дорогу фонариком. Покачивающийся на полу огонек вскоре исчез. Вероятнее всего, Калмыков или выключил его, или спустился по лестнице на второй подпалубный этаж — в трюм, откуда слышалось загадочное постукивание…

Потянулось томительное ожидание. Как обычно бывает в таких случаях, всем казалось, что прошло уже полчаса, а может, и более… Хотя на самом деле прошло минут пять, не более…

Наконец в трубе раздался прерывистый перестук — песня веселого неунывающего барабанщика.

Молча Батяня пошел в ту сторону, где только что исчез Калмыков. Группа бойцов потянулась за ним. Вместе с ним шел тот загадочный человек, который недавно отравленный газом вывалился из бокового входа и у которого были окровавленные пальцы. Батяня догадался, что этого человека с окровавленными пальцами пытали пираты. Но расспрашивать незнакомца сейчас было некогда.

В трюме, в углу, сидели измученные матросы.

Капитан сухогруза был ранен — на его лице возле правого виска была запекшаяся кровь.

— Били? — на всякий случай спросил Батяня у капитана.

Капитан не стал долго объясняться, лишь кивнул головой. Медик тут же стал перевязывать рану на голове капитана.

— Что с остальными?

— Помощник… У него сердечный приступ. Умер на наших глазах.

Капитан кивнул, и все посмотрели в ту сторону, куда он кивнул. В углу трюма на полу лежало неподвижное тело, укрытое куском брезента.

Медленно, не дожидаясь лишних расспросов, капитан стал говорить. Иногда он замолкал, давая возможность врачу забинтовать рану на голове:

— Они прикинулись потерпевшими бедствие… Резиновая лодка… Машут руками, просят о чем-то, галдят, как цыгане. Они совершенно не были похожи на пиратов. Мы решили, что это нелегалы, которые сейчас в Европу валом валят. Решили спасти их… Сами бросили им лестницу… И здесь все началось… Под лохмотьями у них были спрятаны автоматы. Наши родные «калашниковы»… Продаем их всякой швали на свои же головы… Пошла пальба. Пошел мордобой… А чем мы могли ответить? Потом, сами видите, заперли нас в трюм, заварили дверь, чтобы не сторожить. И здесь уже от пережитого у первого помощника случился сердечный приступ. Сердечник был. А тут еще жара. Давление за сто восемьдесят зашкаливало…

Капитан замолчал.

— Как думаете, почему они не потребовали выкуп? Почему в эфир не вышли? Да и вообще, зачем все это: ваше заточение, минирование сухогруза?.. Что, им деньги не нужны? — спросил Батяня.

— Не знаю, — ответил капитан.

И здесь все молча посмотрели на незнакомца — на его испуганное лицо, на его окровавленные пальцы. Все поняли: он также пострадавший… Как поняли и то, что только он сейчас может прояснить ситуацию.

К удивлению присутствующих, незнакомец заговорил на русском языке. Не совсем чисто, а так, как говорят иностранцы… Но смысл, главное, смысл был ясен.

— Я — простой ученый. Я занимаюсь по программе Торота. Это всем известный меценат. Он создал фонд помощи африканскому населению. Мы изучаем малярийные эпидемии. И вот теперь я — обычный заложник. Меня взяли прямо в гостинице, избили до потери сознания. Завязали глаза и увезли сюда. Когда сняли повязку с глаз, я увидел, что нахожусь здесь. Они спрашивали у меня, где деньги. Но у меня нет денег. Мне не верили. Меня избивали. Вот, вы сами видите мои пальцы. Потом мне удалось сбежать. Вот что они со мной сделали… — незнакомец все время показывал свои окровавленные пальцы как доказательство правдивости своего рассказа.

Всем и без этого доказательства было ясно, что незнакомца пытали. Судя по его испуганному лицу, по искореженным пальцам, пытали крепко…

У Батяни, когда смотрел на незнакомца, возникало двойное ощущение: и верил, и не верил его словам…

Странно было, что этот ученый почему-то знал русский язык. Да и вообще, какого черта он ни с того ни с сего понадобился пиратам? У пиратов иная специализация. Да и размах иной. Сколько они смогут получить за простого ученого? Несколько тысяч… И то, если удастся уломать загадочного Торота… А здесь на кону — миллионы… Нестыковочка получалась.

— Вы ему пальцы забинтуйте, — кивнул головой Батяня врачу. Тот подошел к ученому и стал бинтовать руку.

В это время на стене ожил, начал потрескивать динамик внутрисудовой радиосвязи. Сквозь треск послышались слова:

— Близится циклон. Судно необходимо вывести подальше от берега. Владельцы судна связались с нами. Они готовы заплатить выкуп за вас. Но пока выкупа не будет, пока у меня не будет денег, я вас не выпущу. Сидите тихо. Зачем нам война? Если будет война, то будет и газовая атака. Вам тут же будет смерть. С вами говорит капитан Салех, командир пиратов.

Послание Салеха закончилось потрескиванием в динамике.

Все молча обратили взгляды на Батяню. Что делать?

Батяня еще раз обвел взглядом присутствующих, посмотрел на капитана:

— Вентиляционный короб ведет наверх. Можно в него засунуть автомат с тем расчетом, чтобы потом, на палубе, достать его незаметно?

Подумав, капитан сказал:

— Вверху под потолком есть небольшая крышка. Сделана для аварийных ремонтных работ. Отвинтив, убрав крышку, туда можно что-то засунуть. Но…

— Что еще?

— Нужна проволока… Автомат нужно спрятать. Высунется наружу и все — кранты… наверху его можно будет вытащить за проволоку.

— Принимаю решение, — сказал решительно Батяня. — Ты, — кивнул головой на эмчеэсовца, — вместе с капитаном открываете крышку и засовываете в вентиляционный короб автомат. Автомат заверните в какие-либо тряпки. Тогда не нужна будет проволока. Да и грохота не будет. Калмыков, ты мне поможешь переодеться в форму помощника капитана. Будем сдаваться. Просто сидеть и ждать непонятно чего от этих мордоворотов не в нашем характере. Иного выхода и в самом деле нет. Сколько времени понадобится, товарищ капитан, на то, чтобы спрятать автомат.

— Минуты четыре, — ответил тот.

— Что ж, приступим к делу. Кстати, товарищ капитан, вопрос, как говорится, на засыпку. Как фамилия, имя и отчество помощника капитана?

— Классическая, — прозвучало из уст капитана. — Иванов Иван Иванович.

— Что ж, приступаем к делу. Автомат будем прятать перед самым выходом. Устраиваем цыганский галдеж и тарарам, кричим погромче. Наверх не спешите подниматься. Я поднимусь последним.

Вскоре начался стук в задраенный люк. Команда, как и запланировал Батяня, устроила настоящий кошмар: кричали кто во что горазд, стучали по стенам, по полу, по вентиляционному коробу.

Открылся люк. Наверху появилась черная голова:

— Что надо?

— Сдаемся. Не будем сопротивляться. Сдаемся без боя… — закричали в ответ.

— Сейчас капитан ответ даст. — Голова исчезла, и люк закрылся.

Наверху совещались три минуты. Затем люк снова открылся. На этот раз черной головы в отверстии люка не было, зато сверху послышался голос человека:

— Капитан сказал, что вам можно сдаваться. Выходить по одному. Оружие держать высоко поднятым. Все оружие сдавать нам на палубе. Если кто надумает сопротивляться, если кто надумает стрелять, то все тут же будут убиты. Так сказал наш капитан.

По одному, не спеша, держа в высоко поднятых руках автоматы, бойцы поднимались наверх. Вместе с ними поднимались и плененные матросы.

Радостно улыбаясь, пираты тут же отбирали законную добычу, на всякий случай обыскивали каждого бойца и строили всех пленников в ряд.

Сцену пленения снимал на видеокамеру оператор. Надо же показать русским переговорщикам, что военные и матросы живы. Это поможет им, русским, быть более сговорчивыми при выкупе.

В стороне стоял черный громила в майке, в зеленых камуфляжных брюках, на ногах — легкие кроссовки. На голове у громилы, как и у всех пиратов, был платок, защищающий его буйную голову от жгучего солнца. Он не участвовал в разоружении, он не участвовал в обыске пленников, он внимательно наблюдал за происходящим.

Последним, как и было оговорено, поднялся на палубу Батяня в форме помощника капитана.

Окинув коротким взглядом громилу с автоматом, Батяня подумал: «Здоровый, лосяра… Наверное, он — главарь… Завалить будет не просто…»

— Построиться, — коротко приказал громила.

Группа молча построилась в шеренгу.

Когда все пленники были выстроены, громила, поигрывая автоматом, прошелся перед пленниками, внимательно заглядывая каждому в лицо. Пройдя вдоль шеренги, он снова почему-то вернулся к Батяне. Остановился перед ним и стал внимательно рассматривать его лицо.

Батяня делал то, что обычно делают матерые уголовники на допросе. Он изо всех сил старался не встретиться взглядами с громилой, понимая, что может выдать себя, свою ненависть.

Громила, видимо, что-то чувствовал.

«Видимо, скотина, чует, где смерть его прячется», — подумалось Батяне, и в то же время он изо всех сил удерживал себя от желания взглянуть, встретиться взглядом с громилой.

— А где белый-белый господин? — вдруг спросил у Батяни громила. — Где тот господин, у которого пальцы в крови?

И только сейчас вся команда заметила: в суматохе исчез, будто испарился, загадочный ученый.

Видимо, страх новых мучений погнал его в тот загазованный коридор, откуда он недавно выполз полуживым…

Почему-то громила обращался не к капитану, у которого была забинтована голова, а к Батяне.

— Не знаю, — глухо ответил Батяня, не подымая головы. — Не видели мы никакого белого господина.

Неужели этот громила своим звериным чутьем почуял что-то неладное?

Покачиваясь на ногах взад-вперед, громила молчал. Думал.

Команда напряглась, готовясь в любую минуту сорваться с места.

Наконец громила кивнул одному из своих пиратов, дулом автомата показывая на крышку люка, из которого только что вылезли матросы и команда Батяни:

— Брось внутрь гранату на всякий случай… Вдруг кто-то остался. Мы — не дураки, нас не обманешь…

Пират подошел к люку и заглянул в темное пространство. Но ничего он там не увидел да и увидеть не мог. Сняв с груди гранату и сорвав чеку, пират бросил гранату вниз и быстро прикрыл люк. Раздался взрыв. Взрывной волной люк отбросило. Оттуда, из чрева сухогруза, потянуло гарью и дымом.

— Вот это я в любой момент могу сделать и с вами, — гордо произнес громила и улыбнулся. Он все время наслаждался властью.

Затем, наведя автомат на Батяню, произнес:

— Идем в рубку. Будешь с родиной говорить. Ты должен любить Россию. Я Африку люблю, а ты — Россию.

Подталкивая Батяню дулом автомата, он повел его в радиорубку, где за рацией сидел темнокожий кучерявый радист.

Весело и довольно скаля зубы, радист посмотрел на Батяню, как на близкого родного человека, и произнес на русском языке:

— Я русский знаю. Я учился в России. В Тамбове учился. Там учился, где тамбовский волк живет. Я технику изучал. Я все понимаю. И поэтому, мать твою, не болтай лишнего. Скажешь лишнее, мать твою, тебе тут же писец будет.

«Сколько же мы их на свои головы повыучивали? — подумал Батяня. — И все запоминают, как правило, только одну фразу — мать твою да мать твою… Вместо благодарности на всех континентах звучит…»

— Говори, мать твою, с хозяином парохода. Он ждет тебя, ждет, что ты ему скажешь, — связист протянул Батяне наушники.

Присев на стул возле рации и надев наушники, Батяня услышал голос представителя пароходства.

— Кто у микрофона? — поинтересовался представитель пароходства.

— Помощник капитана Иванов Иван Иванович, — ответил Батяня.

Он понимал, что сейчас рискует. Сейчас его, наверное, слушали не только представители пароходства, но и военные. И его главная задача: любым образом передать информацию военным, что не только члены команды сухогруза живы, но и они, десантники, живы. Но каким образом это можно сделать?

Сзади за спиной Батяни высился громила с автоматом. Сбоку, наклонив голову, с улыбочкой слушал разговор кучерявый темнокожий умник, хорошо знающий, где живет тамбовский волк…

Понимая, что рискует, но не видя другого выхода, Батяня сказал:

— Прошу нас освободить. Близится шторм. Соглашаемся на выход в открытое море. Там мы сможем выйти из штормовой зоны. Здесь, возле отмели, сухогруз разломит… Кстати, передайте моему дедушке Прохорову, что я жив и здоров. Он старый и больной человек, его девушки не любят, и я являюсь его единственным утешением в его одинокой жизни…

Все… Главное он сделал.

Стараясь не подымать голову, тем более стараясь не встречаться взглядом ни с веселым кучерявым умником, ни с громилой, Батяня затих, готовый к новому повороту событий.

Догадались ли они?

Но тишина была за его спиной.

— А меня девушки любят, — похвастался веселый связист, забирая из рук Батяни наушники. — Меня ваши телки очень любили…

«Тебе, скотина, только с коровами и трахаться», — зло подумал Батяня.

В памяти всплыли лицо Чалова, высокий нескладный Сидоркин. Вспомнилась недавняя сцена на аэродроме, когда Сидоркин зло смотрел на Калмыкова, демонстрирующего правильный кошачий прыжок. Где сейчас Чалов? Где сейчас Сидоркин?

— Ну, какого еще хрена вам от меня надо? — глухим голосом спросил Батяня, не оглядываясь на громилу, и на всякий случай, чтобы не сказать лишнего, сжал зубы. У него появилось жгучее желание сейчас же броситься и на этого громилу с автоматом, и на умника радиста.

— К команде надо. К своим друзьям надо идти, — веселый радист показывал рукой в сторону помещения, где с тревогой его ожидали как матросы, так и поредевшая группа его бойцов…

Покачиваясь на волнах, то зарываясь носом в голубую вспененную воду, то взлетая вверх, большая яхта неслась к сухогрузу, который медленно уходил в открытое море.

У штурвала яхты сидел чернокожий матрос с повязкой на голове. Рядом с ним стояла Фатима.

Фатима говорила в микрофон, пыталась убедить Газифа остановиться.

— Газиф, я хочу быть с тобой. Я боюсь за тебя, Газиф. По радио говорят, что скоро будет шторм, Газиф. Я не хочу тебя терять, Газиф. Я люблю тебя, Газиф. Поэтому я наняла яхту, чтобы быть с тобой в эти минуты опасности.

В ответ Фатима услышала довольный смех Газифа, услышала его голос:

— Ты всегда вовремя появляешься, Фатима. Провидение и Аллах соединяют наши судьбы. Ты пробудешь на судне со мной до утра, а потом мы на этой же яхте уедем с тобой, Фатима. Ты хорошо сделала, что приехала на яхте. Мы далеко уедем, Фатима. Ты даже и не представляешь, куда мы уедем…

Яхта приблизилась к сухогрузу. Сейчас, когда яхта находилась возле борта огромного сухогруза, она казалась совсем крохотной.

С сухогруза сбросили лестницу. По этой лестнице Фатима начала подниматься на борт, демонстрируя рулевому на яхте крепкие черные ноги, круглые ягодицы.

В одной руке Фатима держала, словно флаг победы, бутылку с шампанским. Газиф смотрел на Фатиму влюбленным взглядом. В руке он все так же, как и раньше, держал свой неразлучный автомат. Наведя дуло автомата на рулевого на яхте, он крикнул, стараясь перекричать шум усиливающегося ветра:

— Ты оставайся возле сухогруза. Ты нам понадобишься завтра. Нам еще далеко плыть надо.

Матрос согласно закивал головой.

Когда Фатима поднялась до борта, она протянула Газифу руку, и он, взяв ее протянутую ладошку, легко, словно перышко, поднял Фатиму и опустил ее на палубу качающегося сухогруза. Газиф нежно обнял Фатиму и, не мешкая ни секунды, увлек ее в каюту.

— Молодец, Фатима. Моя заботливая Фатима. Ты даже вино прихватила, — сказал Газиф, заглядывая в блестящие глаза Фатимы.

— Это шипучее вино. Это веселое вино, — сказала Фатима, обворожительно улыбаясь Газифу.

В капитанской каюте их уже ждала расстеленная постель.

Как говаривал некогда поэт:

Но ничего этого не было: ни растерянности, ни шепота…

Умный сильный Газиф все делал быстро и решительно. Взяв из рук Фатимы бутылку с шампанским, он ловко сорвал фольгу с пробки и открутил проволоку. Пробка тут же хлопнула в потолок. Из горлышка бутылки полилась вспененная жидкость. Фатима радостно захлопала в ладони, не сводя восхищенного взгляда с сильного мужественного Газифа.

Ощущая на себе этот нежный взгляд, Газиф налил в кружки шампанское, затем поднял вверх свою кружку и торжественно произнес:

— За нашу с тобой удачу, Фатима. Скоро у нас начнется новая жизнь. За пиратов, за освободителей Африки от белокожих оккупантов. Мы, африканцы, прародители человечества. И мы должны господствовать в мире. Скоро, очень скоро белые будут служить нам, как когда-то мы служили им. Все им вернется с лихвой. За Африку, за свободную сильную Африку!..

Он залпом выпил вино и тут же без лишних разговоров потянулся к нежному гибкому телу Фатимы.

Лишь когда стемнело, Газиф, удовлетворив свои плотские желания, уснул. Фатима поднялась с кровати, натянула на себя легкое цветастое платьице и, выходя из каюты, на всякий случай оглянулась и посмотрела на храпящего Газифа.

Газиф спал, сраженный страстью и снотворным, подмешанным в шампанское.

