В уютном и красивом голландском курортном городке, среди дюн и цветочных плантаций, разыгрывается трагедия: муж, преуспевающий предприниматель, убивает ножом для вскрывания писем горячо любимую (и любящую) жену, с которой много лет прожил в, казалось бы, счастливом браке. Нет, это не детективная история, и следствие заканчивается, едва начавшись. Писательница пытается провести здесь другое расследование: как получилось, что двое любящих людей не могут ни раскрыть себя друг другу, ни услышать друг друга, и эта закрытость, это молчание в конце концов приводят их к краху.
Книга Маргрит де Моор имела сенсационный успех, переведена на многие иностранные языки, сейчас ее читают во всем мире.
1.0
Он каждый день встает в полседьмого. За несколько минут до будильника без какого-либо усилия открывает глаза и начинает медленно осознавать происходящее. Лежа неподвижно, ощущает привычные запахи, приятное тепло и, главное, положение кровати по отношению к окнам, двери и стенам спальни. Затем в его сознании всплывают детали: две изящные эротические гравюры Ирокейзу, что висят слева над головой.
Стоит ему только как следует прийти в себя, как подкрадывается обычное неясное беспокойство, заставляющее мозг работать. Он отметает назойливый вопрос о том, зачем он живет. Разве об этом он мечтал в детстве! Куда только что девается! Чушь, ерунда! Он никогда не представлял собой ничего особенного. Был мальчиком-отличником, каждую зиму проводил дома недели по три из-за тяжелой ангины. Нет, видно, что-то другое засело в голове.
Над шторами пролегла полоска света. За окнами еще тихо. Как пройдет сегодняшний день? Постепенно он вспоминает: кажется, ничего неприятного, на утро запланированы две операции, начало, как обычно, в восемь часов. В том и другом случае речь идет о неосложненной катаракте. Пациентам обоим за восемьдесят, но старики еще крепкие, решили вот починить себе глаза. Когда через час с небольшим я войду в операционную, один из них уже будет лежать на столе, укрытый простынею.
Пока мой ассистент вводит в плечо больного анестезию, мне подают халат и перчатки. Затем я сажусь на свое место возле операционного стола и вкалываю две прочные иглы: одну в верхнее, а другую — в нижнее веко. Установив клемму, которая должна держать глаз широко открытым, я протягиваю нить по верхнему краю слизистой оболочки. Между тем глаз, похожий на выкаченное око огромной мертвой рыбы, неотрывно смотрит на меня. Слегка дергая за нитку, я смогу в случае необходимости корректировать его положение. Теперь придвинуть поближе подставку с микроскопами: с одним работаю я сам, другой — для хирургической сестры. Она всегда по правую руку от меня, стоит в головах у пациента. Но вот подают ножницы, и я приступаю. Действуя фактически на ощупь, я контролирую ход операции с помощью аппаратуры. Микроскоп показывает, что насечки выполнены филигранно. Перетянув сосуды, я предупреждаю возможность кровотечения.
У него с детства было отвращение к крови. Всегда накануне Пасхи, в субботу утром, мать ловила и зажимала между колен самую жирную и крупную курицу-леггорн. Она была быстрая и решительная, его мать, а нож всегда точила заранее, на кухне, на кирпичном крае окна. Подбегает одна из сестренок и поднимает упавшую на кафельный пол голову, а сам он, минуту назад удалившийся с заносчивым видом, смотрит из своего угла во все глаза, как в подставленное ведро льется кровь, льется до тех пор, пока не перестанет биться обезглавленная тушка. «Хочешь добавки?» — бывало, спрашивал отец за обедом на следующий день. На что он утвердительно кивал головой и окунал жирные пальцы в миску с тепловатой водой, в которой плавали цветочные лепестки. Все время, что он себя помнит, он хотел стать врачом.
Ночной сумрак тает. Рядом с ним спит Нелли, положив под щеку кулак. Ему известно, что не только сейчас, в зыбком мареве пробуждающегося летнего дня, но и в непроглядные декабрьские ночи возле ее губ пролегает довольная складочка. Нелли еще вовсю спит и видит сны. Она уверяет, что ей снятся ее повседневные заботы, всегда лишь то, чем она была занята накануне.
«Я стояла на коленях и разворачивала возвращенный заказ, — рассказывает она. — Осторожно сняла бумагу и достала дорогую тарелку из цветного делфтского фарфора. На ней оказалась трещина».
Нелли, похоже, одно из самых незатейливых созданий на земле.
Сладко зевая, он возвращается к действительности. Итак, на сегодня довольно. Хорошо выспался, хорошо помечтал, отвел душу, сон позади, пора вернуться к своему привычному «я» и в собственный дом. Да, в свой дом. Когда-то им удалось весьма дешево сторговать этот скворечник. Подняв воротники повыше, они ходили вокруг него, ветер тогда дул с моря, в окна спальни, их было, правда, почти не видно из-за серо-коричневого камыша, устилавшего крышу. Но они уже тогда смотрели глазами будущих владельцев. Дом для семьи, которую только еще предстоит создать. Внутри старые шкафы, подвал, очаг с отличной вытяжкой. Ты не будешь одинок.
Теперь, когда их сыну без малого двадцать лет, Нелли снова пошла работать. Четыре раза в неделю она торгует; и особенно летом, в курортный сезон, деньги так и текут в ее беспечные руки. Возвращаясь домой после дня, проведенного в больнице, он медленно съезжает на машине по трассе Дёйнвэх. Подсвеченная витрина магазина Нелли виднеется внизу, у подножия дюны. Он останавливается на перекрестке у светофора как раз в тот момент, когда она открывает ее. Эрика она, конечно же, не видит. Слегка наклоняется вперед и осторожно берет в руки хрустальное блюдо.
— Я вас не слишком обременяю? — беспокоится покупатель.
— Нет, ничуть, — любезно отвечает Нелли.
— Оно правда единственное?
— Безусловно. Эта фирма никогда не торопится с поставками. Я удивилась, когда обнаружила его в последней партии.
Нелли открывает малиновую дверцу и выходит из-за прилавка, на ходу продолжая объяснять, и как раз в эту минуту все внутри освещается огнями с улицы. Она наклоняет корпус вперед.
Во сне она приваливается к нему, при этом смешно всхрапывает и, не просыпаясь, одной рукой обнимает его за плечо. Он знает, что она, даже когда спит, чувствует время и не меньше его следит, чтобы утром он в нужную минуту освободился из ее объятий.
Что это за встроенный механизм управляет мной? Я с первого взгляда ощутил потребность следовать ее невозмутимой поступи. И теперь она заведует бельем, обустраивает дом, собственноручно белит стены и оклеивает их обоями.
«Как ты смотришь на то, чтобы провести отпуск на Дордони[1]?» — спрашивает она во время ужина при свечах. Он прижимается небритой щекой к ее лицу, отвечая на ее уверенный тон молчаливым благодушием. Многие годы они спят вместе. Он и понятия не имеет, какого размера носит носки. Уходя на работу, ему самому приятно бывает сообщить ей, своей первой любви, во сколько вечером он думает вернуться домой. Ей даже не нужно спрашивать.
Его дом, сын. Уже двадцать лет жена пытается развести сад на верхушке дюны. Она разравнивает почву и раскладывает на ней бурый навоз. С выражением терпения и в то же время сдержанной ярости на лице она вбивает колышки и сажает розы, которые по идее должны цвести по два раза в год. Однако ничто не держится здесь дольше одного лета.
Как это ей удается убедить его, что с их сыном все в порядке?
Если тебе непременно нужны цветы, Нелли, на этом истерзанном ветрами холме, пониже наклоняйся, поверь мне, я прожил всю жизнь в этом поселке, наклоняйся низко-низко, до самой земли, и тогда ты увидишь их, скромные звездочки лютиков.
Полседьмого. Срочно пора подниматься.
Он идет в ванную и принимает душ. Затем ставит кофе, съедает пару бутербродов, а когда открывает дверь на террасу, на руки ему падают капли, и от этого вспоминается гроза, что была под утро. Что ж, очень вовремя. Последние несколько недель весь поселок изнемогал от невыносимой жары. Он прислоняется спиной к влажной стене и оглядывает окрестности, прилегающие к дому: вон церковь, ратуша, гостиничные здания, голубая табличка-указатель, на которой написано «К морю». Все вдруг как-то переменилось, замерло в заброшенности под прохладным, затянутым тучами небом, словно игрушка ребенка, который, утомившись, наконец улегся спать. Он поеживается от озноба, но настроение у него отличное. Жара спала, а вместе с ней ушло и то неясное неприятное чувство, какое-то раздражение, которое, как он вспоминает, витало в поселке уже давно, не только это лето.
Вчера оно достигло предельного накала.
Просидев весь день за закрытыми дверями и зашторенными окнами, Нелли вышла наконец на улицу. Уже сгущались сумерки — должно быть, было около половины десятого. Он испугался ее поблекшего, вдруг сильно постаревшего лица и невольно выронил из рук газету.
Она посмотрела на него так, словно хотела сказать: «Эрик, ради Бога, давай немного пройдемся!»
Он с готовностью поднялся и пошел вместе с ней по тропинке, заросшей колючим кустарником. Поднявшись вверх по лестнице, которую они сами проложили по склону дюны, она обернулась и задрала голову. Окна на чердаке их дома были широко распахнуты.
«Мы чуть-чуть прогуляемся!» — крикнула она сыну.
Ответа не последовало. Он знал, что Нелли его и не ждала. Их сын редко когда отвечает. Просто, по ее мнению, они оба должны давать понять, что все замечают: телескоп, выставленный в окне, и мальчика, который его сосредоточенно настраивает, пусть даже не его самого, а хотя бы его ослепительно белую рубашку. Их Габи слабоумный. Он помешан на луне и звездах. О чем он говорит сам с собой, остается только догадываться. Эрик и Нелли привыкли к его отсутствующему виду, к его глазам, похожим на каменные глаза статуи. Накануне дня рождения Габи Нелли всегда говорит: «Завтра ты именинник, тебе исполняется восемнадцать… девятнадцать… лет. Что тебе приготовить?» Она никогда не знает покоя. «Ты что-то сегодня бледный. Если ты всю ночь не спал, отоспись хотя бы до полудня. Что ты все улыбаешься? Брось, не дурачься, расскажи мне. Когда ты вот так смеешься, я тоже начинаю хихикать».
С трудом волоча ноги, они спустились до конца по лестнице из кусочков сосновых стволов.
Эрик даже не может вспомнить, как это они вдруг очутились перед домом Роберта Ноорта. Должно быть, не разбирая дороги прошли Бульвар Астрид и, поднявшись по склону Дёйнвэх, вышли на Старую Морскую улицу. Лишь теперь он с изумлением осознал, что они почему-то не пошли пляжем; интересно — почему? Наверное, из-за голубых и зеленых медуз, выброшенных на сушу и целый день сохнущих на жаре?
Остановившись возле калитки, он с сомнением взглянул на Нелли. Сейчас, в этот вечер, у него определенно нет никакого желания идти в гости к другу детства. Его неприязнь к Роберту ненадолго, она пройдет, так почему же надо действовать вопреки своему настроению? С некоторых пор это вошло у Роберта в привычку — сидеть и молча курить, мрачно глядя перед собой серыми глазами. Эрик знает Роберта уже не один десяток лет. Не только его, но и его семью: отца, огромного мужчину, он умер скоропостижно, неожиданно для всех, знает его мать и сестру, блеклую девчонку-ябеду, что всегда ходила в любимчиках у родителей. Раз они оба чуть не запрыгали от радости, когда эта паинька выронила из рук целый «сир-вис». Весь пол покрылся черепками, они так и сверкали в лучах солнца. Наконец-то и ей достанется хорошая взбучка!
Когда-то Эрик с Робертом учились в одном классе. Каждый год Роберту удавалось занять парту возле самой двери, он никогда не снимал куртку, лишь расстегивал ее, а после звонка первый вылетал на школьную площадку и стоял там в погоду и в непогоду, в решительной позе, широко расставив ноги, поджидая его, Эрика. Году в пятьдесят втором черты лица у друга вдруг обострились, им было тогда обоим около шестнадцати. Скулы и лоб у него выдвинулись вперед, глаза запали, он стал ужасно похож на Винсента ван Гога, и точно так же он бросил через несколько лет учебу на юриста, решив стать художником. Однажды Эрик ехал на трамвае, отправляясь под выходные домой, и вдруг увидел вдали какого-то идиота, рисующего с натуры покрытые изморосью цветочные поля. На нем было широкое длинное пальто, надвинутая на глаза шляпа, над ним кружили чайки. Несколько лет спустя, зимой 1964 года, Эрик вновь встретил Роберта, когда тот возвращался из дальних краев с женой Магдой. Непонятно, как эта девушка, такая заурядная, могла заставить его всерьез и с гордостью говорить о любви. Со мной произошло что-то странное. Весь этот год, особенно летом, я, как и все остальные, размышлял о ее исчезновении. Это ее длительное отсутствие и вызывающе-нахальное появление страшно будоражит умы всех и каждого в поселке.
Только он хотел сказать Нелли: «А не вернуться ли нам?», как подошла Магда со своей лохматой собакой на поводке. Старый черный пес тяжело дышал.
«Пойдемте чего-нибудь выпьем, — предложила Магда. — Вечер сегодня — ужас. Жар как в аду».
Она негромко засмеялась и повернулась, чтобы открыть калитку. В это мгновенье ему бросилась в глаза ее живая свежесть. Когда он шел за ней, его словно облачком окутывал аромат. Он смотрел на полные тронутые легким загаром плечи и спину молодой женщины, которые двигались при ходьбе под перекинутыми крест-накрест бретельками сарафана.
Роберт сидел на своем обычном месте. Спереди к дому у них пристроена красивая терраса — стены и пол выложены изразцами, розовые кусты в горшках, оттуда открывается вид на луг, где пасутся коровы, — но, несмотря на всю эту красоту, Роберт, Магда и собаки любят устроиться возле кухни. Когда Эрик увидел его — сидящего в покосившемся кресле возле голубоватого телеэкрана, такого худого, лоб в испарине, возле ног примостились две шавки, они тяжело дышат, высунув язык, — в нем снова возникло непреодолимое желание развернуться и уйти.
Роберт взглянул в сторону друзей и лишь едва заметно кивнул в знак приветствия. Когда появилась Магда с подносом, уставленным бутылками и стаканами, он протянул руку, и жена подала ему стакан виски со льдом.
— Как дела на заводе? — спросил, помолчав, Эрик.
Это был праздный вопрос, с таким же успехом он мог бы спросить его и про то, как дела со сбытом облицовочных панелей, алюминиевых матриц и болванок. Роберт был директором сталелитейного завода. Довольно часто, но всякий раз безуспешно он пытался объяснить Эрику механизм сделок, битв за снижение себестоимости, суть своих споров с правительством, хитрости транспортировки — словом, всю идущую с переменным успехом борьбу, которая в конечном итоге находит выражение в богатстве.
На этот раз Роберт изобразил на лице улыбку. Казалось, он отвечал лишь потому, что Эрик не отрывал от него вопросительного взгляда.
— Мы начинаем возводить новый вальцовочный цех. Если повезет, я отхвачу изрядный кусок земли у города.
Его голос звучал вяло. Он смотрел в полумрак глазами сонной мухи. Эрик подавленно замолчал, лишь досадливо отгонял рукой назойливых комаров. Из кухни доносились неясные голоса беседующих женщин. Он попытался убедить себя в том, что этот вот молчаливый истукан в кресле — тот самый Роберт, который никогда не лез за словом в карман, о чем бы ни зашла речь: о Боге, о смерти, о любви.
Они сдали вступительный экзамен у отцов францисканцев в Лейдене и приступили к учебе в гимназии. Как-то вечером возвращались на трамвае домой. Свернув в переулок, водитель резко снизил скорость. Сквозь незашторенные окна легко можно было увидеть внутренность домов, все насквозь, вплоть до задних двориков, на которых было развешено белье для просушки. И вдруг Роберт поднял голову, втянул носом воздух и произнес только одно слово: «Пожар». Чуть позже они увидели грязно-рыжий столб дыма. Все небо заволокло. Трамвай остановился возле небольшого пространства между домами.
Горел дом Герардаса. Он представлял собой нагромождение клетушек, соединенных коридорами, передняя его дверь выходила на трамвайный круг, а задняя — в проулок, где по соседству располагалась рыбная лавка. Герардас жил в этом доме вместе с двумя дочерьми, Паулой и Агнес. У девочек были черные глаза и рыжие волосы, похожие на беличий хвост. «Уж очень они странные», — говорили все вокруг про эти волосы и про всю их жизнь, вдобавок еще и с собакой, с которой, по слухам, они плохо обращались. Это была помесь дворняги с овчаркой. Сам Герардас практически ослеп, по собственной вине — он пил неразбавленный спирт.
На место пожара собралось уже довольно много народа. Часть людей стояли молча и наблюдали, другие сновали туда-сюда, вбегали в полыхающий дом и выскакивали обратно. Роберт и Эрик с удивлением наблюдали, как, не щадя себя, соседи стараются спасти столы и стулья человека, которого никто из них не звал иначе как цыганом, евреем-старьевщиком и скотиной.
Но вот они заметили самого Герардаса и его дочерей. Они сидели поодаль ото всех на стульях с выскочившими пружинами и смотрели отсутствующим взором, словно все происходящее не имело к ним никакого отношения. Возле их ног лежала, протянув вперед лапы, собака. «Она мертвая», — сказал Роберт.
Вся группа вызывала невольный ужас. Эти трое казались такими противоестественно спокойными, ко всему безразличными. Они напоминали какую-то трагическую сцену: ослепший король, две принцессы и мертвая собака. Младшая из девочек, Агнес, болтала ногой. Неделю назад Роберт рассказывал, что видел ее выходящей из моря нагишом. Эрик ему не поверил, вечно он со своими небылицами, но теперь почувствовал, что тот случай не был выдумкой. Она словно белая рыба выскочила на берег, с нее струйками стекала вода, и, не обращая внимания на стоящего мужчину, проскочила мимо и вкарабкалась на дюну. В низу живота у нее темнело большое пятно цвета меди.
Тем временем трамвай тронулся с места и поехал дальше. В тот вечер они ужинали у Роберта. Были поданы клубника и мясной салат и еще большая чаша холодного шоколадного напитка с молоком. «Я не ем клубники», — раздраженно бросил Роберт матери. После того как все встали из-за стола, Эрик сделал ему выговор, сказав, что, если он не будет есть, он испортит здоровье. Через три дня предстоял футбольный матч против команды протестантской лиги. Роберт решительно взглянул на друга и отчеканил: «Я не буду играть».
Точно таким же тоном он объявил неделю спустя о том, что отрекается от своей веры. «Я больше не участник, отхожу в сторону». Они как раз переодевались в ризнице. Готовилась заупокойная месса по маленькой дочке парикмахера, девочке едва исполнилось четыре года. Все кругом было белым: облачение священников, покрывала, цветы. Капеллан взглянул на часы и дал сигнал начинать. Все заняли свои места. Роберт взмахнул на прощанье алтарным колокольчиком и тут же удалился.
«В чем смысл жизни?» — такой вопрос задал однажды вечером Роберт. Он вел себя в тот вечер несносно. Уселся в уголок в полутемной комнате, где на столе по кругу были разложены буквы, и не хотел принимать участие в общей игре. По правилам надо было дотрагиваться до перекрещенных дощечек кончиками пальцев. Роберт поднял на смех Эрика, Нелли и Магду. Он задал свой дурацкий вопрос только для того, чтобы доказать, что он не верит в подобные забавы, вопрос был намеренно вызывающий. Тем не менее привидение дало меткий ответ. Буквы одна за другой выстроились в язвительную надпись: «В пустоте, принимаемой ее поклонниками за полноту».
Все грохнули от хохота.
Ах, какая жара, хоть бы чуть-чуть прохлады! Когда же наконец разразится гроза?! И то, что у Роберта сегодня неразговорчивое настроение, даже к лучшему.
Сжимая в руке стакан, Эрик украдкой бросил взгляд на Магду. Ее светлые, с пепельным оттенком волосы кажутся в искусственном свете почти зелеными, у нее округлые запястья и лодыжки, до недавних пор он не находил в ней ничего особенного. Теперь он с замиранием сердца следит за каждым ее движением. Болтая с Нелли, она покачивает ногой. На ней открытые сандалии с перепонкой на одном пальце, ступни у нее основательные, ногти на ногах окрашены ярким лаком. Магда единственная женщина, с которой он изменил Нелли.
Конечно, случаются такие едва уловимые сознанием мгновения, когда меня начинает мутить от непреходящей нежности жены. И как это меня угораздило предоставить ей такие права? Я пользуюсь ее любовью сколько пожелаю, и она со своим щедрым сердцем мне это позволяет. Но как мне самому оставаться спокойным при виде ее кимоно, висящего на крючке в ванной комнате, или ощущая запах подсолнухов в нашем шкафу с бельем? Как мне не сходить с ума от ее прозрачных чулок, от ее свитера, небрежно брошенных на спинку стула, от темно-розового следа губной помады, оставшегося на ее чашке? Когда я вижу эту чашку посередине стола, в голове рождается ревнивая мысль: ее нет дома! Почему же ей никогда не придет в голову заглянуть в мою записную книжку, проверить мои карманы? Когда подходит к концу вечеринка, она уговаривает меня подвезти домой одинокую подругу. Как мне отплатить ей за это ее олимпийское спокойствие: открывая перед дамой дверцу машины, я краем глаза наблюдаю, как она, наклонившись, убирает в холодильник оставшиеся продукты, при этом ее узкая юбка задирается вверх, и она ее не одергивает, хорошо зная, что через считанные минуты я вернусь…
Где-то вдали на башне пробил колокол. И снова тишина. Он взглянул на Магду — та с невинным видом рассматривала верхушки деревьев, высаженных по обеим сторонам Старой Морской улицы. С тех пор как ей оригинальным способом удалось сломать стену гнетущего молчания, которая встала между ними, он начал смотреть на себя самого иными глазами.
Сейчас она наклонилась и достала бутылку из переносного морозильника — ящик стоял возле самых ее ног.
— Вчера мы написали письмо в обсерваторию Питтсбурга, — сообщила она Нелли.
— О, — отозвалась та, — теперь у него прибавится работы. Вчера пришла целая бандероль — кажется, из Техаса.
Он понял, что речь идет о Габи. Магда стала той доброй феей, которая раскрыла перед их сыном мир и, в известном смысле, еще и небосвод. Она хорошо знает языки, и вот как-то раз подкинула парню мысль написать в крупные обсерватории. Теперь она помогает ему вести переписку. К ним домой регулярно приносят бандероли с книгами, брошюры и даже приглашения на конгрессы. Габи садится за стол и с серьезным видом распечатывает конверты, рассматривает фотографии и таблицы. Часто он просит Магду что-то прочитать ему, разумеется, в ее переводе, а потом идет к себе наверх, чтобы спрятать документацию в архиве, который хранится в тяжелом железном шкафу, в пронумерованных ящиках. «Газо-пылевая туманность на Моноцеросе», — провозглашает он вдруг ни с того ни с сего во время обеда. Или же: «Сорокавосьмидюймовый рефлектор на горе Паломар». Он отрывает напряженный взор от тарелки и небрежно скользит темными глазами по лицу напротив, лицу своей матери.
Эрик встревожился. Он вдруг заметил, что Нелли, расслабленно поникшая на стуле, бросает на подругу подозрительные взгляды. Нет, она смотрела не как женщина, которая вдруг безошибочно почуяла силу соперницы. Он распознал в ее глазах уже знакомое ему выражение. Он видел его на лицах людей, что стояли в очереди на почту, когда Магда проходила мимо со своими собачками. Все многозначительно посмотрели друг на друга, в том числе и на него. «Вон она идет, — раздался возмущенный ропот. — Ишь, на два года исчезла с лица земли, ни разу весточки о себе не подала, а вернулась — не потрудилась даже объяснить свое отсутствие, как будто так и надо…» Шел сильный дождь, на тротуаре темнели лужи. Неужели не найдется добрый человек, который наконец подставит ей подножку?
Было душно. Казалось, что сейчас, после захода солнца, воздух состоит не то из нефти, не то из рыбьего жира пополам с прогорклой солью, густые пары которой поднимаются от самого дна моря. Рядом с ним с отсутствующе-мрачным видом сидел Роберт, зажав между пальцев сигарету. Почему Нелли не уходит? Я привык полагаться на ее здравый смысл. Она из тех, кто задолго до закрытия бара чувствует, что хозяин напился, что вечер в конце дня несет с собой сырость, бледные сумерки с неуловимым привкусом отчаяния.
— Нелли, пошли.
В полном изнеможении она встала с дивана.
Плитки мостовой еще влажные после дождя. Песок у подножия дюны немного потемнел. Эрик наслаждается сумрачностью утра, которая дарит ему иллюзию, будто сейчас сентябрь и вновь начинаются занятия в школе. Бодрое настроение первого школьного дня. Костюм отутюжен, в руках новый кожаный портфель, пахнущий, как он теперь знает, формалином. Через какие-то двадцать минут он доберется до больницы.
Въезжая на Старую Морскую улицу, он с удивлением замечает собаку Магды, стоящую возле калитки. Это тот самый симпатяга, которого ласковая хозяйка каждый вечер укладывает на детский матрасик в кухне, а в сырую погоду накрывает сверху шубой, в которой уже неудобно ходить, — сейчас он весь промок и продрог. Эрик резко выворачивает руль и тормозит.
Странно, что пес меня не узнает, думает Эрик. Я друг дома, почему же он при виде меня не виляет радостно хвостом? Привет, старина, расскажи, как дела? Почему ты целую ночь провел на улице? Почему нет огня у тебя в глазах? Пес не реагировал. Только в ту минуту, когда Эрик прекратил гладить его по голове, он словно очнулся и начал суетливо оглядываться вокруг. А потом вдруг взвыл, коротко, но так, что кровь застыла в жилах, — это было похоже на крик тяжелобольного. Господи помилуй! Эрик бросается со всех ног к двери, ведущей в кухню, и находит ее незапертой.
Там витает запах сушеных слив, выращенных в своем саду, домашнего торта, свежевыглаженного белья, намытых шампунем и аккуратно подстриженных комнатных собачек. Магда переводчица. Досадуя на свою сидячую работу, она вскакивает порой и быстро-быстро принимается за какое-нибудь дело, чтобы размять мускулы. Эрик заходит в коридор. Проходя мимо гостиной, он видит в открытую дверь на полках расставленные не по порядку художественные альбомы, некоторые из них лежат на полу в раскрытом виде, чувствуется, что здесь серьезно увлекаются искусством. Роберт владелец завода. Он знает все о французской живописи, это означает «от истоков до Сезанна», потому что «после» Сезанна, как он говорит, все пошло шиворот-навыворот. Случались вечера, когда Эрику из деликатности приходилось опускать глаза, если Роберт повышал голос и слишком уж расходился. А вот по этой лестнице он поднимался лишь считанные разы.
Дверь в спальню открыта. Он идет осторожно, повинуясь инстинкту, ступает на цыпочках. Он уже давно почувствовал, что это его вторжение — неотвратимая неизбежность, назначенная ему вопреки его воле. Он слышит знакомое сипение и свист: две собачки породы пекинес уже успели состариться и дышат тяжело. Странно, что, войдя, он сосредоточил все свое внимание на этой парочке: они забились под стул, лежат и дрожат там, выглядывая из-под складок шелкового сарафана с бретельками крест-накрест. Он долго-долго не отводит от них взгляд, так долго, что кажется, время остановилось. Но в конце концов приходится.
Магда лежит на полу. Кружевная не то комбинация, не то нижняя юбка, складками обхватившая ее талию и бедра, вся пропитана красным. Должно быть, она сползла с постели, пока ее кололи ножом, — на это указывает кровавый след на простыне. Похоже, она пыталась перевернуться на живот, при этом волосы упали ей на лицо. Опустившись возле нее на колени, Эрик смотрит внимательно и видит, что в последние мгновения своей жизни она хотела закрыть глаза. Он врач. Несмотря на то, что истерзанная грудь говорит сама за себя, он щупает пульс. Ее тело уже холодное.
Привычный путь на работу. Выезжая, знаешь, что со скоростью сто сорок километров в час проскочишь поля окрестностей Рейнсбюрха, пронесешься мимо старой, заброшенной трамвайной линии, мимо бывшего кафе. У него уже вошло в обычай въезжать в город в половине восьмого.
Молодая секретарша протягивает список предстоящих на сегодня операций. Операционная номер восемь. Мне нравится ее округлая ручка, пальцы, сужающиеся к концам, аромат, красноречиво свидетельствующий о том, какая она вся чистая и намытая. От густых ресниц падает тень на слегка тонированные щеки, возле губ проходит едва заметная морщинка — след весьма глубоких и противоречивых эмоций. Но полюбить эту женщину — нет, это невозможно.
Работа предстоит довольно простая. Люди обычно удовлетворены результатами хирургического вмешательства, произведенного за умеренную цену. Правда, порой случаются драмы. В канун Нового года всегда приходится дежурить. Как-то привели семнадцатилетнего рецидивиста. При том что у него уже не было одного глаза и части правой руки, и года не прошло, как он опять побывал в переделке. Эрик решил для себя, что изувеченные нос и скулы — не в его компетенции, но глаз надо было спасать. С профессиональной ловкостью он извлек стекло и инородные тела, обработал глаз больного дезинфицирующим раствором, наложил шов, который за три недели должен был постепенно рассосаться сам собой.
Забывшись, он поднял глаза. Роберт! Эрик так и знал, что он где-то тут, сидит на полу, скрывается за распахнутой дверью.
Роберт в нижнем белье сидит, прислонившись к стене, поджав под себя одну ногу и вытянув вперед другую. Кажется, он ранен. Эрик подходит к нему и, присев на корточки, осматривает его руку. На левом запястье несколько неглубоких порезов, течет кровь. Потеря крови совсем не смертельная, но этого достаточно, чтобы человек временно выключился из хаоса реальности.
Он глядит туманным взором и называет друга по имени:
— Эрик.
У его ног валяется нож с узким лезвием. Эрик внимательно осматривает его, ничего не понимая, и наконец задает вопрос:
— Что произошло?
В ответ лишь усталый жест.
— Так, ничего… абсолютно ничего.
На самом деле это не нож, а серебряный кинжал. Предмет непонятного предназначения, который Эрик никогда прежде не видел в доме. Лезвие, кажется, чем-то слегка запачкано.
— Странно, — произносит вслух Роберт.
— Что странно?
— Да этот нож для вскрывания писем.
— В чем он измазан?
Вместо ответа Роберт как-то непонятно ухмыляется, выбрасывает вперед вторую ногу и снова скрывается в алькове затмения рассудка. Эрик очень хорошо понимает его хитрость. Он старается выиграть минуты, протянуть время. Действительно, нет причин спешить. Почему бы и мне не подыграть ему? Слышно, как внизу на улице завелся мотор, затем машина с ревом уехала. Спокойствие. Скоро я начну звонить. Позвоню домашнему врачу и в полицию, скажу: «Произошло нечто ужасное. Немедленно приезжайте. Адрес: Старая Морская улица, номер дома не помню, восемь или десять, тут еще возле калитки собака стоит как вкопанная».
Комната вся светлая и холодная. Окно раскрыто настежь. Эта серая влажная погода, похоже, надолго. Его потянуло закурить, несмотря на то что он уже много лет расстался с этой привычкой, просто иначе трудно будет вынести общество друга детства. Этот кровожадный идиот устроился сейчас на полу. Скоро Эрик подойдет к телефону и станет бить тревогу. Роберту это придется не по нутру. Он, несомненно, решил в ближайшие несколько часов упрямо стоять на своем: смерть Магды Резковой, рожденной 20 ноября 1938 года под Брно, в Чехословакии, эмигрировавшей в 1947 году вместе с матерью в Квебек, в Канаду, в 1963 году вступившей там же в брак с серьезным голландцем, пишущим маслом пейзажи, ему абсолютно до лампочки.
Эрик поднялся и прислонился головой к стене.
Стоит Эрику закрыть глаза, как в памяти возникает Магда, выглядывающая из-за облепленной снегом фигуры мужа.
Это было вечером 22 января 1964 года. Роберт пришел, чтобы представить ее им, ему и Нелли, Эрик до сих пор хорошо помнит эту дату, потому что в ту самую ночь родился их сын Габриэл. Итак, Роберт стоял в дверном проеме. Погода была промозглая, по склону дюны летела, кружась, снежная поземка. Гости поднялись по лестнице наверх, Роберт шел первым. В свете лампы, укрепленной над входом, его лицо казалось белым как мел, возле рта клубился пар. Топая у порога каблуками, он почему-то засмеялся с ненатуральной веселостью, затем отступил в сторону и втолкнул в прихожую свою законную супругу.
На первый взгляд она показалась Эрику похожей на служанку — маленького роста, в вязаной зеленой шапочке. Улыбалась открытой и дружелюбной улыбкой. Эрик пожал ей руку, скрывая разочарование.
Днем он совершенно случайно встретил Роберта в поселке. Они не виделись более года, и потому Эрик не сразу решился окликнуть его. Насколько ему было известно, друг его находился в Нью-Йорке, где при помощи наследства, полученного от отца, собирался сделать блестящую артистическую карьеру.
— Эрик!
Человек в лиловом пальто, шедший ему навстречу, неспешно пересек дорогу, втолкнул его в ближайшее кафе и заказал жареную рыбу и вино.
— Ну и дыра! — сказал он, оглядевшись, и принялся рассказывать другу о женщине, на которой он был вот уже месяц как женат.
Магда не погибла в самую холодную зиму своего детства. Ей было тогда не больше шести-семи лет, этакий крохотный запуганный комочек. При том что аэропорт, возле которого они жили, наполовину разбомбили, она осталась жива. В августе 1947 года Магда и ее мать погрузились на шведский военный корабль «Гойя» и, совершив трехнедельный вояж по темно-зеленой океанской глади, причалили к восточному пирсу порта Галифакс. По мнению матери Магды, это было достаточно далеко от Европы.
Девочка с узкими зелеными глазами выросла в провинциальном городке Гаспе, где все говорили по-французски. Сохранилось несколько фотографий ее и матери. На одной из них Магда сидит за партой, на другой она на коньках, а вот — верхом на ослике на пляже залива Св. Лаврентия, маленькая девочка, в гольфах или носочках. А вот здесь уже лето, Магде восемнадцать, у нее длинные загорелые ноги и копна светлых волос с пепельным оттенком.
Магда росла рассеянной. Дважды ее сбивала машина. Ее подбирали на улице, и в себя она приходила уже на больничной койке с решетчатыми спинками. Был случай, когда она проснулась, но не совсем пришла в себя. День за днем лежала без движения с открытыми глазами, не отрывая взор от стены, к которой был прикреплен плакат с изображением купающихся слонов, и казалось, ей было этого вполне достаточно. Гигантские животные, приподняв хоботы, показывали свои чудовищные клыки, но при этом подмигивали и дружески улыбались ей. Она вполне довольствовалась этой частичкой вещественного мира, и как-то раз вечером врачам показалось, что она не доживет до рассвета.
По-прежнему в пальто, друзья стояли в углу у стойки бара. Эрик знал, что у него нет времени так внимательно выслушивать историю жизни неизвестной ему женщины. Но уют, который создавали круглая железная печь, аромат сигарет, бутылки, выставленные возле подсвеченного желтым зеркала, словно оглушил его. Люди, воспитанные в религии, всю жизнь впадают в гипноз от сияния свечей. К тому же выяснилось, что оба они умирают от жажды и голода. Они заказали по второму кругу то же самое. Пропустив несколько стаканов, Эрик снова мог без смущения смотреть в лицо друга, его физиономия стала казаться ему такой же симпатичной, как и прежде. Снова он обо всем рассказывает, делится секретами. Эрику импонирует прошлое жены друга, да и сама она как человек.
«То, что со мной произошло, очень странно, — рассказывал Роберт. — Я ведь никогда не собирался жениться, не хотел завести семью, даже смешно было представить себе, что хочешь не хочешь, а придется спать всегда с одной и той же женщиной. К тому же большинство подружек у меня были темноволосые — случайно, конечно, я их не специально выбирал. Но любил их больше всего за то, чего они не делали. Они никогда не упрекали меня, что я уходил и возвращался, не принимали всерьез мою вдохновенную ложь о том, что, дескать, такого у меня ни с кем раньше не бывало, не мчались босиком, с развевающимися волосами по улице после ночной ссоры, никогда не жаловались, когда мы занимались любовью, и сами не вонзали мне ногти в спину. Знаешь, немало ведь есть парней, которые, когда все кончится, выкурят сигаретку и торопятся улизнуть. От этого возникает ненависть. Нет, я всегда оставался на ночь, а когда засыпал, они клали голову мне на плечо, закидывали свою горячую ногу на мою, и при этом меня не раздражало, что они похрапывали, посапывали, вскрикивали во сне. Но завтракать я не оставался. Стоило только рассвету забрезжить за шторами, как я уходил. Манящий запах кофе не мог меня остановить. Когда я шел по улице, первые лучи солнца светили мне в лицо, и с каждым шагом мне становилось все легче и радостней. Тяжкий труд был окончен, его неотвратимость больше не тяготила, и вот я снова один, сам с собой. Почему людям так нужно присутствие другого рядом, для меня оставалось загадкой».
В этот момент рассказа его оживленное лицо немного омрачилось.
«В июне я поехал на север, — продолжал он. — Я хотел увидеть Великие Озера, горный хребет Аппалачей, морское побережье Канады. Как мы встречаемся с настоящей любовью? Вполне буднично, словно ничего особенного не произошло. Вот так и я заглянул однажды в кафе на пляже, пропустить кружку пива. Впервые у меня появилась возлюбленная с копной выгоревших на солнце светлых волос. Впервые я ревновал. Меня злило ее молчание. Я потерял сон. Как нам связать наши судьбы, если она что-то от меня таит? Взять хотя бы Ромео Монтекки или Алексея Вронского; что значила бы их любовь, если бы они ничего не знали о прошлом и настоящем своих возлюбленных? Я не оставлял Магду в покое, звонил ей среди ночи и требовал раскрыть передо мною душу, поделиться тайными мыслями. Однажды она вдруг сказала: «Увидев тебя, я сразу поняла, что это навсегда». Ее слова не были для меня откровением. Я уже давно стал замечать, что бываю в ладу с самим собой, только когда она рядом».
Нелли и Эрик приняли из рук гостей пальто, но невольно поперхнулись, услышав французское лопотанье Магды. Та тем временем сняла зеленую шапочку, и все увидели ее густые светлые волосы, Нелли жестом пригласила ее пройти в гостиную и сама вошла, переваливаясь, следом за гостями, огромная в своем просторном платье в бордовую и желтую полоску.
Вечер получился немногословным. Они пили да слушали, как за окном воет ветер. Эрик едва-едва говорил по-французски, а Нелли вообще не знала ни слова на этом языке. Из чувства солидарности с будущей подругой она молчала и только улыбалась. Часто ей приходилось вставать, чтобы принести что-то из кухни. Роберт делился своими планами на будущее и говорил: «Я понял, что заниматься живописью можно только в Западной Европе». Они с Магдой приобрели небольшой хутор в Севеннах. Там возле дома есть источник, на склоне холма они разведут огород; в долине, когда стемнеет, кричат совы.
— В общем, пустынное дикое место, — подытожил Роберт. — Как раз то, что мы и искали.
Эрик кивнул. Ему на целый вечер пришлось забыть о приближающихся родах жены. Лишь около полуночи, когда ушли гости и они остались одни, лицо Нелли исказилось от нескрываемой боли. На лбу у нее выступили капли холодного пота.
Эрик идет вниз позвонить. Собаки следуют за ним по пятам. Эрик замечает, что они, несмотря на короткие лапки, ловко переваливаются со ступеньки на ступеньку. Почему бы не покормить их сначала, ведь они так хотят есть?
Он шарит в шкафу на кухне, находит банки с кормом, открывает их, раскладывает содержимое по трем мискам. Оно отвратительного вида, а запах, ударивший ему в нос, немедленно оживляет в его памяти воспоминание о зимних военных учениях: лагерь, бараки, караульная будка, учебный плац. Он был серьезный молодой человек — младший офицер медицинской службы, избавлявший свой взвод от насморка и геморроя. Шесть недель, проведенные на действительной военной службе, пошли ему на пользу: он узнал, под каким градусом штык входит в человека — вонзаешь изо всей силы, несколько раз прокручиваешь и при этом орешь, орешь во все горло.
Эрик подозвал собак, поманил, пощелкал пальцами. Большая собака даже ухом не повела при виде выставленной миски. Она продолжала стоять у калитки в той же позе, в какой Эрик застал ее утром. Когда это было, час или пять минут назад? Он позвал еще раз. Бесполезно. Память отказывалась повиноваться, имя собаки постоянно ускользало. Он понимал, что медлить со звонком больше нельзя.
— Да-да, мы сейчас приедем!
Его официально выслушали и адекватно восприняли его рассказ. Затем было задано несколько формальных вопросов, на которые он ответил, сидя в уютном кресле Роберта. Назвал свое имя, имена обитателей дома, где находился. У его ног на мягком ковре — раскрытые альбомы по искусству: пруды, заросшие водяными лилиями, плодовые деревья, мириады солнц, пляшущих над гладью моря.
Эрик рассматривает «Женщину в купальне» кисти Боннара. В трубке тем временем раздается:
— Назовите адрес!
Купальщица целомудренно вытянулась в воде, скрестила ноги. Одной рукой она защищает глаза от солнца, контур другой преломляется в воде. Этакий женственный моллюск, под защитой света и цвета. Свет и цвет, проносится у него в голове, — это единственное, что способен воспринимать человеческий глаз, остальное лишь иллюзия. Белый край ванны, солнечные лучи, голубые изразцы. Все в ажуре, не придерешься. Знаки прошлой жизни, которые с каждой минутой все сильнее тяготят душу.
— Я вас еще раз спрашиваю: адрес!
— Старая Морская улица… Старая Морская улица… — повторяет он.
— Дом номер?..
Возникает пауза.
Эрик уже не помнит, что он в конце концов ответил, впрочем, это и не имеет значения, связь прервалась, а он сидит, наклонившись вперед, зажмурив глаза и зажав кулаком рот, чтобы не дать вырваться крику, который уже ничем не поможет, не прогонит страшное видение, подобно орудийному выстрелу разрывающее его мозг.
Глоток утреннего воздуха, глоток ночного воздуха…
Слепой познает действительность в целом, Эрик знает это благодаря своей профессии. Во многих отношениях мир темный богаче мира видимого. Пусть медленно и неуклюже, зато неподвластно эффекту удаляющегося горизонта, слепой прокладывает себе путь сквозь не ограниченное ничем пространство. Он лучше зрячего понимает язык форм и объемов, они служат для него бакенами. Никому не дано увидеть форму. Только тот, кто пальцами познал ее выступы и впадины, может позднее признать предмет за действительность, увидев его воочию. Греческие скульптуры, говорит Роберт, стали пластичными лишь с той поры, как их начали делать руки, а не глаза. Руки слепого похожи на любопытные, чувствительные руки ребенка.
Одна из проведенных Эриком глазных операций привела к неожиданному результату.
Я как сейчас вижу его: с открытым ртом и вытаращенными глазами он стоит перед зеркалом над умывальником. Вижу жест, вобравший в себя все: он прикрывает руками лицо, напряженные пальцы чуть раздвинуты. Маурицу тридцать четыре, он был слепым с раннего детства. Я вижу также больничную палату, в которой разыгралась эта сцена, — на койках лежат еще три пациента с повязками на глазах, одна кровать не занята, на столе цветы яркой окраски — и вспоминаю крики и переполох, свидетелем которого я стал всего несколько минут назад во время обхода. Из кухни в четыреста седьмую палату прибежали две медсестры. Девушки в белых халатах обычно не ломают себе голову над тем, как успокоить пациента. Сейчас они вышли на обозрение на середину просторной палаты. Я тоже. Пациент обернулся и уставился на наши лица. Все трое мы стоим не шевелясь. Нас сковал страх показаться еще более безобразными, сделай кто-нибудь из нас хоть малейшее движение. Он снова поворачивается к зеркалу. Я вижу, что он не верит собственным глазам: бросает взгляд через плечо, чтобы узнать, кто там за спиной. Никого. Тогда он проводит рукой по глазам, носу и рту и опять начинает всхлипывать. Я различаю слова: «Дыры… кошмарные дыры!..»
Эрик возлагал на эту операцию большие надежды. В данном случае обычная трансплантация была невозможна, потому что роговая оболочка была повреждена не только шрамами, но — и это было гораздо серьезней — еще и кровью. Кровь начнет сразу же отторгать чужеродную ткань. Что мы, офтальмологи, делаем в подобных случаях? Изготовляем рамку из костной ткани, взятой, скажем, из бедра пациента, и вживляем эту миниатюрную конструкцию в затвердевшую и израненную роговую оболочку, непосредственно над хрусталиком. Однако нидерландские офтальмологи нередко высказывают соображения против этого остроумного решения. Большинство из них связано с рентабельностью. Травмы роговой оболочки происходят обычно в детстве, когда глазные нервы еще не сформировались. Одним словом, технически глаз в порядке, но мозг не обеспечивает зрение.
Зная об этом, Эрик тщательно изучил историю болезни. Детство пациент провел в Индонезии, еще совсем маленьким попал во время японской интервенции в лагерь и заболел. Истощение, корь и, как следствие, в шестилетнем возрасте слепота. Эрик раздумывал несколько дней и ночей. Шесть лет — пограничный возраст. Когда сняли повязку, подтвердилось его предположение о том, что глазные нервы остались неповрежденными. Пациент действительно видел.
Медсестры запихнули Маурица обратно в постель и снова наложили повязку. Пациент успокоился. Но прошла неделя, прежде чем он смог все переварить и согласился вновь увидеть кошмарное отражение. Долгое время ему трудно было признать, что кошмарные дырки как-то связаны с информацией: ощущениями глубины, мягкости, скользкого тепла — со всем тем, к чему привыкли его руки.
— Он прозрел, но его руки многое потеряли, — сказал Роберт, выслушав рассказ Эрика.
Невероятно, но факт: он соблазнил жену своего друга. Он повстречал ее солнечным зимним днем, совершенно случайно, после обеда. Дело было в феврале. Погода стояла сырая, на ней была укороченная коричневая шуба из искусственного меха и коричневые сапоги. Ее юбка застегивалась сбоку на три пуговицы. Через некоторое время она соскользнула на пол у него на глазах — после того, как Магда расстегнула застежку. И как это он так легкомысленно пустился в любовную авантюру?
— Где ты два года пропадала? — спросил он ее.
Уже в эту минуту он знал, что не получит конкретного ответа. Никаких фактов, дат, взаимосвязанных событий. Ничего в ответ на вопросы, которые мы по скудости мысли привыкли задавать, желая удовлетворить законное любопытство. Он облокотился об изящный письменный стол с закругленным краем.
Магда. Ошеломляюще бледная и мягкая в шелковой комбинации. Ошеломляюще теплая в отблесках пламени за ее спиной. Чугунные дверцы переносной печурки были открыты. Едва войдя, он обратил внимание на необычный запах в комнате. Так пахнет осенью на садовых участках. Что ты делала? Жгла старые бумаги. Старые бухгалтерские книги, старые полисы, ежедневники. Надо подкладывать листья клена, тогда все это старье не так воняет. Погоди минутку. Не раздеваясь, она высыпала на потухшие угли содержимое корзины для бумаг, пошел сильный чад, он стлался до тех пор, пока наконец не вырвались языки пламени.
Он задал свой вопрос лишь потому, что дал себе честное слово сделать это, когда они шли вместе к ее дому. Она откроет ему свою тайну. Его побудила к расспросам дружба с ее мужем. Сейчас она наконец все расскажет, лед тронется, и так и пойдет. Роберт, который поехал по делам в Алжир, вернувшись, узнает все из ее собственных уст.
Они прошли по коридору до конца. Дверь в ее кабинет была открыта. Запах гари, свет, больная собака, которая укладывается под письменным столом, — акценты смещаются. Никогда не узнаешь, на какие уловки придется идти, чтобы добиться своего. Только в одном он убежден, и никто никогда не сумеет переубедить его: он соблазнил Магду в ту минуту, когда верность чувству долга заставила его задать свой вопрос.
Наступило молчание.
— Посмотри на меня, — наконец сказала она и начала расстегивать шубу.
Он облокотился на письменный стол и стал покорно смотреть, как она расстегивает молнии на сапогах, спускает юбку, стягивает через голову свитер и встряхивает потом светлыми волосами, как снимает гольфы, изящно закинув ногу на ногу. Дурак спрашивает чаще, чем мудрец отвечает. Как это понимать? А так: как бы ни разбирало тебя любопытство, будь терпелив, историю можно фальсифицировать лишь после того, как она закончится. Где только у тебя ум? Нет его у тебя. Магда уже приготовила сдержанный ответ на твой бесцеремонный вопрос. Она сделала шаг вперед, протянула руку и с самоуверенностью возлюбленной привлекла Эрика к себе. Он почувствовал терпкий запах у нее под мышкой.
Он заметил ее из своей машины, когда сидел и ждал зеленого сигнала светофора. Было около четырех. Зимнее солнце бросало свой обманчивый свет на перекресток — через час стемнеет. Он ехал на собрание в больницу.
Ему показалось, она вышла, с собакой вместе, из кафе Хиллехомса. Расширение проезжей части дороги нанесло домику заметный урон. Деревья, что росли посреди улицы, пришлось вырубить, исчезли заросли бирючины вдоль велосипедной дорожки. Ветер, гуляя на просторе по ровной, как стрела, улице, стал рвать и терзать побеги вьюна на его задней стене.
Что здесь делает Магда? В этом кафе обычно собираются старички.
Его тронула ее бледность. Сощурив глаза от низкого солнца, она свернула за угол. Казалось, она никого и ничто в мире не замечала. Возможно, из-за того, что при ходьбе держала корпус слегка откинутым назад, возможно, из-за собаки на поводке, но она напоминала ему слепую.
Неожиданно на мгновенье, когда светофор наконец переключился, его пронзило странное чувство кровной связи с нею, словно он был ее отец, старший брат, учитель музыки или парикмахер. Вдруг осознав родственность ее невозмутимого одиночества своему, он тронулся с места. Проехал чуть вперед, потом, сам не понимая зачем, затормозил на противоположной стороне и вышел.
Магда шла задумавшись. Она заметила его лишь тогда, когда их разделяли считанные метры. Ее лицо потеплело.
— Эрик, привет!
Ему почему-то трудно было улыбнуться ей в ответ.
— Ты сбилась с курса.
Она продолжала молча смотреть на него.
— Как тебе понравилось у старичков?
Казалось, его слова не имели для нее никакого значения. Она вскинула брови. Чтобы скрыть смущение, Эрик наклонился и погладил собаку. Пес тупо смотрел прямо перед собой.
— Я была с ним у ветеринара, — сказала она.
Все в той же скрюченной позе, он поднял глаза и посмотрел, куда она показала головой: ветеринар жил неподалеку.
— Что с ним?
— Ничего. Пес просто стар.
Проводя пальцами по лоснящейся шерсти пса, он вдруг подумал: однажды она невзначай расскажет обо всем, что с ней произошло, первому встречному. Придет день, когда этот торжественный обет молчания станет для нее невыносимым.
— Он стар, — повторила она рассеянно.
Эрик выпрямился. В боковом кармане у него звякнули ключи. Несколько секунд они молча стояли рядом. Она задумчиво смотрела на его губы и подбородок. Наконец он сказал:
— Я подвезу вас домой, тебя и собаку.
Ее глаза на мгновение ожили.
— Нет, не надо. Ему сделали укол, и теперь ему надо прогуляться.
Она нахмурилась. Вдруг помрачнев, сказала:
— Но если ты хочешь проводить нас домой, тогда пошли.
Они повернулись спиной к перекрестку, свернули налево и очутились в центре поселка.
Курортный поселок зимой. Нет больше развевающихся флагов, табличек с рекламными призывами на двух языках, сверкающих белизной стульев в палисадниках. Покупателям вновь приходится довольствоваться стандартным ассортиментом: ребрышки, фарш, рулет по субботам. Кругом опять одни свои. Почему бы теперь не посудачить о том о сем, не перекинуться парой слов через прилавок?
— Эрик, мне нужно зайти за хлебом.
Она дала собаке команду «сидеть», а сама открыла дверь и вошла.
Он был бы слепым и глухим, если б не заметил, что девушка-продавщица поздоровалась с ней без тени симпатии. И что двое покупателей, выходивших из магазина с пакетами хлеба, бросили на нее ледяной взгляд.
— Половину нарезанного белого, — попросила Магда. И немного погодя добавила: — И еще круглый бисквит. И черный ржаной.
Похоже, ее слова наполнили пространство потоком неслышных проклятий. Лишь звук работающей хлеборезки нарушал враждебную тишину. Эрик отступил на шаг и встал среди покупателей, которые позже их вошли в магазин. Он без труда улавливал частоту колебаний их скрытого, молчаливого возмущения. Магда могла бы быть чуточку повежливей и полюбезней.
В напряженном молчании людей читалось следующее: ты ничем не лучше нас. Мы тоже страдаем от неразделенной любви и от непонимания. Но, Боже правый, если бы ты хоть немного уважала нас, ты бы говорила. Мы привыкли все друг другу рассказывать. Настали времена откровенности, времена автобиографий. Днем мы выворачиваем душу перед первым встречным, а вечером приходим домой, спокойно включаем телевизор и за чашкой кофе слушаем абсолютно постороннего типа, который рассказывает, как он изнасиловал, убил, как в объятом пламенем универмаге отпустил руку ребенка, которого собирался вывести из огня… Наложив на уста печать молчания, Магда выражает презрение к людям, к своим друзьям.
В один прекрасный день пришел Роберт и сказал:
— Она вернулась.
Естественно, они уже знали эту новость. Целую неделю весь поселок шушукался, и особенно женщины ахали от умиления и восхищения. Чего там, будем откровенны, всем бы нам хотелось того же! Магда, прежде до ужаса наивная, к тому же немного тугая на ухо, дала деру, где-то пару лет развлекалась и как ни в чем не бывало вернулась назад словно невинная овечка. Мы жаждем узнать подробности ее странствий.