Выйдя из каюты на палубу, Фатима направилась к борту сухогруза, достала из карманчика сарафана маленький фонарик на светодиодах и, направив его в сторону качающейся на волнах яхты, подала сигнал. Свет фонарика был несильным, но вполне достаточным, чтобы его заметили на борту яхты.

Не зажигая сигнальных огней, яхта стала тут же приближаться к сухогрузу — туда, где с борта свисала лестница, сброшенная раньше для Фатимы.

С яхты молча и быстро на борт сухогруза поднялись темнокожие люди во главе с Салехом.

С борта сухогруза Фатима наблюдала за тем, как они взбираются по лестнице.

Пока что план большого белого господина, проживающего в Могадишо, срабатывал четко и без каких-либо осложнений.

Но, когда команда Салеха уже почти вся перебралась на борт сухогруза, случилось непредвиденное. Пират, охранявший пленников, увидел Фатиму. Думая о приятной неожиданной возможности повеселиться с красавицей — а какой пират, изголодавшийся по женской ласке, от такой возможности отказался бы, — он подошел сзади к Фатиме и, не долго думая, обнял ее за нежную талию. В это время он обо всем забыл. Не только о пленниках, но даже и о грозном Газифе. Охранник посмотрел туда, куда всматривалась Фатима. Он уже собирался сказать Фатиме какие-то нежные слова, обычные слова, которые в подобных ситуациях говорят мужчины женщинам, но в этот момент он — о-о, ужас! — увидел вынырнувшего из темноты незнакомого ему мужчину. Только в последнее мгновение пират понял, что этот незнакомец собирается убить его. Но было поздно. Незнакомец схватил его за горло. Уже падая в воду, охранник успел выпустить в воздух автоматную очередь.

Но это была последняя в его жизни автоматная очередь…

Стемнело. Сидя на железном полу, запертые снаружи пленники ожидали своей участи. Но чувства обреченности у них не было. Наоборот, все старались не терять бодрости духа и поглядывали на вечно не унывающего Калмыкова. Пленники в очередной раз обсуждали неожиданное приключение, произошедшее с ними.

Неожиданно раздался какой-то шорох в вентиляционном коробе. Затем оттуда послышался скрежет когтей и уже всем знакомое:

— Козлы! Уроды!

Потом в вентиляционном коробе кто-то захлопал крыльями, и внезапно в отверстии вентиляционного короба показалась голова попугая. В клюве попугай держал запакованный в прозрачную пленку мини-диск…

Десантники удивленно уставились на попугая. Но матросы при виде попугая заулыбались, а капитан радостно загудел:

— Кеша! Друг мой, Кеша! Лети сюда, Кеша, — капитан достал из кармана кителя семечки и протянул их на ладони попугаю.

Только сейчас группа Батяни начала кое-что понимать.

Хлопая крыльями, попугай слетел на ладонь хозяина. Капитан тут же забрал из клюва попугая мини-диск, положил его во внутренний карман кителя и сказал, обращаясь в основном к группе бойцов:

— Пять лет при мне. Родным стал. А до меня у других моряков был. Вот они и научили его разным нехорошим словам. Никак не могу отучить ругаться. Иногда даже стыдно за него становится. А так он неплохо себя ведет. Вот, и добычу принес очередную. Чего он только ко мне не приносил во время плавания. И часы. И кольца. Все мне несет. Хороший, Кеша, хороший. Настоящий друг…

Капитан говорил и в то же время осторожно и нежно поглаживал птицу.

— Этот друг ваш, Кеша, мне все нервы истрепал, — проворчал Калмыков. — А я себе голову ломаю, думаю, кто это кричит, оскорбляет меня. А нервы у меня, между прочим, не железные.

Что-то загрохотало в дверь. Видимо, охранник услышал крики и захотел узнать, в чем дело. Попугай, испугавшись этого грохота, тут же выпорхнул из рук капитана и снова скрылся в вентиляционном коробе.

В каюту зашел пират. Водя дулом автомата с одного пленника на другого, он стал что-то спрашивать на местном наречии. Видимо, он хотел узнать, кто кричал. Он все повторял и повторял два слова: козлы, уроды…

В помещении воцарилась недобрая тишина, которая неизвестно чем могла бы окончиться, если бы не Калмыков, который поднялся, подошел к пирату и спокойно сказал:

— Я кричал… Я…

А затем он, имитируя голос попугая, оглушительно заорал, глядя в глаза пирата:

— Коз-злы вы все, ур-роды!..

К удивлению всех, охранник тут же успокоился, радостно заулыбался, закивал головой и тут же скрылся за дверью. Пленники разразились дружным хохотом.

Как это часто бывает в минуты смертельной опасности, найдя повод для юмора, люди никак не могли успокоиться… Не зря говорят, что смех лечит лучше любого лекарства…

Начались рассказы, анекдоты… Каждый вспоминал что-нибудь смешное из своей жизни.

— Потише, черти… — сказал Батяня, — птицу вон напугали… Кстати, птица птицей… Но вы мне скажите лучше, где наш ученый? Куда он мог подеваться? Когда мы его увидели первый раз, то, как я понимаю, его тогда просто выкурили газовой гранатой. А второй?.. Там уже настоящая граната была. Как вы думаете, капитан, он живым мог остаться?

Смех и гомон затихли. Все посмотрели на капитана.

— Не знаю, — ответил тот. — Категорично не могу сказать. Дело в том, что запасной ход ведет на верхнюю палубу. Об этом проходе мало кто знает. Возможно, он им и воспользовался. Видимо, его так пытали пираты, что он куда угодно готов был улизнуть, только бы снова не попасться им в руки.

— Возможно, возможно… — повторил слова капитана Батяня, думая о чем-то своем.

Внезапно пленники увидели, как по палубе полоснул сноп света. Видимо, включили прожектор. И тут же послышалась пальба — автоматные очереди, цоканье пуль о металл…

Люди переглянулись. Батяня первым догадался, что начались какие-то местные разборки. Но в любом случае медлить было нельзя. Кто бы ни победил, им, заложникам, от этого легче не станет.

— Калмыков, давай, — кивнул Батяня в сторону окна. В это окно только Калмыков и мог пролезть. Десантники подняли на руках Калмыкова, и он вылез через него на палубу.

Минуты не прошло, как дверь открылась и на пороге появился Калмыков

— Товарищ Лавров, — казалось, Калмыков был даже и растерян. — Охранник козел убит. Но я его не трогал. Я его и пальцем не трогал. Его другие пристрелили.

Разбираться в происходящем было некогда. Вытягивая из вентиляционного короба автомат, Батяня сказал, обращаясь к Калмыкову:

— Безоружных людей под пули не выводи. Пока находитесь здесь. Я сейчас пойду на охоту. Если сунутся, защищайтесь по полной программе… Кто чем может, тем и гвоздите придурков… Потом уже, когда появятся автоматы, начнем действовать. Тогда мы и разберемся с этими козлами…

А потом, обернувшись к капитану, Батяня спросил у него:

— Товарищ капитан, вы сможете повести сухогруз?

— Куда? — спросил капитан. — На ближайшую отмель? Если не повреждены дизели, то, конечно, смогу. Но после этой пальбы я не уверен, что получится… Главное, чтобы они не повредили электрокабели.

Незаметно выбравшись с ходовой рубки, Батяня увидел, что на сухогрузе и в самом деле шла смертельная схватка между двумя бандами.

Увлеченные перестрелкой, пираты не заметили его…

Лежа на палубе, Батяня подстрелил вначале одного пирата, а затем, когда из-за контейнера показалась удивленная рожа еще одного пирата, тут же успокоил навек и второго…

И опять он тихо сам себе прошептал:

— Это вам за Чалова…

Позже, подобрав автоматы, он бросил их к открытой двери, где дежурил Калмыков. Тот поймал на лету автоматы и тут же переправил их бойцам в ходовую рубку. Оттуда моментально выскочили вэдэвэшники… Сейчас уже можно было противостоять пиратам.

Батяня обратил внимание, что хотя напавших на сухогруз пиратов и было больше, но они почему-то не очень-то спешили разделаться с обороняющимися, — с теми, которые взяли их в плен. Напавшие на сухогруз пираты разделились на две группы. Одна группа пиратов устремилась в носовую часть сухогруза, где в основном стояли контейнеры, а другая осталась в районе ходовой рубки. При желании новоприбывшие пираты могли стереть в порошок обороняющуюся банду, но они этого почему-то не делали.

Батяня здраво рассудил, что сейчас соваться к контейнерам нет никакого смысла. Главным для десантников сейчас было вооружиться и выжидать. А чтобы добыть себе оружие, нужно было охотиться как на нападавших, так и на обороняющихся.

Хрен редьки не слаще… Обе банды были хороши.

Видимо, не зря знающие жизнь чиновники говорят, что при умном помощнике или заместителе и дурак может быть хорошим начальником…

Умный помощник Маккейна знал не только Салеха, но он также знал и его номер сотового телефона. Телефонный разговор Маккейна с Салехом был кратким и деловым.

Предложение белого господина Маккейна Салеха полностью устраивало.

Во-первых, Салех неожиданно мог получить богатый выкуп от русских. Этот дурак Газиф в очередной раз останется с носом. Как он посмел прикрываться его, Салеха, именем, торгуясь с русскими?

Во-вторых, и это было главным для Салеха, он наконец-то мог поквитаться со своим врагом и соперником, который вечно перехватывал выгодные заказы, оставляя не у дел его команду.

Во время телефонного разговора белый господин Маккейн пообещал Салеху и свою денежную награду за успешную операцию. Хитрый белый господин Маккейн предложил свой план, как обмануть собаку Газифа и незаметно пробраться на сухогруз. Фатима, прекрасная и нежная Фатима, должна была быть сладкой наживкой для глупого Газифа. Газиф вряд ли откажется от этой наживки.

Все шло по заранее спланированному и оговоренному до мелочей сценарию.

Как только Фатима подала условный знак, посветив во мраке фонариком, команда Салеха перебралась на сухогруз. Правда, не обошлось без неприятностей — охранник на сухогрузе выстрелил и поднял на ноги пиратов Газифа. Поднявшись на палубу сухогруза, Салех тут же разделил пиратов на две группы. Одна группа вступила в схватку с командой Газифа, а другая — в ней было меньше людей — направилась в носовую часть сухогруза, где в несколько рядов стояли сорокафутовые контейнеры.

После первых же выстрелов из запасной двери, о которой недавно рассказывал капитан Батяне, как черт из табакерки, выскользнул Ланкастер. Увидев Фатиму, он остолбенел.

— Фатима, как ты здесь очутилась? Почему ты здесь?

Хотя сейчас было не лучшее время для расспросов — пули так и свистели над головой Ланкастера. Их свист заставлял того интуитивно прижиматься к палубе.

— Сэр, — затараторила Фатима, — мне сказали, что я должна вам помочь… Я давно вас люблю, но вы этого не замечали. Мне сказали в Могадишо, что только вы знаете номера контейнеров, на которые нужно установить мины. У Салеха есть мины. Эти мины нам предоставил господин Маккейн. И мы должны их поставить…

Ланкастер, открыв рот от удивления, смотрел на Фатиму, которую до этого момента воспринимал только как симпатичную горничную.

Сейчас на ней никакого белого передничка не было — легенький полупрозрачный халатик едва прикрывал ее стройное тело.

Вот тебе и скромница… Ай да Фатима! На кого же она работает? На кого угодно, но только не на хозяина гостиницы…

Ланкастер понял: за его спиной все время велась и, возможно, до сих пор ведется какая-то непонятная ему игра… Но слишком долго раздумывать времени не было.

Схватив Фатиму за руку и увлекая ее за собой, Ланкастер бросился между контейнерами — туда, в носовую часть сухогруза, где свистели пули, где, как он знал, находились нужные контейнеры. Следом за Ланкастером и Фатимой бежали Салех и его помощник. В руках помощника Салеха были две мины — квадратные красочные пакеты с тринитротолуолом. На каждой мине имелись взрыватель, таймер и мощные магниты…

Отстреливаясь от людей Газифа, Салех с помощником добрались до нужных контейнеров. Помощник Салеха тут же быстро прикрепил по мине на каждый из указанных Ланкастером контейнер. Мины намертво прилипли к стенкам контейнеров — не оторвать… Затем на таймерах все тот же помощник вывел время взрыва, вполне достаточное, чтобы можно было спокойно убраться с сухогруза. Как только было выставлено время взрыва, тут же с еле слышным попискиванием заморгали индикаторные лампочки на минах. Время пошло…

— Быстрее, быстрее, — поторапливал всех Салех.

Прячась за стенками контейнеров, четверка тихо и незаметно, стараясь не стрелять, чтобы не привлекать к себе внимание, пробралась к лестнице, а затем спустилась по одному вниз, на яхту, где их уже давно ждал матрос.

Тихо урча мотором, не зажигая огней, яхта отчалила от борта сухогруза и ушла в сторону берега…

На борту сухогруза какое-то время еще слышалась пальба. Ничего не понимающие пираты из команды Салеха все еще продолжали сражаться, но увидев, что их главарь сбежал, растерялись. Многие из них начали понимать, что они простые пешки в чужих руках… И эти чужие руки непонятно куда скрылись, бросив их на произвол судьбы. И потому им теперь ничего иного не оставалось, как отбиваться от разъяренных бандитов Газифа. Сейчас они уже не думали об обещанных Салехом богатствах, сейчас они думали только о том, как спасти свои жизни.

Газиф очнулся. В полумраке он стал шарить рукой по кровати, ища мягкое и сладкое тело нежной Фатимы. Но Фатимы не было. Только сейчас Газиф понял, почему очнулся. Хотелось пить. Во рту все пересохло. Но это было не страшно. Главным было то, что нестерпимо болела голова. С ним такого никогда не случалось. Он был от природы крепок, как буйвол. Газиф это знал. Даже во времена студенческих попоек, после которых многие студенты жаловались на головную боль, у него никогда голова не болела.

Газиф вспомнил, как когда-то на рынке от матросов, которые, как известно, обо всем все знают, он слышал рассказы о том, что космонавты во время полетов в космос, в случае если у них начинает болеть голова, стучат головами об обшивку станции. И это им, как ни странно, помогает. Головные боли тогда исчезают.

Газиф был не только сильный человек, но и умный. Чем он хуже космонавтов? Долго не раздумывая, он тут же решительно стукнул своей головой о стенку каюты. И действительно, опытные матросы не соврали: боль в затылке тут же исчезла, ее как рукой сняло. Но на мгновение. Теперь боль появилась в ином месте — в лобной части кучерявой буйной головы, в том месте, которым стучал Газиф о стену.

Но где же Фатима, куда она подевалась?

Медленно Газиф опустил ноги на пол каюты и затряс головой, пытаясь этими движениями вытряхнуть из себя непонятно откуда взявшуюся головную боль.

Тягучую, липкую тишину разорвал треск автоматной очереди.

Тут же забыв о головной боли, схватив автомат, Газиф бросился к выходу из каюты.

Уже на палубе, увидев мелькавшие черные тела, услышав цоканье и свист пуль, он все понял.

Его предали… Его предала Фатима. Эта она причина его головной боли, она отравила его, подмешав снотворное или какую-то иную гадость в шампанское. Она переметнулась к Салеху. Она его обманула и привела Салеха с командой на палубу сухогруза, чтобы забрать его законную добычу…

Бешеная злоба переполняла Газифа. Забыв о заложниках, находящихся в ходовой рубке, и о богатом выкупе, Газиф сейчас думал только об одном: о мести Салеху и этой бесстыжей продажной Фатиме.

Его, умного Газифа, обманули, как глупого ягненка. И кто обманул? Фатима обманула…

А он собирался взять ее с собой в богатую Европу… Какой же он был наивный…

Газиф прислушался: судя по крикам, Салех и Фатима находились сейчас в носовой части сухогруза. Наверное, эти трусливые шакалы, решил Газиф, побоялись вступать в открытый бой с его отважной командой и сейчас ждали, когда пираты перебьют друг друга. Сейчас у Газифа появилась возможность поймать их обоих живыми.

Но шквальный автоматный огонь из носовой части сухогруза не давал возможности Газифу приблизиться к своим заклятым врагам.

Иного выхода у Газифа не было. Он бросил вперед гранату — туда, между контейнерами. Раздался взрыв. Потянуло едким вонючим дымом. В носовой части сухогруза стрельба затихла. Уверенный, что теперь-то он точно разделается с Салехом и предательницей Фатимой, Газиф бросился вперед, забыв об опасности быть подстреленным шальной пулей.

И здесь вместо мертвых, разорванных на клочки гориллы Салеха и продажной Фатимы он увидел две мины. Вернее, сначала он услышал непонятные попискивания, а затем увидел таймеры и мигающие огоньки… И еще цифры на таймерах: пятнадцать, четырнадцать… Холодный пот выступил на лбу Газифа. Он понял, что это смерть ведет отсчет его жизни…

Мудрый сообразительный Газиф моментально понял, что делать дальше, он бросился к борту сухогруза и там увидел удаляющуюся яхту.

Заскрежетав от бессилия зубами, Газиф сообразил, что стрелять сейчас бесполезно. Сейчас нужно было как можно быстрее спустить спасательный надувной плотик на воду.

— Быстрее, быстрее, — подгонял Газиф свою поредевшую команду. Главное сейчас — и это все понимали — побыстрее убраться с проклятого сухогруза.

Потом, уже на берегу, Газиф всех достанет. И этого ученого белого человека. И Салеха. И Фатиму. Конечно, сначала он найдет Фатиму. Она ответит ему за все. Потом он поквитается с заклятым врагом Салехом. А затем примется и за белого господина. С него он обязательно затребует богатый выкуп. А если этот белый господин ученый не даст выкуп, он просто-напросто снимет с него скальп, как это делали когда-то его предки с белыми людьми…

Внезапно перестрелка прекратилась. И те, кто нападал, и те, кто защищался — все будто испарились с сухогруза.