Роберт сидел за кухонным столом и смотрел в окно. Эрик и Нелли вели себя как на празднике. Их лица сияли. Они достали шампанское, красивые бокалы, им не сиделось на месте, они все время суетились, переставляли туда-сюда вазу с цветами, пепельницу, тарелку с соленым печеньем. Наконец они угомонились, и все подняли бокалы. Две пары глаз старались встретить глаза Роберта — видно, им хотелось разобраться, понять, что к чему.
Он сидел расслабившись, локти на столе, быстро пил. Стоило бокалу опустеть, как он отодвигал его от себя, словно боясь пораниться.
— Так где же она пропадала? — воскликнула Нелли.
Наступила пауза. Роберт сплел кончики пальцев обеих рук, многозначительно усмехнулся.
— М-да, хороший вопрос, — протянул он наконец. — Я понятия не имею.
Эрик завел разговор о футболе, перешел на политику.
…Я знаю, что я ничем не примечательный человек. Живу с теми, с кем связала меня судьба. Возможно, я люблю их ради собственного спокойствия, я с детства отличался послушным характером. Ходил на прогулки в дюны с моим молчаливым отцом. Помогал матери снимать высохшие простыни. Мне нравились мои вечно хихикающие сестренки и их пахнущие летом платья. Вполне возможно, я мог бы настричь в этой жизни больше купонов. Действительно, какой дурак довольствуется всегда одной женщиной? Когда мы с ней бываем на людях, она замечает, что я смотрю на ее ноги, и специально немного раздвигает колени.
Иногда она рассказывает мне свои пустенькие, незамысловатые сны. Очевидно, когда она состарится и умрет, от нее решительно ничего не останется. В дождливую погоду я раздумываю о нашем с ней сыне, этом требующем постоянных забот гибриде меня и Нелли, сердце сжимается от тоски. Я очень мало знаю людей, с которыми живу…
Они вышли из булочной на улицу. Ярко-желтое солнце растворилось в тумане и дожде. У Эрика стоит перед глазами лицо Роберта, замкнутое лицо, каким оно бывает все чаще после того дня, как он пришел сообщить о том, что жена вернулась. Досадно, что из-за больной собаки им приходится так долго идти. Эрик торопился, задавал Магде один за другим все те вопросы, что его давно занимали.
Давай поговорим о твоем детстве. Ты еще помнишь свой язык? А дом, где ты жила? А сад? Тебе было всего шесть лет… Роберт по-прежнему будит тебя по ночам? Он ревнует тебя к твоим мыслям? Не таись, расскажи мне что-нибудь. Например, что ты повидала, кого встретила в своем путешествии. Сама знаешь, чего там, скоро ведь все умрем, исчезнем, нас забудут. Зачем ты все так усложняешь? Если, проснувшись, ты не расскажешь свой сон, ты забудешь его через несколько секунд. Того, о чем не говорится, просто не существует…
Она наклонилась, чтобы открыть калитку.
— Погоди. Замок заржавел.
Пришлось несколько раз подергать, прежде чем железный штырь сдвинулся с места. Она бросила на него озорной взгляд. Ее глаза и губы говорили красноречивее всяких слов.
— Да-да. Проходи.
Собака проскользнула мимо нее.
И вот — диван в неприбранной комнате. Огонь в печке теплится, но больше не полыхает. За окнами умолкли крики чаек, восходит луна, и одному Богу известно, где эти птицы нашли себе место для ночлега.
Эрик видит крошечные капельки пота у нее на груди. Смотрит на ее лицо, которое сейчас похоже на маску. Он приподнимается на локте, другой рукой гладит ее бровь, пряди волос, красивую ушную раковину. Света из окна достаточно, для того чтобы женское тело предстало в игре светотени. Неподвижностью черт она сейчас напоминает ему языческого идола. Это снова пробуждает в нем любопытство. Они ведь еще не закончили. Пока его бедра опираются на ее бедра, пока ее подвижное тепло не отпускает его член, их диалог не окончен.
Он делает едва уловимое движение. Она реагирует мгновенно. На ее губах появляется довольная, чуть насмешливая улыбка. Так общались между собой наши далекие предки.
— Знаешь, — за секунду до того признался Эрик с полнейшей искренностью, — я без этого не смогу.
— Без чего? — прошептала она словно из невидимой дали.
— Без этого нового аромата, без этих новых волос, без этих новых рук.
Несколько мгновений она не отвечала и наконец еле слышно произнесла:
— Я тоже.
Разумеется, ему не в новинку эти взлеты и спуски, угол падения, зеркально равный углу отражения, он знает технику прижатия предельно натянутой струны и ведения по ней смычка. Но на этот раз это нельзя назвать объятиями ради секса, это даже не утоление полового влечения, это настойчивая потребность в приключении, в бесконечности, смятении рассудка, в призраках, путешествиях в подводный мир. У него странное ощущение, будто он тоже в погоне за этой женщиной путешествовал на другой конец земли.
Как насчет рюмки бордо? Или, быть может, коньяк? Она поднялась, предлагает ему что-нибудь выпить. «Да, — говорит он, — рюмочку коньяку я бы выпил». Она выходит, а он бродит по комнате, находя путь почти на ощупь. Должно быть, туча закрыла луну, в этой темной комнате он ориентируется не хуже, чем, бывало, в комнатушке, что снимал когда-то в юности: пахнет гарью, тишина, грезы. Его руки навсегда запомнят ощущения, которые оставило в них это пряное, трепещущее женское тело.
— Где ты?
Голос Магды. Он выхватывает из ее рук бокал, приникает к ее губам. Они жаркие и терпкие на вкус.
На пороге возникают три фигуры. Эрик вздрагивает. Перед ним двое молодых полицейских и человек лет пятидесяти в штатском. Все они смотрят на него. Они пришли не за ним, но выражение их лиц красноречиво. Он слегка сдвигает ногой в сторону художественные альбомы и поднимается с кресла.
Все стоят и испытующе смотрят друг на друга.
— Это наверху, — наконец прерывает молчание Эрик.
На правах хозяина он идет первый, указывая путь. Трое неслышно, как призраки, следуют за ним, настолько бесшумно, что он оборачивается, чтобы удостовериться в их существовании. Они спокойно встречают его взгляд, но по-прежнему хранят молчание. Собственно, слова излишни. Все роли распределены. Он просто должен показать им место, где переплелись нити предначертанного судьбой, этот клубок им предстоит распутать, вооружившись предписаниями закона. Он чувствует запах крови. Отдавая себе полный отчет в том, какая картина предстанет сейчас их взору, он распахивает настежь дверь, ведущую в спальню.
И сам замирает. Не смеет вздохнуть. Вдавливает ногти в ладони.
— Отойдите с дороги, — раздается голос.
Кто-то из них отодвигает его в сторону, кто-то поддерживает, чтобы он не упал, на их лицах испуг, они не верят собственным глазам, они ведь, по сути, еще юнцы. Он улавливает слова «помощники следователя». Один из них уходит. Человек в штатском приближается к Роберту, тот с трудом встает на ноги. Выражение лица у него подобострастное.
— Он не в себе, — тихо поясняет Эрик, подходя ближе.
Человек в штатском двусмысленно улыбается и затем говорит:
— Помогите ему одеться.
Вскоре прибывает народ. Разные специалисты фотографируют и что-то записывают в блокноты. Эрика потрясает их деловитость, она ему противна. Из-за них неуместным становится вопрос, который железными щупальцами вцепился в его сознание. Почему она должна была умереть? Она же была его возлюбленной. Кто теперь будет помнить тот тайный поддень? То тепло? Тот полумрак? Запах костра? Наверное, лунный свет падал тогда и на мое лицо. Читалось ли тогда на нем любопытство, наслаждение, бесконечная любовь, над которой женщина, вероятно, в глубине души потешалась, которую считала глупостью? Моя память может искажать прошедшее.
Магда умерла. Снующие полицейские раскладывают пронумерованные таблички возле разных предметов, среди которых нож для вскрывания писем, тот самый, что недавно вызвал у него такое изумление. Появляется Роберт, теперь уже в белой рубашке и в серых брюках. Эрик шарит по полу и придвигает к его ногам пару резиновых сапог. «Дай, пожалуйста, закурить», — просит он Роберта, вставая на ноги. Оба раскуривают по сигарете, усмехаются, глядя друг другу в глаза, и во взгляде друга Эрику чудится плохо скрываемое раздражение. Что-то вроде: «Господи Боже мой, ну и суматоха!» Врач тем временем оставляет мертвое тело, для того чтобы с большим искусством наложить временную повязку подозреваемому. Заметив движение одного из молодых полицейских, он отрицательно качает головой. «Нет-нет, никаких наручников, рана поверхностная, но наручники надевать нельзя». Человек в штатском, взяв Роберта под локоть, провожает его к выходу. Эрик смотрит, вытаращив глаза, как его друг покорно позволяет вытолкать себя за дверь. Пространство прорезает вспышка фотоаппарата. Ослепленный, Эрик подходит к окну.
Внизу карета «Скорой помощи». Полицейские машины. Вдали — низкие свинцовые тучи. Осенний ветер играет кронами тополей. Эрик ждет, пока вся группа выйдет на улицу.
Не могу понять, что произошло сегодня ночью. Магда убита. Возможно, Роберт знает не больше моего. Возможно, это он ее и убил. О человеке судят по поступкам. Или же не судят по поступкам? Роберт занимается бизнесом, интересуется живописью. Вот он сидит, намотав на пальцы двойную нитку гранатовых бус, подарок жене на день рождения. Вскоре им займутся, целый фрагмент из его жизни будет всесторонне изучен: временные рамки, характер оружия, мотивы — одним словом, дознание. Все как под микроскопом: чем больше приглядываешься, тем хуже видно.
Это произошло сегодня ночью. Мгновенье ужаса, уплотнившееся до предела, наполненное жаром, любовью, усталостью, историями внутри других историй, прошедшими мигами, в их числе и тот, когда щуплый мальчонка дал торжественную клятву найти в будущем женщину, не похожую на мать и сестру. Вот он перед вами.
Втроем они идут по дорожке. Роберт, похоже, торопится. Его волосы и сорочка трепещут на ветру. С противоположной стороны появляются санитары с носилками, эти трое дают им пройти, посторонившись на газон. И утопают выше колен в зарослях огненно-красных георгинов и бело-розовых флоксов. Роберт в ту минуту, когда санитары проходят мимо, расправляет плечи и спину, как настоящий солдат. Если сейчас на него взглянуть, наверняка окажется, что выражение лица у него верноподданническое.
— Будьте любезны пройти вместе с нами в полицейский участок. Вы не против ответить на несколько вопросов?
От этого предложения Эрик холодеет. Кто-то похлопал его по плечу.
— Пожалуй, почему бы и нет? — отвечает он, не отводя взгляда от Роберта и полицейских.
Он видит, как все трое садятся в машину. Белый «мерседес» круто разворачивается.
Были ли они счастливы во Франции? Роберт был тогда художником. Что он писал? Пейзажи? Непонятно только, на что они жили. А его жена Магда — что она делала целыми днями? Наверное, работала? У них ведь, конечно, был огород, может быть, еще и куры, кролики. Не тяготила ли ее такая жизнь?
Эрик встречает добродушный взгляд полицейского. Это человек одного с ним возраста, который просто выполняет свою привычную работу. Они сидят в его кабинете на пузатых мягких стульях, за низким столиком, на котором стоит пепельница. За его спиной служащий наверняка приготовился стенографировать, блокнот уже раскрыт; что ж, они неплохо знакомы с человеческой психологией, работают без магнитофона. Полицейский терпеливо ждет ответа. Он задал несколько идиотских вопросов, что само по себе ничего не значит, Эрик ведь знает, что за идиотскими вопросами часто следуют вполне разумные выводы.
— Я мало общался с ним в то время.
— Вы их никогда не посещали?
— Посещал. Два раза.
Можно подумать, у меня только и дела, что носиться с идеалами моего друга детства, этого чудака-романтика, что вдруг поселился во Франции на верхушке горы. К тому времени, как я его впервые посетил, летом 1967 года, он прожил там уже три с половиной года. Я в ту пору думал о нем только в отдельности, его жена в моих мыслях не присутствовала.
Это было в августе. Раскаленная добела дорога в горах, Нелли, изучающая карту. «Сен-Поль-ле-Жен. Ле-Розье. Поворот налево в сторону Але», — она дает указания всегда вовремя. Нелли сидит вполоборота к Габи, время от времени улыбается ему. Тот болтается в подвесном креслице из льняной материи на заднем сиденье и, разумеется, на ее улыбки не отвечает. Когда дорога начинает резко забирать вверх, Габи принимается шипеть, и так минут пятнадцать, а то и все полчаса. На прямых участках дороги он смотрит в окно. Видишь гранитные утесы, они похожи на гигантские гребни, видишь луга, трава на них выгорела, стала желтой, а вон овечьи стада пасутся под каштанами? Он в ответ на все вопросы только машет ручкой перед глазами. Этим летом они впервые поехали в отпуск всей семьей, так решила Нелли. Получится, вот увидишь, сказала она, все будет хорошо. Под «все» она имела в виду их необычного ребенка.
— Это вот там.
Она сдвинула на лоб солнечные очки и указала направление. Как раз вовремя, чтобы не промахнуться, он увидел небольшую расщелину в скале, развернул руль, прибавил газу, дорога здесь крутая, вся в кочках и ухабах, шипение за его спиной становится угрожающе громким; ничего, мальчик, потерпи, да, мы скачем как козы, ползем как змеи, все выше и выше, вот только сейчас из-под колес выскочило какое-то зеленое существо, не подвели бы тормоза, вот наконец-то укатанная площадка. Эрик останавливает машину рядом со стареньким «рено». Страшно жарко, они буквально выскакивают из машины. Эрик опускает Габи на землю и берет его ручку в свою. Они взбираются на кручу. Воздух неподвижен, в зарослях полевых цветов стрекочут кузнечики, над тропинкой нависла скала, все громче звучит какой-то странный, непонятный звук, словно ударяют металлом по металлу: бум-бум-бум.
И вот они на хуторе. Под сенью густой листвы Магда качается на стареньких проржавевших качелях. Она думает о чем-то своем — и вдруг поднимает глаза и видит их.
— Вас плохо встречают?
Нет, нас очень хорошо встретили. Оказалось, что Магда уже немного говорит по-голландски. Роберт похудел, загорел, приобрел гордый вид. Вскоре мы все уже сидим на кухне, похожей на старинное укрепление, за столом, на котором выставлен овечий сыр, приправленный чесноком салат, паштет из лесных грибов, ветчина, оливки и маслины, пирог из каштанов, хлеб, мед из клевера и целый кувшин охлажденного розового вина. Что до меня, так я в считанные минуты опьянел самым приятным образом.
С удовольствием поглядываю я на всю компанию, состоящую сплошь из значительных личностей, включая Габи, который глядит перед собою, ритмично покачивая головой. А, вот оно что: на комоде стоят часы с медным маятником. Роберт отодвигается назад вместе со стулом. Берет две рюмки и бутылку, наполненную до половины прозрачной жидкостью. Эту бутылку он подносит к самому моему носу, на дне лежит мертвая мышь.
— Живая вода святого Иосифа, — поясняет он. И приглашает: — Пошли, я покажу тебе свои работы.
Не отставая от Роберта ни на шаг, Эрик прошел с шумом и грохотом по какой-то лестнице и неожиданно очутился в темной, прохладной комнате. Пахло сыростью и красками, и взгляд его заскользил по стенам, углам, черным балкам перекрытий, мастерская раньше представляла собой сарай, уходящий наполовину в вырубленную в скале нишу. Роберт открыл круглые окошки, в комнату хлынул свет, и все холсты, прислоненные к стенам и установленные на двух подрамниках, стали излучать свет и тепло. Эрик в смущении огляделся вокруг. Пейзажи, натюрморты, обнаженная натура, портреты. Какое-то время его глаз воспринимал лишь мелькание голубых, серых, желтых и белых мазков. Он понимал, что как-то должен обозначить в словах свои впечатления, — Роберт протянул ему бокал с выражением вопроса на лице — ну как? — Боже правый, он и понятия не имел, что на это сказать.
Я долго буду помнить вкус того мышиного ликера — вкус зерна, солнца и маленького дикого зверька. Эрик отпил несколько глотков и, очевидно уже совсем пьяный, попросил еще.
— Разве не поразительно, что мазки краски на холсте рождают в голове едва уловимые ассоциации: то гора, то женщина, то яблоки? Понаблюдай-ка внимательно. Разве эти цветовые пятна хоть в малейшей степени схожи своей формой и размерами с настоящей горой, с настоящей женщиной?
Казалось, эти слова пришлись Роберту по душе. Он отвернулся, зашагал взад-вперед по комнате с бутылкой и стаканом в руках и наконец посмотрел на Эрика с решительным выражением лица. Тот догадался, что сейчас последует глубокомысленная теория.
— Единственное, что остается художнику, это противопоставить сущности вещей, скажем, истине яблок, горы или дерева, другую истину. Она, к примеру, может выражаться в логичной системе цветов.
Захмелевший Эрик бросил взгляд наружу. За окнами живописно простирался горный хребет, его серые очертания постепенно переходили в синий цвет. Нетрудно было догадаться, что за ним пролегают земли, где летают совы и парят горные орлы, где живут скорпионы, прячутся рыси, пасут овечьи стада пастухи. И все это существует на самом деле, хотя и невидимо для глаз.
Он пробормотал что-то вроде: «Разум и джунгли», на что Роберт парировал, что, дескать, разум тоже дик.
— Он страшнее, чем когти зверя.
Лишь теперь, вспоминая, он осознает, что этот тон победителя внушал ему легкое отвращение. Может быть, он завидовал возвышенным мыслям друга? Роберт рассказывал о том, как он принуждает вещи устанавливать с ним связь.
— Это своего рода любовная связь, и не смейся. Если надо, я силой могу принудить их к откровенности, к раскрытию их тайных секретов. Как тебе эта штука? Сильна, правда? В глазах местных жителей мышь символизирует верного Иосифа.
Эрик ничего не ответил. Он рассматривал картину, которая стояла прямо перед ним на подрамнике, это был женский портрет в полный рост. Хотя сходства было мало, моделью явно послужила Магда. Портрет состоял из грубых плоскостей, нанесенных не кистью, а мастихином, он казался — в большей степени, чем пейзажи и натюрморты, — отражением сути творческого процесса, лихорадочным поиском, борьбой со светом и цветом.
Эрик спросил:
— А разве ты не можешь любить предметы или женщину, не стремясь сделать их своими?
Роберт показал рукой в направлении окон. Он отстаивал свою точку зрения со страстью. Нет, это невозможно. Он так не умеет и не хочет. Каждый пытается овладеть вещами, которые видит и которыми восхищается. Человек жадное существо. Допустим, я говорю себе: «Мне нравится этот пейзаж». Это значит, что я считаю его своим. Я вбираю его в себя зрением и мозгом, а мои руки переносят его в новую сложную систему.
Он оглядел холсты почти со злостью.
— Кобальт, изумрудный кобальт, серый, серо-белый, умбра, красный — все это не что иное, как мое личное восприятие округлости, мягкости, глубины.
Какое-то время они пили молча. Эрик уселся на круглую высокую табуретку, он и сейчас еще помнит, как приятно было ощутить спиной прохладу. Роберт непринужденно облокотился о подоконник.
Оторвавшись от воспоминаний, Эрик отвечает на вопрос полицейского:
— Вопрос непростой, менеер. Но, по-моему, да, он в то лето был очень счастлив.
На Роберта вдруг напал приступ смеха. Когда он наконец успокоился, то посмотрел на Эрика и сказал:
— Порой мне кажется, что жизнь — это всего лишь хаос, с которым мы появляемся на свет.
Он долил в рюмки остатки ликера. Эрик видел мышь, скользящую по стенке вверх и вниз и наконец осевшую на дне как кусок серой тряпки.
В тот теплый звездный летний вечер Габи качался с Магдой на качелях, сидя у нее на коленях и обхватив ручонками ее руки. Он не знал, что она женщина и вообще человек, его это не интересовало. Габи интересовал космос у него над головой, космос, который нельзя схватить руками, но который можно вобрать в себя глазами и попробовать на вкус точно так же, как еду и питье. Снизу из долины поднимались запахи напоенного солнцем дня, разогретого за день цветущего майорана. Ни дуновения ветерка. Да и звуки почти не слышны. Лишь издали доносится одинокий лай собаки, немногословные реплики людей, которые после ужина вышли посидеть на улице, и еще скрип качелей. Магда опускает ногу на землю и смотрит на созвездия в небе, у нее возникает желание назвать вслух те из них, которые она знает. Большая Медведица… Малая Медведица… Кассиопея… повторяет за ней без труда ребенок шизоидного типа. Таких детей интересуют небесные тела, облака, высокие башни, им нравится смотреть в маленькие дырочки, сквозь стекло, сквозь каплю слюны. К примеру, они берут веревочку, натягивают ее за оба конца и начинают медленно водить у себя перед глазами, при этом смотрят то на то, что под ней, то на то, что над ней. Такие дети не любят зеркал, не любят фотографий, если на них пристально посмотреть, они немедленно отводят взор…
Да уж, хаос, с которым мы приходим в этот мир…
Во второй их приезд все было совершенно иначе. Не раздумывая, он приписал прохладный прием особенностям времени года — и в Нидерландах весна тоже задерживалась. Хутор был окутан туманом, который словно пелена отгораживал его от долины. Огород затянут черной пластиковой пленкой. Светло-голубые загоны для кроликов покосились, они стояли заброшенные в траве, дверцы нараспашку.
— Зима слишком долго и опустошительно господствовала здесь, на высоте, — говорил Роберт, устанавливая в духовке решетку для жарки ростбифа.
Догоревшие сосновые поленья чадили, разбрасывая повсюду искры, но давали мало тепла.
Лишь позже Эрик понял, что Роберт и Магда готовились распрощаться со своим райским гнездышком.
После того, как все поели, Габи удалось вытянуть Магду на улицу. Эрик на это особого внимания не обратил, но легко представлял себе, как он обхватил ее кулак и словно вещь потащил за собой к двери. Его взгляд скользнул за свод окна, и в сумерках он увидел их серые, бесформенные фигуры на качелях. Почему у Магды до сих пор нет детей? Эрик взглянул на ее ноги в резиновых сапогах.
Их с Нелли сыну исполнилось тем временем уже девять лет. Это был упрямый мальчишка, болезнь проникла в него до кончиков пальцев рук и ног, до корней растущих во все стороны волос.
Эрик заметил, что и Нелли бросила взгляд на тех двоих и поспешно его отвела. Она приняла из рук Роберта чашку кофе и, вся дрожа, придвинулась ближе к огню. В последнее время она чувствовала себя неважно. Курс лечения, который она прошла этой зимой вместе с Габи, ее окончательно измотал. Врач давал рекомендации: необходимо восстановить визуальный контакт, необходимо давать ребенку физическую материнскую ласку, а если он будет протестовать, то силой. Успех этого американского метода подтверждался внушительной статистикой. Но Габи был уже крупный и сильный. Они ложились вместе на пол на матрасы. Нелли приходилось применять всю силу мускулов, одной рукой удерживая обе его руки за спиной, а другой прижимая его к своей мягкой груди и животу. При этом она шептала ему нежные слова, какие говорят младенцам, пыталась потереться щекой о его щеку. И так до тех пор, пока не поймала себя на желании задвинуть колено ему между ног. «Какая же я все-таки, на все способна! — рыдала она ночью, забившись под одеяло. — Способна ударить, изнасиловать. Как ты думаешь, Эрик, это морально допустимо — спасение ценой преступления?» В конце концов сын разрешил эту дилемму: во время последнего сеанса он заснул через четверть часа после начала занятия.
— Можно взглянуть на твои работы? — спросил Эрик Роберта на следующий день.
Тропинка, ведущая к сараю, вся потонула в грязи. Откуда ни возьмись явившаяся впереди них курица поскользнулась, но ни один из друзей не засмеялся. Брус, на который была закрыта дверь, заело. Роберт сдвинул сигарету в угол рта, приложил усилие и, разжав руки, негромко выругался. Дверь отворилась с ужасающим скрипом.
Как здесь все изменилось! Эрик перевел изумленный взгляд с картин на друга. Теперь, увидев скучные монохромные полотна, он действительно хотел услышать разъяснение. Одна картина представляет красный цвет. Другая — голубой. Вот отражение белого. Как ты объясняешь желтую? Но Роберт, вместо того чтобы оказать внимание гостю, задвигал в угол мыском ботинка пустые жестяные банки.
Эрику пришлось что-то сказать самому.
— И вовсе нет. Это совсем не то, — раздраженно отреагировал Роберт. Он даже не обернулся и не вытащил рук из рукавов свитера. — Сегодня что-то холодно. Иди, встань к картине поближе. Эти чувствительные изображения сами реагируют на живое. На свет, на тень, на тебя, наконец.
Эрик поступил, как ему сказали, и уперся взглядом в красное. Красное. Поверхность картины была покрыта влажным слоем пыли.
Летом 1974-го они вернулись. Купили дом на Старой Морской улице, где черному терьеру пришлось разделить общество двух маленьких шавок, взятых Магдой из приюта для бездомных собак. Эти добродушные существа по вечерам, часов в одиннадцать, взбирались наверх, в спальню, прыгая по лестнице со ступеньки на ступеньку.
Магда пошла на курсы иностранных языков. Овладела нидерландским, английским и французским. Вскоре получила свой первый заказ на перевод: муниципалитет Нордвейка поддерживал дружеские отношения с Верхней Вольтой. Она ломала голову над элегантными, точными формулировками, сидя в боковой комнатке за овальной формы письменным столом, установленным перпендикулярно к окну.
Роберт занялся бизнесом. Первая его сделка касалась помощи в продаже незначительной партии рам для картин, которые не удалось сбыть с рук местному плотнику. Он рассказывал Эрику суть дела — все было до предела просто и к тому же ужасно занимательно. За год он побывал директором фабрики по обработке камня, коммерческим агентом в магазине ковров и, наконец, совладельцем фирмы по производству больших декоративных клеток для птиц.
— Что приятно в этой работе, — объяснял он как-то Эрику, — так это то, что объект деятельности совершенно произволен, совершенно абстрактен и служит всего лишь материалом. Действительная суть дела заключена в чем-то ином. Нет, не в деньгах — в выигрыше. Тот, кто сделает ставки с наибольшей страстью, получает прибыль. Тут речь идет не о жадности, а о таланте.
Так он стал тем, что всю жизнь отрицал, — пошел по стопам отца. Он спас сталелитейный завод «Ноорт» от банкротства, реорганизовал его и со знанием дела перестроил. Стены офиса украсились абстрактными гравюрами, полученными типографским способом, их он заказал через специальную фирму. Прежде чем они успевали намозолить глаза, он их менял.
Один-единственный раз Эрик случайно натолкнулся на Роберта на каналах. Казалось бы, что естественней, чем пригласить своего старого друга в один из излюбленных кабачков их юности? Но иногда он намеренно его избегал. Представлялось, что так будет благоразумней. Ведь иначе как вести себя с женщиной, обнявшись с которой твой друг ушел от тебя? Пусть каждый делает, что захочет. Она носила блестящий черный плащ, широкий пояс, сапоги на каблуках. В профиль она была простенькая и очень соблазнительная. Была весна. Солнце освещало ее волосы, похожие на беличий хвост, они казались еще более густыми и рыжими, чем двадцать лет назад.