Бросившись к борту, Батяня увидел внизу на плотике группу пиратов, которые изо всех сил налегали на весла, стараясь как можно быстрее уплыть от сухогруза. Яхты возле сухогруза также не было.

Что-то случилось. Но что? Что могло заставить пиратов бросить столь вожделенную ими добычу? В спешке, покидая сухогруз, они даже про своих заложников забыли.

Между тем капитан смог запустить двигатели и сейчас, управляя сухогрузом с помощью джойстиков, вел его в сторону отмели, туда, где до сих пор они стояли на банке. Команда была в растерянности. И вэдэвэшники, и матросы смотрели на Батяню, ожидая его решения.

Была, была же какая-то причина, заставившая пиратов срочно оставить сухогруз.

И Батяня внезапно догадался об этой причине. Махнув рукой в сторону носовой части сухогруза, он первым что есть силы понесся туда, откуда недавно слышались выстрелы. Громыхая каблуками о металл, следом за ним понеслись матросы и вэдэвэшники. Там Батяня увидел то, чего он боялся увидеть: мигающие огоньки таймеров на минах и цифры на индикаторах, которые отсчитывали обратное время.

Времени было в обрез.

Первым желанием, появившимся у Батяни, было сорвать любой ценой мины со стен контейнеров и выбросить их за борт в море. Но эмчеэсовец, бежавший вслед за Батяней, гаркнул:

— Нельзя. Ни в коем случае нельзя их трогать, товарищ майор. Взорвутся сразу же. Неизвлекаемые… В принципе, сейчас уже ничего нельзя сделать.

Быстро окинув взглядом контейнеры, Батяня моментально сорвал хлипкие пломбы. Точно такую же операцию провел и Калмыков вместе с эмчеэсовцем… Открыв за ручку дверь контейнера, Батяня закричал:

— Калмыков, свети фонариком. Посмотрим, что здесь находится.

Калмыков посветил фонариком внутрь контейнера. И первое, что им бросилось в глаза — железная бочка со всем известным желто-оранжевым знаком радиоактивной опасности…

Точно такая же бочка находилась и в другом контейнере.

— Сбрасываем их в море. Выкатываем к борту и сбрасываем. Быстро. Ни секунды не теряем… — снова скомандовал Батяня.

Разделившись на две группы, бойцы и эмчеэсовец выкатили на палубу тяжеленные бочки, наполненные радиоактивными веществами… В море бочки выбрасывали с трудом — настолько они были тяжелы.

— А сейчас — на надувные плотики. Там, на воде, их распустите. Живо, живо, — метался между бойцов Батяня, понимая, что дорога каждая секунда.

Люди и без него понимали, какая опасность нависла над ними.

Оставив бойцов, Батяня бросился в рубку к капитану:

— Товарищ капитан, зафиксируйте координаты нахождения нашего сухогруза на это мгновение. Поточнее зафиксируйте.

— Зачем? — капитан повернул лицо в сторону Батяни.

— Нужно. Потом объясню, — ответил запыхавшийся Батяня. — Вы эти координаты или запишите, или запомните. А сейчас нам нужно срочно покидать сухогруз. На борту мины. Я — за вами. Люди уже на плотиках.

Не отрывая пальцев от джойстика, капитан сказал:

— Сейчас, сейчас, товарищ майор. Сухогруз еще не дошел до отмели. А ежели он взорвется на глубине, то его потом хрен достанешь. Кому-то это очень нужно, чтобы сухогруз затонул. Нет, мы это им не дадим сделать. Уходи, майор, я за тобой.

Глядя в темноту, капитан помолчал, а затем как-то на удивление спокойно сказал:

— Вижу, неплохой ты парень, майор. Командиру, как сам знаешь, надо уходить с корабля последнему. Или вовсе не уходить. Да, кстати, возьми-ка мини-диск. Кеша его стырил у этой швали. Посмотришь, что на нем записано.

Взяв из рук капитана мини-диск, Батяня посмотрел на забинтованную голову капитана. Он понимал, что сейчас не сможет уговорить его оставить корабль.

Бойцы в это время были уже на надувных плотиках и изо всех сил гребли от сухогруза. Они понимали: если сухогруз пойдет ко дну, воронкой их может затянуть на дно.

Но и сухогруз на месте не стоял, — медленно уходил в сторону отмели.

По огням на сухогрузе бойцы могли судить, насколько далеко они отошли от сухогруза. Внезапно огни на сухогрузе, резко дернувшись, погасли. Все поняли: судно село на отмель. И сразу же после этого сухогруз осветили беззвучные огненные вспышки. Сначала одна. Потом вторая. Через пару секунд до сидящих в лодке донеслись звуки мощных взрывов. Один. Потом второй.

Сначала в утреннем молочном тумане ничего не было видно. Но вот впереди показалась узкая полоса земли — желтый песчаный берег, пальмы с обвисшими зелеными листьями и совсем маленький, со спичечную коробку, трейлер, стоящий недалеко от деревушки, в которой еще все спали.

Высчитанное ночью по звездам направление оказалось верным.

Уставшие до изнеможения пираты вяло взмахивали веслами. Весел было только два, поэтому четверка пиратов гребла по очереди: двое гребли, а двое отдыхали.

Жадными глазами Газиф смотрел на берег, ему казалось, что спасательный плотик совсем не движется, даже более того, казалось, что невидимое течение относит плотик назад, в море… Иногда он оглядывался на пиратов, находящихся за его спиной, собираясь по привычке крикнуть на их, но, встретившись с потухшими, красными от усталости и бессонницы глазами, он ничего не говорил, только зло поблескивал белками глаз. Он понимал, что пираты выдохлись. Пираты устали так же, как и он. Пираты хотели пить.

— Сейчас, сейчас причалим. Видите, я верно высчитал направление. Вон там, видите, бело-желтая коробка на берегу. Там наше спасение. Это мой трейлер. В нем есть вода. Там даже и ром имеется.

Умный Газиф понимал, что сейчас только эти слова могут взбодрить его измученных соратников.

Медленно из-за верхушек пальм в небо поднимался величественный золотой диск.

Все в мире, освещенное этим ярким белым диском, становилось после ночи четким и однозначным. Глядя на спасительный трейлер, Газифу вдруг почему-то вспомнилось детство — вот в точно такое же раннее утро когда-то он уходил из деревни в Могадишо, унося с собой счастливое пророчество колдуна и его кривой нож. Такое же белое и яркое было тогда солнце, и была тогда уверенность, что в Могадишо он станет богатым, что люди там только тем и заняты, что ждут не дождутся, когда он появится среди них… Газифу тогда казалось, что весь мир устроен так, что в центре этого мира находится он, Газиф, а вокруг него все вертится и должно вертеться…

Все оказалось совсем не так…

Сидя в спасательном плотике и глядя издали на берег, Газифу почему-то вспомнился Омар, его последний растерянный и затравленный взгляд. Потом вспомнилось студенчество, те мгновения, когда он в ярости выхватил кривой нож…

Странно, странно…

Никогда ранее Газиф не воспоминал об этих своих преступлениях. Он всегда думал только об одном — о будущем, о сладком будущем, где его ждало счастье, которое он добудет с помощью денег. И вот сейчас, когда он издали смотрел на далекий и какой-то чужой берег, впервые в жизни что-то словно переломилось в его душе. Нет, он не стал иным, он не раскаивался в содеянном, просто Газиф почувствовал, что в прошлом, в прожитой жизни было что-то такое важное и сладкое, чего терять было никак нельзя.

Но что же это было?

Вдруг, глядя на чистый безлюдный берег, на величественное солнце, Газиф почувствовал, что ему жалко своей ушедшей юности.

Но как только он начал думать о сладких мгновениях юности, ему сразу же вспомнилась Фатима, нежная гибкая Фатима. Он знал, что она предала его, но ничего не мог с собой поделать. Как истинный влюбленный, он думал, что, как только она увидит его, она тут же поймет свою ошибку…

А затем злоба снова захлестнула Газифа. Сладкие воспоминания детства, грязная работа в порту, студенчество, слабый беспомощный Омар — все вмиг исчезло. Газиф напрягся и снова, как это делал обычно, стал думать о будущем.

Он думал, как разделается с этой гориллой Салехом… Он думал об этом хитром ученом. Он будет сам пытать его, этого белого человека, который надумал перехитрить его, умного Газифа. А потом после пыток Газиф затребует с белого человека выкуп. И тот белый человек позвонит своим белым друзьям, и они сбросят с вертолета или дельтаплана выкуп. А если выкупа не будет, то он просто лично снимет с белого человека скальп. Снимет вот этим кривым ножом, с которым Газиф никогда и ни при каких обстоятельствах не расставался. А потом, когда Газиф разберется с гориллой Салехом и белым ученым, он подойдет к Фатиме и спросит ее о том, что его тревожит… Он спросит: «Фатима, почему ты меня предала? Ведь я тебе давал деньги. Давал или нет?» «Давал деньги», — ответит бедная Фатима и тут же заплачет. Она тут же бросится ему в ноги. Она наконец-то поймет, что лучше и сильнее Газифа никого в мире нет и не может быть… И тогда, возможно, он простит глупую Фатиму…

Берег приближался. Гладкая песчаная отмель становилась все шире и шире. Теперь уже были видны деревенские строения, скрывавшиеся до сих пор среди пальм. И трейлер теперь был виден отчетливо.

Глядя на трейлер, Газиф думал, что сейчас, наверное, эта горилла Салех спит рядом с нежной Фатимой в уютной каюте. И даже не догадывается, что к нему приближается его смерть.

Сейчас, причалив к берегу, он вместе с пиратами направится к трейлеру. Там они выпьют воды. И может быть, немного рома. Этот ром их взбодрит, придаст им силы, и они, возбужденные алкоголем, тут же пойдут по берегу в поисках вожделенной добычи, которую он, Газиф, им пообещает. Если они не взяли добычу на море, то они возьмут ее на берегу. У них будет целая яхта. Эта яхта на первых порах заменит ему «Сомалиленд». Они пойдут по берегу к причалу, возле которого когда-то стояло судно, принадлежавшее Газифу, и где сейчас — в этом Газиф был почему-то уверен — стоит яхта, та самая яхта, в каюте которой, обнимая друг друга, безмятежно лежат Салех и Фатима…

Причалив к пустынному еще берегу, пираты выбрались из спасательного плотика и тут же, как это бывает после длительного сидения в лодке, чуть не упали — онемевшие, затекшие ноги не могли держать грузные тела…

Отдышавшись, придя в себя, пираты поднялись с песка и, покачиваясь от усталости, медленно побрели в сторону спасительного трейлера. Впереди, как обычно, шел Газиф.

Когда уже вплотную подошли к самому трейлеру, из кустов, вспарывая утреннюю тишину, раздалась трескучая автоматная очередь.

Сначала Газиф даже и не понял, что происходит. Он почувствовал, как что-то обжигающее вошло в его грудь. Раз, второй…

Он попытался поднять автомат и защититься от этих жгучих и горячих уколов, но рука его почему-то оказалась слишком слабой, чтобы удержать спасительный автомат и выстрелить в ту сторону, откуда раздавалась автоматная очередь…

И ноги… Его сильные ноги почему-то надломились. И он упал. Но боли пока он еще не почувствовал.

И только когда Газиф уже лежал на теплой, нагретой солнцем земле, он понял, почему это утро было таким необычным и ярким. Он также понял, почему в это чистое солнечное утро такими яркими были воспоминания детства, юности, годы его прожитой жизни…

Упав на песок, Газиф увидел белое солнце. Оно уже поднялось в безбрежную голубизну, оно слепило в глаза так ярко и беспощадно, что захотелось защититься от этого жгучего, болезненного света. Газиф закрыл глаза. Мелькнуло в мыслях, что колдун, некогда предсказавший его судьбу, как всегда, был прав: таинственные невидимые силы, все время витающие вокруг него, покидали бренное тело навсегда…

Сейчас он удалялся. И от Салеха. И от Фатимы.

Куда, куда он уходил?

Газиф не видел, да уже и не мог увидеть, как из кустов вышли люди. Первым показался кучерявый бородатый Салех. Рядом с ним, держась за его руку, перебирала тонкими ногами напуганная выстрелами Фатима. Там же был и Ланкастер. Вышедшие из кустов внимательно осмотрели неподвижные окровавленные тела, лежащие на песке. Следом за ними по одному вышла из кустов еще парочка пиратов с автоматами. Салех приказал пиратам затащить в спасательный плотик неподвижные тела. Но не все тела. Тело Газифа должно было остаться на песке. Ланкастер, подойдя к неподвижно лежащему Газифу, положил пакет в его еще теплую руку. Черный, запечатанный целлофаном пакет.

После того как тела пиратов погрузили в спасательный плотик, Салех приказал пиратам отплыть в море и там, на глубине, выбросить мертвые тела. Что и было тут же с радостью исполнено.

Потом Ланкастер попросил у Салеха мобильный телефон.

По-хозяйски — а сейчас Салех чувствовал себя настоящим хозяином побережья — он достал из кармана зеленого комбинезона небольшой мобильный телефон и передал его в руки Ланкастеру.

Ланкастер тут же набрал нужный номер телефона и стал докладывать далекому незримому собеседнику. Докладывал он громко, так, чтобы Салех и Фатима хорошо слышали его разговор:

— Сэр, как и запланировано, все прошло хорошо. Нам нужно обязательно рассчитаться с Салехом. Без его активной помощи мы вряд ли бы смогли провести сложнейшую операцию.

Слушая разговор белого человека, Салех удовлетворенно кивал кучерявой головой. Все верно говорит белый ученый, без его, Салеха, помощи белые ничего не могут и не смогут делать на этом побережье.

— Встречаемся через три часа на трассе Пунтленд-Бокассо — Могадишо в тридцати километрах от Пунтленд-Бокассо. Да-да, ровно через три часа. За это время мы сможем взять такси и выехать вам навстречу. В городе нам встречаться не стоит. Вашу машину я хорошо знаю. Мы будем вас ждать, — сказал Ланкастер и отключил телефон.

Отдавая мобильный телефон счастливому Салеху, Ланкастер произнес:

— А сейчас пойдем в трейлер. Наверное, там есть что-то вкусное и горячительное. Не зря этот ублюдок, уродовавший мои пальцы, так рвался в трейлер.

Было видно, что сдержанного интеллигентного Ланкастера переполняла ненависть к Газифу. Он даже мертвого Газифа ненавидел. Подойдя к неподвижному телу, он не сдержался и плюнул на него. Он плюнул и сказал:

— Скотина…

Уже подымаясь в трейлер по знакомой металлической лестнице, Фатиме показалось, что ее кто-то окликнул, и она оглянулась. Она еще раз посмотрела на тело Газифа и про себя отметила, что даже мертвым Газиф был прекрасен.

А потом подумалось, что слишком уж много приключений выпало на ее долю за последние дни. К добру ли это?

Недоброе предчувствие надвигающейся беды кольнуло Фатиму. Но она, тряхнув головкой, тут же отогнала от себя это предчувствие и решительно шагнула вглубь трейлера. Ей захотелось как можно быстрее почувствовать во рту обжигающий, крепкий вкус рома. Да-да, ей захотелось выпить рюмку терпкого рома и побыстрее забыть об этих непонятных ужасающих событиях последних суток.

Через три часа, как и было оговорено, на трассе Могадишо — Пунтленд-Бокассо встретились две машины: длинная и черная, с затененными стеклами, катившая из Могадишо, и старенькая неприметная «Тойота», за рулем которой сидел водитель Ланкастера. Там же, в «Тойоте», находились кроме Ланкастера Салех и Фатима. Когда машины остановились друг напротив друга, Ланкастер вышел из своей машины и направился к длинному черному лимузину. В это же время дверца лимузина открылась. Из машины высунулась рука белого человека. В руке был дипломат. Молча Ланкастер взял дипломат и направился назад к «Тойоте». В «Тойоту» Ланкастер не сел. Он всего лишь открыл заднюю дверцу «Тойоты» и передал дипломат в руки Салеха.

Салех, положив дипломат на колени, щелкнул замками и открыл дипломат. В нем лежали зеленые стодолларовые купюры. Много купюр.

— Пересчитывать будем? — коротко спросил Ланкастер. Что-то в нем изменилось. Это Фатима сразу же почувствовала. Ланкастер сейчас вел себя с ней так, будто они никогда ранее не виделись. Женским интуитивным чутьем она почувствовала какой-то подвох. Но какой тут мог быть подвох, когда вот они, доллары.

Салех также внимательно впился глазами в лежащие в чемоданчике плотные пачки купюр. Он даже черными пальцами погладил эти зеленые пачки.

Вот оно, счастье, рядом. Как же здорово, когда есть доллары! Не нужно пасти скот, не нужно пахать, обрабатывать землю, не нужно ловить рыбу — ничего этого не нужно делать, если у тебя есть доллары…

Салех даже и не подумал пересчитывать зеленые пачки. Развалившись на сиденье, одной рукой он обнял Фатиму за хрупкие плечики, а другой защелкнул дипломат. Довольный, он сказал:

— Все хорошо. Я вам доверяю. Мы ведь не последний раз встречаемся. Мы честно отработали. И вы честно рассчитались.

— Мне надо быть сегодня в Могадишо. Поэтому я с вами в город возвращаться не буду. Думаю, вы и без меня сегодня хорошо повеселитесь, — сказал Ланкастер и, глядя в глаза Фатиме, как-то криво улыбнулся.

— Хорошо, сэр, — согласно кивнул головой Салех и тут же хлопнул молчаливого таксиста по плечу:

— А сейчас трогай назад. Едем в отель. Там нас уже давно заждались. Там нас давно ждет богатый стол и чистая постель. Нет, сначала там нас ждет горячий душ, нам надо сначала смыть с себя всю грязь последних дней. Верно говорю, Фатима? Теперь ты, Фатима, не будешь работать, теперь ты не будешь никого обслуживать… Ты согласна на такую райскую жизнь, Фатима?..

Счастливый Салех никак не мог успокоиться, он все говорил и говорил.

— Да-да, ты верно говоришь, — закивала головой Фатима, думая о совсем ином. Сейчас, когда она увидела кривую загадочную улыбку Ланкастера, она еще раз почувствовала, что впереди ее ожидает что-то нехорошее. Но что, что ее могло ожидать?

«Тойота» развернулась и покатила в сторону Пунтленд-Бокассо. Какое-то время Ланкастер стоял на обочине дороги, опустив голову. Видимо, он о чем-то размышлял. Затем он решительно направился к длинному черному лимузину. Предупредительно кто-то невидимый открыл переднюю дверь машины. После того как Ланкастер сел в машину, она также развернулась и, набирая скорость, покатила в сторону Могадишо.

Через пару секунд сзади черной машины раздался мощный взрыв. Точнее, сначала появилась вспышка, а затем уже прогремел и сам взрыв. В небо поднялся столб дыма.

Но пассажиры в черном длинном автомобиле даже не оглянулись на звук взрыва. Они даже и не шелохнулись, услышав звук взрыва. С гулом, набирая скорость, черный длинный лимузин, у которого были затемненные стекла, с каждой минутой все ближе и ближе приближался к Могадишо.

Задумчиво глядя в окно, Ланкастер вспомнил мудрые слова Маккейна о том, что серьезные дела требуют определенных жертв. И чем серьезнее дело, тем больше должно быть жертв. И не его, Ланкастера, в этом вина. Как нет в этом и вины Маккейна. Не сегодня это началось и не завтра окончится. Как сказал когда-то русский тиран — лес рубят, щепки летят.

Раскачиваясь на громадных волнах, сухогруз, управляемый капитаном, медленно двигался к отмели. Внешне капитан был совершенно спокоен, хотя знал, что спастись ему вряд ли удастся.

Батяня внимательно смотрел на этого удивительно спокойного человека: на его черный китель, на забинтованную голову, на толстые пальцы, которыми он осторожно держал легкий джойстик.

Батяня подумал, что у капитана, наверное, имеется семья: жена, дети… Они ждут его и даже не подозревают, что сейчас их муж и отец подвергается смертельной опасности. В это опасное мгновение Батяня как никогда раньше почувствовал сладость жизни, сладость каждого прожитого мгновения. Ему стало обидно, что у него нет жены, нет детей. Казалось бы, до этих ли переживаний сейчас.

— Как вас зовут? — полюбопытствовал Батяня.

— Виктор Тимофеевич, — спокойно ответил капитан.

— А меня бойцы зовут Батяней. Хотя — какой я батяня. Вон из-за службы и семью некогда завести. То тренировки, то командировки… Будем знакомы, — Батяня протянул капитану руку. — Лавров Петр Сергеевич.

Никому и никогда, кроме, разумеется, Чалова, Батяня не говорил о том, что накопилось у него на душе, и вот сейчас он стал говорить капитану то, что скрывал в душе годами.

— Вот что, Петр Сергеевич, ты сейчас, пока есть время, сбегай к борту сухогруза и захвати на всякий случай пару спасательных кругов. По моим прикидкам, мы должны вот-вот сесть на мель. По этой причине до самого взрыва мы здесь задерживаться не будем, нет смысла за копейку свои жизни гробить. Я судно сейчас выставлю в нужном направлении, а потом мы оба прыгнем за борт. Если останемся до конца, то осколками нас может посечь. А нам надо еще пожить немного. Тем более тебе, Петр Сергеевич, еще и жену надо подыскать, детей завести. А они, деточки, сопливые, крикливые… Ох, и дадут они тебе жизни… Это тебе не с бойцами воевать…

Даже в эти минуты капитан продолжал шутить…

Настоящим мужиком оказался капитан. Находясь возле капитана, слушая его неторопливые слова, Батяня и сам перестал нервничать, будто невидимой волной спокойствие и рассудительность капитана передались Батяне. Не зря люди говорят, с кем поведешься — от того и наберешься. И только сейчас до Батяни начал доходить истинный смысл простой поговорки. Смысл-то заключался в том, что люди могут и должны набираться друг у друга не зла и глупости, а совсем иного…

Метнувшись к борту сухогруза, Батяня прихватил два спасательных круга и, когда уже бежал назад, к капитану, увидел, что капитан сам спешит ему навстречу.

Выхватив из рук Батяни спасательный круг, с криком: «Прыгай следом, товарищ майор!» — капитан прыгнул за борт, в черную волнующуюся воду.

Следом прыгнул и Батяня. Вынырнув, отхлебываясь от соленой воды, Батяня увидел, как, поднимая волну, уплывал к отмели сухогруз.

Но далеко сухогруз не уплыл. Метров через пятьдесят сухогруз внезапно застыл, резко качнувшись вперед. Видимо, сел на мель.

И тут же в носовой части сухогруза рванули мощные мины. Сначала одна. Затем вторая. Полыхнуло пламя…

«Сволочи, — подумал Батяня, — ради денег и наживы всем готовы рисковать… Мир медленно, но верно сходит с ума. Ничего и никого не жалко ради проклятых денег. Это же сколько радиации могли в море сыпануть… Да и в воздухе радиоактивное облако появилось бы…»

В это время на сухогрузе разгорался пожар. С треском рвались раскаленные контейнеры, — словно разрывные мины…

Волны раскачивали их тела, забивали рты солеными брызгами. Эти брызги попадали в нос, в глаза, не давали возможности дышать.

— Капитан, куда плыть будем? — крикнул в темноту Батяня. Сейчас он понимал, что здесь он — не главный. Да и кричал Батяня больше для того, чтобы убедиться, все ли в порядке с раненым капитаном.

— Давай-ка, Петр Сергеевич, будем просто держаться вместе. У нас еще ноченька впереди веселенькая. Подгребай со своим кругом ко мне. Есть ли смысл куда-то грести?.. Только силы понапрасну потеряем и воды нахлебаемся вдоволь. Темень кругом — хоть глаз выколи… Далеко мы не уплывем. А оставаясь здесь, возле сухогруза, мы помощи скорей дождемся.

Гребя одной рукой, а другой удерживая спасательный круг, Батяня приблизился к капитану. Капитан стянул с головы бинт и, смастерив из него нечто похожее на шнур, соединил спасательные круги.

— Вот так-то будет понадежнее. А теперь, Петр Сергеевич, нам нужно дождаться солнышка ясного. Думаю, что нас подберут. Должны подобрать. Удача-злодейка не должна нас кинуть. Кстати, майор, ты веришь в судьбину? Моряки, как и летчики, — люди очень суеверные…

Капитану было не легче, чем Батяне, но он говорил и говорил. Наверное, этими словами он хотел подбодрить Батяню. Догадывался об этом Батяня.

Поглядывая на капитана, на его запекшуюся рану на голове, Батяня подумал о толковом решении капитана захватить с собой спасательные круги. Без них пришлось бы туговато: громадные пенящиеся валы раз за разом накрывали их с головой, забивая шипящей соленой водой глаза, рот, уши… Было тяжело дышать.

Конечно, прав был капитан: не могло быть и речи о том, чтобы куда-то плыть… Это он, Батяня, по горячке сказал… Сейчас главным было удержаться на плаву и дождаться рассвета. И еще нужно было что-то придумать, чтобы подстраховать капитана.

Батяня вытянул из брюк ремень. В перерывах между накатами волн он протянул ремень капитану:

— Виктор Тимофеевич, один конец ремня закрепите на шнуре спасательного круга, а другой — на кисти руки. Даже если вас и накроет волной, то у вас будет гарантия, что не оторвет от спасательного круга.

— Молодец, майор, — прозвучало в ответ. — Так и сделаю. А то у меня голова побаливает. Тяжеловато…

После услышанных слов Батяня еще внимательнее стал наблюдать за капитаном, стараясь не выпускать его из вида.

Наступила ночь. Черная и длинная, как ожидание чего-то неизбежного… Все так же, как и раньше, ритмично раз за разом накатывались на их тела неизвестно откуда громадные волны, пытаясь закрутить их в своей круговерти. Нужно было чем-то занять себя, чтобы отвлечься.

Чтобы не потерять сознание, они вели разговор. Через силу. Иногда они замолкали, а потом снова бросали друг другу редкие слова.

Больше говорил капитан. Он говорил о своей красавице жене, которую любил. Но, даже и любя ее, он советовал Батяне ни в коем случае не жениться на красавице, ибо тогда ему, Батяне, все время придется быть у нее под каблуком. Говорил о детях сопливых, которые душу выматывают, но без которых нет радости в жизни. О своей собаке, которая, когда он возвращается домой из плавания, заранее каким-то образом чувствует его появление и начинает радостно поскуливать еще тогда, когда он только подходит к подъезду своего дома. Да и позже эта любимая собака не дает покоя, заставляя его каждое утро подниматься с кровати и в темноте идти с ней на прогулку. И, конечно, говорил капитан о своем мудром любимце Кеше…

— Кстати, товарищ майор, а ты мини-диск не посеял? — иногда спрашивал капитан.

— Нет, не посеял, — отвечал Батяня. Он также говорил. В основном Батяня почему-то говорил о своем детстве. Сейчас, в минуты опасности, оно казалось чистым, все время залитым солнечным теплым светом, каждое мгновение было солнечным… Да и более поздние воспоминания были светлыми: экзамены, учеба в училище, первое свидание, первые стрельбы из боевого оружия, первый сладкий поцелуй…

«Бог ты мой, — думал Батяня, — сколько же радости было у меня в жизни. И сколько такой же радости еще может быть. У меня может быть радость, а вот у Чалова, у Сидоркина…»

И тогда он сжимал зубы, и злость его на пиратов, на всю эту мразь, вторгнувшуюся в его жизнь, придавала ему силы.

Разговаривая с капитаном, Батяня старался отвлечь его от головной боли, он боялся, как бы капитан не потерял сознание.

На рассвете их, вконец обессилевших, подобрала рыбацкая шхуна.

Каково же было удивление Батяни, когда, поднявшись на шхуну, он встретил там своих друзей. И Калмыкова, и эмчеэсовца, и врача, и матросов — всю высадившуюся на спасательный плотик команду…

Радости не было предела… Все обнимали Батяню, капитана… Все, кроме Калмыкова. Он гордо посматривал на ликующих и снисходительно улыбался. Потом уже команда рассказала, что спасение капитана и Батяни в основном было заслугой Калмыкова.

Оказалось, что незадолго до рассвета рыбацкая шхуна наткнулась на желтый спасательный плотик. Когда людей подняли на борт, капитан шхуны собрался плыть в сторону Могадишо, но против этого стеной встал Калмыков — чуть ли не в ногах у капитана шхуны валялся, упрашивая его не уплывать далеко от сухогруза, а кружить вокруг в надежде найти еще двух человек. Была почему-то у Калмыкова уверенность, что Батяня и капитан выкрутятся и в этой ситуации, что не погибли они.

Когда Батяню подняли из воды, то все увидели, что брюк на Батяне не было — стянуло волнами. Но не до шуток было.

Врач осмотрел голову капитана. Снова перевязал разъеденную солью рану. Капитана напоили чаем и уложили на кровать. Обессиленный, он тут же стал бредить: отдавал какие-то приказания матросам и все говорил о Кеше, о мини-диске, о родной жене… Возле капитана постоянно дежурил врач. Взяв у капитана рыбацкой шхуны судовую аптечку, он вынул из нее лекарства и сейчас разбирался в латинских названиях лекарств, подбирая нужные…

Батяня думал об ином. Отойдя в сторону от веселящихся людей, он сосредоточенно размышлял о своих дальнейших действиях.

В это же время капитан рыбацкой шхуны передал в эфир сообщение о спасенных моряках.

Естественно, что эфир прослушивался как нужными людьми, так и не нужными. Через пару часов после выхода в эфир капитана рыболовной шхуны на морском горизонте замаячил крейсер международных сил по обеспечению безопасности судоходства.

И теперь, когда появился крейсер, Батяня все более и более приходил к решению, что ему на крейсере делать нечего. Главное сейчас — это выяснить, что за информация спрятана на мини-диске. На крейсере он вряд ли сможет выяснить волнующие его вопросы. Кто и зачем затеял сложную смертельную игру с использованием радиоактивных отходов? Ясно было: игра велась по-крупному…

Но что он мог предпринять сейчас?

Пошатываясь от усталости, Батяня направился к капитану рыболовной шхуны — сорокалетнему высохшему на солнце человеку с гнилыми зубами и бегающими глазками. Одет капитан был в мятые джинсы и полосатую тельняшку. Как и большинство пиратов и моряков, на ногах он носил легкие китайские кроссовки.

Батяня попросил капитана приодеть его. Негоже было показываться перед представителями сил международной безопасности без штанов. Конечно, конечно, — радостно закивал головой капитан шхуны. — Он приоденет белого человека. Нельзя белому человеку быть таким неопрятным. Капитан повел Батяню в свою каюту — небольшое помещение, в котором возле стенки висел гамак. Столика в каюте не было. Капитан вытащил из небольшого шкафчика, похожего на сундук, одежду: точно такие же, как и на нем, мятые-перемятые джинсы, непонятно кем и когда носимые, и куртку-ветровку… Появились у Батяни и кроссовки, естественно, не новые, но по размеру они подошли. Как ни странно, эта грязная мятая одежда подошла Батяне и сидела на нем как влитая. Сейчас он походил на одного из пиратов.

Когда Батяня прибарахлился, он попросил капитана шхуны не показывать его представителям крейсера. Более того, он попросил капитана рыбацкой шхуны спрятать его на время.

«Почему? — удивился человек с гнилыми зубами. При этом глазки его быстро забегали. — Почему белый человек не рад своему спасению? Почему он не хочет перебраться на большой крейсер, который отвезет его на родину?»

Пришлось Батяне на ходу сочинять более-менее правдоподобную легенду. Естественно, хотя Батяня и был уставший, но у него сил и на это хватило. Приблизив свое лицо к лицу капитана шхуны, он таинственно и глухо зашептал:

— Знаешь, капитан, у меня темное прошлое… Я побывал в свое время в больших передрягах и вынужден был рвать когти куда-нибудь подальше и от начальства, и от полиции. А куда я мог убежать? Я устроился моряком, обычным моряком на сухогруз. И вот я ушел в море прятать концы. Ты понимаешь, что такое прятать концы в воду?

Конечно, конечно, капитан шхуны понимает сложную передрягу, в которую попал этот несчастный матрос. Он, капитан шхуны, также не раз бывал в подобных передрягах. У него также не все гладко в жизни, у него также не совсем светлое прошлое. У каждого из нас, начал философствовать человек с бегающими глазками, не все гладко идет в жизни, и поэтому каждый хоть раз да хочет напрочь что-то выбросить из своего прошлого. Святых нет на свете, да, наверное, и быть не может… Кстати, — капитан шхуны по-дружески подмигнул Батяне, — а за какие такие прегрешения белые люди могут охотиться на белых людей?

— Наркотики и секс. Страшный секс с мужчинами. — Батяня еще плотнее приблизил свое лицо к лицу капитана шхуны, надеясь, что эти слова его наконец-то успокоят. Но не тут-то было…

— О-о, секс — это хорошо, — обрадовался почему-то капитан.

Тогда, чтобы охладить его любопытство, понимая, что иначе от капитана он не сможет избавиться, Батяня сунул ему двадцать долларов и, похлопывая по плечу, сказал:

— Но ты же меня как моряк моряка понимаешь… Ты должен молчать как рыба. Меня никто не должен видеть, никто не должен знать о моем нахождении здесь. Надеюсь, ты мне настоящий друг…

На удивление, капитан оказался не дураком. Получив двадцатку — видимо, потому он и был слишком приставуч и любопытен, что ожидал денег, — капитан шхуны тут же умерил свое любопытство. Он радостно закивал головой и даже угостил Батяню кофе, черным растворимым кофе, отвратительным на вкус. Знаменитое кофе «Голд» Батяня не любил, но после пережитого, после того, как Батяня наконец-то уладил все дела с разговорчивым и любознательным капитаном, он с радостью пил из жестяной кружки эту бурду и размышлял о дальнейших действиях.

Затем он вызвал к себе Калмыкова.

Увидев Батяню в новой одежде, Калмыков не только удивился, но даже начал и подтрунивать над Батяней:

— Товарищ майор, вы сейчас на пирата смахиваете. Вам бы лицо сажей вымазать, тогда вы точно за вождя местных племен сойти могли бы… Во всяком случае, сейчас вы — вылитый пират…

Обычно Батяня в подобных ситуациях тут же бы и отбрил Калмыкова, но времени на словесную пикировку не было.

— Значит так, Калмыков. Слушай внимательно. Сейчас вас и моряков поднимут на палубу крейсера. Там вы постарайтесь помалкивать. Языки слишком не распускайте. Об этом же попроси не только нашу команду, но и остальных моряков. Прикидывайтесь полными придурками. О минах на контейнерах вы ничего не знаете. Вы их даже и не видели. Как ничего не знаете и о бочках с радиоактивными веществами. Будут брать интервью — ответ простой: спасали моряков от пиратов… Они, пираты, появились и почему-то исчезли с сухогруза… Сухогруз сел на мель и вы тут же перебрались на плотик. Боялись взрыва или аварии. Вот и весь ответ… Что до взрывов, то здесь ответ простой: непонятно отчего сдетонировали грузы в контейнерах. Какие грузы? А черт их знает… Можете сказать, что пираты заминировали сухогруз перед тем, как оставить его. Почему пираты оставили судно? Наверное, боялись потерпеть крушение во время шторма, шкуры свои спасали… Со злости они сухогруз и заминировали. Вот и весь ответ журналистам. Требуйте, если что, представителей российского посольства или хотя бы Генконсульства. Играйте в дурака или молчанку.