Время подходит к полудню. Эрик идет по Старой Морской улице к дому. Полицейские предлагали подвезти его на служебной машине домой, идти пешком было действительно далеко, но тем не менее он отказался. Он сообщил им мало что важного, выдавливал после очередной тягостной паузы из себя сведения, которые они и так знали, и потому счел за благо ни одной лишней минуты не утруждать их заботами о собственной персоне.
— Это был очень несчастливый брак?
— Да вроде нет.
— Но однажды она исчезла, не сказав ни слова.
— Да, действительно, это так.
Сегодня днем к прокурору водили Роберта, я полагаю, он тоже был немногословен.
Он спал крепко. Разбросав во сне руки и ноги, раскрыв рот, всецело отдался во власть сна. Несмотря на то что бледно-красное солнце уже поднялось над полями тюльпанов и нарциссов, времени еще мало, раннее утро 1980 года, накануне вечером он обнаружил, что его жена исчезла. Сейчас, наполовину проснувшись, вжав голову в подушку, он изо всех сил пытался удержать уют и комфорт сновидений. В них нет места сомнениям, непониманию или предательству. То, что ты видишь, эквивалентно тому, что ты знаешь. Нет необходимости беспокоиться о живых существах или неодушевленных предметах — ты сам лишь составная частица сновидения, вот и все. Так он размышлял, но вдруг его лицо омрачилось, мышцы груди судорожно сжались. Информация, сохраненная памятью, обрушилась на него со всей силой: вчера вечером, около десяти, когда он вернулся домой, ему пришлось пройти по садовой тропинке и, обойдя дом, открыть дверь собственным ключом; в прихожей он наступил на засунутые под дверь газеты и прочую почту; в темных комнатах витал нежилой дух; собак нигде не было видно.
Он встал под лестницей и окликнул ее:
— Магда!
И затем еще раз, не снимая плаща и задрав голову вверх:
— Магда!
Никто не отозвался.
Тогда он поставил на пол портфель, включил свет и шаг за шагом принялся все обшаривать. На вешалке слишком много верхней одежды. Стоит только собакам удалиться, как ковры начинают вонять. Французские импрессионисты стоят на полке на уровне глаз. Он щупает рукой землю под ветвями папоротника — растение давно не поливали. Сбоку от мойки на кухне он обнаружил полбуханки черного хлеба, невымытые нож и чашку. Немного обеспокоенный, но пока еще не слишком, он закуривает сигарету и смотрит на женские туфли на коврике. Она не потрудилась даже убрать сапожную щетку и баночку ваксы. Дверь в ее рабочий кабинет осталась открытой. В свете люстры на потолке комната показалась ему совсем чужой. Он бросил мимолетный взгляд из окна в сад — на улице шел дождь, затем посмотрел на письменный стол. И замер. Не веря собственным глазам, уставился на пустое место там, где всегда стоял портрет влюбленной пары. Она забрала его с собой.
…Женщина на фотокарточке очень хрупкая. С ее овальным личиком и волосами до плеч она выглядит моложе своих лет. Платье девичьего покроя, какие носили тогда, в 1936 году, еще больше усиливает впечатление, что цветущая жизнь, полная красок, для нее лишь только начинается. Словно она уже не началась! Словно не стоит рядом с ней ее муж в сапогах и облегающем трико! Он высокого роста, с серьезным лицом, на лоб спадает прядь черных волос. Запечатленное мгновение не плод воображения, оно имело место в реальности. В этот отдаленный миг будущая мать Магды, взяв под руку мужа, стояла на фоне летнего сада, бесстрашно и немного недоверчиво улыбаясь в камеру, и, казалось, думала: с ним я буду до конца моих дней. Год 1936. Их дочка еще не родилась.
Роберт почувствовал, как потянуло сквозняком у него за спиной. Струи дождя хлестали в стекло. Не отводя глаз от письменного стола, он потянулся за пепельницей. Ох уж эта ее чрезмерная аккуратность, с которой она расставляет все предметы по местам!.. Теперь, когда фотография в серебряной рамке исчезла, он даже лучше может представить ее себе, чем когда она за годом год стояла тут, неброская среди скрепок и весов для писем. Роберт курит, вжав голову в плечи. Что это за театральный порыв ею овладел?
Раздается гулкий удар медного колокола. Сам не свой он начинает мерить шагами комнату, ходит из угла в угол. Когда-то это был кабинет его отца. Этот пол — известно, в каком месте скрипнет половица, — черная, матовая печка, дверцы которой распахнуты, запах пепла, бумаги, деревянных панелей, которыми обшиты стены и потолок… Летом после полудня они отбрасывают густо-оранжевые блики. Оставшись безутешной вдовой, его мать решила поставить диван возле самых окон. Там он до сих пор и стоит. Когда пробили часы (Магда сохранила их в доме как реликвию), он подумал о том, что единственным вещественным напоминанием о неприкосновенном прошлом его жены служила как раз эта выцветшая фотография.
Они въехали в его родной дом летом. Вся родительская мебель еще оставалась на своих местах.
— Это временно, — сказал он Магде после того, как они, преодолев две лестницы, вскарабкались на чердак.
Райское гнездышко в горах Франции удалось сбыть с рук. Роберт был полон коммерческих планов, и как кстати пришлось решение его матери переехать в белый, чистенький домик, где о ней будут заботиться и, если надо, всегда придут на помощь. Она взяла при переезде лишь несколько вещей из своего старушечьего гардероба.
Магда в тот день была неразговорчива. Стоя вместе с ним на чердаке под крышей, она не реагировала на его слова, а только смотрела на собранный там выцветший от времени скарб.
— Как красиво, — тихо сказала она и указала на какой-то предмет.
Роберт поискал глазами в куче старья, следуя направлению ее жеста, но, не найдя ничего достойного внимания, продолжил:
— Как только у меня дела наладятся, мы перестроим дом. У нас будет современная ванная, современная кухня и еще много всего. Обновим весь интерьер.
Она вспыхнула, румянец на щеках, молчаливое одобрение, удовольствие, которое сквозит в каждом ее движении, когда она первой спускается по лестнице. Интересно, отдает ли она себе отчет в том, что сейчас запросто разгуливает среди моих сокровенных воспоминаний?
— Или же купим себе квартиру на побережье, — оптимистически закончил он, глядя в ее светлый затылок.
Зайдя в спальню, расположенную в передней части дома, она подошла к зеркальному платяному шкафу его матери — мать, рано постаревшая женщина, делала злые глаза, если маленький непоседа сын мешал ей при примерке платья, брошки или шляпы, — Магда сделала большие глаза, задрала вверх подбородок и провела кончиками пальцев по шее. Потом повернула к нему голову и спросила:
— Как ты думаешь, белое вино уже достаточно охладилось?
Она ничего не имела против того, чтобы заменить устрашающих размеров двуспальную французскую кровать.
В следующие несколько недель Магда с энтузиазмом переворошила вверх дном все закоулки, а он весело и цинично обделал сделку, в которой товаром по чистой случайности выступали рамы для картин.
Как-то раз осенним вечером он вернулся домой. Магда лежала в постели, читая учебник — она в ту пору изучала нидерландский, — волосы ее были распущены, на ней была красивая атласная пижамная курточка с закатанными рукавами. Роберт открыл краны в ванной, послушал, как гудит ветер в водосточной трубе, встал обнаженный на весы — вес все тот же, семьдесят семь килограммов, — чуть позже заметил, что Магда заснула, выронив книжку. Он всмотрелся в неопределенное выражение на ее безмолвном лице, подумал про себя — в этой мысли было что-то невыносимое: она моя жена… Под стулом всхрапывали во сне ее собачки.
Когда внизу зазвонил телефон, он стоял, по-прежнему не снимая плащ, возле зеркального шкафа.
Не снимай трубку, сказал он, успокаивая сам себя. Пока ты ничего не видишь и не слышишь, все в принципе остается по-старому. Она не сочла нужным оставить записку, ни на кровати, ни в ванной комнате, нигде ни слова, и, пусть исчезла ее зубная щетка и, насколько можно судить, половина ее тюбиков и флаконов, ей не удастся разрушить отлаженный распорядок его жизни. Так что сотри с лица замешательство, оно похоже на страх.
Может быть, кто-то ей что-то рассказал? Написал анонимное письмо? Приятно сделать человеку гадость, когда знаешь, что тебя никогда не разоблачат.
Ведь эта связь, принесшая ему облегчение, возникла по чистой случайности. Иной раз с мужчинами такое бывает. Рыжеволосая продавщица с сильными руками расшнуровала для него ботинок, притулившись на одном колене возле диванчика с покатым краем, и помогла его надеть, по ее совету он пошевелил пальцами. Когда она подняла на него участливый взгляд, он ее узнал. Она прыснула, вытащила, прямо посреди магазина, шпильки из прически, и знаменитые волосы Агнес Ромбаутс, похожие на беличий хвост, упали ей на спину. И через двадцать лет после того памятного дня она с готовностью раскрывает объятия и целует с открытым ртом. Ему нравится, как она сложена и как умеет двигать ушами, но о ее мытарствах он не хочет ничего знать. Случается, что после четырех-пятидневной поездки по делам фирмы он глядит в гостиничном номере на ее профиль и у него словно шило в одном месте.
Телефон все трещал, с недовольной миной он спустился в гостиную и взял трубку. Оказалось, что это Нелли.
Он изумленно поднял брови.
— Нелли!
Он снял с кресла книги и сел.
— Значит, собаки у вас?
Последовал подробный рассказ. Он курил, делая короткие затяжки, и время от времени говорил «угу».
— Ладно. Завтра, в конце дня… Да, я приду за ними… Что?
Он слушает, сложив губы трубочкой.
— Да, собственно говоря, нет… Я и сам не знаю. Ты говоришь, поехала к родственникам?.. Похоже на то… Вначале к маме, затем к сестре…
На его лице удивление, он продолжает:
— Да нет же, я этого не говорю. Разумеется, тут нет ничего странного. Только вот…
— …
— Да, наверное, говорила. Мимоходом. Должно быть, я в одно ухо впустил, в другое…
Он засмеялся, невнятно попрощался, послушал молчание в трубке, раздался треск, затем гудок. Наконец положил трубку. Рывком поднялся и зевнул. Нелли с ее женской логикой поддержала его и утешила. Теперь он может пойти спать.
Не успел он устроиться как следует, как почувствовал знакомое ощущение — руки и ноги стали наливаться свинцом. Он лежал на спине словно на палубе корабля и слушал вой ветра. Ветер, пройдя смерчем над полями, разогнал тучи, очистил небо и наконец стих. Утро обещает быть голубым и прозрачным.
На завод он приходит в обычное время.
Акционерное общество закрытого типа «Ноорт» открывает двери каждый день в семь часов. Когда часом позже появляется Роберт Ноорт, в основном цехе уже вовсю кипит работа: невообразимый грохот, отовсюду пламя, жар. Повернувшись спиной к окнам, через которые из-за серых облаков проникает внутрь мягкий сумрак утра, стоят шестьдесят человек рабочих — за валами, отбойными молотками, гидравлическими прессами и фонтанами белого огня.
Роберт Ноорт полагает, что как директор он выигрывает в глазах подчиненных, когда издалека демонстрирует уважение к тяжелому ручному труду. Он идет в офис через служебный вход. Гладко выбритый, в летнем костюме, хорошо выспавшийся, несмотря на свои личные проблемы, он проходит ту спокойную часть здания, где швейцар, не переставая читать газету, жестом приветствует его, где секретарша, отвлекшись на минуту от своих пунцово-красных ногтей, смотрит на него серьезным преданным взглядом, где за кульманами пока еще нет ни души — инженеры застряли в пробке на автостраде. Он проходит мимо стены, украшенной современной графикой, поднимается на лифте, закрывает за собой дверь директорского кабинета и остается один на один со своими мыслями.
Эти огромные окна — как раз то, что нужно. Они выходят на Зейл, реку с широкими зелеными берегами, на мельницу и ферму вдали. На противоположном берегу виден город. Место выбрано на славу! Из этих окон во всю стену я легко могу окинуть взором все, что сумел приобрести. На завод можно попасть по суше и по воде. К пристани причаливают катера и стоят там, готовые к отплытию, по реке скользят тяжелые грузы материалов и конструкций. Я никогда не хотел унаследовать дело отца. Он умер, а я по-прежнему оставался верным своим принципам. Лишь когда заводик оказался на грани банкротства, мне показалось заманчивым обладание обесцененным пакетом акций. Теперь дорога, ведущая на завод, стала намного шире. Чтобы увеличить площадку для парковки, я распорядился выкорчевать вязы. Грузы попадают из контейнеров непосредственно в пакгаузы. Я не люблю отказываться от того, что однажды приобрел.
Роберт обернулся: кто-то стучал в дверь. В кабинет вошел человек невысокого роста, с круглой головой, в очках, за которыми прятался бархатный взгляд карих глаз, внушающих доверие. Это инженер Зейдерфелт, его заместитель. Он прихватил с собой некоторые документы — сегодня предстоит попотеть на переговорах с Инвестиционным банком.
Роберт отрывается от созерцания пейзажа за окном и склоняется над диаграммами.
— Отлично, — говорит он. — Очень хорошо. Похоже, мы сумеем овладеть не менее чем сорока процентами нидерландского рынка.
Но чувство пустоты, растерянности, в которой он только что пребывал, прошло не до конца. Он смотрит вопросительно.
С напускным безразличием Зейдерфелт кладет таблицы на стол.
— Вот расчет приблизительных расходов на первые три месяца.
Скрывая удовлетворение, Роберт потирает пальцами подбородок, бросает ничего не выражающий взгляд на Зейдерфелта. Потрясающий план, думает он про себя. Этот план происходит из той же перспективы, в которую и я, сколько себя помню, вглядывался до рези в глазах: ускользающая точка за горизонтом, за которым практически все, что ты задумал, возможно и реально.
— А годовой финансовый отчет? — спрашивает он вкрадчиво.
Этот инженер Зейдерфелт предложил выкупить у доживающего последние дни материнского предприятия металлообрабатывающий завод «Алком» и передать производственную линию по раскатке и прессовке металлических листов на завод «Ноорт», с тем чтобы потом — и в этом заключалась соль всего плана — приспособить могучее дочернее предприятие к нуждам европейского рынка точного приборостроения. Сегодня нужно убедить банк инвестировать в этот проект семь миллионов. Роберт настроен целиком положиться на Зейдерфелта, чьи прогнозы всегда или почти всегда подтверждаются.
В пухлой руке Зейдерфелта не только запрошенный документ, но и еще какая-то бумага.
— Вот план на пять лет. Как видите, я учел и возможность перемен в Восточной Европе. Переговоры начнутся в два часа. Вероятно, финансисты будут ссылаться на вкладчиков, не желающих подвергать себя риску, связанному с новым предприятием.
— У фирмы прочная репутация.
Зейдерфелт утвердительно кивнул в знак согласия.
— Да-да, это так, — протянул он неспешно, словно осмысляя замечание своего патрона. — Мы не должны поддаваться эмоциям. Ожидаемая прибыль… наличные гарантии на длительный отрезок времени…
Реплики связаны между собой, как части стихотворения. Оба собеседника смотрят задумчиво. Как часто, размышлял Роберт, мы играли в эту игру!.. Размышления, рассуждения, наполовину созревшие идеи возникают в двух разных головах, двух совершенно разных мирах, и затем неразрывно сливаются, подобно химическим элементам. Взаимное признание, взаимное уважение — это основа успеха, и в результате компания «Ноорт» принимает управленческое решение — единственно правильное в сложившихся обстоятельствах.
— Успехов вам на сегодня.
Зейдерфелт прощается, его рука уже на дверной ручке, шея и плечи устремлены вперед, ступни стоят параллельно.
— Спасибо, — отвечает Роберт. — Увидимся днем.
Он снова один в комнате. Тишина и утренний сумрак. Момент бытия, похожий на все остальные. Его мысли, разбегающиеся как муравьи, сейчас сосредоточены на работе. Он садится за свой рабочий стол и со все возрастающим чувством приглушенной ярости и одиночества закуривает первую за этот день сигарету.
…Сколько себя помню, необъяснимая тоска сменялась в моей душе приступами странной эйфории. Стоит мне отвлечься и задуматься, как возникает либо невероятно приятное чувство, либо щемящая боль, но причину, вызвавшую эти эмоции, я вспомнить не могу. Из моего кабинета с окнами на запад я любуюсь погожим деньком. Какие новости мне предстоит сегодня услышать? Любая собака лучше ориентируется в своих наблюдениях. Настроение у меня переменчиво, как погода на море. Я не могу понять, что мною движет. Даже по прошествии времени я ничего не понимаю в том, что натворил.
Вспоминается прогулка в дюнах в Катвейке. Было лето — думаю, август месяц. Из-за холмов взлетает то и дело красный змей. Там, на берегу, не утихает порывистый западный ветер, но нам за дюнами тепло. Велосипеды остались где-то в зарослях ежевики. Ей одиннадцать лет, мне почти двенадцать. Эта девочка настоящая красавица. У нее тонкие ножки, обутые в большие коричневые высокие ботинки с разношенным верхом. На руке — мужские часы. Прекрасны ее глаза — серые, как морская вода. Стоит заговорить, и она отвечает. Стоит засмеяться, и она смеется тоже. В тот день я утвердился в мысли о том, что красота — неотъемлемая часть сути вещей. Даже когда я, отвернувшись, зажимаю кулаком рот, дабы не дать вырваться на волю крику бешеного восторга, она спокойно смотрит на часы. Вздернув носик и верхнюю губку, она смотрит вверх, и я вижу маленькие пузырьки слюны у нее между зубами. Я чувствую, что меня начинает чуть-чуть подташнивать.
Она говорит:
— Господи, мне пора домой…
Дома у родителей, в саду. Снова лето. В тени садового зонтика сидит мать и пьет чай с хромой соседкой, женой зубного врача. Та не настолько глупа, чтобы не заметить, что мальчик-гимназист, расположившийся на отлого сбегающем вниз газоне с великолепной книжкой в руках, чуть подглядывает за ними. У него последний день каникул. Из-за того, что она хромает, ее бедра могут показаться косыми и неуклюжими, но плечи и вырез на благородной груди обожжены солнцем. Взгляд и мысли гимназиста сосредоточены на неизведанной точке ее тела. «Пусть он зайдет ко мне завтра утром, перед занятиями», — говорит она его матери. Ранний час настает. И вот я приближаюсь к дому, все двери которого открыты. Я не несу ни малейшей ответственности за то, что, шаркая, блуждаю по пустым комнатам: солдат, едва призванный на службу, не ведает дисциплины. Она лежит в засаде на веранде и с дивана делает знак подойти поближе. Не спуская с меня ироничных глаз, она ловко управляется с пуговицами на гульфике моих брюк. И вот словно вспышка щелкнула передо мной — открывается поле предстоящего сражения. Большое тело, распластанное на диване. Углы рта, вдруг скорбно опустившиеся вниз. Невзирая на сознание угрожающей опасности, я очертя голову бросаюсь вперед.
— Ну, хватит, теперь уходи поскорей, а то опоздаешь, — говорит она, сует мне пачку сигарет и подталкивает в сторону садовой калитки.
Следующий эпизод. Дело происходит в деревне. Сестры Ромбаутс, с их дурной репутацией, рыжими косицами, вульгарными манерами. Агнес почему-то всегда словно невзначай попадается на пути и при этом каменеет лицом. В кафе «Во садочке» по субботам танцы. «Дай-ка мне еще кружку пива, дружок», — говорю я бармену и закуриваю уже неизвестно какую по счету сигарету «Житан». Я не смотрю на танцующую Агнес в блестящем платье, а бросаю то и дело косой взгляд на крестьянского парня, который на глазах у всех кружит ее в танце. У него пустые глаза, веки без ресниц, он не позволяет себе ни на минуту отвлечься. Его па в танце неуклюжи, тяжеловесны, он напоминает лошадь, запряженную в телегу, свинью или медведя, его собственная изобретательность минимальна. Видя, как наслаждается жизнью этот деревенский недотепа, я скрипел зубами от ярости и негодования. Потом я пришел домой, лег на постель и запер дверь на ключ.
Я занимался любовью в машинах, на пляжах, на грязных простынях в студенческих комнатах. Они сами тихонько и незаметно шли ко мне в руки, незнакомые женщины, прежде проплывавшие мимо, как парусники. Они больше не возражали, когда моя рука отправлялась на поиски. К чему была вся эта таинственность? Ритуал требует всего-навсего соблюдения известных тактических приемов — посмотреть особым взглядом, улыбнуться особой улыбочкой, — и будь спокоен, получишь желаемое: в твоих объятиях трепещет женское тело, то загадочное тело, на котором сосредоточены вожделеющие мужские взгляды, оно покорно переворачивается на спину, открывая живот, еще чуть поворачивается, встает на колени, приподнимается, напрягает позвоночник, крутится и вертится, обнимает тебя обеими руками, взбирается на тебя и снова падает, словно выброшенная на сушу, но еще полная жизненных сил большая рыба, ее голова ритмично, как маятник, ходит влево и вправо… Ты молчишь, затаившись как хищник, а у самого твоего уха раздаются стоны и вздохи, попадались и такие, что громко вскрикивали.
После всего они обычно отводили глаза и с неопределенным выражением на лице уходили. Я снова оставался один — и чувствовал себя отлично, иногда испытывал гордость, когда сознавал, что исполнил свою роль превосходно; некоторые продолжали еще какое-то время звонить. Но никогда, ни разу это не оставило во мне ощущения нового, неизведанного счастья, которое вынудило бы вдруг безудержно расхохотаться, запеть песню, глубоко дышать, совершать безумные поступки, просыпаться на рассвете, любить детей и животных и поверить в Бога.
В ту пору женские слезы не имели для меня никакого, абсолютно никакого значения.
Разрозненные фрагменты. Кусочки мозаики, и ничего больше. В композиции моей жизни отсутствует связующая нить. Это сочетание звуков мне непонятно, более непонятно, чем старинная китайская придворная музыка, чем бряцанье индонезийского гамелана[2]. Гвинейский танец плодородия под барабан я бы еще смог освоить, хотя и с трудом, а эту неоконченную симфонию я не могу как подобает оценить. Одно логично вытекает из другого — можно удивляться, даже пугаться, но уже во время исполнения симфонии сознание прозревает стройную, элегантную, парадоксальную логику формы. В этот момент расслабляешь плечи и плывешь вместе со звуками.
Если захочу, я легко могу вызвать в памяти свою мастерскую в Севеннах. Это помещение, наполовину уходящее в скалу, с большими, а затем еще и увеличенными окнами на северной стороне. Я долго изучаю пейзаж в окне, затем перевожу глаза на пустой холст. Живопись — это умение увидеть детали внутри формирующегося целого.
При желании я могу вспомнить то время, именно время, а не чувство, когда я считал, что могу принять абсурдный вызов вещей и явлений — ширь холмистых полей, вес и объем предметов, запах яблок, движение облаков, субстанцию света и морского прибоя; все двигалось, подернутое дымкой, словно для того, чтобы занять свое место в пугающем пространстве моей черепной коробки, начинающемся за экранами глаз. В этот период моей жизни я встретил Магду.
Я легко могу вызвать в памяти ночь — ту самую ночь, а не чувство или действительное происшествие, — когда под небосводом, полным звезд, я остановился перевести дыхание. До того я как сумасшедший бежал в темноте, по песку вдоль океана, охваченный радостью, которую прежде отрицал. Наверное, я смеялся вслух, катался по песку, повторяя ее имя. Магда. В мои планы входило очаровать ее, открыв ей все, что я понял и узнал.
В воздухе в ту пору словно разлит был запах меда.
Но однажды она сказала: «Эта голубая рубашка тебе к лицу».
Она накрыла на стол в самом отдаленном от дома уголке дворика. Позади усадьбы — заросшая травой скала, которая нависает над долиной. Придет время, и на этом месте будет построена терраса.
Он сел с лицом как застывшая маска. Он работал с самого утра, и теперь болели глаза.
Он заподозрил в ее словах двусмысленность.
— Почему ты это сказала?
Она потянулась к глиняному кувшину. Не глядя на Роберта, налила столового вина в оба стакана.
— Просто так. У тебя глаза того же цвета, что и эта рубашка.
Она чуть задержала на нем взгляд. У него перехватило дыхание. В разгар дня, под душным, синим, чудовищных размеров небом он напряженно смотрел в лицо женщине, которая и понятия не имела о том, какого рода любовь она в нем вызывает.
— Что тебя, собственно, больше привлекает, — спросил он сдержанно, — моя рубашка или мои глаза?
— Глаза, милый, глаза.
Насмешливость ее тона была просто невыносима.
— Значит, глаза. И это все? Остальное не интересно?
— Перестань, не валяй дурака!
— Я не валяю дурака, я тебя просто спрашиваю.
— Перестань, Роберт… прекрати.
Возле его лица появилась мошка. Зеленой переливающейся ракетой жужжала она возле уха, мешала слышать, удалялась и вновь возвращалась, и вот снова стало тихо — она улетела.
С каким-то изумлением в голосе он повторил:
— Я тебя о чем-то спрашиваю.
Но вместо ответа она сжала губы. Раскрошила хлеб и через некоторое время, когда уютный дымок от их сигарет снова поставил все на свои места, завела разговор о том, что надо бы зарезать курицу. Птице уже полтора года, а она не желает нестись.
Ночью она спала на правом боку. Ставни на окнах закрыты, темно — хоть глаз выколи, жарко. Магда разговаривала во сне. Но, как он ни вслушивался, из ее бормотанья ничего нельзя было разобрать. Болтай себе, болтай! — думал он тогда с горечью. Я совсем не понимаю, что творится у тебя в голове. И тут же он зримо увидел — сам не понимая, как это произошло, — себя, Магду в тот день в деревенском кафе, как они положили на пол сумки с покупками и заказали «бризар»[3]; когда хозяин поставил перед ними бокалы, Магда нарочито, словно напоказ, положила руки на стойку. Разумеется, мужчина это заметил и сказал: «Какие у вас прекрасные, чувственные, белоснежные руки». Она ответила: «Ах вот как? Тогда помассируйте их немножко; вы знаете, уже год, как они потеряли чувствительность». Бармен взял одну руку, почтительно накрыл своей лохматой лапой и принялся кончиками пальцев другой руки осторожно поглаживать ее белую кожу, примерно так, как гладят новорожденного котенка, которому только что сделали смертельный укол. Магда передернула плечами: «Я чувствую, как в мою руку возвращается жизнь». На ней шелковые белые брюки, белая шляпка и красные кожаные туфли. Вдруг она закидывает голову назад, затем поворачивает к нему, Роберту, и говорит: «Вот теперь хорошо. Теперь, когда мои руки в порядке, за остальным, будь спокоен, дело не станет». Она громко и грубо расхохоталась. Он хотел как-то успокоить ее, попытался шикнуть, но губы его не слушались.
Лишь тогда он вспомнил, что лежит в зашторенной комнате и спит. Однажды под конец зимы он понял: что-то изменилось.
Что-то перевернулось в нем, а когда — он и сам не заметил. Вероятно, это был медленный, тайный процесс, причем речь тут шла не о крошечных частицах у него в крови — они никуда не делись, — а о неприятно переживаемой враждебности окружающего мира.
Выражалось это в том, что он стал всячески избегать появляться в своей мастерской с окнами на север. И к тому же в его голове зародилась мысль, что можно избрать иную тональность своей жизни, не отказавшись от главного — желания взять реванш. Можно подыскать разнозначную замену тому, что дополняло его жизнь и помогало выразить себя как личность, что-нибудь не уступающее хутору, огороду, выгоревшим на солнце голубым загончикам для кроликов, июльским ночам и крикам сов. (Так, например, вместо хутора может быть бумажник с накладными, американская машина с автоматическим управлением.) Наступило время, когда ему стала доставлять удовольствие следующая мысль: пожалуй, я сумею вдохнуть новую жизнь в доживающий последние дни завод моего отца, в акционерное общество закрытого типа «Ноорт». Где-то в середине сентября он вошел через задний вход в дом своей сестры. Держательница основного пакета акций сидела в это время с детьми за столом. Полная брюнетка с беспокойством подняла на него глаза. По привычке он вспомнил о том, что она любимица отца.
— Я перекупаю твою долю. — Это были его первые обращенные к ней слова.
Элен сунула брату в руки младенца и пододвинула ему стул. Сделка обсуждалась на кухне, где стоял запах грудного молока, каши и фруктового пюре.
— Пойми, — не уставал уговаривать ее Роберт, — если в течение трех недель не принять решение, завод закроют.
Он посмотрел на сестру. Она была вредным ребенком — буравила карандашом осиное гнездо, прилепившееся к ограде балкона, поднимала тяжелый школьный атлас, которым была накрыта коробка с его белыми мышами, и мыши убегали, носила лиловые чулки и розовые рубашки, громко молилась вслух в темноте и плакала в кинозале… Однажды вечером он поделился секретом и попросил ее: «Пожалуйста, никому не рассказывай», а наутро родители в наказание заперли его гоночный велосипед на три недели. Однако лет в шестнадцать она вдруг прониклась горячей симпатией к нему.
Сейчас она берет салфетку, чтобы вытереть насухо маленькие лепечущие ротики малышей.
— Для замены механических прессов необходима сумма в один миллион гульденов, — тем временем продолжает он. Рука его машинально поглаживает головку малыша. — Часть пожилых сотрудников необходимо сократить.
— Но среди них есть и те, что работали еще при папе.
Ребенок предлагает Роберту яблоко, на секунду его внимание переключается, затем он делает свою ставку. Элен смотрит испуганно.
Надо ли доказывать, что в случае банкротства стоимость акций будет крайне низкой?
Вскоре после того разговора на втором этаже офиса компании «Ноорт» оборудовали новый директорский кабинет. Сидя за прямое угольным столом спиной к окнам, Роберт Ноорт торгуется с банком, с правленческой администрацией и с профсоюзом.
Эту, казалось бы, новую для него жизнь он на самом деле знает как свои пять пальцев. Ему удается убедить один из крупных банков в перспективности предприятия и взять заем в четыре миллиона. Он собирает правление, с вежливым безразличием выслушивает высказанные мнения, а сам уже все молча продумал и решил: основные мощности будут брошены на производство стальных конструкций, используемых в крупнопанельном строительстве. Как-то раз зимой он возвращается поздно вечером домой со званого ужина, где был вместе с женой. Роберт разводит огонь в очаге. Они вяло переговариваются. Вдруг он поднимает голову, смотрит на Магду и, извинившись перед ней, возвращается на машине по гололеду обратно на завод. В офисе достает бухгалтерские книги и досье и, просмотрев их, приходит к решению: вся эта никчемная администрация должна быть заменена на автоматизированное управление, тогда незначительные клиенты с их мелкими заказами, требующими пространных расчетов, отпадут сами собой.
На повестку дня встал вопрос об увольнениях.
Без всяких угрызений совести он выставляет за дверь двадцать процентов рабочих и служащих. В ту пору все еще смотрят на него как на сына своего отца, ведь он сохранил рабочие места за несколькими кадровыми рабочими и, более того, повысил в должности тех, кто доказал свою преданность предприятию и без кого невозможно себе представить компанию.
К концу первого финансового года убытки составили не более двухсот тысяч гульденов.
Через некоторое время — оборот акционерного общества закрытого типа «Ноорт» уже достиг тогда восьми миллионов — на сцене появился Зейдерфелт. Этот молодой человек с большой лысой головой и взглядом смирной лошади как-то раз утром передал свою визитную карточку: К. Б. М. Зейдерфелт, инженер. Ему предложили присесть.
— Ну, и где вы набирались мудрости? — спросил Роберт. До того он пятнадцать минут сидел и слушал его как зачарованный.
— Учился в Гарварде. Магистр по менеджменту современного производства. Стажировался в американском алюминиевом концерне «Ченэл».
— Тогда назовите какое-нибудь слабое место европейского рынка.
— Производство алюминиевых матриц.
— Каким образом в настоящее время идут поставки в Нидерланды?
— Путем импорта. Самый выгодный импорт — из Западной Германии. Но при этом сроки поставки всегда продолжительны.
— Во сколько вы оцениваете нидерландский рынок?
— В двадцать пять миллионов.
Они не услышали, как в дверь постучали. Словно по волшебству перед ними возникло по чашке кофе — толстые белые чашки. Оба замолчали и принялись размешивать сахар. Опустив голову, Роберт сконцентрировал внимание на холеной маленькой руке, державшей ложку, белой манжете сорочки, коричневом пиджаке, ощутил едва уловимый аромат карамельного табака. Вот как бывает: кто-то приходит и предлагает тебе поразительную активность своего мозга.
Роберт поднял глаза и поймал блуждающий взгляд собеседника. Затем протянул руку, нажал на кнопку селектора и отменил все встречи, назначенные на сегодняшний день.
Около шести часов вечера Роберт идет по залитой солнцем площадке для парковки к своей машине. Воздух все еще теплый, стоит легкий туман, когда Роберт прислоняется к мягкой спинке сиденья, у него создается иллюзия, что ничего не изменилось.
Он идет вдоль реки. У кромки воды дети разводят костерки. Двое полуголых ребятишек ныряют с вышки. Он сворачивает налево и по мосту, под которым проносится со скоростью ласточки белое каноэ, доезжает до набережной Сингела, которая, делая гибкую петлю, приводит его в город. Его рука на ощупь выбирает аудиокассету — что поставить: музыку для гитары? Нет, лучше фортепьянную. Да, любимую сонату. Почему бы не позволить себе это маленькое удовольствие? Что ж, даже теперь, спустя сутки, он не потерял рассудок оттого, что его жена ушла из дома.
На его лице ширится улыбка.
«Прибыль составит одну целую шесть десятых миллиона» — так сегодня днем, выбрав подходящий момент, сказал Зейдерфелт. Этот человек — само терпение, его мягкий голос нарушил молчание, которое длилось секунду или чуть больше, и два представителя банка сдались.
Роберт про себя решил: я сделаю его директором нового предприятия, сам же, как держатель основного пакета в шестьдесят процентов, останусь его владельцем. Он курит, мурлычет себе под нос, почти не замечая проносящихся мимо цветочных полей, фруктовых деревьев, грядок молодого рейнбюрхского салата, который через две недели повезут продавать на аукцион.
Въезжая на Старую Морскую улицу, он вспоминает трех собак, которых должен забрать у Эрика и Нелли, и делает резкий разворот. Боже правый, и что это вдруг на нее нашло?
Дома только сын хозяев.
— Во сколько придут родители? — спрашивает Роберт, задыхаясь: он только что пешком взобрался на верхушку дюны.
Шестнадцатилетний подросток сидит на полу в гостиной, Роберт знает, что Габи даже не посмотрит на него. Его рука повисла над картонным полем разложенной игры скрэббл, он смотрит, скосив взгляд, на трех только что проснувшихся собак, что лежат под столом; дети вроде Габи не любят, когда к ним обращаются, вот и сейчас он поворачивается спиной к свету. Роберт смотрит на кончики его пальцев, заостренные, чуть загнутые наверх. В ту секунду, когда черная собака поднялась на лапы, они осторожно укладывали следующий кубик с буквой. Роберт подошел на шаг поближе и прочитал: «Canis maior»[4]. Габи, похоже, нет никакого дела до гостя, он, как всегда, молча раскачивается взад-вперед, ритмично проводит рукой по одному и тому же месту на шее, касается едва-едва, очень мягко, за ухом, подростки, как он, не любят, когда чужие руки прикасаются к ним, предпочитают сами играть поверхностью своей кожи. Роберт останавливается посреди комнаты, держа руки в карманах, — его приковывают движения этих пальцев. Просто какое-то наваждение, он хочет уйти, но, словно околдованный, следит за этим покачиванием, этим обволакивающим все чувства ритмом, который неожиданно напомнил ему то ли нетерпеливую поступь тигра за решеткой, то ли содрогающуюся в конвульсиях рыбу, выброшенную на сушу, — ее непроизвольные судороги, она бьется до изнеможения, стремясь обратно в воду. Еще это похоже на муху, которая упрямо бьется об оконное стекло…
Габи встает, сует в руки Роберту объемную подставку со словами, выложенными на ней из кубиков: «Вот она», после чего покидает комнату.
Тут входят Эрик и Нелли, бурно приветствуют его, в руках у них цветы, коробки с покупками, все это они вываливают на стол.
— Господи, да она просто поехала куда-нибудь на недельку проветриться. — Нелли в этом убеждена. Она сидит, закинув ногу на ногу, и, обращаясь к Эрику, говорит: — Налей всем по бокалу красного вина.
Они оба уселись в кресла и смотрят на него — отчасти сочувственно, отчасти насмешливо. Ему понятно, что они, удовольствия ради, элегантно разыгрывают перед ним комедию. Им известен ключик к этой тайне. Магде захотелось поиграть в прятки, и сейчас она сидит в шкафу.
Эрик изображает на лице улыбку.
— Ну-ну, она сегодня же вечером позвонит.
НЕЛЛИ: Ой, ну конечно.
ЭРИК: Ты ведь не беспокоишься?
НЕЛЛИ: Ты, похоже, переволновался.
ЭРИК: Роберт, ты ведь ничего плохого не думаешь? Ну давай же, садись. Знаешь, какого это года урожай? Почему ты не поддерживаешь компанию?
Он открывает двери в сад, выключает везде свет, снимает туфли, стягивает галстук, находит коробку с маленькими черными сигарами, подарок Магды, берет одну из них, закуривает, наливает себе в стакан виски — при том что он уже много лет совсем не пьет, — ложится на диван и ставит бутылку в пределах досягаемости. Ее отсутствие ужасно давит на него.
Из окна доносятся звуки вечерней улицы. Шаги прохожих, приглушенный смех, возглас удивления, затем звук проезжающего мимо автобуса… Магда, и как это тебе пришло в голову взять и исчезнуть, немедленно расскажи, куда ты подевалась и когда вернешься домой. Он весь дрожит. Этот холод, этот воздух не имеют ничего общего с нами, с нашей жизнью, с вечерами у очага. Поднявшись, он оставляет двери в сад как есть, открытыми, достает тяжелое пальто и снова ложится, накинув его на ноги. Какая ты бесчувственная!
Теперь можно позвонить. Маме или сестре Элен. Магда у вас? Позовите ее на минутку. Нет, об этом и думать нечего, такой позорный разговор он не будет вести ни с одной из двух своих ближайших родственниц. Черт возьми, как ты не права!
Впрочем, он никогда не понимал той горячей симпатии, которую испытывала Магда к его матери, сестре и ее семье. Их дни рождения в ее еженедельнике обведены кружочком — слушай, Роберт, завтра второе воскресенье мая, значит, опять визиты, телефонные звонки. Когда она говорит по телефону с его матерью, ее голос звучит мягче, чем обычно, а с сестрой они просто обе хохочут до упаду.
— О чем это вы?
— Так, ни о чем.
На Рождество ей непременно нужно, чтобы за столом собралась вся семья, включая двух, а то и всех трех червячков Элен. Несколько дней накануне она хлопочет не покладая рук: готовит грибной бульон, мусс из осетрины и молочного поросенка с яблоком во рту. И чего ты так стараешься? — спрашивает он.
— Мне это приятно, — отвечает она, сопровождая свои слова улыбкой.
Еще бы, разве она когда-нибудь дала приличный ответ хотя бы на один его вопрос!
Недокуренная сигара погасла. Он достал зажигалку, поиграл пламенем, задумчиво сложил губы в трубочку: если дым выйдет колечком и поплывет по темной комнате, то все обойдется. Он вспоминает детство, потом лицо Магды снова возникает перед ним. Оно хранит замкнутое выражение. Ты обманываешь меня, когда ты вот такая отсутствующая, такая спокойная. Меня выводит из себя твоя свойственная тебе молчаливая любовь к животным, лысым младенцам, туфлям с перепонками, украшениям цвета аквамарин. Выходя из ванны, ты натираешь все тело маслом, купленным в подозрительном суринамском магазине, я подглядываю за тобой из-за полуопущенных век: ты отдалась течению своих мыслей. Ты обманываешь меня!
Ты обманываешь меня.
Год за годом мы ходили на рыбалку. Магда любит подольше поспать, но я набирался решимости и будил ее. Чтобы она не дулась, я, стоило ей только, пошатываясь, появиться на кухне, совал ей в руки дымящуюся чашку обжигающе горячего чая. Ее мрачное настроение улетучивалось. Было приятно наблюдать, как она, стоя босиком на камнях, умело доставала из воды рыбу, у реки в этом месте было очень быстрое течение. Ты молодец, думал я про себя. Точь-в-точь такая, какой я хочу тебя видеть, в этом сером нейтральном освещении, у кромки холодной как лед воды, в долине, на высокогорье, где, кроме меня, ты не знаешь никого.
Господи, как же я был одержим! Искусство — это не сама жизнь, это ее иное измерение. Главное — не делать, а пробовать, не просыпаться, а спать и видеть сны, балансировать на проволоке важнее, чем идти по земле. Неугомонной душе чуждо проведение границ. Каких границ? Я не вижу никаких границ. Комедия, насилие, отстраненность. Я немало прочел. Теории ценишь за их остроумие и изящество, и не более того.
Не жизнь интересовала меня в те годы, а краски. Краска, мазок, колорит — вот измерения вещей, которые от тебя прячутся. Какое любопытство! Но то, что ты стремишься узнать, не открывает забрала. А картина построена на сходстве.
Искусство не является жизнью, оно лишь использует жизнь. Я использовал все обстоятельства, в которые когда-либо попадал, моих отца и мать, мои восходы и закаты, мои идеи и заблуждения и в то время в первую очередь Магду.
Магда была тонкой ниточкой, которая связывала меня с миром. Боже, каким же я был тогда одержимым! Я работал в своей мастерской на северной стороне, сознавая, что она сейчас спит на солнышке. Ты сфинкс, думал я про себя, голубой цветок, загадка для всех, но только не для меня.
Как-то раз зимой, под вечер, она входит в комнату. На ней шерстяное пальто. Я не шелохнулся, продолжаю стоять за мольбертом. Потом я начал переворачивать листы альбома и почувствовал, что она стоит у меня за спиной. Никто из нас не проронил ни слова, разглядывая то, что я попытался изобразить. Контуры, мазки, пятна всех цветов.
— Я сейчас заглянула в твою голову, — наконец произнесла она. — И увидела движение твоих мыслей.
В тот же вечер я держу ее руки с ободранной кожей в своих. «Ах, черт побери, черт, черт», — лепетала она, входя в дом. Она поскользнулась в темноте. Я смотрю на ссадины, на кровь, на белые отстающие края ранки и прозрачную влагу, вроде той, что появляется на свежем спиле дерева. «Будь все же поосторожнее», — журю я ее негромко, потому что мне тоже больно. Я чувствую боль в руках, которые и мои тоже, чувствую досаду в глазах, что целиком и полностью мои, эти зеленые глаза, которые между тем начинают светлеть. Я прижимаю ее к себе: мои груди, мой желудок, мои внутренности, моя матка, мои бедренные мышцы… Это ли не безумие? Можно со смеху умереть! Это мягкое существо мне не чужое. Это даже — в строгом смысле — не другой человек. Я доверил ей конструкцию своей любви. Теперь она моя.
Но ночью мне никак не удавалось заснуть, потому что все время казалось, что я задохнусь в темноте. Несколько часов назад она сказала: «Я хочу ребенка».
Больница находится в центре местечка Ле-Виган. Когда он привез ее туда в первый раз, была осень. Они поехали через перевал Трибаль, потому что эта дорога была самой короткой и все еще оставалась проезжей. На самой высокой точке Роберт, как обычно, снизил скорость: они любили смотреть с высоты на волнистые горные хребты, которые гряда за грядой уходили вдаль на юг, теряясь в голубой дымке. Они знали, что в долине между гор когда-то разгорелась кровавая религиозная война, в которой погибли все до последнего.
В тот день дул порывистый ветер. Магда, завернувшись до подбородка в старую шубу, посмеивалась всякий раз, когда машину заносило, а на крышу пригоршнями падали и скатывались вниз каштаны. Роберт нервничал. Возле самого моста через Эро он так резко переключил скорость, что обоих швырнуло вперед.
— С тобой все в порядке? — испуганно спросил он.
Она сидела и спокойно смотрела на воду, поблескивающую в темноте.
Солнце тем временем закатилось. Стало смеркаться. Деревни, подобно пыльной паутине, прилепились к крутому склону горы. Из дыры в стенке сарая выскочила собака, яростно набросилась на машину и еще долго потом, заливаясь лаем, бежала следом. Как раз когда они въезжали в город, зажглись уличные фонари, но машин было еще мало, и им удалось легко припарковаться. Магда, выходя, не нуждалась в посторонней помощи: кровотечение у нее было слабое. Беременность длилась меньше трех месяцев.
Впервые за все время их совместной жизни они расставались. Жесткий внешний мир забирал Магду себе. Анализ крови, медицинская карта, каталка. После того как ее уложили на спину на высокую узкую кровать, Роберту разрешили зайти попрощаться. В палате с ослепительно ярким освещением, где за ним незаметно подглядывал целый десяток пациенток — женщины приоткрывали крышки кастрюлек с ужином, тщательно принюхивались и затем с аппетитом принимались за еду, — Роберт коснулся поцелуем губ своей жены. Он не видел и не чувствовал ничего.
— Ну, как ты? — спросил он на следующий день и положил несколько веточек вереска возле ее ног, укрытых покрывалом. У него были очень грязные руки. Сразу за Сен-Андре лопнул, со звоном ударившись об мотор, воздушный фильтр. В этом, конечно, ничего особенного нет, только вот пришлось полчаса повозиться у края оврага. Когда он наконец вошел в палату, Магда спала, затем она открыла глаза и, как ему показалось, приятно удивилась, увидев его.
Она успокоила его улыбкой. Но он сразу заметил что-то на ее лице, вроде тени тревоги, когда она сообщила, что с ней все в порядке.
— Что сказал врач?
Выяснилось, что он должен зайти лишь в конце обхода.
— У тебя где-нибудь болит? — спросил он.
Она взяла его за руку:
— Нет, не беспокойся.
Он возвращался назад под моросящим дождем.
В больнице ее продержали недолго. Когда Роберт в пятый раз опустился на стул у ее кровати, Магда, бледная как мел, обложенная горой подушек, попыталась убедить его: то, что произошло сегодня ночью, не фатально. А он смотрел в ее потерянные глаза и думал: октябрь еще не кончился, солнце освещает золотые листья нашего каштана, в погребе стоит ящик изумительного вина «люберон». Вернувшись к действительности, он услышал ее слова: «С точки зрения медицины нет причин для беспокойства, в следующий раз все должно быть нормально».
Она стала жить по календарю. На письменном столе, возле фотокарточки ее родителей и блокнота, в котором она еженедельно писала письмо матери в Канаду, Роберт нашел листок с числами, помеченными красным. В такие дни она подавала ужин позже, чем обычно, разжигала жарче огонь, пристально смотрела на него глазами с голубыми тенями, обведенными черным контуром, перекидывалась сзади через его плечо — добавить вина в бокал, наполнить его своим теплом, запахом тропического леса. Бог свидетель, она знала его. Знала, как искать, как найти то, что ей было нужно, — рассчитывала каждый шаг, наблюдала, как растет в нем желание, и в нужный момент давала себе полную волю — и вот он уже идет за ней в темноте к постели, оглохший, неловкий, и без какого бы то ни было намека на признание в любви перенимает инициативу. Но однажды он вырвался из ее объятий. Накинул плащ, открыл дверь на улицу и шагнул в промозглую ночь. Прислонившись к стене, смотрел на деревья, на покрытый пленкой парник, освещенный луной, на ярко-голубые загончики, в которых спали кролики, луна проглядывала сквозь обрывки летящих облаков, исчезала и вновь появлялась над кровлей его мастерской, бросая белые блики на отвес скалы, внутри которой натянуто большое полотно, незавершенное и заброшенное. Ты обманываешь меня!
Лето было в самом разгаре, когда они вторично проделали тот же путь. Набрав приличную скорость, они переехали через перевал и, не обращая внимания ни на долины и просторы, ни на стада овец под каштанами, спустились вниз, в долину реки Ле-Рей, туда, где река превращалась в глинистый ручеек, бегущий среди камней. Через сорок пять минут они добрались до города, от жары погрузившегося в сон.
На этот раз Магде не отвели места в белом зале. Ее не раздумывая отвезли в операционную номер два. Вакуумная чистка — это сущий пустяк. Женщине вводят легкий наркоз — она отдала себя в руки анестезиолога с черными-пречерными глазами и бровями, откинулась, сползла немного назад и оказалась во власти разноцветных, довольно приятных видений, — а тем временем расширяют канал и с помощью специальных приспособлений освобождают ее от дефектного плода. Вся процедура занимает меньше двадцати минут, в принципе женщина вместе со своим мужем может в тот же день отправляться домой.
Вечер выдался невероятно теплый. Они расположились на воздухе. На Магде шелковая ярко-зеленая пижама, она согласилась выпить рюмку коньяку, подставив под ноги скамеечку. Роберт смотрит куда-то в сторону, она сидит с невозмутимым видом и жадно курит. Какие же мы все-таки недотепы, с умилением думает он про себя.
Наступила зима. Однажды в понедельник Магда прошлась до деревни пешком через лес. Вернувшись домой, она зашла в спальню и, ни слова не говоря, принялась собирать багажную сумку. Вновь был поставлен тот же диагноз, ее груди уже налились, на этот раз она не откладывая пройдет курс вливаний. Три раза, никак не меньше, Роберт беспрепятственно навещал ее. Он дожидался на скамейке в холле больницы, отгонял сомнения и старался вести себя как можно более нейтрально: когда в означенный час двери больничного коридора раскрывались, он присоединялся к небольшой серой кучке людей, брал принесенный с собой букет и подарки и занимал позицию у постели жены.
И вот выпал снег. Снег появился откуда ни возьмись как ледяной белый зверь, как противник появляется во сне. Когда Роберт по утрам выходил из дома, ему приходилось, действуя лопатой и метлой, прокладывать дорогу к машине. Затем он нажимал на стартер, заводил мотор, очищал стекла, обкладывал колеса цепями и ехал через лес Форэ-де-Саниссак, так как путь через горный перевал был закрыт. Часто снова начинался снегопад, и приходилось ехать совсем медленно — делать не больше тридцати километров в час. Он вел машину, уткнувшись носом в лобовое стекло, вглядываясь через работающие дворники в серую мглу, и так два-три часа, до тех пор, пока, совершенно обессиленный, не припарковывался возле больницы, затем взбирался по лестнице и находил палату, где, непонятно почему закутанная во что-то такое же серо-белое, как снежная пустыня, лежала Магда. Она спокойно здоровалась с ним.
Однажды на полпути между Асклье и Сен-Мартьялом ему пришла в голову мысль остановить машину у обочины. Он вышел, сложил домиком руки, защищая пламя от ветра, поджег сигарету и, облокотившись на передний бампер, стал смотреть в заснеженную тундру. Улучив удобный момент, его чувства почти молниеносно освободились от пут сознания. Где-то стреляли, где-то лаяли собаки, раздавался колокольный перезвон, завывал ветер. Он ничего не слышал. Ничто не привлекало его внимания, не могло нарушить переполнявшей его решимости никуда не двигаться с этого единственного, неизмеримого, лишенного эмоций отрезка времени, не двигаться до тех пор, пока, довольный как ребенок, он не поймет, что опоздал в то мрачное здание, на скамейку для посетителей, к манекенам в белоснежных униформах, что проходили мимо и не желали, чтобы к ним обращались, к мерзкому запаху медикаментов, носилок, боли, цветов и пищи, к теплому инкубатору, где содержатся женщины, одержимые непреодолимым желанием иметь ребенка от себя самой, к шлангу, подведенному к руке Магды, к ее ухоженному, хорошо сложенному телу, к тени ее бывшей, ее репродукции, к мрачной жидкости в бутыли возле кровати, к ничего не значащим словам, которыми они обмениваются, к прощанию, лифту и случайной встрече с лечащим врачом — тем, кто в один прекрасный день, который неизбежно наступит, в очередной раз пристегнет ее к операционному столу.
Но когда так случилось на самом деле, в момент наивысшего отчаяния, на границе жизни и смерти, на улице уже была весна. Над дверями кафе уже укрепили красные и синие маркизы. Снаружи вновь установили глиняные горшки с цветами. Роберт и Магда выехали на машине из города, свернули вправо и стали подниматься в гору вдоль гребня Трибаль. «Видишь?» — спросил Роберт, и Магда ответила: «Да, да, очень красиво», — она, разумеется, видела, что повсюду из скалы фонтанами бьет вода. «Как прекрасно, как здорово», — шептала она, когда они, остановившись возле дома, вышли из машины, ведь теперь они не только видели, но и слышали, что где-то на большой высоте, пробудившись ото сна, вернулась к жизни вода, течет свободно со всех сторон, переливаясь, шумя, вспениваясь, искрясь и кувыркаясь в овраге, к реке.
Бывали дни, когда ничего не удавалось. Смешиваешь краски, проводишь пару линий, накладываешь пару мазков, отступаешь на несколько шагов, прищуриваешься, и — все сначала! Потому что должно быть по-другому, как-то по-другому, но как — ты не знаешь, ни малейшего понятия не имеешь, и тогда стоишь и смотришь недоверчиво на влажный холст, полученная каденция цветов: серо-голубой — карминно-красный — красный — оранжево-красный — иссиня-серый — тебя определенно не удовлетворяет, напротив, все это как-то несерьезно, и тогда опускаешь голову, понимая, что твои способности испарились и инстинкты заглохли, и — приходится признать — навсегда.
Жара в тот день была дикая. Когда он вышел из мастерской на улицу, на его плечи и шею словно упала откуда ни возьмись раскаленная гиря. Из-за этого он пошел по тропинке вдоль зарослей тутовника медленно, слегка приволакивая ноги. Почувствовав, что добрался до цели, он толкнул ногой дверь, ведущую в дом.
Тишина, полумрак, солнечный блик, зеркало. Он с трудом узнал молодую черную собаку, растянувшуюся на кафельных плитках под лестницей. Напряженно прислушался. Если Магды здесь не окажется или, что того хуже, она не захочет с ним говорить, не захочет смотреть на него, он всегда успеет спрыгнуть в пропасть.
Она примеряла в спальне крестьянскую соломенную шляпу.
— Куда ты собралась?
— В деревню.
Поля шляпы почти касались ее обнаженных плеч, на ней был сарафан, который держался на одной тесемке, продернутой через верх.
— Не ходи, — сказал он, помолчав.
Она обернулась и посмотрела удивленно.
— Почему?
— Слишком жарко.
— Я пойду пешком, по тропинке в лесу.