Слушая наставления Батяни, Калмыков тут же на глазах менялся. Шутливое выражение на его лице исчезло. Он понимал, что Батяня затевал какую-то свою непонятную игру. Но расспрашивать Батяню о его дальнейших планах Калмыков, естественно, не стал.

— Вот возьми, подкрепись, — напоследок Батяня протянул Калмыкову кружку с кофе. — Ребятам привет передай. Ты там, перед фотокамерами, слишком-то не высовывайся. Хотя вдруг в круг кинозвезд попадешь… Актером станешь… Деньги шальные зашибать начнешь. Может, по старой дружбе и мне подбросишь на бедность… — наконец-то Батяня отыгрался Калмыкову за его шуточки… Не мог он не отыграться даже в этой ситуации.

Калмыков, внимательно взглянув в глаза Батяни, взял из его рук кружку с кофе, сделал глоток и, отдавая назад кружку, серьезно сказал:

— Все сделаем, товарищ майор, как вы приказали… Держитесь. Берегите себя. Вы нам еще нужны…

— Давай, спеши к ребятам. А то вон крейсер уже подошел. Сейчас шлюпку спустят.

Калмыков быстро пошел к стоящим возле борта шхуны морякам и бойцам и стал им что-то объяснять. Моряки слушали Калмыкова и время от времени посматривали на каюту капитана шхуны, в которой находился Батяня.

В это время с борта крейсера и в самом деле спустили шлюпку, и она, покачиваясь на волнах, приблизилась к рыбацкой шхуне. По одному на шлюпку стали перебираться пострадавшие. Первого на руках перенесли капитана. После ранения и проведенной в море ночи, после постоянной качки, как догадался Батяня, капитан был в бессознательном состоянии. Возле раненого все время был врач. Последним в шлюпку перебрался Калмыков. Среди пострадавших крутился и капитан шхуны. Он, естественно, чувствовал себя настоящим героем, ведь это он спас людей. Его даже сфотографировали. Как истинный актер, капитан рыболовной шхуны позировал перед фотокамерами, выпячивая вперед хилую грудь, растягивая губы в улыбке, демонстрируя фотографу свои гнилые зубы…

А затем шлюпка, качаясь на волнах, медленно поплыла к крейсеру. Через полуоткрытую дверь каюты Батяня наблюдал, как поднимали шлюпку на борт крейсера, видел, как внимательно смотрел Калмыков на рыбацкую шхуну. Наконец крейсер медленно стал уменьшаться, пока окончательно не исчез за горизонтом…

Усталый Батяня лег в гамак и тут же провалился в сон. Поспать ему нужно было обязательно.

Он спал и не знал, что в это время эфир был заполнен сенсационными сообщениями различных международных агентств. Информация захлестывала. Как обычно, тон задавало вездесущее «Рейтер»:

«Российский сухогруз «Михаил Шолохов», дрейфуя в открытом море возле берегов Аденского залива, сел на мель. По сообщению нашего корреспондента, на борту сухогруза произошли два непонятных взрыва, после чего на нем начался пожар. Вероятнее всего, взрывы на борту сухогруза как-то связаны с загадочным грузом, находящимся на сухогрузе. Возможно, как предполагает наш корреспондент, команда моряков сознательно взорвала опасный груз с тем расчетом, чтобы избежать ненужной огласки. В настоящее время пожара на сухогрузе не наблюдается. Вероятнее всего, огонь имел локальный характер.

Недалеко от сухогруза в море подобраны моряки. Сейчас они находятся на борту крейсера международных сил по обеспечению безопасности судоходства. Среди моряков есть раненые. В частности, ранен капитан корабля. Как утверждают потерпевшие, на них напали сомалийские пираты. Они заперли моряков в трюме. В дальнейшем ситуация еще более усложнилась. Непонятно почему, но, по словам потерпевших, пираты вступили в схватку с другой бандой пиратов, которые в конце концов вышли в эфир и потребовали выкуп. Почему первые пираты не требовали выкуп — непонятно…

Как предполагает наш корреспондент, сейчас нужно срочно обследовать морскую акваторию возле места крушения сухогруза. Не исключается, что район, где находится русский сухогруз, может быть радиоактивно зараженным. Необходимо срочно сделать анализы воды и воздуха в районе возможного заражения. Эти меры дадут окончательный ответ на многие вопросы относительно загадочного сухогруза».

Другие сообщения информационных агентств были примерно такого же характера, отличала их лишь эмоциональная окраска. Как обычно, много говорилось о загрязнении Мирового океана, об ответственности и безответственности стран, владеющих судами-призраками… Но получалось, что почти в каждом сообщении фигурировала неуправляемая и неконтролируемая Россия с ее ядерным потенциалом, угрожающим спокойствию мирового сообщества.

Очнулся Батяня от толчков капитана шхуны:

— Сэр, мы уже подплываем к Могадишо. Мы входим в порт, сэр.

Первым же делом Батяня ухватился за нагрудный карман куртки — на месте ли мини-диск? Почувствовав сквозь ткань куртки круглый плотный диск, он облегченно вздохнул.

Немного поспав, Батяня посвежел и отошел от морской болезни. Выйдя из каюты, он увидел, что они и в самом деле приближаются к городу. В главный порт они не заходили — пришвартовались недалеко от главных стоянок, там, где колыхались на воде такие же небольшие рыбацкие суда.

Спустившись с рыбацкой шхуны, Батяня крепко пожал руку своему новому другу и любителю большого секса, а затем он прижал указательный палец к губам, намекая о важной тайне, которую новый друг должен унести с собой в могилу. Или, во всяком случае, глубоко спрятать концы важной тайны в воду… Капитан радостно и важно закивал головой: он, конечно, конечно, спрячет концы в воду…

Затем Батяня быстро направился в сторону главного порта, понимая, что уже через полчаса вся портовая братия будет знать о том, что капитан рыбацкой шхуны привез в Могадишо крупного бандюгана из России, который связан с наркомафией и который прячется от российских властей…

Возможно, это было и лучше: местные бандиты побоятся связываться с уголовником из страшенной далекой России.

Высокое белое двухэтажное здание порта, как и все здания портов в других странах, граничило с одной стороны с причалом, а с другой стороны с большой площадью. На площади между машинами муравьями сновали люди — как белокожие туристы, так и местные жители. В основном здесь были мужчины. Женщины, одетые в черные, длинные до пят платья, с такими же черными платками на головах попадались редко. На этой площади возле здания порта не было видно представительниц первой в мире древнейшей профессии, которых так много на подобных европейских площадях. Ислам диктовал свои строгие правила — за проституцию женщин здесь публично побивали камнями…

Сразу же за площадью находился припортовый рынок: под навесами среди пальм стояли рядами столы, заваленные разноцветными блестящими фруктами, овощами, яркой зеленью. Среди всего этого богатства продавались и местные сувениры, изготовленные специально для туристов: скульптуры чернокожих женщин, статуэтки львов, слонов, тигров, продавались амулеты, кольца из меди, выдаваемые за золотые, такие же блестящие, почти бесплатные перстни, волшебные снадобья, моментально исцеляющие от всех недугов и несчастий, продавались большие и маленькие желто-розовые раковины, высушенные диковинные рыбы… Казалось, здесь все продавалось… У туриста из круизного лайнера, впервые попадающего на этот рынок, начинали глаза разбегаться от всего этого богатства, продаваемого по низкой цене. За столами, как правило, стояли местные продавцы-мужчины. Галдящие, кричащие, размахивающие руками, они буквально впаривали свой товар обалдевшему от шума и гама покупателю. Отовсюду так и слышалось:

— Бери… Бери… Это почти даром…

Стоило туристу на секунду остановиться перед прилавком, как на него тут же набрасывались торговцы.

— Это дорого, — пробовал сопротивляться покупатель. Но на это тут же следовало давно опробованное на предыдущих жертвах:

— Я тебе дешевле отпущу. Я в два раза дешевле товар отдам. Бери, лучше нигде на всем востоке не найдешь… — И тут же, пока покупатель еще сомневался в целесообразности своей покупки, товар уже завертывался, упаковывался и всовывался в руки…

Уже потом, на борту круизного лайнера, турист будет долго рассматривать абсолютно ему не нужную покупку и, вспоминая свое гипнотическое состояние, молить бога, что вовремя скрылся с того галдящего цыганистого рынка, не успев потратить еще большие деньги. Потом по возвращении домой турист подарит ненужную ему покупку знакомому товарищу или другу, небрежно при этом сказав:

— Это тебе мой подарок из Африки. В самом Сомали купил. Оригинальная, кстати, вещь. Обрати внимание.

— Так там же пираты кругом. Заложников берут… — удивится смелости туриста его знакомый, представляя себе одноглазых, с черными повязками на левом глазу пиратов, которые так и шныряют вдоль всего побережья с кинжалами в зубах. С огромным уважением знакомый будет смотреть на отважного туриста, но тот лишь пожмет небрежно плечами и ответит:

— Всякое бывало. Сомали есть Сомали. Что тебе обо всех ужасах рассказывать. Ты лучше об этом в Интернете посмотри или в газетах почитай.

И никому никогда турист не сознается, что дальше припортового рынка он никуда и не высовывался…

Операция «Захват» находилась под угрозой срыва. Об этом вслух никто из присутствующих в Центре дальней космической связи не говорил. Но понимали это все, начиная с контр-адмирала Прохорова и заканчивая сменными офицерами связи. Аналитическая группа, в которую входили работники Службы внешней разведки, также не находила себе места, хотя у нее было свое задание, немного отличающееся от задач Прохорова.

Время от времени вконец измотанный Прохоров выходил из рабочего кабинета в соседнюю небольшую комнату, где находились диван, небольшой стол, холодильник с продуктами. Это была комната отдыха. Но ни пить, ни есть Прохорову не хотелось. Не раздеваясь, он ложился на диван и тут же забывался в коротком, тревожном сне. Но вскоре он просыпался с ощущением, что проспал что-то очень важное. Вторые сутки без сна давали о себе знать. Приведя себя в порядок, подкрепившись чашкой кофе, приготовленным помощником, Прохоров снова возвращался в рабочий кабинет — как всегда, собранный и спокойный. Возле экрана монитора сидел офицер связи с покрасневшими от усталости глазами, за другим столом — аналитики из Службы внешней разведки.

— Ну что, есть какие-либо новости о характере груза? — спрашивал он на всякий случай аналитиков, хотя и понимал — будут новости, ему же первому доложат.

Молчали аналитики. Не было пока и у них свежих новостей. По своим каналам связи они кому-то звонили, с кем-то все время вели переговоры.

Снова и снова на видеомониторе показывались картинки, переданные со спутника. Судя по этим картинкам, ситуация вокруг «Михаила Шолохова» ежечасно менялась.

Но ни Прохоров, ни аналитики из Службы внешней разведки ничего не могли поделать. Сейчас Прохорову оставалось единственное: наблюдать за ситуацией и пытаться понять, что же в реальности происходит на сухогрузе. Самым страшным было предположение аналитиков о том, что на сухогрузе и в самом деле могло быть радиоактивное вещество. Это и было их главной задачей: выяснить, как и кем оно было занесено или завезено на сухогруз…

Когда сухогруз направился в открытый океан, в Центре дальней космической связи вздохнули с облегчением, поняли, что пираты, захватившие судно, хотят сберечь его от урагана и заодно получить выкуп… На этом этапе характер действия пиратов был ясен и предсказуем. Еще более картина прояснилась, когда команда пиратов, предводимая Салехом, связалась с владельцами судна, а следовательно с Прохоровым, и продиктовала ему свои условия. Робкая надежда на успех сменилась настоящей радостью, когда «племянничек» Лавров побеспокоился о своем «дедушке» Прохорове. Этим он дал понять, что его команда не погибла, во всяком случае сам он жив.

Но потом эта короткая, как луч света среди осенних туч, радость ушла…

Больше Лавров на связь не выходил. Что там на борту сухогруза происходило дальше, было неизвестно. Там происходили какие-то странные, запутанные события. Во-первых, почему-то прервалась связь с Салехом. Начавшиеся переговоры с Салехом нужно было продолжать любой ценой. Более того, Прохоров проработал вариант отправки на сухогруз денег, которые вместе с новой группой захвата собрался отправлять Салеху в качестве выкупа. Самолет с новой группой захвата и с деньгами стоял в аэропорту наготове. Все ждали команды Прохорова. Но пока он не мог дать такой команды, не выяснив обстановки, сложившейся на сухогрузе. Непонятно было, почему сухогруз сначала застыл в море, а потом, как показал спутниковый мониторинг, повернул назад к берегу, где была отмель. Все понимали, на отмели сухогруз мог потерять не только управление, но и получить повреждения, несовместимые с плавучестью. Короче говоря, судно могло утонуть… Что заставило команду делать такие необдуманные поступки? Салеху пообещали выкуп. Не были же пираты полными придурками, чтобы отказываться от своей добычи…

Что-то тревожное и непонятное творилось на сухогрузе. Через спутниковый мониторинг команда Прохорова увидела — произошло то, что и должно было произойти: судно село на мель. И здесь поступила информация: на сухогрузе произошли взрывы.

Эта информация всех повергла в шок. Если на сухогрузе и в самом деле находились радиоактивные отходы и если они взорваны и разнесены по поверхности океана взрывной волной, международного скандала никак не миновать… Такого подарка родина давно не получала…

Потянулась длинная бессонная ночь. С тревогой офицер связи не сводил глаз с тихо шелестящего экрана монитора. По своим каналам связи аналитики из Службы внешней разведки проверяли различную информацию о возможности нахождения на борту сухогруза радиоактивных веществ.

В конце концов под утро аналитикам поступило точное подтверждение их худших предположений и опасений: в Роттердаме под видом пестицидов для обработки конопли в двух бочках были загружены радиоактивные отходы из близлежащей АЭС. По мнению специалистов, такие предположения были у них и до этого события — Мировой океан постепенно становился настоящей помойкой не только из-за негниющего пластика и полиэтилена, но и различных токсичных отходов, герметичное и безопасное захоронение которых для многих фирм было дорогостоящим делом.

Присутствующих прошиб пот после сообщения о том, что на борту сухогруза находятся радиоактивные отходы. Худшие опасения оправдывались. И самое обидное — сейчас команда Прохорова ничем и никак не могла повлиять на события, происходящие в тысячах километров отсюда.

Посылать самолет с новой группой захвата и с деньгами в район Аденского залива не было никакого смысла. Если произошли взрывы, то уже самое наихудшее случилось. После драки, как говорят, кулаками размахивать было поздно. С рассветом, будто по команде, словно сорвавшись с цепи, ожили и затрещали телетайпы различных международных агентств. В Интернете появилась свежая информация о сухогрузе «Михаил Шолохов». Она менялась с каждой минутой.

Сначала появилась надежда на успех операции: спасли моряков… По телеканалам, в интернет-сети показали сюжет о том, как переправляют российских моряков на борт крейсера международных сил по обеспечению безопасности движения. Всматриваясь в лица спасенных моряков, Прохоров с удивлением не обнаружил среди спасенных Лаврова — его черные усики были бы видны издалека…

Далее информационная вакханалия вокруг таинственных взрывов усиливалась с каждой минутой.

Все — как в Центре дальней космической связи, так и в иных зарубежных аналитических центрах понимали, что сейчас, после спасения моряков, главные события разворачиваются вокруг таинственного груза и взрывов на сухогрузе.

К удивлению Прохорова, спасенная команда не очень-то раскошеливалась на различные героические интервью и объяснения. Первое, что они сделали, потребовали связи с представителями России. В кратких интервью рассказали лишь о пиратах и о непонятных взрывах. Говорили, что они и сами ничего не могут понять… На вопросы о характере груза вообще никак не отреагировали, сообщив журналистам, что вся документация осталась на сухогрузе. Если кто хочет ее посмотреть, то пускай едет на сухогруз. Но, однако, не исключается возможность, что пираты заминировали сухогруз, поэтому подниматься сейчас на его борт небезопасно.

В девять тридцать появилась новая информация в Интернете: на берегу Аденского залива недалеко от места крушения «Михаила Шолохова» обнаружен труп неизвестного человека. При нем находились документы, подтверждающие, что на сухогрузе находятся радиоактивные отходы, принадлежащие Росатому. Отходы предназначены для изготовления грязных бомб в одном из африканских государств. Не исключено, что за деньги эти отходы легко могли превратиться в грозное оружие «Аль-Каиды». Что такое взрыв грязной бомбы в миллионном мегаполисе — об этом долго рассказывать не нужно…

В теленовостях запестрели документы, доказывающие причастность России к торговле радиоактивными отходами. Демонстрировались договора, печати, подписи… Все это, обнаруженное в руках убитого чернокожего человека, шокировало мировую общественность…

Ситуация не просто ухудшилась, а с каждой минутой становилась катастрофической… Только сейчас Прохоров и его коллеги стали понимать масштаб провокации, но сделать они уже ничего не могли. Единственное, что сделал Прохоров, это связался с Москвой и попросил срочно провести мониторинг в акватории моря возле сухогруза на присутствие радиоактивности. Сейчас он готовился к худшему, готовился к тому, что вот-вот придет сообщение о радиации в районе нахождения сухогруза, превышающей предельно допустимые нормы.

Прохоров не сомневался, что аналогичные исследования проводят сейчас и зарубежные спецслужбы. Пока в эфире никакой информации о повышенных дозах радиации не было. Но это мало кого успокаивало.

С минуты на минуту из Москвы должно было прийти сообщение о результатах мониторингового исследования Аденского залива.

Ровно в десять к Прохорову подошел помощник и доложил, что по международному телефону спрашивают дедушку Прохорова.

— Откуда звонок? — спросил Прохоров, ничего не понимая.

— Из Могадишо, — прозвучал ответ.

Молнией метнувшись к телефону, Прохоров услышал знакомый голос, от которого его пробрал радостный озноб.

Не перебивая, затаив дыхание, Прохоров слушал доклад Лаврова. В конце телефонного разговора Прохоров сказал в трубку:

— Если сможешь, позвони еще раз через полчаса. Дадим вводную. В том случае, если связаться с нами не будет никакой возможности, отправляйся в Пунтленд-Бокассо. Начинай наблюдение, а если нужно, то и охоту за этим мнимым ученым Ланкастером. Сними копию диска. Береги его как зеницу ока. В нем доказательства нашей непричастности к этой грязной провокации. Удачи тебе.

Положив трубку, Прохоров обратился к работникам Службы внешней разведки:

— Кажется, начинаем выяснять, откуда и у кого растут рога. Нужно срочно получить информацию о характере деятельности фонда Торота в Сомали. В частности, нужно выяснить, кто такой Ланкастер, сотрудник этого фонда. Не исключается, что он уже поработал и в других фондах. Возможно, был сотрудником посольства. Нужно узнать, что и кто скрывается под вывеской аналитического центра, находящегося в Могадишо. Кто такой руководитель этого центра Маккейн?

— А это вы у Сорокина спросите. Кажется, он его лично знает, — тут же отозвался один из аналитиков Службы внешней разведки.

— А сейчас, сынок, — обратился Прохоров к офицеру связи, — срочно связывай меня с МИДом. Вести разговор буду сам.

После этого, ощущая дрожь в руках, ни к кому конкретно не обращаясь, Прохоров глухо произнес:

— В Афгане все же легче было.

Там было все ясно и понятно, а здесь — сплошные подлянки. И главное, не поймешь, кто тебе их строит.

Черный длинный лимузин с затемненными окнами остановился перед закрытыми воротами Информационного аналитического центра. Через видеокамеру дежурный увидел автомобиль и тут же нажал кнопку на пульте охраны. Ворота медленно раздвинулись, автомобиль вкатил во двор. С тихим, еле слышным урчанием автомобиль прокатил по асфальтированной дорожке, обогнул круглую клумбу и остановился. Из него вышли Ланкастер и помощник Маккейна. Как только пассажиры вышли из машины, водитель тут же уехал в гараж.

Настроение у Ланкастера, как и у помощника Маккейна, было превосходным. Наконец-то после многочисленных приключений и мучений начинали воплощаться в жизнь их грандиозные планы. Ланкастеру сейчас казалось, что даже его пальцы, изуродованные извергами, пальцы на руках не так болели и ныли. Хотя возможно, это было следствием болеутоляющих уколов.

Еще в машине, когда ехали в Могадишо, Ланкастер думал о своих перспективах служебного роста. Он наконец-то сможет оставить эту забытую богом страну, где в единый клубок сплелись религиозные распри и вековые предрассудки. Он с радостью уедет отсюда, где испепеляющая жара высушивает не только тело, но и душу, где в любое мгновение можешь подхватить если не лихорадку, то малярию или ту же дизентерию. Он оставит эту страну, в которой он, как о райском блаженстве, ежедневно мечтал о прохладном вечере в американском провинциальном городке на одной из тихих улиц, где в открытом кафе можно спокойно потягивать кофе и неторопливо вести ленивый разговор с соседом по столику о погоде, о результате футбольного матча — обо всем на свете. Оторванный от родины, Ланкастер остро ощущал свою кровную связь с ней и сейчас он готов был сделать что угодно, лишь бы побыстрее вернуться туда…

Не зря Киплинг когда-то верно заметил: «Запад — есть Запад, Восток — есть Восток, и вместе им не сойтись…»

Поработав здесь, в Сомали, Ланкастер начинал понимать, что глобализация быстро, можно сказать моментально, разбудила огромный континент под названием Африка, и этот континент, населенный многоязыким миллиардным населением, начинает по-настоящему выходить на арену мировых событий, которые скоро потрясут многие цивилизованные страны. Миграция, легальная и нелегальная, — это только вершина айсберга…

Однако все это, о чем размышлял Ланкастер, сидя в машине, меркло по сравнению с теми радужными перспективами, которые открывались ему в ближайшие недели. В том, что больше недели после завершения операции его в Сомали не продержат, Ланкастер был уверен.

Разумеется, как надеялся и думал Ланкастер, после завершения операции его тут же переведут на работу в иную страну. Хотелось надеяться, что это будет европейская страна. Он может быть советником посольства, представителем торгпредства, корреспондентом. Да мало ли кем он может быть, главное, подальше, подальше отсюда, где бандитские внутриклановые разборки, где автоматные очереди, где пираты, жирующие на европейские деньги…

Как только Ланкастер вспоминал пиратов, его сразу же пробирала дрожь ненависти и ужаса…

Выйдя из машины вместе с помощником, в прекрасном расположении духа они направились в кабинет Маккейна.

Едва переступив порог кабинета Маккейна, взглянув на фигуру шефа, на его красную лысину, Ланкастер вздрогнул. Он понял — случилось нечто непредвиденное, и это что-то непредвиденное напрямую касалось его дальнейшей судьбы.

Маккейн даже не обратил внимания на вошедших, хотя ему, вероятно, своевременно доложили о них. Он сейчас был озадачен чем-то иным. Прохаживаясь перед включенным телевизором, он не сводил взгляда с экрана. Диктор — седовласый солидный мужчина — спокойно и убедительно говорил:

— По сообщению международных информационных агентств, российское судно «Михаил Шолохов» продолжает находиться на отмели у берегов Сомали. Крейсером международных сил по обеспечению судоходства приняты на борт пострадавшие моряки сухогруза. В связи с пристальным вниманием международной общественности к загадочному грузу, находящемуся на борту сухогруза, сейчас проводятся исследования акватории моря в районе нахождения сухогруза. В частности, проводится активный замер уровня радиоактивности, а также вероятность нахождения в море ядовитых отравляющих веществ. Эти исследования обусловлены двумя взрывами на сухогрузе. Мониторинг проводят специалисты международного сообщества. В объективности этих исследований сомневаться не приходится. По только что полученным предварительным данным, мы можем сказать, что уровень радиации как в море, так и в воздушном пространстве находится в пределах естественного радиационного фона.

Информация, поступившая к нам ранее о якобы находящихся на борту сухогруза радиоактивных веществах, пока не подтверждается.

Загадочный труп пирата на морском побережье, документы, находящиеся при нем, доказывающие, что на борту сухогруза есть ядерные отходы, принадлежащие России, — все это делает ситуацию вокруг сухогруза «Михаил Шолохов» еще более запутанной.

Мы будем внимательно следить за событиями в Аденском заливе и передавать новую информацию по мере ее поступления. Следите за нашими новостями…

Услышав сообщение диктора, Ланкастер почувствовал, что ноги его прилипли к паркету. Он ничего не мог понять. А тем более он и сказать ничего не мог. Радужное настроение тут же улетучилось. Заныли раненые пальцы.

Маккейн подошел к Ланкастеру, вплотную приблизил свое лицо к лицу Ланкастера и тихо, вежливо прошептал:

— Вы хоть понимаете, что произошло и что сейчас происходит? Возможно, вы мне объясните, что произошло на сухогрузе?

— Но, сэр… Я сделал все, как мы запланировали последний раз. Мины были установлены по моим указаниям на нужные контейнеры, на те, где находились радиоактивные отходы. Вслед за этим, и об этом только что сообщил диктор телевидения, на сухогрузе произошли взрывы. Мины были неизвлекаемые. Все шло по плану…

— Ланкастер, плевать хотел я на ваши планы. — Маккейн и не думал отодвигать свое лицо от лица Ланкастера, он продолжал шептать ему: — Я и слушать не хочу о том, что вы сделали и что планировали сделать. Меня интересует главное: где радиоактивность? Почему международные наблюдатели не обнаружили радиоактивность? Ее нет ни в море, ни в воздухе. Да и на самом судне ее не обнаружено. Что, радиоактивные отходы испарились бесследно? Вы помаете, что все остальное никого по-настоящему не интересует и не может интересовать: ни крушение сухогруза, ни пираты, ни их требование о выкупе, ни ваши, черт побери, истерзанные пальцы.

Ланкастер никогда не видел Маккейна таким взбешенным. Он не орал. Внимательно впиваясь колючими глазами в глаза Ланкастера, он не говорил, а просто шипел по-змеиному, и от его тихого, шипящего голоса Ланкастеру становилось еще страшнее.

— Вы понимаете, Ланкастер, что у вас сегодня летит вверх тормашками не только карьера, но, возможно, и вся судьба…

Ланкастера пробил ледяной пот… Это были не просто слова, это была прямая угроза. Как опытный человек, Ланкастер понимал — после провала операции тут же начнется и зачистка ее участников. Как по первому кругу, так и по второму. Механизм этой зачистки давно отработан до мелочей, и не понимать этого мог только полный идиот…

Полным идиотом Ланкастер не был. Холодно, холодно стало Ланкастеру в этот жаркий день.

В это мгновение заговорил молчавший до сих пор помощник Маккейна, стоящий рядом с Ланкастером.

— Сэр, я думаю, что не все потеряно. У нас, как вы помните, разработан резервный план действий. Я предполагаю, что господин Ланкастер, прекрасно сознающий важность операции, сможет его выполнить самостоятельно. Для его реализации нам не придется привлекать посторонних людей. Эти неотесанные пираты, как я и предполагал, всегда все могут испортить. Но, как вы понимаете, выполнить план можно будет при условии, если мы будем действовать быстро и решительно. Нам нужно успеть выполнить его до прибытия на борт сухогруза международных специалистов по мониторингу радиоактивности.

Маккейн молча посмотрел на своего умного помощника. Тот ровным голосом продолжил:

— Я предлагаю следующие действия…

Только после этих слов своего помощника Маккейн отвел взгляд от побелевшего лица Ланкастера.

Помощник начал излагать свой план. Казалось, что не Маккейн, а помощник руководит сложнейшей операцией.

Как и во всех провинциальных городах, в тихом, сонном Пунтленд-Бокассо изо дня в день происходило одно и то же — так, будто в мире не было и не могло быть никаких катастроф, не было ошеломляющих открытий, влияющих на судьбы тысяч и тысяч людей.

Все так же, как и раньше, бродили по запыленным кривым улицам куры и козы, валялись в тени тощие собаки, каждое утро в сторону рынка из ближайших деревень по улицам шли женщины, несущие на головах товар для продажи: связки бананов, початки кукурузы, головки козьего сыра, глиняные кувшины, наполненные снедью… На самом рынке, запруженном людьми, возле лавчонок сидели продавцы-ремесленники. Домашняя утварь, браслеты, таинственные амулеты, оберегающие человека от хворей и злого колдовства, — все это продавалось и изготавливалось здесь же, в лавчонках, прямо на глазах у покупателей. Возле горок фруктов, разложенных прямо на земле, сидели на корточках продавцы, не сводящие внимательных вопрошающих взглядов с проходящих мимо людей.

В центре Пунтленд-Бокассо возле гостиницы «Африка-Люкс» было не так шумно, как на рынке, здесь был гладкий черный асфальт, по которому ездили легковые машины, в основном это были битые-перебитые легковушки, в которых местные таксисты подрабатывали мелким извозом. В самой гостинице было малолюдно, тут властвовал молчаливый Мамет — невысокий тощий сорокалетний африканец, у которого были большие припухшие губы, кучерявые волосы на маленькой круглой голове и неуловимый юркий взгляд. Для посетителей Мамет был прекрасным собеседником, он мог даже за счет заведения угостить постоянного посетителя рюмкой водки, хотя сам, как истинный мусульманин, никогда не прикасался к спиртному.

Мамет поспевал везде и всюду: там проведет пальцем по стеклу или по подоконнику — нет ли пыли, там походя подправит скатерть на столике, на кухне заглянет в котел, в буфете посмотрит на свет фужер — нет ли каких подозрительных жирных пятен…

Постояльцы даже и не догадывались, как боялся обслуживающий персонал этого вежливого улыбчивого Мамета. Он никогда не кричал на работников гостиницы, он даже голоса не повышал на провинившегося, только иногда бросал как бы невзначай: «С вас штраф…» А еще ужаснее для работников было услышать от него тихое: «Вы уволены…» И все…

Мамет хорошо знал силу денег. Зачем кричать, нервничать, если для каждого его сотрудника работа в гостинице — единственный способ прокормить себя и своих родственников. И поэтому было неудивительно, что Мамета так боялся обслуживающий персонал гостиницы. Везде, где бы он ни появлялся, только и слышалось: «Слушаюсь, господин Мамет… Будет сделано, господин Мамет…»

Хотя сам Мамет не был истинным хозяином гостиницы. Он был всего лишь управляющим. Хозяином гостиницы был его родной дядя — выходец из деревушки, в которой родился и вырос Мамет. Сейчас родственник Мамета был пиратом, ему некогда было следить за порядком в гостинице, у него имелись большие деньги, держать эти деньги в банке не было смысла, они, как говорил умный дядя, должны были работать, поэтому он и купил гостиницу. Тогда же он и привез из деревни своего племянника. Без образования, умея всего лишь считать и читать, Мамет на удивление быстро стал разбираться в гостиничном бизнесе. Как-то ловко у него все стало получаться, через пару месяцев дядя уже мог спокойно оставить все дела на Мамета.

Пиратские дела требовали иного размаха, там нужно было заводить серьезные знакомства с большими людьми в Могадишо, самому контролировать выходы пиратов в море, и поэтому дядя появлялся в Пунтленд-Бокассо довольно редко, всего лишь для того, чтобы забрать выручку и поинтересоваться у Мамета, не нужно ли ему чего для дальнейшего развития гостиничного бизнеса: новую мебель, новое кухонное оборудование…

Но пират видел, что сообразительный Мамет и сам понимает, что нужно купить, где и на чем нужно сэкономить, и поэтому вскоре он установил долю прибыли, полагающуюся Мамету. Он полностью стал доверять Мамету, предоставив ему право карать и миловать обслуживающий персонал. Что Мамет и делал с большим удовольствием.

Дела шли хорошо, но только два небольших события омрачили безоблачную жизнь Мамета в последние дни.

Сначала непонятно почему скончалась горничная второго этажа. Полиция попробовала выяснить причину смерти, но ничего подозрительного не нашла. За двадцать долларов врач местной больницы выдал справку Мамету и родственникам погибшей, что горничная скоропостижно скончалась от сердечного приступа. Многие удивились такой внезапной кончине, но слишком горевать было некогда, место горничной тут же заняла ее младшая сестра — Мамет был добрым человеком и, предоставив младшей сестре работу, он показал всем, как он заботится о несчастных людях…

Но на этом неприятности не закончились. На очередное дежурство не вышла горничная Фатима, та самая красивая юркая Фатима, которая прекрасно справлялась с обязанностями горничной, на которую не поступало никаких нареканий со стороны постояльцев. Фатима словно в воду канула. Она даже не соизволила позвонить Мамету.

Мамет знал, да все в гостинице знали, что у Фатимы есть влиятельный богатый любовник Газиф, все знали, что он — пират. Все знали, что Фатима часто уезжает в деревню на встречу с Газифом, где у Газифа имеется свой трейлер, но это обстоятельство ни в коей мере не оправдывало ее прогулов.

Находясь у стойки бара, протирая от безделья бокалы салфеткой и просматривая их на свет, Мамет думал о том наказании, которое он устроит Фатиме. Конечно, она будет плакать, просить его о прощении и даже — Мамет почему-то улыбнулся — намекать ему на нечто такое, от чего он никак не сможет отказаться… Но все равно, несмотря на то что у Фатимы есть могущественный покровитель, он, Мамет, не простит ее. У него также есть могущественный покровитель, его покровитель также пират и поэтому Мамет никого не боится…

Размышления Мамета прервало появление в дверях гостиницы белого господина, постояльца того самого номера на втором этаже, в котором умерла загадочным образом горничная.

Мамет склонил голову в поклоне и улыбнулся:

— Здравствуйте. Здравствуйте, господин ученый…

Обычно господин ученый подходил к барной стойке, заказывал стакан холодной воды и, как равный с равным, начинал разговор с Маметом обо всем на свете, начиная с погоды и заканчивая международными событиями. Правда, больше говорил белый господин, а Мамет только послушно кивал головой, удивляясь учености белого человека. Иногда даже полушепотом господин ученый говорил о загадочных болезнях, время от времени появляющихся среди населения ближайших деревень и которые ему приходится изучать, рискуя своим здоровьем. Господин ученый даже советовался с Маметом, как избежать этих болезней, спрашивал, какими обычно травами и снадобьями лечатся местные люди. И Мамет, польщенный вниманием белого человека, рассказывал ученому о травах, о способах приготовления различных настоев…

Но на этот раз белый господин ученый был не похож сам на себя. Он был чем-то не то озадачен, не то слишком взволнован. Одна рука у белого господина была забинтована, а в другой он держал черный кейс. И сам он был какой-то сонный, помятый, как после большого запоя. Но знал Мамет, что белый господин бережет свое здоровье, никогда он не видел, чтобы ученый брал в баре спиртное.

Из вежливости Мамет спросил:

— Что у вас с рукой, господин Ланкастер?

— Кажется, кобра… В деревне, где проводил обследование больной, на меня напала кобра, — ответил ученый.