— Все равно. Сегодня ужасная жара, это опасно. Мне бы не хотелось, чтобы ты рисковала, по-моему, лучше будет, если я тебя…
— Ах, Роберт, перестань!
— Почему ты меня перебиваешь? Почему ты убегаешь, стоит мне только появиться? Ты ведь не хочешь даже сказать, куда ты направляешься, не так ли?
Она, онемев, раскрыла рот.
Он рассердился.
— Нечего смеяться!
— Я и не смеялась.
— Ты смеялась. Но это не имеет значения. — И вдруг, смягчившись, жалобным голосом предложил: — Давай чего-нибудь выпьем…
Он не верил своим глазам — Магда взяла солнечные очки, открыла и вновь закрыла сумочку, еще раз посмотрела в зеркало и сказала:
— Я ухожу.
— Розовое вино или белое? — Он уперся руками в простенки, преградив ей путь. — На кухне прохладно, приятно. Я там только что проходил.
— Роберт, посторонись.
Она хотела проскользнуть мимо, словно так и надо. В припадке ярости он схватил ее за запястье.
— Как так — «посторонись»? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Посмотри на меня! Ты что, хочешь меня довести, а? Посмотри на меня, я тебе сказал!
— Нет! — выкрикнула она. — Это уж слишком!
Она старалась высвободить руку, пинала его, но в конце концов повиновалась. И тогда, устремив на нее лихорадочно горящий взгляд, взгляд зверя, вырвавшегося из клетки, нахмурив брови, как всегда в минуты смертельной опасности, он разжал пальцы и отпустил ее запястье, а потом по-свойски положил свою тяжелую руку ей на плечо. В эту долю секунды он заметил, что она сглотнула и облизала губы, едва сдерживая смех, как человек, который, блуждая в пустыне собственной памяти, наткнулся на что-то удивительное, приобнял ее другой рукой и, замедлив шаг, словно танцуя аргентинское танго, провел мимо стула с обивкой из красного бархата, мимо комода, благоухающего эвкалиптом, мимо зеркала в полный рост назад в спальню и там на секунду отпустил, дав ей возможность абсолютно добровольно опуститься на кровать, опрокинуться навзничь, так что соломенная шляпа сползла набок, а забранные наверх белокурые волосы с медовым отливом рассыпались по плечам.
В тот же период я как-то раз решил доехать до самой высокой обитаемой точки. В пастушьей деревушке Сен-Арман-де-Неж жило тогда человек двадцать, не больше, в основном мужчины, самым молодым было уже лет под шестьдесят. Дорога круто уходила вверх. Последние десятки метров я продвигался вперед не быстрее мула. Я не увидел ничего особенного — каменные стены, сквозь которые пробрался ползучий вьюнок, собака, спящая на террасе… Заброшенный уголок, населенный призраками. Я добрался до самой высокой точки. Кафе «Сен-Арман-де-Неж». Посетители-мужчины, сидевшие под деревьями за столиками и по очереди бросавшие кости, едва взглянули на иностранца, который вылез из своей машины в облаке белой пыли.
Я зашел внутрь, выпил у стойки три бокала вина, потом заказал макароны, «бризар», затем снова макароны и наконец, нагрузившись двумя бутылками грушевой настойки, вышел на улицу.
У каменной балюстрады сидел человек и играл сам с собой в домино. Это был маленький старичок, его лицо в падающих сквозь ветви деревьев солнечных бликах казалось искренним и даже счастливым.
Я подошел к нему, ослепленный видом, открывавшимся у него за спиной: сланцевые склоны холмов и расщелины, которые, похоже, сохранились в своей первозданности со дней творения. Я поставил две рюмки на его столик, сел напротив и сказал, подражая сочному выговору здешних мест:
— Чертовская жара! Простите за нескромность, но скажите, пожалуйста, у вас есть жена?
Старик посмотрел на меня с интересом, но ничего не ответил, он готовился передвинуть следующую костяшку, а я снова, сдерживая ярость, начал пить.
…Я больше не могу вынести ее улыбку, которая, как мне кажется, вовсе и не улыбка, а просто типичная для нее гримаса. Я не выношу ее шагов, ее дыхания, того, как она курит и пьет, как смазывает руки кремом, вставляет сережки, встряхивает волосами и как в начале ночи совершенно некстати говорит: «Я устала. Так жарко. Почему бы нам просто не поспать?»
Я считаю, что ее рассеянность выходит за всякие рамки. Я помню ее другой! Когда я встаю из-за стола, беру сигареты и даю понять, что мне потихоньку опять пора приниматься за работу, она сидит, уставившись на какой-нибудь предмет — будь то подсвечник, книга, металлическое блюдце с ломтиками лимона, — так, словно есть еще какое-то прошлое, кроме нашего с ней совместного. «На улице холодно? На улице жарко? Идет ли дождь?» Она задает эти пустые вопросы, когда я возвращаюсь через несколько часов, а сама продолжает спокойно почесывать голову собаки. Выражение лица у нее кроткое и дружелюбное, но я не верю ему, я знаю, что на самом деле ее раздирают какие-то скрытые от меня личные переживания. Я сыт по горло твоей двойной игрой!
«Что тебе от меня надо?» — однажды крикнула она мне в лицо.
Ничего, ничего, котеночек. Я собирался посвятить тебе свою жизнь, свою работу, ради тебя забыть навсегда свою мечту о знойной женщине. Иногда в полудреме она приваливается ко мне, я обхватываю руками ее тело, и, хотя она позволяет мне делать с ней что угодно, я чувствую, как она изменилась. Ты стала неодушевленным предметом. Окаменевшим моллюском. Всего лишь напоминанием об ушедшей любви.
Хотелось бы знать, сколько это продлится. Я всегда думал, что у нас еще есть что-то впереди. Разве я не делал для тебя все, что мог? Я оплодотворял тебя не один раз. Я отдал тебя в чужие руки. Безо всяких колебаний принял тебя назад. Дражайшая супруга, ты оскорбляешь меня своей молчаливой скорбью!
«Пожалуйста, налей мне полную рюмку…» Это самые проникновенные слова, которые я слышал от нее за последние месяцы. Через час я наблюдаю, как она нетвердой походкой, торжественно выходит на двор, залитый лунным светом…
Старик разложил все костяшки домино. Между нами пролег живописный черно-белый лабиринт. Он взял рюмку, которую я перед ним поставил, отпил глоток и серьезно посмотрел на меня.
— Да, — произнес он. — У меня красивая жена.
Я наклонился вперед. Стол заскрипел.
— Хорошо. Я верю вам на слово. Что мне еще хотелось бы знать: вам никогда не приходила в голову мысль свернуть ей шею?
Старик сделал изумленное лицо. Почесал в затылке, немного призадумался, или только сделал вид, и, вздохнув для приличия, произнес:
— Да, признаться, я частенько об этом подумывал.
Мы оба перевели взгляд на солнечный небосвод.
Его ласки грубы. Глотая слезы, он сразу же глубоко проникает языком ей в рот, хотя в принципе знает, что она этого не выносит. Обхватывает коленями ее бедра, сжимает пальцами плечи и в панической спешке снова отпускает, чтобы справиться с застежкой своих брюк. Он не смотрит, какое у нее сейчас лицо, не слышит звуков, которые она издает, слишком много надо успеть. В этот час ослепления, когда в одной точке сконцентрировались жар и ярость, когда любовь, потеряв терпение, стала кратка, как удар ножом, Роберт Ноорт, идеалист и художник и смертельно усталый человек, свято верит в то, что жена его слишком долго пропадала, что он добился права вывести ее из царства теней и при этом оглянуться, что ему дозволено вцепиться в нее, уткнуться лицом в потную подмышку, схватить за волосы и вернуть к жарко бьющемуся сердцу, к коже, глазам — ведь твое тело и есть ты сама, так давай же, возвращайся к себе! И тогда мы вновь узнаем друг о друге все, что знать необходимо, — Роберт, обливаясь потом, спустив до колен брюки, пытается простым, старым как мир способом восстановить гармонию.
Путаница и хаос, с которыми мы появляемся на свет.
Она не возвращается, не звонит. От нее нет телеграммы. Кое-кто в поселке уже начинает с любопытством глазеть на Роберта: это тот человек, у которого исчезла жена. На него показывают пальцем: вон тот самый худощавый блондин, который утром и вечером спускается по тропинке вниз с тремя ее собаками на поводке, он изменил образ жизни, стал на час раньше вставать и позже ложиться.
Роберт взял в привычку ночевать на диване в гостиной, укрывшись пальто, которое отяжелело от всех пролившихся на него дождей. Открыв двери в сад, он курит лежа, по-летнему яркий лунный свет заливает комнату; обычно он выкуривает по нескольку сигарет и засыпает с мыслью о том, что все это запутанное дело в конце концов окажется временной неприятностью.
— Я ни черта не понимаю, — сказала Элен через неделю после исчезновения Магды.
Сидя у сестры в кухне, вдыхая запах булькающего клубничного варенья, Роберт узнал из ее рассказа, что Магда появилась у них около двенадцати часов, когда дети вернулись из школы, с удовольствием пообедала вместе со всеми, поворачивая голову то вправо, то влево, когда дети, перебивая друг друга, взахлеб делились своими новостями, что за кофе она с пониманием отнеслась к философии развода, исповедуемой ее золовкой.
— Она вела себя очень непринужденно, ну, может быть, еще немного таинственно, — рассказывала Элен. — Казалось, она постоянно думает про себя о чем-то приятном. На ней было красное платье, плащ, потому что погода выдалась не ахти, с собой она захватила только хозяйственную сумку. Уходя, она сказала: «Ну ладно, я пошла, а то я еще собираюсь зайти к маме».
Он навестил старушку. Новый стул, обтянутый белой кожей, скамеечка для ног. Мать, которая всякий раз забывает, что ее сын последние двадцать пять лет пьет только черный кофе.
— Мне она всегда казалась немного странной.
Он получает необходимую информацию. Магда пробыла меньше часа, выпила чашку чая и все время слушала, ах, и не вспомнить, о чем они говорили, она почти все время молчала… и, должно быть, уже на пороге потеряла коралловый браслет, это была семейная реликвия, которую ей подарила свекровь при первом знакомстве, она носила его с тех пор постоянно, до той минуты, пока не порвалась, как это бывает, старинная нитка. «Когда я через несколько дней собралась в парикмахерскую, я нашла его под вешалкой».
Ни слова не говоря, Роберт смотрит на запачканные уголки ее рта, на подергивающийся глаз, на спинку ее стула и иссохшую руку с бриллиантовыми кольцами — ту самую, что когда-то была сверкающей бриллиантами пухленькой ручкой, разрезала пудинг, отжимала мочалку, брала маникюрные ножницы, пролистывала, дрожа от гнева, найденную ею тетрадку со стихами шестнадцатилетнего сына: «Господин стихотворец остался на второй год!..»
Страх, что она станет выражать ему сочувствие, оказался напрасным. Целый час ему приходится выдерживать ее сердитый, в упор взгляд.
Затем наступает час Агнес Ромбаутс, женщины с волосами цвета меди, младшей дочери папаши-пьяницы. Те, кто встречал ее на пляже, замечали, что ее краски еще больше выцвели. Она жила теперь в небольшом провинциальном городке. Ее красивое тело находилось в первой стадии увядания. Они заходили к ней на квартиру, на полу — ковер, на крючке — домашний халат с экзотическими цветами. Покуда в нем живет уверенность в том, что наступит день, когда отсутствие Магды, пускай необъяснимое пока, станет прошлым, Роберт продолжает встречаться со своей любовницей. Пока ему удается вести из своего директорского кабинета безумные телефонные разговоры, а при встрече с родственниками и друзьями предупреждать выражение ими сочувствия, кстати поинтересовавшись, как у них самих дела и здоровье, Роберт не собирается отказываться от двойной жизни.
— Что тебе приснилось прошлой ночью?
Его вопрос, который знаменует собой начало заключительной части вечера, является неотъемлемой частью тайного ритуала их встреч.
Они теперь часто ездят ужинать в ресторан-поплавок. Агнес заказывает рыбу в масляном соусе, тушеный картофель и четыре вида овощей, разных в зависимости от сезона; его устраивает комплексное меню. Специально обсуждается только сорт вина.
— …«полиньи-монтраше»… — говорит Роберт.
Приносят благоуханную жидкость восьмилетней выдержки, тускло поблескивающую в хрустальном графине. Разговор за столом идет о том о сем. Он невольно зевает, прикрывая рот рукой. Около одиннадцати они вновь возвращаются в квартиру Агнес. Роберт бросает свой пиджак на спинку стула. Сквозь алкогольный туман, исполненный дружеских чувств, неизвестно к кому относящихся, и безадресной ностальгии, он смотрит на женщину, с насмешливой улыбкой на устах обнажающую перед ним свои массивные плечи. Разговор о снах он заводит намного позднее.
Она вначале не отвечает, продолжает, напевая, ходить по комнате, наклоняется над пепельницей с выражением такого невозмутимого безразличия, как будто напрочь забыла о его присутствии. Снова улегшись рядом с ним, она принимается рассказывать свой сон: «Я шла по городу, а за мной — двое животных, которых я должна была спасти. Город безлюдный, и в нем много башен. Я слышу топот лап за спиной, но так и не могу понять, кто же они такие. Может быть, собаки, а может, дикие звери. Башни — металлические, и они блестят. Я поднимаюсь по лестнице, все выше и выше. А когда добираюсь до самого верха, вижу, что за мной шла только одна собака…» Рассказ Агнес, как всегда, настолько незамысловат, что Роберту приходится сдерживать смех. Когда она закончила, он принимает серьезный вид и в свою очередь начинает рассказывать.
С самого начала было ясно, что о некоторых вещах он не хочет с ней говорить. Ни слова о Магде — это она хорошо усекла. Для нее это вне обсуждения, еще больше, чем для него. Далее, следовало избегать любых намеков на то, что происходило в жизни с каждым из них раньше, чем они начали встречаться. Никаких откровенностей, никаких банальностей в стиле невесть откуда берущихся афоризмов с претензией на тонкую наблюдательность. Но чтобы, несмотря на это, все-таки находить нужные слова, Агнес предложила рассказывать сны.
Как-то раз осенью он лежит под ее пуховым одеялом. С утра все небо в тучах, теперь в окна веранды хлещет дождь. В ответ на ее традиционный вопрос он говорит: «Понятия не имею. Мне больше не снятся сны». Она отворачивается от него так, словно он дал ей пощечину.
Через некоторое время в газетах появляются объявления о розыске, а по первому и второму каналам передают: «Комиссар полиции обращается…» С болью в сердце Роберт смотрит в лицо Магды, улыбающееся ему с экрана. Подсвеченные электронной трубкой, ее глаза на фото, снятом прошлым летом, кажутся беззаботными, а волосы — светлыми, как никогда. При желании он мог бы почувствовать даже запах духов на ее коже… Уже несколько дней стоит ненастная погода, по ночам подмораживает. «На ней было красное хлопчатобумажное платье, нейлоновый плащ, в руках — хозяйственная сумка». Разве эти сведения имеют теперь какое-либо значение? Моя жена.
Зайдя на следующий день в свой офис, он не слышит в ангарах привычного адского грохота. Когда он встречает взгляды швейцара, двух секретарш и чертежника, которые здороваются с ним с почтительным ужасом, ему уже ясно, что рабочие не бастуют, а просто собрались группками, чтобы посплетничать о нем. Еще не хватает только, чтобы сотрудники от полноты чувств преподнесли мне букет!
Ближе к полудню появляется Зейдерфелт. Они с Робертом сразу же приступают к обсуждению дел: существует препятствие, которое мешает развернуть в полную мощь дочернее предприятие. Фаза первоначальных капиталовложений в «Алком» завершена, но срок поставки ничтожной вращательной оси, необходимой для производства алюминиевых матриц, — целых три месяца!
Роберт озабоченно потер подбородок и посмотрел в спокойное лицо собеседника, сидящего напротив. Насколько я помню, это первый случай, когда он совершил значительный промах в работе. Но, впрочем, похоже, что, как и меня самого, его это не слишком волнует. Вдруг он слышит слова своего зама:
— Кстати, чуть не забыл: надеюсь, вы не откажетесь быть моим гостем сегодня вечером?
Роберту показалось, что он ослышался.
— Приходите сегодня вечером ко мне на ужин. Вы не пожалеете. Кулинария — это мое хобби.
Оказывается, и у Зейдерфелта есть частная жизнь. Дом — на набережной Халхеватер; хозяин в темно-синем фартуке, у него есть кошка.
За стеклом — коллекция минералов, дающая повод к пространному рассказу о пешем походе в Андах. В тот вечер Роберту пришлось хочешь не хочешь обменяться мнениями по всем вопросам. Зейдерфелт то и дело взрывался от хохота, и при этом плечи у него ходили ходуном, точь-в-точь как у обезьяны. Он заводил свои любимые мелодии — из музыки к фильму «Bedazzled» — «Ослепленный» и еще хор монахинь, — а потом с энтузиазмом готовил в шейкере фирменный коктейль (два сорта бренди, яичный желток и лимон).
— Это называется «Салют Ватерлоо».
В столовой стол покрыт скатертью. На темно-красном поле — нарциссы. После первой рюмки Зейдерфелт протягивает руку для рукопожатия и представляется:
— Кас.
Роберт машинально пожимает мягкую, как бархат, руку и с интересом ждет, что будет дальше.
— Меня зовут Кас, Каспар. В Лиссе, откуда я родом, это имя встречается довольно часто. В нашем классе Каспаров было трое.
— Роберт.
Их встреча наедине протекает в атмосфере сердечной дружбы. Еда вкусная, вино отличное. После небольшой паузы хозяин встает, выходит ненадолго, а потом возвращается с картиной кисти покойной матушки в руках — композиция из цветов. Глаза у него на мокром месте. Впрочем, паника, охватившая Роберта на следующее утро, оказалась безосновательной.
Несколько дней спустя Зейдерфелт перешагивает порог директорского кабинета с победным сообщением:
— Менеер Ноорт, мне кажется, я могу предложить вам решение.
Роберт чуть отодвигается от стола и принимает непринужденную позу.
— Я слушаю.
А в голове у него тем временем: «Я так и думал: акционерное общество «Алком», этот кусочек мира, созданный моей фантазией, будет спокойно существовать и дальше. Все будет в порядке, я так и знал».
Он узнает, что Зейдерфелт собирается в командировку в Пенсильванию, к своему бывшему шефу. Алюминиевый концерн, обдумывая возможность выхода на Нидерланды, желает прежде всего удостовериться в возможностях сбыта. По этой причине они ищут самостоятельные предприятия, которые могли бы взять на себя дальнейшую обработку продукции. Зейдерфелт звонил туда, и оказалось, что бывшего сотрудника все еще хорошо помнят.
Роберт заложил пальцы за лацканы пиджака. Эту ось мы должны начать производить сами, думает он про себя. Позже я изложу ему свой план. Зейдерфелт тем временем положил свои холеные руки на поверхность стола. Как бы хотелось мне сейчас прикоснуться к этим мягким лапкам. Если он не возражает, он сейчас понизит голос.
Приглушенным тоном Зейдерфелт произносит:
— Когда дело дойдет до переговоров — а так будет, уверяю вас, менеер Ноорт, — американцы гарантируют, что при возвращении в моем ручном багаже будет находиться та самая пресловутая деталь…
Директора переглянулись.
— Отлично, — сказал Роберт и встал. — Я восхищаюсь вашей проницательностью.
Зейдерфелт тоже поднялся. Вопрос разрешен — оба они вполне удовлетворены.
Весна 1981 года. Смерть матери.
На Старой Морской улице движение машин в сторону набережной застопорилось. Дети с венками из цветов стоят на ветру. Магда отсутствует почти целый год. Роберт, который давно вернулся на свою кровать, порой просыпается среди ночи, включает свет, видит собственную одежду на спинке стула и говорит себе совершенно серьезно: «Я несчастный человек». В поселке кумушки, встретившись у прилавка, продолжают судачить о нем, с каждым днем его личность вызывает все больше недоумения.
Кончину матери трудно назвать благостной. Старушка поскользнулась ночью в своей ванной. Скорей всего, у нее случился удар после ужина в ресторане дома для престарелых, где подавали крабовый коктейль и рагу из бычьих хвостов. Узрев те самые блюда, перед которыми она никогда не могла устоять, она, наверно, не подумала, какую тяжелую нагрузку они создадут для ее изношенных внутренностей. Падая, она проехалась по полу и со всей силы ударилась головой об раковину. Ее нашли только через день или два. Во время кремации ее сын, не любивший мать, производил впечатление убитого горем.
Он стоял впереди всех в волнах цветочных ароматов, вслушиваясь в звуки заключительного хора из «Страстей по Матфею». За его спиной горстка людей старалась не проронить ни звука. Не зная, на что смотреть, он вперился в паркет, на котором был установлен катафалк…
…Мне ужасно не повезло. Именно тогда, когда Магда начала понемногу исправляться, не вела уже себя так вызывающе, именно тогда, когда на ее губы и ногти вновь легла алая краска, пришла телеграмма из Канады. Буквально за день до того, шутки ради, я приложил ухо к ее груди, послушал, как ровно стучит сердце, и сказал: «Ты опять как новенькая». А сейчас с телеграммой в руках она подвигает стул и с удрученным видом садится, разом увядшая, она перебирает ногами и ерзает на дубовом стуле, как будто бы он не кажется ей достаточно прочным. Видел ли я такое и раньше? Кожа вокруг носа у нее правда белая как мел. Она поднимает глаза и говорит: «Мама приснилась мне позапрошлой ночью». Молчание. Из-за жары острее запах лавра. У нее на ногах черные парусиновые тапочки.
Подступают слезы — он давным-давно отвык от этого.
Через десять дней он встречал ее в аэропорту. Как только они выехали на трассу Д-999 в сторону Квиссака, он задал вопрос: «Ну, как все прошло?» Словно вид ее был недостаточно красноречивым, не таким, как он представлял себе, думая о ней неделю назад.
— Магда, ты меня слышишь?
Казалось, кто-то взял и натянул потуже кожу на ее лице, губы ее побледнели и вытянулись в узкую линию.
Она лишь устало отмахнулась. Дескать, что говорить…
— Ну, как тебе сказать…
Ситуация не самая подходящая для разговора. Время приближалось к шести. Машины на трассе с двусторонним движением, стремясь обогнать одна другую, проделывали немыслимые маневры. Он дал полный газ, потом чуть сбавил скорость, завизжали тормоза, и их машина как раз вовремя, тютелька в тютельку обошла тяжелый грузовик с прицепом. В голове его крутились приличествующие случаю вопросы. Как ты там все уладила, с кремацией, похоронами, отчего она умерла, ты видела ее мертвой? Бросив взгляд на приборную доску, он, к своей досаде, обнаружил, что по дороге в аэропорт забыл заправиться.
Всю эту неделю он плохо спал, и это несмотря на то, что целыми днями работал: белил кухню, доставал с антресолей и начищал до блеска ее горнолыжные ботинки, прочищал трубы в ванне, косил высокую траву, из-за которой у нее случались порой приступы аллергии; одним словом, несмотря на то что он целыми днями трудился не покладая рук, ночью он не находил себе места. Чтобы как-то скоротать время, он начал писать ей письма. Она должна перестать его обманывать. Черным по белому он указывал ей на необходимость впредь поубавить скрытности и больше считаться с его чувствами. Порой из-под его пера выходили влюбленные строчки, порой он метал громы и молнии. Ты моя отрада в жизни. Только, к сожалению, ты подаешь мне много поводов для огорчения. Он договорился до того, что стал уверять ее, что хотел бы всей душой вернуться в прошлое, когда еще не был с ней знаком… И вот наконец — это было вчера — со стопкой исписанной бумаги он шагнул в ночь. В его мастерской царила мертвая тишина, за все эти дни он ни разу не переступил через ее порог. Небрежно насвистывая, он принялся развешивать листы по стенам на уровне глаз между другими произведениями. Наконец осмотрел, что получилось, испытывая одновременно удовольствие и дурноту. Это письма моей жене.
Сейчас он бросил беглый взгляд в зеркальце заднего обзора, потом на нее. Она, казалось, с усилием подыскивала слова.
— Ты видела ее мертвой? — тихо спросил он.
В ту же секунду он вывернул руль. Его внимание привлекла автозаправочная станция. Им повезло, на заправке никого не было. Роберт быстро принял решение. Машина остановилась с легкостью спортивной модели. К этому служащему в ярко-голубом комбинезоне он пока не станет обращаться.
— Расскажи, — настаивал он.
У нее был отрешенный взгляд, совсем как у душевнобольной.
— Она лежала в холодном помещении. На ледяной постели.
В эту секунду Роберт встретился глазами с грузным заправщиком, который подошел к переднему бамперу. Он рванулся с места, выскочил из машины и захлопнул за собой дверцу. Непринужденно расхаживая в расстегнутой до пояса рубашке, он давал инструкции:
— Проверьте также уровень масла.
Роберт не раз встречал мать Магды. Она была коренная пруссачка, вдова чешского еврея. После войны вместе с дочкой эмигрировала в Канаду. Хрупкого сложения, блондинка, но при этом совсем не такая, как ее дочь. Ее голубые глаза сразу все увидели: Магда любит европейца, вскоре она навсегда исчезнет из виду. При прощании трогательно договаривались: очень скоро, через год, ну, может быть, через три мать переедет жить к своей замужней дочери, на хуторе в Севеннах они оборудуют для нее отдельный домик. Потом, через два года, приехав на несколько недель погостить, трогательная маленькая мама ходила вокруг и оценивала про себя размеры бывшего сарая, живописные обломки каменной породы и растущие вокруг кусты тутовника, напоминавшие ей прошлое.
Однако улыбка согласия недолго играла на ее лице. Мать оказалась хитрее дочери. Магда, серьезно намечая план будущего устройства дома: здесь кухня, там ванная, — а мать тем временем смотрела в окно. Когда позже, на Рождество, они приехали к ней с ответным визитом, она показала на заснеженный садик и поделилась тем, как хорошо ей здесь. Но Магда упрямо цеплялась за прошлое и все стояла на своем.
— С вас двести сорок четыре франка.
Роберт взглянул с неудовольствием. Нахальный парень дышал ему прямо в лицо.
— Позвольте, месье, я не ослышался? — возмутился Роберт. Словно он не был здесь постоянным клиентом, не содержал этого болвана, его глупую жену и их раскормленных, избалованных детей, словно это не он спасал его автозаправку от разорения и банкротства!
— С вас двести сорок четыре франка, — повторил тот же голос.
Его гнев вдруг улетучился. Парень продолжал ждать с безразличным видом. Роберт достал из кармана три купюры, небрежно протянул их, зажатые между пальцами, принял сдачу и уже через несколько секунд вновь влился в поток движения по автостраде. Но Магда… как же упорно она молчала!
Для того чтобы победить эту повисшую между ними тишину, свою головную боль, раздражение из-за обилия машин на дороге, из-за тупоумных водителей, забившихся в свои тесные «клетушки», и всего того, на что падал его взгляд, а прежде всего чтобы поскорей очутиться дома и позаботиться как следует о жене, он прибег к самому надежному средству — педали газа.
И вдруг он почувствовал, что ее рука коснулась его головы. Аромат ее тела ударил ему в голову, когда он услышал:
— Знаешь, давай на минутку остановимся.