Мамет уже готов был рассказать господину ученому о том, что нужно делать после таких страшных укусов кобры, но ученый, судя по его виду, был озадачен совсем не укусом змеи. Не останавливаясь возле Мамета, он забрал из рук Мамета ключи от номера. Ученый всего лишь коротко обронил:

— Мамет, пока я переоденусь, закажи срочно такси. Мне нужно ехать в аэропорт.

— Слушаюсь, — в вежливом поклоне склонил голову Мамет.

Как только ученый поднялся по лестнице в свой номер, Мамет тут же набрал телефонный номер и вызвал таксиста — своего давнего знакомого, которому иногда давал заказы.

На удивление Мамета, ученый долго в номере не задержался. Через пару минут он уже спустился вниз: все с тем же черный кейсом, переодетый в спортивную одежду. На ногах у него вместо добротных туфель были обычные кроссовки. Видно было, что белый господин не планировал идти к кому-то в гости. Наверное, как подумал Мамет, господин ученый собирался лететь в какую-то глухую деревушку по своим ученым делам.

К этому времени к входу гостиницы подкатил таксист на потрепанной легковушке.

Бросив ключи от номера на стойку бара перед Маметом, даже не попрощавшись, чего раньше ученый никогда себе не позволял, он быстро вышел из гостиницы, сел в легковую машину и укатил в сторону аэропорта. Он был чем-то очень встревожен.

Но на этом загадочные события не окончились.

Как только такси исчезло, тут же к гостинице подкатило новое такси, на этот раз это такси, судя по номерам, было не местное. Из машины быстро вышел и направился в вестибюль еще один белый человек с небольшими усиками. Был он небрит, одет он был в потрепанную одежду, на ногах у него — китайские кроссовки. Если бы не белый цвет лица, его вполне можно было бы принять за начинающего пирата… Быстро окинув взглядом вестибюль, он сразу же понял, кто здесь главный. Он подошел к Мамету и спросил:

— Сэр, у вас, как мне известно, проживает ученый, господин Ланкастер. Мне нужно его срочно увидеть.

Мамет был от природы не глуп. Не зря его дядя поставил управляющим гостиницы. Чем меньше знаешь, тем дольше живешь — это золотое правило он усвоил еще в деревне. Зачем Мамету вмешиваться в дела белых. Тем более что господин ученый ни словом не обмолвился о том, что к нему кто-то должен прийти или приехать. Мамет, глядя в колючие глаза незнакомца, пожал плечами:

— Я ничего не знаю. Я не знаю, где сейчас белый господин, о котором вы спрашиваете. Во всяком случае, его в номере нет. Вот его ключи, — и в доказательство правдивости своих слов Мамет продемонстрировал ключи от номера Ланкастера.

Казалось бы, на этом разговор должен был закончиться. Но белый человек с усиками не думал уходить. Внимательно глядя в глаза Мамету, он достал из кармана брюк сто долларов, положил их на стойку бара перед Маметом и снова сказал:

— Господин, мне очень, очень нужно увидеть ученого Ланкастера. У меня к нему срочное дело. Как я понимаю, только с вашей помощью я смогу с ним встретиться.

Сто долларов в Сомали были огромными деньгами. Видимо, и в самом деле у этого загадочного белого человека была веская причина, заставляющая его пожертвовать такими огромными деньгами.

Мамет был не глуп. Он посмотрел еще раз на белого человека, перевел взгляд на стодолларовую купюру, затем медленно сказал:

— Я точно не знаю, куда поехал господин ученый. Но мне кажется, что он поехал на такси в аэропорт. Возможно, я и ошибаюсь…

Даже не поблагодарив, белый человек тут же стремительно метнулся назад к выходу из гостиницы, где его дожидался таксист.

— Быстрее. Быстрее гони в аэропорт… — услышал Мамет. Что-то непонятное творилось сегодня между белыми людьми. Но, в принципе, какое дело Мамету до белых людей. Главное, у него в кармане лежало сто долларов. А сто долларов — они и в Африке сто долларов.

Как и было оговорено, находясь возле здания порта, через полчаса Батяня должен был набрать нужный международный номер, чтобы получить от Прохорова вводную.

За эти прошедшие полчаса он, болтаясь среди портовых людей, подружился с таксистом, которого уговорил ехать в Пунтленд-Бокассо. Заодно он выяснил, где и за какую цену можно купить пистолет.

Услышав о далекой поездке, а затем еще и просьбу достать пистолет, таксист порядочно труханул. Пришлось Батяне доплатить таксисту. Получив аванс, таксист успокоился. Он тут же и свел Батяню со своим другом-пиратом, у которого, как у всякого настоящего пирата, был не только пистолет. Купив пистолет, Батяня набрал номер телефона и услышал голос Прохорова:

— По нашей информации, которую мы только что получили, Ланкастер является профессионалом не по ученой части, а совсем по иной. После неудавшейся провокации, по мнению моих знакомых, будет проведена вторая попытка. Средства и силы, задействованные в этой операции, слишком большие, чтобы отказаться от грандиозного замысла. Поэтому ваша задача: срочно взять под контроль действия Ланкастера. Через него будут претворяться в жизнь все последующие махинации. По нашим сведениям, он сейчас должен находиться в Пунтленд-Бокассо. Там он снимает номер в гостинице «Африка-Люкс» — единственной более-менее стоящей гостинице. Направляйтесь туда. Удачи.

— Слушаюсь, — коротко ответил Батяня.

— Ну что, друг, — сказал Батяня таксисту, который помог приобрести пистолет, вперед, в Пунтленд-Бокассо. За срочность — двойной тариф. Аванс не в счет.

Округлив глаза, таксист внимательно посмотрел на Батяню. Такие раскошные заказы бывали не каждый день. И даже не каждый месяц.

В районе порта, в центре города, где на улицах были полицейские, таксист еще придерживал немного скорость, но на окраине Могадишо он уже смело давил кур, разгонял собак и женщин, сигналил, выжимая из машины все возможное… На ухабах машину трясло беспощадно, но, получив задаток, таксист знал, что в случае чего за полученные от белого человека деньги он не только машину сможет отремонтировать, но и купить точно такую же.

Уже в гостинице «Африка-Люкс» узнав, что Ланкастер поехал в аэропорт, Батяня испугался: неужели опоздал?

Спасло то, что таксиста он не отпустил. Тот молча дожидался его возле гостиницы.

И снова — пыль за стеклом, тряска на ухабах…

Выскочив на аэродроме, Батяня увидел, как по зеленому полю берет разбег мотодельтаплан с яркими оранжевыми крыльями.

Заскрежетав от бешенства зубами, понимая, что дорога каждая секунда, Батяня рукой показал таксисту ехать в сторону металлического ангара, возле которого стоял еще один мотодельтаплан. Как понял Батяня, этот мотодельтаплан предназначался для праздных туристов, которые за деньги могли вдоволь полюбоваться красотами Африки. Возле мотодельтаплана прохаживался его хозяин, посматривая в сторону аэродрома. Он явно ожидал желающих полетать. Увидев мчащуюся к нему машину, хозяин мотодельтаплана приободрился — впервые за последние дни у него наконец-то замаячил заработок…

Сунув таксисту обещанные деньги, Батяня выскочил из легковушки и стрелой метнулся к хозяину мотодельтаплана. В вытянутой руке он держал спасительные сто долларов.

Еще не добежав до хозяина мотодельтаплана, Батяня заорал изо всех сил:

— Ключ. Срочно ключ зажигания…

Первое, что рассмотрел хозяин мотодельтаплана, это было не серое лицо белого человека, не такси, которое сейчас накрывало облако поднятой пыли. Первое, что он рассмотрел, была стодолларовая купюра. За эти деньги он мог купить два мотодельтаплана. А куда и зачем понадобился мотодельтаплан этому ошалевшему белому человеку — его ли это дело?

На тебе ключ зажигания, на…

Получив деньги, хозяин мотодельтаплана тут же сунул в руки Батяни ключ зажигания. Бросив тело в сиденье мотодельтаплана, сунув ключ в замок зажигания, услышав рокот мотора и гудение пропеллера за спиной, Батяня тут же нажал до упора педаль газа. Завывая, мотодельтаплан покатил вперед. Батяня развернул мотодельтаплан в ту сторону, куда только что поднялся Ланкастер.

Думалось об одном: только бы побыстрее встретить Ланкастера… Только бы не опоздать…

Сквозь просветы в облаках Батяня рассмотрел желтые крылья мотодельтаплана. Огромные волны накатывали одна за другой на борт сухогруза, некоторые перехлестывали через борт. Видно было, как над палубой пролетал мотодельтаплан.

Батяне была ясна цель Ланкастера. Наверное, Ланкастер и добился бы своей цели, но порывистый ветер внезапным рывком отнес мотодельтаплан Ланкастера в сторону от сухогруза и поэтому Ланкастеру ничего иного не оставалось, как делать новый заход: разворачивать мотодельтаплан, набирать высоту…

Батяня понимал: распылив на борту сухогруза радиоактивное вещество, мнимый ученый добьется поставленной перед ним цели. Прохоров как в воду смотрел, когда предупреждал о новой провокации. Бросив с высоты вниз свой мотодельтаплан прямо на мотодельтаплан Ланкастера, Батяня решил подбить мотодельтаплан врага. Стрелять по Ланкастеру было нельзя: выпавший из рук Ланкастера опасный груз мог рассыпаться на палубе сухогруза… Любой ценой нужно было захватить Ланкастера живым вместе с его страшным подарочком.

Пристроившись сзади, Батяня выстрелил из пистолета в огромный крутящийся диск пропеллера. Что-то должно было выйти из строя: или пропеллер, или движок…

Так и случилось…

Задымив, мотодельтаплан Ланкастера тут же перестал стрекотать. Сбавив скорость, мотодельтаплан рухнул на палубу. Заодно он окончательно сломался, зацепив крылом контейнер. Батяня видел, как из мотодельтаплана выскочил человек и стал целиться из пистолета в его сторону. Ланкастер все же попал в его мотодельтаплан.

Мотор у мотодельтаплана зачихал, а затем и совсем заглох. Машина заскользила вниз, к палубе сухогруза. Иного выхода не было, только как сажать мотодельтаплан на палубе. Планируя и управляя углом наклона крыльев, Батяня кое-как посадил мотодельтаплан. Но едва мотодельтаплан коснулся палубы, мощный порыв ветра, словно пушинку, подхватил его и, обламывая крылья, бросил теперь уже беспомощную машину за борт — в зыбучую пенящуюся бездну…

Батяне все-таки повезло, не зря говорили друзья, что он был рожден в рубашке, — огромная волна подхватила его беспомощное тело и выбросила через борт сухогруза назад, прямо к ногам растерянного Ланкастера, ошалело глядевшего на появившегося из небытия человека, которого он надеялся никогда больше не увидеть.

Едва придя в себя и узрев перед собой Ланкастера, Батяня тут же ловкой подножкой сбил его с ног. Тот упал на палубу. Даже упав, Ланкастер не выпустил из рук черный кейс.

Зверем Батяня бросился к кейсу, ухватил его мертвой хваткой и тут же на всякий случай этим же кейсом грохнул по голове Ланкастера. Тот сразу же обмяк…

Новая волна прокатила по палубе. Под ее напором сухогруз вздрогнул, колыхнулся…

И его сорвало с отмели…

За прошедшую ночь погода резко переменилась. Утих ветер, гоняющий огромные пенящиеся волны. Рассеялись темные тучи. Засияло в чистом глубоком небе солнце. Но морские волны все еще были большими, раз за разом они били о борт дрейфующего в море сухогруза.

Сухогруз дрейфовал вдоль берега, и за его движением, естественно, велось постоянное наблюдение.

Еще ночью, находясь в ходовой рубке, Батяня попытался завести двигатели, но вскоре бросил эту затею, понимая, что взрывами и последующим пожаром повреждено электрооборудование, повреждены силовые кабели. Судно не сгорело только потому, что во время пожара сработала автоматическая система пожаротушения. Да и волны, прокатывающиеся раз за разом по палубе сухогруза, сделали свое дело.

Но связаться с родиной нужно было обязательно. Нужно было дать о себе знать Прохорову и его команде. Оставалась единственная надежда на радиосвязь.

Приходилось рисковать, выходя в открытый эфир, но иного выхода не было. По судовой резервной рации Батяня снова связался с Прохоровым. Тот тут же дал новую вводную:

— К сухогрузу срочно отправлено ремонтное судно «Россиянин». Оно прибудет к вам где-то в районе десяти утра. К этому времени, по нашим данным, возле вашего судна должен появиться крейсер международных сил по обеспечению безопасности судоходства. Считаем, что ваше нахождение и нахождение господина Ланкастера на борту сухогруза к моменту прибытия крейсера нежелательно по многим причинам.

На борту крейсера находятся западные журналисты. Сразу же пойдут лишние разговоры. После этих разговоров мы вынуждены будем оправдываться и доказывать нашу невиновность. Наилучший вариант, который мы вам предлагаем: к моменту прибытия крейсера вам нужно спуститься на воду в спасательном плотике. Наше судно, команда которого предупреждена о вашем местонахождении, подберет вас и Ланкастера с его драгоценным подарком. Удачи вам.

После полученной вводной Батяня начал приготовления к отплытию.

Измученный последними передрягами, Ланкастер равнодушно наблюдал за действиями небритого усатого человека, который сейчас имел над ним полную власть. Но властью этой он почему-то не слишком пользовался: не калечил его, не избивал, как это делали пираты. Он даже его не допрашивал. Единственное, что он сделал, связал ему руки. Кейс, который был у Ланкастера, усатый человек сейчас постоянно носил при себе, он даже привязал его ручку к своей руке — видимо, он хорошо понимал важность и ценность того, что находилось в кейсе.

Обессиленному Ланкастеру Батяня предложил воду и даже кое-какую еду, которая хранилась в холодильнике сухогруза. Странно, но теперь, когда Ланкастер был в его власти, Батяне было даже жалко этого человека, попавшего в сложную запутанную авантюру.

Ланкастер выпил воду, но от еды отказался. То же сделал и Батяня — с удовольствием выпил бутылку воды и тут же отложил пару бутылок в сторону для того, чтобы забрать воду с собой на плотик. Неизвестно было, как скоро их подберут моряки с ремонтного судна.

Под утро на горизонте Батяня увидел силуэты двух кораблей: уже знакомого крейсера международных сил по обеспечению безопасности судоходства и ремонтного судна «Россиянин». Корабли приближались к дрейфующему сухогрузу с противоположных сторон. Этот факт облегчал задачу Батяне.

— Готовься, друг, к свободе, — сказал Батяня Ланкастеру, приготавливая к спуску на воду спасательный плотик.

Усталый Ланкастер обреченно смотрел на этого решительного не то бродягу, не то пирата, понимая, что сейчас сопротивляться бесполезно.

Он, как неглупый человек, уже начинал догадываться, с кем имеет дело. Уже одно то, что по отношению к нему не было применено насилие, говорило само за себя. Этот небритый усатый мужчина вел с ним по-своему честную игру, он, как и Ланкастер, был частью системы, и его ли, Ланкастера, вина в том, что эти системы враждовали между собой.

Только сейчас, находясь на грани провала, Ланкастер внезапно начал прозревать. Он начинал по-другому смотреть на то, что с ним произошло.

Размышляя о последней своей операции, Ланкастер стал сомневаться во всем. Зачем, ради чего он рисковал своей жизнью? В любое мгновение он мог погибнуть: и тогда, когда изуверы пираты калечили его нежные пальцы, и позже, когда планировал распылить на сухогрузе радиоактивное вещество…

Неужели ради денег, ради славы — этого эфемерно неуловимого ощущения, он рисковал своей драгоценной жизнью?

Мелкая пешка в большой игре… Как часто он слышал это в общем-то банальное выражение. Но, как это часто бывает, слушая это банальное выражение, он до конца не понимал его полного смысла. До поры до времени эти простые слова как-то не доходили до души Ланкастера. Понадобились страдания, чтобы понять и оценить правдивость и мудрость этого выражения.

До своего пленения, до этого утра Ланкастеру почему-то казалось, что он — один из главных участников события мирового значения, о котором будет писать пресса, трубить телевидение. Но только сейчас Ланкастер понял, что совсем не он управляет ситуацией. И даже не его шеф Маккейн.

Но кто же тогда двигает всеми грандиозными событиями, направляя народы против народов, устраивая кровавые войны, провокации международного значения? И главное, зачем, зачем все это творится?

Глядя на чистое безоблачное небо над головой, в котором плавилось белое солнце, глядя на голубую воду за бортом сухогруза, Ланкастер вдруг остро почувствовал важность чего-то иного, от чего ему никак нельзя отказываться, того, что важнее денег, власти, славы… Что это было, пока он этого еще не мог понять.

Именно об этом думал Ланкастер, когда послушно под руководством усатого человека перебирался с борта сухогруза на спасательный плотик.

Прикрытый махиной сухогруза, Батяня быстро работал веслами, направляя плотик в тут сторону, где маячило ремонтное судно с белоснежной волнующей надписью на борту «Россиянин».

Там, на борту ремонтного судна, уже увидели спасательный желтый плотик. Видел Батяня, как с борта ремонтного судна на воду быстро спускали шлюпку, как шлюпка направлялась в их сторону. Сейчас уже, как понимал Батяня, как догадывался и Ланкастер, команда крейсера международных сил по обеспечению безопасности судоходства уже никак не могла помешать ему подняться на «Россиянина».

Перебравшись в шлюпку, а затем и на борт ремонтного судна, Батяня почувствовал, что смертельно устал. Чувство усталости валило с ног. Его обнимали моряки, гражданские люди, его поздравляли, благодарили, но, странно, Батяня почему-то не слишком-то радовался.

Передав гражданским мини-диск и драгоценный кейс, Батяня вдруг остро ощутил огромное чувство потери.

Перед глазами снова замаячил высокий краснолицый балагур Чалов, послышались его шутливые слова о сале, которое прячет от будущей жены маманя, тот самый Чалов, с которым было связано множество событий, который некогда спас на Кавказе ему жизнь… Где сейчас Чалов, где? Вспомнился Сидоркин, вечно враждующий с юрким Калмыковым… Где сейчас Сидоркин?

Ушли ребята, молодые, по-настоящему не прожившие жизнь, ушли ребята в неизвестную страну, откуда нет возврата. Красивые, сильные, верящие в свое будущее счастье.

От внезапно нахлынувшего волнения у Батяни набежали непрошеные слезы…

Накатили воспоминания, которых он в обычной повседневной жизни старался избегать.

Ему снова увиделась та опасная горная дорога, освещаемая белым светом фар бронетранспортера. С одной стороны — зияющая пропасть, с другой — подымающиеся отвесные горы, покрытые зелеными кустами, тонкими деревьями. Черная полоса асфальта, стелющаяся под колеса машины, то исчезала на ближайшем повороте, и тогда казалось, что Чалов не справится с управлением машины и они тут же рухнут в пропасть, то, появившись на мгновение, опять же исчезала перед внезапно возникшим склоном горы…

Непонятный срочный вызов в Моздок поднял Лаврова и Чалова с кроватей. Думали о новом задании. Думали об этом и тогда, когда брали с собой оружие, и позже, когда садились в бронетранспортер. Приказы не обсуждают.

Внезапный взрыв сотряс бронетранспортер. Бронированная машина вздыбилась, и тут же произошел второй взрыв. Машина медленно покатилась по наклону вниз, к обрыву.

Ему, Лаврову, и это он понял по жгучей боли, вероятнее всего перебило ногу.

Ничем не примечательный особняк в центре Могадишо внешне был все таким же, как и раньше: и клумба с пышными желто-красными цветами перед подъездом здания, и черные асфальтированные дорожки, обсаженные ровно подстриженными кустами, и видеокамеры по периметру ограждения — все это было неизменным, казалось, что никто и ничто не могло подорвать порядков этого заведения, перед входом которого красовалась табличка с нейтральной надписью «Информационный аналитический центр».

Однако внутри здания царила напряженная тишина.

Маккейн был крайне встревожен и озабочен. Причин для этого было предостаточно.

Во-первых, снова бесследно исчез Ланкастер. Отправляя Ланкастера на задание, Маккейн понимал, что определенная доля риска имелась. Одним из препятствий для выполнения важного задания была плохая погода, шторм, набиравший силу. Маккейн понимал, что в этих условиях слабенький легкий мотодельтаплан мог в любое мгновение под порывом ветра упасть или в море, или на палубу сухогруза. Хорошо если в результате падения Ланкастер оставался живым, а если нет…

Но в любом случае судьба Ланкастера в конце концов не сильно волновала Маккейна, гораздо больше его тревожил груз, находящийся в кейсе.

Прохаживаясь взад-вперед перед включенным телевизором, Маккейн с волнением и тревогой слушал и заодно наблюдал за событиями в море, передаваемыми в онлайновом режиме с борта крейсера международных сил по обеспечению безопасности судоходства.

Видел Маккейн, как на шлюпке к борту сухогруза поплыли специалисты по мониторингу радиоактивности и, естественно, журналисты, увешанные фотоаппаратами и телекамерами. Видел Маккейн, как рыскали по всему сухогрузу журналисты и специалисты, а затем возвращались на борт крейсера все на той же шлюпке.

Все это время недалеко от сухогруза маячило российское ремонтное судно. Маккейн понимал хитрый замысел русских — никак пока не вмешиваться в события до полного выяснения всех обстоятельств как захвата сухогруза пиратами, так и последующего крушения. Русские как бы предоставили журналистам полное право расхлебывать ими же заваренную кашу… Скандал, все время надуваемый и раздуваемый прессой, должен был чем-то закончиться.

Но где находился Ланкастер? Судя по всему, его на борту сухогруза не было.

Этот вопрос интересовал Маккейна. Волновала его и судьба двух бочек с радиоактивными веществами. Маккейн хорошо был осведомлен о том, что радиоактивные вещества для временной безопасности окружены толстой свинцовой оболочкой, задерживающей смертельные дозы радиации, каждая бочка была весом более трехсот килограммов. Одному человеку с ней никак не управиться, и если после взрывов контейнеров от бочек нигде ничего не осталось, то получается, что они просто бесследно испарились, не оставив после себя никакой радиации…

Видел Маккейн, как с борта крейсера была отправлена шлюпка с пострадавшими моряками.

Но настоящим шоком для Маккейна был факт появления Ланкастера перед журналистами на борту крейсера.

Увидев на экране телевизора Ланкастера, Маккейн похолодел. Это был конец. Не только бесславный конец грандиозной операции, но и бесславный конец его, Маккейна, карьеры.

Широко открытыми глазами, наполненными ужасом, Маккейн смотрел на экран телевизора. Маккейн ждал первого интервью Ланкастера. Он должен был раскрыть перед журналистами все карты.

Но, как это часто бывает, реальная жизнь преподнесла Маккейну свои неожиданные уроки.

С удивлением Маккейн слушал слова Ланкастера о невероятных событиях. Внимательно глядя в видеокамеры журналистов, Ланкастер говорил то, во что Маккейн никак не мог поверить, но во что полностью поверили тележурналисты:

— Как ученый известного всем фонда Торота, я также обеспокоен судьбой загадочного груза, находящегося на сухогрузе «Михаил Шолохов». Естественно, что, как и многие, я неоднократно слышал и даже читал в газетах информацию о возможном нахождении на борту сухогруза радиоактивных веществ. Тем более меня интересовала обстановка на судне после загадочных взрывов.

Но у меня имелся свой взгляд на судьбу груза. Если у всех вас интерес к грузу был связан с радиоактивностью, то я хорошо понимал, что характер загадочного груза мог быть совершенно иным. Как специалист фонда Торота, как ученый, занятый исследованием распространения среди африканского населения различных заболеваний, я предположил, что груз мог иметь химическое или, даже страшно представить, бактериологическое происхождение. Об этом почему-то никто не задумывается и не задумывался.

Глядя на спокойное лицо Ланкастера, слушая его ровный уверенный голос, Маккейн не верил своим глазам. Судя по всему, Ланкастер ловко заметал следы. Он спасал не только свою задницу, но и задницу Маккейна.

— На свой страх и риск я должен был проверить экологическую обстановку вокруг сухогруза. Вероятность химического или бактериального заражения после взрывов была огромна. Для примера я должен вам сообщить, что и по нынешний день непонятна природа появления в Африке СПИДа, некоторые факты свидетельствуют, что СПИД — результат новейших биологических разработок, по непонятной причине вышедших из-под контроля. Случайность это или закономерность — вопрос остается открытым. Я предположил, что нечто похожее могло произойти и сейчас на борту сухогруза «Михаил Шолохов». Поэтому, как вы все понимаете, для меня вопрос изучения экологической обстановки, подчеркну, не радиационной, а экологической, был вопросом жизни и смерти.

К сожалению, мы сейчас обращаем большое внимание на вопросы безопасности населения, связанные с повышенной радиацией, но абсолютно не обращаем внимания на безопасность населения, которое в любой момент может пострадать от различных видов бактериального или иного вида оружия. Как ученый и специалист фонда Торота, я вплотную занят этими проблемами, представляющими огромные угрозы всему человечеству, вступившему в новую эпоху глобализации.

— Но каким образом вы очутились на борту российского ремонтного судна? — следовал вопрос журналистов.

— Вы и без меня прекрасно знаете о штормовом ветре. Во время забора проб воздуха мой мотодельтаплан потерял управление. Было крушение мотодельтаплана, падение на палубу сухогруза. Под утро меня на спасательном плотике подобрала команда российского ремонтного судна. Кстати, я благодарен российским морякам, которые не причинили мне никакого вреда на борту судна.

— Что вы можете сказать о радиоактивном следе на борту сухогруза?

На этот вопрос Ланкастер всего лишь пожал плечами:

— Вы только что сами искали этот радиоактивный след. Вы нашли его? Возможно, это вас и огорчает, но я должен сказать, что я — специалист совершенно иного профиля, с радиацией я знаком понаслышке и к ней не имею никакого отношения. Я могу вам рассказать о характере вспышек малярии среди африканского населения, могу даже рассказать свою версию о характере появления СПИДа, но не более того. Все это отдельная тема.

Маккейн был ошарашен, как ловко выкручивался Ланкастер из этой, казалось бы, безвыходной ситуации. Безусловно, Ланкастер оказался специалистом высочайшего класса.

Выключив телевизор, Маккейн уселся в кресло и стал размышлять о том, куда мог подеваться кейс с драгоценным грузом.

Вполне возможно, как думал Маккейн, Ланкастер и в самом деле потерпел крушение, когда во время шторма пытался распылить радиоактивное вещество на палубе сухогруза. Упав на палубу, Ланкастер уже не смог провести задуманное и заранее запланированное в реальность. Ланкастер и в самом деле был не глуп, понимал, что, распыляя отравляющее вещество, находясь рядом с ним, он гробит свою драгоценную жизнь. Радиоактивная грязь обязательно попала бы и на Ланкастера. После чего дни его были бы сочтены.

Следовательно, как размышлял Маккейн, Ланкастер сознательно или бессознательно избавился от кейса, выбросив его в море. Или же этот кейс был им потерян во время захода мотодельтаплана над палубой сухогруза. Третьего было не дано.

Во всем остальном все срасталось: спасательный плотик в море, борт ремонтного судна, освобождение из лап русских моряков…

Да, провал многоходовой операции по дискредитации Росатома был явным. Но, как ни странно, Ланкастер частично прикрывал этот провал. Он ни словом не обмолвился о радиоактивности, он выводил из игры не только себя, но и всю многочисленную команду.

Но где же, куда могли подеваться бочки с радиоактивными веществами?

Размышления Маккейна прервало появление помощника, все это время находящегося в своем скрытом от посторонних людей кабинете.

— Сэр, вас просят к телефону.

— Кто меня просит? — Первое, о чем подумалось Маккейну, это предстоящий сложный разговор со своим непосредственным начальством.

— Звонок поступил из России.

— Что-о? — не поверил услышанному Маккейн.

— Вам звонит какой-то господин Сорокин. Он говорит, что вы с ним знакомы. Вы познакомились с господином Сорокиным на последней международной конференции по изучению климатических изменений за последние годы.

Только сейчас Маккейн вспомнил о знакомстве с обаятельным, разговорчивым, добродушным господином, с которым в конце беседы обменялись визитками.

Взяв из рук помощника телефонную трубку, Маккейн услышал знакомый веселый голос русского балагура:

— Здравствуйте, господин Маккейн. Сегодня утром, просматривая визитки, я случайно наткнулся на вашу визитку. Мне с радостью вспомнилось наше знакомство, наши интересные беседы. Не скрою, господин Маккейн, что одной из причин, побудившей меня потревожить ваше спокойствие, было то обстоятельство, что вокруг сухогруза «Михаил Шолохов» в последнее время появилось множество слухов, различных догадок, я бы даже сказал, множество грязных сплетен, связанных с какими-то радиоактивными веществами. Поверьте, все это кладет недобрую тень на репутацию нашей страны.

Вот я и подумал, что вы, находясь, так сказать, в центре события, в Могадишо, смогли бы мне лично, по старой дружбе объяснить или хотя бы прояснить эту запутанную ситуацию, возникшую на ровном месте.

О-о, Маккейн был матерым волком. Он понимал, что звонок русского балагура был не простым звонком простого любопытствующего человека. Это была мягкая разведка настроений. И не только Маккейна. За этим вежливым разговором скрывалось совершенно иное.

Во-первых, русские хотели узнать, собирается ли Маккейн, а следовательно и его руководство, раздувать и дальше международный скандал, связанный с радиоактивным следом на борту сухогруза. Вполне возможно, что у русских на руках сейчас появились козыри и эти козыри они в любое мгновение могли продемонстрировать перед мировой общественностью.

Во-вторых, русские давали понять, что ни им, ни руководству Маккейна этот скандал не нужен да и не выгоден.

— Я очень и очень рад вашему звонку, как рад и тому факту, что вы меня помните, — сказал Маккейн, осторожно подбирая слова. — Поверьте, господин Сорокин, эта неприятная для вас и для нас ситуация вызвана желанием журналистов создать сенсацию. В погоне за рейтингом журналисты готовы пойти на что угодно. Сами понимаете: папарацци доводят до истерик не только голливудских девиц, но и политиков. Я думаю, что после сегодняшних сообщений об отсутствии радиоактивности на борту сухогруза «Михаил Шолохов» весь этот мнимый скандал тут же будет погашен.

— Я полностью с вами согласен, господин Маккейн, — русский балагур был сама доброжелательность. — Я вам скажу, что специалисты второй древнейшей профессии совершенно обнаглели в нашем свободном мире. По секрету скажу, что совсем недавно они умудрились нашего премьер-министра развести с любимой женой и тут же женили его на чемпионке мира по художественной гимнастике. И эту скандальную информацию они запустили в центральной газете. Представляете, какой был шок в администрации премьер-министра. Сначала там подумали о какой-то международной провокации. Потом оказалось, что журналисты курили в курилке и один из умников от делать нечего предложил сюжет, который смог бы поднять рейтинг газете. Второй умник тут же расписал красочно сюжет, придумали даже священника, который якобы освящал брак премьер-министра с новонареченной невестой. На следующий день после выхода в свет газеты толпа журналистов-международников из различных агентств хлынула как в редакцию газеты, так и в пресс-центр администрации премьер-министра… Так что ничего странного в событиях последних дней, как мне думается, не было. Единственное, что могу добавить, это тот факт, что судьбой «Михаила Шолохова», так называемым радиоактивным следом всерьез заинтересовались специалисты МАГАТЭ. Из Вены, где, как вам известно, находится штаб-квартира МАГАТЭ, в наш адрес пришел запрос. Думаем, что аналогичные запросы поступили и другим странам ядерного клуба. Специалисты из МАГАТЭ также обеспокоены негативной информацией, гуляющей в различных средствах массовой информации. Думаю, господин Маккейн, что с вашей помощью мы сможем успокоить общественное мнение. Этот вопрос актуален еще и потому, что как вашей стране, так и нашей нужно развивать ядерную энергетику. Как говорят специалисты из МАГАТЭ, на сегодня альтернативы ядерной энергетике нет. Глобальное изменение климата, вызванное экологическим загрязнением, тем же парниковым эффектом, все это требует серьезного подхода.

— Я полностью с вами согласен, — ответил Маккейн.

— Кстати, в будущем году в Москве планируется проведение международной научной конференции по изучению альтернативных источников энергии. Не хотели бы вы в ней поучаствовать? Я постараюсь достать для вас приглашение. На этой конференции мы смогли бы с вами не только встретиться за чашечкой кофе, но и обсудить некоторые, на мой взгляд, интересные совместные проекты, обоюдовыгодные нашим странам, — продолжал заливаться соловьем Сорокин.

Маккейн невольно улыбнулся.

— Я подумаю, — ответил он. — Предложение ваше будет изучено. Во всяком случае, я сделаю все возможное, чтобы лично встретиться с вами. Со своей стороны я также приготовлю кое-какие интересные разработки. Всего вам доброго, господин Сорокин. Я очень рад вашему звонку. Кстати, как всегда, вы меня развеселили разговором о проделках журналистов в вашей стране. Ваши папарацци, как я понял из приведенной вами информации, люди веселые.

— Я думаю, что и в вашей стране ваши журналисты проделывают такие же аферы. Я рад нашей беседе, в результате которой, как я надеюсь, мы пришли к компромиссному мнению. Здоровья вам, господин Маккейн, хорошего настроения.

На этом разговор был закончен.

Усталый Маккейн передал телефонную трубку в руки помощника и, сидя в кресле, закрыл глаза.

Он думал сейчас о предстоящем разговоре со своим начальством. Разговор предстоял серьезный и сложный. Но, как ни странно, беседа с Сорокиным, его последнее предложение о будущей встрече в Москве открывали новые перспективные направления в его многогранной деятельности. Это неожиданное предложение было козырем в руках Маккейна во время предстоящего разговора со своим непосредственным начальством.

Сейчас, после телефонного разговора с веселым русским, ситуация не казалась безвыходной.

Ночью после того, как крейсер международных сил по обеспечению безопасности судоходства скрылся за горизонтом, к сухогрузу вплотную приблизилось российское ремонтное судно. На борт сухогруза переправилась группа специалистов-ремонтников, принявшихся за устранение неполадок судна. Хотя повреждения и были значительными, но — и это было главным — они не затронули двигательные установки и основное электрооборудование.

Ночью по указанным капитаном сухогруза координатам с борта ремонтного судна был спущен глубоководный аппарат новейшей разработки «Нептун».

Управляя дистанционно аппаратом с помощью джойстиков, специалисты-подводники быстро обнаружили на дне моря две бочки с радиоактивными веществами. Захватив бочки манипуляторами, специалисты-подводники тут же подняли бочки сначала на поверхность моря, а затем и на борт ремонтного судна.

Через пару дней после ремонта корабли разошлись. «Михаил Шолохов» отправился в ближайший порт для разгрузки контейнеров. Ремонтное судно уплыло к российским берегам.

Долгий фрахт — перевозка различных грузов из одного международного порта в другой. Также долгим фрахтом называется перевозка международных грузов, осуществленная автомобилями и самолетами.

Информационные войны ведутся с незапамятных времен. Сознательный обман населения властями — явление не новое. Типичный пример — поражение войск Наполеона во время похода в Египет. Вернувшись во Францию, Наполеон объявил о своей победе. По случаю этой победы были даже выпущены медали с изображением Наполеона… Этой ложью Наполеон укрепил свою власть.