Место, выбранное для отдыха, небольшой пятачок под деревьями, было все залито зеленоватым светом и как бы пронизано насквозь птичьим пересвистом и журчанием воды. Она шла спотыкаясь, потому что он даже не догадался снять свою руку с ее плеча. Спустившись по небольшому склону вниз к ручью, они сели на камень, он настроился на серьезный лад и, как настоящий товарищ, стал слушать Магду — все то, что она приготовилась ему рассказать.
— Я думала, что для нас с ней еще заготовлено время в будущем, и не для того, чтобы, находясь по разные стороны океана, писать друг другу письма и иногда приезжать в гости, а для того, чтобы снова и уже до конца дней быть рядом в повседневных радостях и печалях. Я представляла себе, как мы разделим тепло солнца, холод зимы, ночной шелест ветра в зарослях тутовника.
Я думала также о разных совместных домашних делах, которые, если к ним не слишком серьезно относиться, могут служить символами, — скажем, выдвигать из духовки противни, решетки и сковороды, позвякивать вилками, ножами, бокалами для белого вина «люберон», расстилать простыни, разглаживать цветы на платье, старом любимом или только что из магазина, — и при этом я представляла наши разговоры, содержание которых неотделимо от чего-то более важного, известного нам обеим: вся эта хозяйственная деловитость на деле означает нечто иное, является утонченной формой диалога, это своеобразный вокальный дуэт о любви и смерти.
Я всегда считала, что именно мне предстоит, когда придет время, заметить в ней первые симптомы заболевания, ее необычную утомляемость. Окажется, что она больна уже очень давно, не хотела обследоваться, отказывалась от лучевой терапии, и в конце концов опухоль угнездилась у нее в голове. Я представляла, как поведу ее к нашему старому домашнему доктору Десушу.
К своему немалому удивлению, она будет переживать заново целые куски из своей жизни, нет, это будут не воспоминания, а сами события, которые можно будет ощутить обонянием и на вкус; мне пояснят, что причиной тому — нарушения у нее в голове: время стало текучим и приобрело способность поворачивать вспять. Подумать только, все заново: лица людей, их жесты, любовные сцены, детский плач, воскресные обеды, солнце, пожар, огонь; когда русские солдаты уходили из нашего дома, отца с нами уже не было, он был мертв; удивительно, что они не тронули мою мать, более того, я помню их прощальный подарок на столе в саду — половину восточного ковра, а на нем круглый черный хлеб… но это я отвлеклась, мама умерла во сне.
У католической церковки, где ее отпевали, стены из белого известняка. Меня сопровождало человек двадцать, я знала, что они пришли отдать последний долг моей матери. Говорили о Боге, играл орган, а на улице, сверкая в лучах осеннего солнца, стоял, дожидаясь, длинный черный «кадиллак». Ее похоронили на кладбище Гаспе.
Все следующие дни я пыталась выяснить, почему все ее наследство состоит лишь из обиходных предметов и почему ничего, совсем ничего из прошлого не сохранилось в доме. Вчера ночью в моей девичьей постели мне было плохо. Тишина слилась воедино с окружающей теменью: мама забрала с собой не только свое прошлое, но и значительную часть моего.
Женский голос умолк. Он с невероятной неохотой повернул голову в ее сторону, но она продолжала все так же смотреть перед собой в одну точку и, похоже, не ожидала от него никакой особенной реакции. Он поднялся, стал изучать почву у себя под ногами, наклонился, снова выпрямился и вдруг подумал: эта женщина всегда будет что-то от меня скрывать! В ту же секунду он резко размахнулся. Камешек, сделав три-четыре скачка по воде, пошел ко дну.
Все это произошло как раз в тот период, когда я почувствовал, что в своем противостоянии вещам я начинаю терпеть поражение. Когда краски на палитре высохли, кисти заскорузли, когда потрескавшаяся штукатурка в мастерской начала облетать и в результате все холсты, которые, увеличиваясь в размере, становились все более пустыми и тусклыми, покрылись слоем белой пыли. Что-то серьезно разладилось. Для того чтобы это понять, достаточно было лишь бросить взгляд вокруг. Всюду, на что ни посмотри — на горы, деревья, предметы, свет, — какая поразительная самодостаточность! Какое безразличие к моим идеям! То, что окружающий мир сообщал мне, ничем не отличалось от того, что получал от него на блюдечке первый встречный.
То же самое, только в смазанной форме, происходило и с Магдой. Она уже не горевала, как прежде, все уже было пережито, но ее манера зажимать в уголке рта сигарету и старательность, с которой она наклонялась, чтобы раздуть пожарче огонь в очаге, часто будили во мне подозрение: уж не разыгрывает ли она из себя дурочку? Она жила как живется, и при этом в ус не дула. Стоит ли удивляться, что я иной раз придумывал для нее испытания?
Взять хотя бы такой случай. К нам в гости приходят друзья. Стол накрыт, поданы самые лучшие приборы, какие только можно отыскать в доме. На скатерти красуются три бутылки «шато-изан» и ваза с темно-красными сосновыми ветками. На календаре — 20 октября 1973 года. Магда принимает гостей с распростертыми объятиями, она подает блюда, разговаривает и заразительно смеется — в общем, все восхищены ею. Вот она потянулась за перечницей через стол, и длинный растянутый рукав ее старенького черного свитера закрывает ее пальцы. Роберт поднимает голову:
— Почему ты одеваешься как оборванка?
Она протягивает ему перечницу.
— Тебе тоже нужен перец?
Он ставит свою рюмку, вытирает рот салфеткой и вежливо интересуется, готова ли она ради дня рождения мужа пойти переодеться. Тихим, но решительным тоном он приказывает ей надеть облегающие брюки по щиколотку, черные лодочки, блузу с открытой шеей, красные висячие серьги, и живо… Чтоб через пятнадцать минут была готова…
Она смотрит на него беззаботно.
— Ты прелесть, просто душка, почему бы тебе не поставить для нас «Испанские зарисовки»?
Роберт в день своего тридцатипятилетия был в элегантном галстуке-бабочке, который жена подарила ему утром, в постели.
Обычно, закупив продукты на неделю, они заскакивали в популярный недорогой ресторанчик «Почтовая станция». Им нередко случалось встречать там знакомых, особенно летом. Но однажды Роберт не понял, почему с таким увлечением, приглушенным тоном разговорился с Магдой молодой англичанин, ни его фигура, ни добродушное красное лицо, ни темы их беседы не вызвали у него симпатии. Он вдруг заметил, что она с привычной серьезностью отвела глаза, в то время как мужчина продолжал пристально изучать ее сбоку. Когда Роберт подал ей знак: «Ну что, поехали?», она, напротив, закинула ногу на ногу. Он думал, что и ей вспомнится, как медленно скрывается закатное солнце за кроной каштана, как разлеглась на дворе собака, а у нее, вопреки ожиданиям, на лбу было написано: ты поезжай, поезжай, а меня подвезут после того, как я допью кампари!
В своем безразличии она доходит до наглости. Когда у него от боли разламывается голова, она преспокойно включает телевизор. Еще бы! Ведь начался матч между командами «Олимпик» (Марсель) и «Лион». Поранится ли он и придет домой с окровавленными пальцами, она лишь оглянется через плечо и спросит: «Что случилось?», он в ответ: «Да, черт побери, штихель сорвался». А она на это: «Надеюсь, где-то еще завалялся пластырь». Тогда он, сам себя жалея, идет ставить кофе, опрокидывает молоко, рассыпает на пол сахар, а ей даже рассердиться лень, она предлагает съездить в Комб, где ей обещали молоденькую козочку. На ее поведение в постели ему жаловаться не приходится — она целует и ласкает его и, когда отдается ему, стеная и вскрикивая, позволяет довести себя до экстаза, но в его памяти еще живы времена, когда она не думала о воде, мыле, полотенцах и всяком таком после того, как все закончится. Он наблюдает за ней, прикрыв лицо ладонью. Похожая на сфинкса, она сидит перед зеркалом и изучает свое отражение. Впрочем, он дает «добро» на все, что она с собой вытворяет: на этот блеск, что ложится на ее полуоткрытые губы, на румяна, — ведь он чувствует и тот тончайший подтекст, который за всем этим кроется.
Наведя красоту, она сладко потягивается и зевает. Все к его услугам: ее зубы, складки на коже, слезы на ресницах, а в итоге — оглушительная пустота. Ты умеешь дарить, а затем отбирать назад!
Он мужчина средних лет, с худощавым лицом. Предприимчивый человек, которому легко удалось сбыть партию художественных рам не первого качества одной немецкой фирме, и так не имевшей недостатка в заказах. Его секретарша подстроила «случайную» встречу в сауне с хозяйкой той самой фирмы. Как деловой человек, он умел убеждать. Однажды ненастным днем он сидел визави с поставщиком партии подержанных пианино, доставленных по морю из Англии. За секунду до подписания контракта он насмешливо посмотрел голубыми глазами на партнера, приоткрыв ему нечто, чего тот, к несчастью для себя, не понял раньше. Но дело сделано, а через неделю вся партия была доставлена по назначению в Бельгию. Роберту, чтобы соблюсти приличия, пришлось пригласить женщину с черными как вороново крыло волосами на обед в ресторан. Возвращаясь из деловой поездки в Данию (она послужила ему на пользу, впрочем, как и некоему коллекционеру старинных монет), он встретил у бензоколонки высокую девушку в длинном пиджаке. Неизвестная особа открыла дверцу его машины, плюхнулась на соседнее сиденье и сообщила, что ей нужно быть в Амстердаме самое позднее в три часа ночи. «Ты ужинала?» — спросил Роберт примерно через полчаса пути и сам удивился, что говорит тем же вкрадчивым, подлым, лицемерным тоном, что и много лет назад, когда он волочился за женщинами.
Поселившись летом 1974 года вместе с Магдой в родном поселке, он решил подвести под прошлым черту. Ему хотелось все устроить по-новому, он со смехом вспоминал свою жизнь в Севеннах в последнее время. Его действительно душил смех при воспоминании о том чувстве обнищания, обмана, всеохватывающей потери, которое было не то причиной, не то следствием ухудшения зрения. Ему приходилось все время протирать глаза, приглядываться, желая удостовериться: а, это моя жена идет, вон собака жрет из миски, вон машина, дорога, коварный, притягивающий обрыв. Теперь, оглядываясь назад, можно предположить, что причина была проста: виной всему служил панический страх смерти. Все жалобы на нервы вмиг исчезли, когда Магда наконец поддалась на уговоры. «Мы переезжаем на север. С сегодняшнего дня наш язык — нидерландский».
Но вот как-то раз осенью он вернулся вечером домой после деловых переговоров. Неспешно принял ванну, послушал вой ветра с моря и склонился в задумчивости над спящей Магдой. Это моя жена. После десяти лет супружества Роберт снова бросился в погоню за любовными приключениями.
Впрочем, все это были легкие интрижки, которые обычно заканчивались, не успев начаться. Сам он никогда не делал первого шага. Но отмахиваться от поклонниц, коль скоро они не совали нос в его дела, не заглядывали ему в глаза, не клали голову ему на плечо, он не считал нужным. Незадолго до того, как он принял решение привести в порядок пошатнувшееся дело отца, помочь севшей на мель компании «Ноорт», он столкнулся в магазине с Агнес Ромбаутс. Позже выяснилось, что навыки по организации двойной жизни вместе с глубоким чувством удовлетворения, которое приносил ему успех в этом непростом деле, обострили в нем чисто деловую хватку, и он, не смущаясь, стал прикидывать на себя и долю акционерного капитала сестры.
«Ха! — воскликнула как-то раз, в самом начале, Агнес Ромбаутс. — Видел бы ты, как мой отец умел на ощупь свежевать кролика!»
Но Роберт рассматривал свои ногти. Его не интересовали ни ее слепой отец, ни младшая сестра, ни любимая собака из времен детства, ни бывшие поклонники, ни ее дыхательная гимнастика, его вообще не интересовало, что собой представляет его любовница. Сидя у нее дома за столом, он лениво представлял себе ее пурпурные соски и даже не думал доискиваться до причин ее привязанности к нему.
— Что-нибудь не так? — озабоченно спросила она.
— Да нет, все в порядке.
Она всего лишь возбуждала, была случайно повеявшим ароматом, служила как бы скрытым среди домов двориком, куда он заходил подышать воздухом, забредал ненароком, присутствуя лишь отчасти, по рассеянности не задавая себе вопроса, что он здесь делает, а потом, чудесным образом вновь повзрослев и научившись широко мыслить, уходил с приятным сознанием, что у него есть собственный дом, где его ждут стол, кров и его маленький триумф — она ничего, ничего не знает! — с едва заметной примесью вины: ведь в чем-то он ее обкрадывал, и где довольно было запаха кофе и свернувшегося при кипячении молока, чтобы простить ее за благодушное настроение, учебу в институте иностранных языков, за ее первый заказ на перевод, посиделки с подругой Нелли, симпатию к умственно отсталому Габи и письма, которые она от его имени рассылала по всему свету, — словом, можно было простить ей это все, включая и ту беспечность, с которой она полагалась на его мужскую верность, ведь, как ни крути, разве не таилась в этой ее невозмутимости капля самодовольного убеждения в том, что она, видите ли, для него единственная и неповторимая возлюбленная, тот самый уникальный в своем роде, вбирающий в себя все пейзаж? Только теперь он стал замечать, что спустя долгое время вновь приобрел способность получать удовольствие от мелочей — от электробритвы на полочке возле раковины до стоптанных туфель, брошенных под лестницей, — и понял, что, очевидно, есть люди, живущие исключительно подобными пустяками и оттого излучающие нимб святости. Так и он нередко, придя домой после длинного дня с бесконечной вереницей деловых встреч, целовал жену в губы, читая ее удовлетворенно-спокойные мысли: наш брак вступил в приятную мирную фазу, когда с газетой в руках выходишь посидеть в саду, чтобы, вдыхая мягкий морской воздух, узнать последние новости дня, при этом ни единой мыслью не обращаешься к тому давнему, заключенному много лет назад, уговору, из которого, если разобраться, проистекает и этот час… В обмен на твое настоящее, прошедшее и будущее, Магда, я подарю тебе такую любовь, о которой ты даже и не мечтала!
Двухполосная трасса. Ветер обдувает ему локоть, солнце в зените. Горный хребет Щик-Щок, тянущийся по правую руку, представляет собой отроги древних Аппалачских гор, возраст которых шестьсот миллионов лет. Прищурив глаза от солнца, он мчался вдоль реки Св. Лаврентия, что несла свои воды по левую сторону от трассы, постепенно, километр за километром, расширяясь и незаметно превращаясь в океан. За Матаном противоположного берега уже не было видно, цвет воды стал темнее, волнение — меньше. Июнь 1963 года. Проведя целый год среди художников Нью-Йорка, он ехал теперь на север в старом автомобиле «форд-седан». Он опустил верх, и быстрый, как стрела, ветерок, ероша ему волосы, засвистел в ушах.
Всего за день до того он покинул город Квебек, пересек мост и, ориентируясь по указателям на шоссе Ист-20, добрался за три часа до городка Ривьер-дю-Лу, за которым четырехполосную трассу сменяла спокойная дорога Ист-132 (Эст-132). В Римуски он ночевал в мотеле «Римуски»: там он пообедал на французский манер, побеседовал по-французски и получил комнату с постелью, застланной кружевным покрывалом. Он улегся навзничь, сцепив руки на затылке. Вслушиваясь в звуки за окном — плеск воды, крики ночной птицы, — он думал о безбрежности свободы: его вдруг обуяло желание объехать кругом весь полуостров Гаспе.
Не доезжая километров пятидесяти до Матана, ему пришлось выбирать дальнейший путь. В этом месте дорога разветвляется, он мог свернуть направо и ехать по безлесной равнине к южному побережью Гаспе. Тогда траектория его пути пролегла бы иначе и, возможно, он никогда бы не встретил Магду. Не раздумывая, он поехал прямо.
Петляющая дорога с резкими подъемами и спусками вызывала головокружение и одновременно подсказывала, что цель путешествия стоит того, ведь взглянуть хотя бы на домики, застывшие вдоль дороги, на шеренги фонарных столбов, на заборы: и здесь живут люди, посмотреть только на бухты, прорезавшие внизу скалистый берег: там рыбачьи шхуны и умело натянутые сети, а как представишь себе лишь на минуту всю ту Божью тварь, живущую под солнцем, что скрывается в лесах и горах справа: оленей-карибу, лосей и медведей, разгуливающих на свободе!.. Откинувшись на спинку кожаного сиденья, вытянув вперед ноги, молодой голубоглазый Роберт стал тихонько насвистывать. Несмотря на легкую дурноту из-за приближающегося и удаляющегося горизонта, он вел машину превосходно.
Он съел сандвич в Сен-Анн-де-Мон, выпил кружку пива в окрестностях Манш-д’Эпе, поспал часок на пляже. Открыв глаза, он увидел перед собой странного человечка, кургузого и крепко сбитого, который пристально смотрел на него, осклабив щербатый рот. Особого внимания, впрочем, он индейцу не уделил. В тот день он вообще ничему не удивлялся, был словно зачарован. Сто сорок километров отделяли его от города Гаспе, где он собирался провести несколько дней.
Скалы становились все круче. Океан подступал все ближе. Добравшись до северной оконечности, он решил объехать мыс, двигаясь по шоссе вдоль кромки воды. Он проехал мимо Национального парка, не зная, разумеется, о том, что за день до этого Магда вместе со своим приятелем видела там бурого медведя — мишка продрался сквозь ветви, что-то подобрал с земли, поднялся, сопя, на задние лапы и снова исчез, скрылся за стволами деревьев, — об этом ему предстояло узнать лишь к вечеру.
Его взору предстал маяк на Кап-де-Розье. Там же находилась и гостиница с красной крышей, с закрытыми ставнями окошками на втором этаже; его внимание привлек первый этаж, он был защищен от солнца бело-красной наружной верандой, окна его номеров выходили на бескрайний океанский простор или же, если угодно смотреть ближе, на деревянный пирс, украшенный круглыми фонариками и декоративным сводом из металлической решетки, под которым в это самое время сидела, перебрасываясь шуточками с каким-то парнем, белокурая девушка. Она болтала ногой и прижимала к щеке холодный как лед, запотевший стакан с надписью: «Мотель ”Ле-Муэт”».
Почти ослепленный этим зрелищем, он выбрал для себя номер на первом этаже, мыл под краном руки, изнемогая от жажды, потом пошел нетерпеливой походкой моряка, еще не успевшего напиться, на приморскую террасу, где безо всякого предупреждения увидел перед собой глаза и губы Магды. Он сел за столик и заказал пива.
Она вошла вскоре после того, как пробило восемь. Он встал, ничуть не удивившись, ведь он и не сомневался, что она придет. Он заказал столик возле двери и сам уже достаточно долго просидел за ним — довольно, чтобы выпить виски, привыкнуть к желтому свету, попросить официанта поставить в вазочку свежие гвоздики, их медвяный ночной аромат хорошо гармонирует с атмосферой июльского вечера.
— Вы, должно быть, умираете от голода так же, как я, — сказал он серьезно, когда оба они, придвинувшись поближе, склонились над меню. И без всякой связи добавил: — Вам бы пошел зеленый цвет, знаете, такой бледно-зеленый, цвет старой клетки для кроликов.
Она прочитала меню, подняла голову и сказала:
— Я, пожалуй, начну с даров моря.
Их взгляды, в которых сквозило скрытое безумие, на секунду пересеклись.
— Вы получите устрицы, — сказал Роберт. Она в ответ рассмеялась, а его сердце, как и несколько часов назад, гулко забилось. Он ощутил, как его охватывает волна недовольства.
Сегодня днем он подошел и без обиняков пригласил ее. Он воспользовался минутой, когда ее приятель куда-то ненадолго удалился.
Расправив плечи, он подошел к ней решительной походкой.
— Сегодня вечером вы ужинаете со мной.
Его потрясла мягкость ее черт. Он смотрел на едва заметный серебристый пушок у нее на щеке на уровне уха. При виде ее щек, могло показаться, что ее кожа подсвечивается изнутри маленькой лампочкой. «Хорошо», — ответила она. Время восемь часов казалось и ей вполне подходящим. Ее глаза выдавали искреннее непонимание того, что все это значит. Когда вернулся ее друг, все трое формально представились.
Им принесли заказанные блюда и напитки. Оба принялись со знанием дела за панцирных моллюсков, в ход пошли рыбные вилочки и лимон. Тем временем посетители ресторана заняли места за соседними столиками, монотонный гул, наполнивший зал, вернул Роберту и Магде душевное спокойствие и придал их беседе непринужденности.
— Мне приятно, что ты сейчас сидишь здесь со мной, — промолвил он.
Она поставила свой стакан и рассеянно спросила:
— Откуда ты приехал?
Он произнес в ответ несколько ничего не значащих слов: «Голландия… Нью-Йорк… Великие Озера», — сказал ровно столько, сколько было необходимо, чтобы тем же невинным тоном перевести разговор совсем на другую тему. Он глянул на ее темные загорелые руки и задумался, с чего бы начать. Может, задать вопрос, откуда родом ее деды, или же расспросить о ее матери, отце, может, она где-то учится, может быть, занимается греблей или играет на флейте, или у нее есть, наконец, четвероногий питомец…
Вместо этого он сказал: «Я хотел бы знать, что у тебя с этим парнем».
Ее лицо приобрело покорное выражение, словно она хотела сказать: «Ах, это-то?» Он слушал ее рассказ. Сосредоточив внимание на незначительных подробностях, он посмотрел на ее пальцы и на хрустальные голубоватые сережки в ее ушах. Оказалось, ничего серьезного. Похоже, в ее жизни для него нет препятствий, которые пришлось бы преодолевать. Этот парень просто симпатяга, по происхождению шотландец, здесь, в окрестностях Абердина, живут его родственники, с которыми они все вместе проводили каникулы, нет, они останавливались не в этой гостинице, а у ее матери в Гаспе, они учатся оба в университете Квебека, какая специальность? — ну, конечно, французский язык и литература, к примеру, вчера мы с ним гуляли в парке Форийон, и вдруг откуда ни возьмись — бурый медведь, идет вразвалочку, представляешь?
Роберт перебил ее на полуслове:
— Сколько это уже у вас продолжается?
— Что ты имеешь в виду?
— Как давно ты с ним?
Магда задумалась, пожала плечами и сказала: «Ах, уже давно, сто лет…» Он видел, что она думала не об этом. Обрадованный, он поднял вверх руку: «Гарсон!» — и ничуть не смутился, когда вода из опрокинутого случайно графина потоком хлынула ему на колени.
За окнами догорали последние лучи солнца.
В пустеющем зале то здесь, то там вспыхивала сигарета. После кофе на него вдруг напала немота.
— Что это?
Он прервал молчание, попросив счет. Она вздрогнула, словно ее неожиданно разбудили, и твердо заявила, что ей пора домой: она действительно хотела уйти. Он взял ее под руку, они вышли на воздух и остановились на деревянном помосте. Он огляделся кругом и вдруг замер, указывая куда-то вдаль. Океан, залитый лунным светом, на нем — зеленоватая дорожка и среди волн плещущиеся гигантские существа. Они играют, подныривают, бьют по воде чудовищными хвостовыми плавниками, встают в рост как серые великаны над волнами и бросаются плашмя вниз, поднимая до небес фонтаны брызг и пара. Он повернул голову к Магде, желая получить разъяснение:
— Что это?!
— Это киты, — ответила Магда и отошла от него на несколько шагов.
— Что за киты? — выкрикнул он. Она, как рак, попятилась от него прочь.
— Трудно сказать, отсюда не видно. Должно быть, горбачи. Да, по-моему, это они. Посмотри, какое у них неуклюжее туловище. В это время года киты-горбачи мигрируют на север.
— Вон стоит моя машина, — сказал он с каким-то отчаянием в голосе. — «Форд-седан». С опущенным верхом. Я отвезу тебя домой.
Но он и опомниться не успел, как она уже прыгнула в маленький ало-красный «купер», завела проклятую машину, опустила стекло, крикнула что-то, он не разобрал, что именно, и быстро умчалась.
— Этого мало! — крикнул он в ночную тьму. — Ты так просто от меня не отделаешься!
Потянулись мучительные дни. Он не мог уехать. Словно привязанный, сидел на скале над морем, над каменистым пляжем, полным крабов, медуз и морских гребешков, а также пляжников в темных очках, тех самых людей, которые днем толкали его, стремясь протиснуться в душ, в узких коридорах гостиницы, которые, позванивая ключами от номера, ломали голову над тем, что надеть, какую юбку и какую майку, с пуговичками или без, когда заиграет оркестрик, состоящий из кларнетов и барабанов, и можно будет, как стая шакалов, слегка ссутулив плечи, кинуться в зал, чтобы под звуки музыки хотя бы немного подстегнуть свои дремлющие инстинкты.
Роберт стоял в сувенирной лавке и вертел в руках тропическую раковину (до этого осушив целый кувшин шипучего розового вина) и вдруг заметил Магду, проходящую мимо, шаркающую туфлями на веревочной подошве. И четверти часа не прошло, как его ладони уже сжимали сбоку ее груди, кончики пальцев пробегали по ключицам, по шее, по низу подбородка, исследовали внутреннюю поверхность ее обнаженных раскинутых рук. Твое тело — это ты сама. Я хочу увлечь тебя путешествием по упругой коже вокруг твоего пупка, которая, по-моему, имеет вкус лесного ореха, — Роберт прижался губами к полоске на ее животе, — я прошу тебя сейчас целиком сосредоточиться на нескольких важнейших точках твоего тела, которыми затем я смогу обладать, — он чувствовал твердую косточку под густыми волосами на поразившем его воображение лоне, похожем на заросли бирючины. «Я люблю тебя», — несколько раз повторил он испуганно. Позже, когда они снова заговорили, оба пришли к выводу, что гостиничный номер стал похож на комнату после обыска. Ее матерчатые туфли обнаружились на тумбочке, белая блузка валялась поверх телефонного аппарата, его дорожная сумка опрокинулась, из нее высыпались книги и дорожные карты.
Он посмотрел на нее с возмущением.
— Этих твоих китов не было уже на следующее утро.
Она виновато улыбнулась и предложила продолжить игры на воздухе.
Но она молчала. Молчала тогда и во все последующие дни, даже в такие минуты, когда это казалось невозможным. Что странного в том, что тебя волнуют чувства возлюбленной? Но вместо объяснения, которое, по моей мысли, должно было успокоить меня, она отворачивалась и принималась искать сигареты. Она могла болтать без умолку о пустяках, рассказывать запросто и со всеми подробностями о том, как ей удалось отправить красный «купер» вместе с его хозяином обратно в Квебек, но лишь после долгих расспросов давала понять, что ее представление о разрезе глаз того юноши остается неизменным, по ее мнению, у него самые синие и самые милые глаза, которые ей когда-либо приходилось встречать. Роберт напряженно следил за ней и, увидев выражение ее лица, побледнел.
Как-то раз она взяла его с собой в Гаспе. Открыла калитку, прошла первой на веранду, где познакомила его со своей матерью, сидевшей на плетеном стуле. Он, пораженный, спросил ее чуть позднее, как это ее матери удалось навсегда остаться такой печальной, такой на редкость молодой и хрупкой. Магда не ответила и лишь спросила, пойдет ли он вместе с нею в порт за кальмарами. На рынке они поссорились, и он ушел, оставив ее там одну.
Ночью он позвонил ей домой. «Мне бы смешить тебя и веселить, а вместо этого я тебя мучаю», — сказал он жалобно. Она ответила ему сонным голосом, но тоже миролюбиво. Он спросил, о чем она думала в ту минуту, когда он позвонил. «Но я же спала!» — возмутилась она. Роберт повесил трубку.
Магда сделала выводы. Пригласив его в следующий раз в дом и сад своего детства, она усадила его и положила ему на колени фотоальбом. В то время как мать, оставаясь на заднем плане, подрезала розы на газоне и посылала им то и дело многозначительные взгляды, Магда комментировала снимки, прильнув к плечу Роберта: «Вот здесь мне восемь лет, здесь десять, вот наша собака, тут мы с мамой на пляже, а вот я болею, тяжело». И, покорная его расспросам, она рассказала о своих видениях в бреду, о больничной койке и об испуганных глазах матери, которая во время посещений обязана была надевать марлевую повязку. «Я хотела, чтобы она поскорей ушла, как и все остальные, мне вообще-то было уютно во влажном тумане моих грез».
Днем они совершили альпинистскую вылазку. Роберт снова взялся расспрашивать Магду о матери. Он спросил, потому что по ее спине заметил, что она замирает, когда об этом заходит речь. Магда карабкалась на гору и оттого рассказывала чуть заикаясь. Ее мать немка, в 1936 году ей посчастливилось связать судьбу со своим избранником, единственной любовью в ее жизни; они поженились, муж — чешский инженер, еврей. Восемь лет спустя она не смогла защитить его. Она не сумела как следует спрятать его в их домике в горах Моравии с кустами тутовника вокруг и качелями во дворе, с собакой, кроликами, курами и аэродромом неподалеку. Отец Магды переводил сообщения английского радио для партизан. Однажды сентябрьским утром появились грузовики и люди в сапогах и черных беретах, с тех пор она больше никогда его не видела. «Не пытайся меня утешать, — сказала она, не успел он даже пальцем пошевелить. — Это горе моей матери, а не мое. Смотри, видишь там море?»
Но вскоре после этого разговора он стал беспрепятственным свидетелем того, что происходило в ее душе. Она не могла отвернуться, сделать беспечную гримаску, отразить его любопытство какой-нибудь банальностью, потому что спала. Его разбудила дрожь в ее ногах. Вначале он только прислушивался. Затем открыл глаза, увидел лунный свет, заливающий комнату, и приподнялся в постели, чтобы разглядеть получше лицо спящей возлюбленной, которой явно не хватало воздуха. Он прозревал ее видения. Узнавал места, по которым она сейчас блуждала. Бетонный тоннель катакомб, что, петляя, уходил в неизвестность. Двор, который регулярно обшаривали прожектора, но так и не могли добраться до одного из самых дальних углов. Поворот винтовой лестницы, ведущей в комнату, где были стол и спинка придвинутого к нему вплотную опустевшего стула. Это она ему рассказала. Рассказала, что тем сентябрьским утром именно ей пришлось открывать дверь. Так обычно и бывало. Ребенок бесстрашно распахивает дверь, вызывает своим невинным видом невольное сострадание и тем самым дает возможность взрослым, укрывшимся в глубине дома, закончить свои тайные дела. С того дня, как, грубо оттеснив ее, немецкие солдаты ворвались в дом, ее мучает мысль о последствиях движения ее детской руки, отодвинувшей задвижку запора. Она вспоминает, как выглядело укрытие ее отца, и хочет знать, что ему потом пришлось пережить.
Он убирает прядь волос, упавшую ей на лицо. Легонько трет ей виски. Стараясь не разбудить, кладет ладонь ей на лоб. Теперь она успокоится, утешится, а если прервать сон, он почти наверняка приснится опять, и у дракона появится еще одна уродливая голова. Магда перевернулась на бок, ее дыхание стало спокойнее. Он отыскал ее на дороге ее странствий и сумел убедить вернуться, с этой минуты она прекратит свои бесплодные поиски. Роберт видит, что черты ее лица обмякли, она передвинулась и, вздохнув, раскинула ноги. Преодолев нечеловеческим усилием примитивный инстинкт, он встал с постели и вышел на улицу.
Слева от гостиницы начинались скалы. В свете луны он легко нашел тропинку. Должно быть, начался отлив, прибой было еле слышно. И вот он увидел маяк на мысе, уходящем в море. В глубине пролегла бухта. Он спускался вниз и чувствовал, как с каждым шагом в нем возрастает томление. Когда до пляжа оставалось всего несколько метров, он поскользнулся, спрыгнул вниз, приземлился на обе ноги и побежал, как безумный, вдоль кромки океана.
Он привык к ее отсутствию. На второй год привык жить один в доме и спать в постели, зная, что она может вернуться в любое время, но пока что не возвращается. На него напала апатия, граничащая со слабоумием. По субботам он проходился с пылесосом по всем комнатам, затем шел в магазин за продуктами на неделю, привычно, хотя и безо всякого интереса, покупал цветы. Ежедневно вычесывал, кормил и выводил на прогулку всех трех собак. К чему огорчаться при виде ее платьев и туфель в шкафу? Ведь она не умерла.
Нет, не умерла. Осенью 1981 года в институт, для которого она выполняла переводы, принесли письмо. Она написала своим красивым, изящным почерком, мол, сожалеет о том, что не завершила последней работы, извиняется и шлет всем сердечный привет, на письме стоял штемпель Парижа.
— Ты поедешь туда? — спросила его сестра Элен.
— Нет, и не подумаю, — ответил он и снисходительно улыбнулся в ответ на ее удивление.
Эрик и Нелли его тоже не понимали. «Но почему, почему?» Он поставил локти на стол, закрыл глаза и в эту минуту услышал голос Эрика: «Если хочешь, я поеду с тобой».
Как мне им объяснить? — думал он про себя, взвешивая несколько возможностей. Во-первых, я убежден, что Магды нет либо уже нет в Париже. Как было бы глупо, согласитесь сами, Эрик и Нелли, мчаться туда сломя голову и там бродить по бульварам… нет, не потому, что мне не нравится город, сейчас осень, туристы понемногу разъезжаются, на деревьях еще повсюду густые кроны, завсегдатаи знаменитых кафе, как встарь, ведут свои нескончаемые споры, но, взгляните правде в глаза, можно ли это себе представить всерьез? Магда сидит за столиком в углу, перед ней недопитый бокал вина или чашка кофе со сливками, она поднимает глаза и при виде нас вся лучится от радости…
Роберт решительно встал. Может быть, взять и так прямо и сказать им, в чем дело? Я породнился с этой щемящей неизвестностью. Может быть, в этом для меня и заключается покой. В этом глубоко личном деле я утратил потребность что-либо предпринимать. Я часто прогуливаюсь по пляжу. Часто слушаю по ночам шум дождя. Если при этом мне вспоминается жена, то чаще всего на ум приходят наши субботние завтраки, стол, покрытый белой скатертью, аромат кофе и свежего хлеба и теплые, разморенные сном собаки, которые всей тяжестью приваливаются к нашим ногам.
— Ты очень милая, Нелли, милая и красивая, и спасибо за чай.
Ступенька за ступенькой он спускается по дюне, погружается в туман, в сгущающиеся сумерки, сейчас, должно быть, часов пять. В конце тропинки ветер подхватывает и треплет полы его плаща. В сине-фиолетовом свете уличных фонарей есть в его облике что-то от старого частного детектива, с упорством помешанного идущего по ложному следу.
Дни становятся длиннее. Когда по утрам он заходит в свой директорский кабинет, за окнами уже начинает светать. И если в поселке он иногда кажется помятым и неопрятным, то на заводе всегда подтянут, безупречно одет, на нем сорочка с манжетами, закрывающими кисть до половины. Сотрудникам не в новинку его профессиональная хватка. Ему необходимо видеть цифры, рост оборота, помесячное состояние бюджета: тот самый человек, который прежде с помощью холста и красок стремился передать безмерность материи, теперь хочет досконально знать, что происходит на производственных площадках. Впрочем, увольнений уже давно не случалось.
Оба предприятия, как основное, так и дочернее, «Алком», идут вперед твердым курсом. На территории завода «Ноорт» выросли новые здания. Благодаря производственным операциям, проведенным на «Алкоме», Роберту Ноорту удалось сделать успешный шаг в сторону автомобильной промышленности. Теперь проходная ежедневно пропускает на завод и обратно более восьмидесяти рабочих-металлистов.
На «Алкоме» заволновались. Есть опасность, что главный козырь, который мог бы привлечь заказчиков матриц, — короткий срок поставки — будет упущен: те самые незаменимые оси в Европе не продаются. Инженер Зейдерфелт едет к своему бывшему работодателю в Пенсильванию, подписывает контракт, выгодный для обеих сторон, и, вернувшись, кладет Роберту на стол маленькую металлическую штучку из необычайно твердого сплава. Заложив руки за спину, они вдвоем изучают, склонившись над столом, его замысловатую форму и блеск темно-синей стали. Роберт сказал: «Менеер Зейдерфелт, такие вещи мы будем производить сами». И действительно удается договориться с американскими производителями. Побочная производственная линия на «Алкоме» вскоре достигла невиданного расцвета.
День ото дня Роберт становится все более нелюдимым. Все свое свободное время он проводит дома. Вместо того чтобы вызывать в памяти лицо Магды, он предпочитает смотреть телевизор. Иногда, когда на улице бушует шквальный ветер, он берет с собой старую собаку и совершает прогулку вдоль пляжа к устью Рейна, в сторону Катвейка, и обратно. По вечерам он покидает дом, только если возникает производственная необходимость. Впрочем, однажды он снова принимает приглашение Зейдерфелта, он и сам не знает, почему было хотел поблагодарить и отказаться, а вместо того довольно охотно согласился.
И вот в «шевроле» суперсовременной модели с перламутрово-голубыми крыльями его друг везет его вдоль дюн по направлению к Вассенару, где на укрывшейся между деревьями вилле выступает оркестр из двенадцати саксофонов: Зейдерфелт — член местного клуба. Роберт с большим воодушевлением пьет, говорит взахлеб со всеми и каждым, а в голове его тем временем вертится вопрос, откуда он знает эту музыку, оркестр исполнил обработки партитур девятнадцатого века.
Друзья прощаются поздней ночью. Они оба растроганы, стоят посреди Старой Морской улицы, все восемь цилиндров тихонько жужжат, обе дверцы машины распахнуты, они пожимают друг другу руки, хлопают друг друга по плечу.
— Держись молодцом, старик.
— Не волнуйся, все будет как надо, ты тоже смотри в оба.
Когда Роберт наконец доплелся до дома, единственным его желанием было удержать эту обволакивающе тягучую сонливость.
Всему рано или поздно приходит конец. Разрыв с Агнес произошел совершенно естественно. С некоторых пор рыжеволосая продавщица обуви стала ему совсем безразлична, однако, если от него подолгу нет звонков, она сама звонит ему на работу, секретарша узнает ее голос и соединяет с ним, Роберт обещает приехать. Какой ей-то во всем этом прок? В ее сумрачной гостиной он осматривается по сторонам — диван, подушки, устрашающих размеров телеящик.
— Как ты был влюблен в меня в юности! — как-то раз сказала она. — И сколько же должно было пройти лет, прежде чем я сумела получить от этого хоть какое-то удовольствие.
До Роберта доносится назойливый запах ее духов. Она сидит за столом как колода, военное укрепление, выставив плечи и руки, распустив густые волосы. Он ничего не отвечает, а про себя думает: что ж, может, и вправду был; только я уже ничего про это не помню. Как и те мелочи, что пожелал дать тебе взамен. Твой монотонный голос и морщинки вокруг глаз мне больше ничего, ну просто совсем ничего больше не говорят. Она посмотрела на него и спросила, о чем он сейчас думает.
— О Магде, — говорит он и начинает рассказ, который чем дальше, тем обстоятельнее и доверительнее.
— Если ты сейчас не уйдешь, то так напьешься, что даже руль не сможешь держать.
Она провожает его до галереи, дружески треплет по плечу и говорит ему вслед «счастливо».
Старые друзья. Близость и разобщенность с самого начала. От них у него приглашение, нет, требование явиться в воскресенье на обед. Хозяйка дома всегда была к тебе неравнодушна. Хозяин дома тоже. Роберт взбирается по лестнице, вручает Нелли несколько веточек дрока из своего сада и берет из рук Эрика стакан виски. В первой комнате их сын Габи сидит и читает, не отрываясь и не глядя по сторонам. Роберт ощущает внутри себя опустошенность и скуку, но, когда Эрик после двух рюмок стал неотрывно на него смотреть, с воодушевлением включился в светскую беседу. Обсуждается жаркая погода в мае, переезд клиники, музыка Баха, эстетика сновидений, учение каббалы, по которому вначале были буквы, а потом слова, о поэтическом сборнике «Лицо глаза» и о разуме дельфинов. Эрик где-то читал о том, что объем мозга одной из пород дельфинов в относительном выражении больше, чем у человека.
— Они, несомненно, умнее нас, — сказал Роберт.
— Не знаю, не знаю, — отозвался Эрик. — Как у них с наукой? Есть ли у них своя Мона Лиза?
Роберт сделал умное лицо, изображая, что ему интересно, и высказал следующую мысль: «Высокоразвитая культура дельфинов не поддается нашему наблюдению по той причине, что логика их сознания совсем другого рода, чем наша. Мы можем единственно утверждать, что, в отличие от человеческой, культура дельфинов не направлена на созидание. Если принять взгляд Поля Валери, согласно которому произведение искусства есть остановка в творческом процессе, можно прийти к выводу, что для дельфинов такие остановки не являются необходимостью».
Они дружелюбно скалят зубы. Когда Эрик вскакивает, чтобы взять из рук жены тяжелый поднос, Роберт тоже встает с места. Он идет в первую комнату, где находится Габи, пододвигает стул и спрашивает:
— Ты по-прежнему получаешь много почты?
Подросток не реагирует. Роберт с близкого расстояния изучает его лицо — маленькие глазки, почти без белков, кажутся впечатанными в глазницы и движутся с явным трудом.
— О да! — говорит Нелли, проходя мимо с цветами и бокалами в руках. — Он получает карты звездного неба из Парижа, Потсдама и Гарварда. Две недели назад пришел красивый проспект из Квебека, из обсерватории с радиотелескопом.
— Можно мне посмотреть, что ты читаешь? — шепотом попросил Роберт. У него вдруг перехватило дыхание, когда Габи открыл свою папку на странице, где слева была приклеена фотография небесных тел и туманностей, а справа — записка. Он узнал наклонный, остроконечный почерк Магды.
Его охватывает странное чувство, когда ему в руки дают папку и он рассматривает фотографию звезд из журнала «Нью-сайентист», читает подпись под ней, при этом стараясь не смотреть на записочку справа, — может быть, виной тому странный заикающийся голос Габи, ему все кажется, что Магда вот-вот войдет, извинится, что опоздала к друзьям на ужин, но, Господи Боже мой, ведь не слишком! Он проговаривает без запинки, так, словно умеет считывать текст с внутренней поверхности глаз:
— Звезда Эта Карины, как известно, самая яркая звезда нашей галактики. Сила излучения у нее, по всей очевидности, в десять миллионов раз превышает солнечную. Масса ее приблизительно равна десяти массам Солнца. Звезда находится от нас на расстоянии семи тысяч световых лет и располагается в вытянутой туманности Карина. Температура на поверхности звезды достигает 29000 градусов по Кельвину. Рядом находятся звезды ХД 93129А и ХД 93250, температура поверхности которых не меньше 52000 градусов…
— Слушайте, ну вы идете, наконец? — раздается слегка раздраженный голос Нелли.
Неделю перед возвращением Магды он спит беспокойно и видит тяжелые сны. В понедельник вскакивает прямо перед восходом солнца, оглядывает в едва брезжущем свете свои разжатые кулаки и снова ныряет под одеяло, чтобы выплакаться. Но ведь сон, который ему приснился, был полон тепла и света, в нем была Магда, которая бежала по полю алых Тюльпанову а за ней мчалась собака. У края канала она остановилась и что-то крикнула. Ее лицо вдруг стало веселым, круглым и большим, как на фотографии, снятой с чересчур близкого расстояния. В тот миг, когда он проснулся, все пропало, превратившись в безысходность.
Двумя днями позже ему вдруг почему-то привиделось во сне смертное ложе госпожи. Он чувствует к ней большую нежность. Ее состояние не помешало ей подняться с дамастовой простыни, накинуть плащ и пойти вместе с ним на прогулку по городу, надев белую летнюю шляпку с такими же белыми страусовыми перьями. Эту госпожу почтительно приветствуют встречные прохожие, а у него она вызывает раздражение своей противоестественной веселостью. Например, она говорит: «Я считала-считала звезды да так и заснула» — и прыскает от смеха. Его удивляет, что она щебечет как птичка, словно они вдвоем направляются на какую-то весеннюю ярмарку. «Перестань смеяться, — одергивает ее он, — это только раньше можно было. А теперь, когда ты умерла, ты должна плакать». Она поднимает голову и послушно прикрывает руками глаза и рот. Но провести его ей не удается, за ее разведенными пальцами ему заметно, как она кусает губы, чтобы не рассмеяться. «Тогда придется снова отвести тебя на смертное ложе», — говорит он спокойно. В сползших, как у десятилетней девочки, гольфах она бредет за ним, давясь от смеха.
Когда под вечер в пятницу он въезжает на Старую Морскую улицу и издали видит свой дом, стоящий поодаль на повороте, ему бросается в глаза, что маркизы в бело-красную полоску приспущены. Форточка на крыше распахнута. В палисаднике поливальное устройство выписывает восьмерки над кустами роз. Выходит, она дома.
Роберт паркует машину на подъездной дорожке, выходит наружу и наклоняется, чтобы погладить двух маленьких собачек, с радостным лаем выбежавших из дома ему навстречу. Целый день стоит невыносимая жара, он вдруг почувствовал, что рубашка прилипла к телу. Спокойно. Спокойно, ребята. Он чешет собакам шерстку между ушами, на шейке и между лапами до тех пор, пока эти охламоны, еще более нетерпеливые, чем он сам, не убегают от него прочь. Через минуту он уже стоит на пороге кухни. И вот вам пожалуйста — Магда.
Как ни в чем не бывало, она говорит:
— Как ты думаешь, будем есть на воздухе? Ничего, что сейчас полно ос?
Она споласкивает руки у рукомойника. Поглядывает на него через плечо и улыбается. Магда появилась, сопровождаемая запахом чеснока и жареного мяса.
Роберт не впадает в панику. Он узнает зеленую шелковистую юбку, по ней он может судить о том, что его жена ни на сантиметр не похудела и не поправилась. И волосы ее он узнал, все такие же светлые — грива, — они, как и раньше, падают ей на плечи. Что ж, ясно только одно: все стало опять как прежде — ее обнаженные руки и ноги, выгоревшие матерчатые туфли, которые она, должно быть, хорошенько вытрясла, после того как извлекла их сегодня из стенного шкафа. Всему свой срок уходить и возвращаться. Мне дают понять в этой своеобразной форме протеста, что разумнее всего будет совместить конечную точку временного отрезка с его начальной точкой. Довольное выражение ее лица, беспорядок на кухне и даже ее собака, которая как старая черная тряпка лежит и сопит на своем обычном месте, — все призвано убедить меня в том, что с Магдой за последние два года ничего, ну ничегошеньки не произошло.
Он отвечает на ее поцелуй и говорит небрежно:
— Как хочешь. — Их взгляды тревожно скрещиваются на долю секунды, возможно, сейчас начнется крик, вой — боевые маневры на подступах к правде. — Но сначала я приму душ.
С видом человека, у которого с головой не все в порядке, он заходит в ванную и смотрится в зеркало. Ему нигде не встретился чемодан, авиа- или железнодорожный билет либо рекламный проспект гостиницы. Путешествие, не оставившее за собой улик, исчезнет как сон, пустой, глупый, путаный сон, малейшего свидетельства не сохранится о том, был ли он вообще.
Вначале эта ситуация его даже успокаивает. Магда вернулась домой — такая же, как и прежде, — и все опять пошло своим чередом. Вновь на бюро с закругленным краем в боковой комнатке высятся стопкой словари и справочники. Если он чуть раньше обычного возвращается домой, то видит ее у окна, она курит и о чем-то размышляет, рядом с ней — недопитая чашка чая. Порой звонит телефон, и она с кем-то оживленно беседует. Кто это звонил, спрашивает он чуть позже. «Завтра к нам придут проверить все газовые аппараты, колонку в ванне, на кухне и маленький обогреватель», — серьезно объясняет она. Он кивает, но мысли его уже далеко, его отвлекает странный вкус во рту, который в последнее время все чаще беспокоит его в самые непредвиденные моменты. Это скользкое, тягучее ощущение, может быть, жажда, может, страх, сначала сосет под ложечкой, потом захватывает нёбо, всю полость рта и переходит в горло, носоглотку, избавиться от этого можно, только глотнув виски прямо из бутылки. В дом опять вернулась жизнь. Часто раздается звонок в дверь. «Получите чистое белье». «Вы заказывали рассаду». «Менеер, я представляю Движение распространения веры». Роберт не совсем понимал, почему все эти люди и просто односельчане вдруг так дружески к ним расположились — по крайней мере в тот первый период. Это внушало тревогу. Ведь все идет как обычно? Стоит обычное погожее лето, они часто рано утром ходят на море купаться. «Пошли, — говорит Магда, выныривая из-под волны, — на завтрак получишь харинг[5]». Возле рыбной палатки на набережной он смотрит на нее так же, как смотрят на дрессированного медведя на ярмарке. От соленой воды веки, губы и ногти стали у нее нежно-розовыми. Может быть, поэтому продавец дает им в придачу бесплатно соленый огурец с горчицей? И почему его дергают за рукав, после того, как они с Магдой накупили на рынке раков и ярких цветов? Это крестьянка предлагает им головку белого как снег козьего сыра собственного изготовления. Обтрепанная слабоумная старушка молча показывает им на пучок укропа, а потом — локтем и рукой — изображает что-то шутливо-неприличное. Не найдя, что сказать в ответ, Роберт поблагодарил ее поклоном.
Они вплывают в осень, за ней в зиму. Теперь, если они с Магдой заходят в магазин, то разговоры про погоду сразу умолкают, никто не удивляется больше безветрию, какого не было уже несколько лет, необычно высокой для этого времени года температуре воздуха и теплому туману, что проникает в поселок с моря и с суши, пропитанный испарениями соли и почвенных удобрений, и портит облицовку домов, безжалостно проникая внутрь жилища, отчего в погребах начинает расти плесень, что, разумеется, никому не приятно. Про себя он удивляется, глядя на Магду. Ей, похоже, и горя мало. Она мирно спит, тогда как он, лежа рядом с открытыми глазами, пытается справиться с дыханием. Всегда полезно подумать о работе, компании «Ноорт», тот, кто способен хладнокровно управлять таким предприятием, должен уметь ночью, в липкой темени расслаблять напряженные мышцы. Ведь не такой уж великий фокус отключиться, представив себе реку, строительные леса, подъезжающие грузовики и весь этот адский шум и гам, если уж он смог оставить все как есть и перестать биться над терзающей загадкой: и откуда только взялось это неизвестное спящее существо рядом с тобой, что курит сигареты другой марки, подолгу сидит в сумерках, глядя перед собой задумчивым взглядом, более неутомимое в постели, — и откуда только берется ощущение, что это не она, определенно, не эта женщина, которую ты когда-то впервые познал как свою жену?
В феврале вдруг ударили холода. В поселке вздохнули с облегчением и залили каток поверх теннисных кортов возле казино. Но он, Роберт, тем временем уехал по делам фирмы в Алжир, проводил в жаре переговоры и возвратился домой лишь в начале сезона цветения тюльпанов и нарциссов на полях, более раннем и солнечном в этому году. Поселок наводнили туристы. Они ходили вереницами по полям и, возвратившись с охапками цветов в руках, заполняли собой улочки вокруг церкви. Вскоре после Пасхи вода в море настолько прогрелась, что перед пляжными павильонами сделали деревянные настилы. Однако из-за того, что несколько недель подряд дул береговой ветер, все побережье оказалось усеяно огромным количеством медуз. Когда Роберт в конце дня проезжает по Бульвару Астрид, он видит отдыхающих, которые сидят на песке, ошарашенно разглядывая прозрачные голубоватые существа.
Подобно многим, он чувствует себя в конце лета выжатым как лимон. Как-то раз вечером они с Магдой и с несколькими старыми друзьями сидят перед домом, но гости ему в тягость. Роберту приходится делать над собой невероятное усилие, чтобы не молчать в ответ на замечания Эрика. Он не вступал ни в какие беседы, чурался общения. Все то время, пока стояла жара, в обманчивом смещении лунного света и мерцания телеэкрана, под надоедливый комариный писк над ухом он не может сосредоточить мысли ни на чем, кроме как на одном навязчивом вопросе, который донимает его день и ночь и словно железный кулак сидит в его грудной клетке, и накладывает печать на все, что ему приходится видеть или слышать: на сад, из которого несет тленом, на шавок, жарко дышащих под стулом, на измученные лица Эрика и Нелли и на холодный жест Магды. Он протягивает руку, и она подает ему стакан виски со льдом. Он делает глоток, кивает, словно соглашаясь с доводами Эрика, и корчит гримасу. Разве это не смешно: ползать по полу, скулить как собака, заламывать руки, лишь бы только не сорвался с губ вопрос, который люди очень часто задают друг другу и получают простой конкретный ответ: «У парикмахера, на улице, в кино», — вопрос, состоящий всего из трех слов, который в этом конкретном случае, случае с Магдой, на два года исчезнувшей с лица земли, стал уже не вопросом, а западней, пропастью, отравленной стрелой, вложенной в тугой лук с натянутой тетивой, которую наконец отпустили, и она с неудержимой силой закусившей удила лошади полетела в цель…
«Где ты была?»
Ха-ха! Даже когда я уже сидела в автобусе, следующем в Лейден, я все еще не знала, куда, собственно, направляюсь. Это может показаться странным, но меня в тот день меньше всего волновала разница между странным и нормальным, с этого времени подобный взгляд на вещи стал для меня естественным. Итак, я села в автобус у начала маршрута, остановка представляла собой стеклянную ротонду и была спрятана между дюнами. Обратившись к симпатичному усатому водителю, я сказала: «Мне билет в одну сторону до Хартебрюха», потом уселась у окна, радуясь, что я единственная пассажирка. Не успела я расстегнуть плащ, как захлопнулись двери и зарычал мотор. Должно быть, тогда я, несмотря на невообразимый грохот, немедленно провалилась в сон, потому что совершенно не помню первый отрезок пути — Бульвар Астрид, помню лишь лошадь, которая снилась мне в то мгновение, когда автобус неожиданно затормозил: это была кобыла с дружелюбным выражением черных глаз. Минуту или две мы простояли на месте. Поскольку просыпаться мне почему-то не хотелось, я не потрудилась поинтересоваться, в чем дело. Колеса тем временем снова начали вращаться. Окончательно проснувшись, я посмотрела в окно.
На краю серо-коричневой равнины виднелась деревня, в которой я прожила многие годы. Я находилась все еще неподалеку от дома, невдалеке от своего привычного мира, который состоял из водонапорной башни и бункеров, из песка дюн, который скапливался у краев тротуара, рыбаков, торгующих на набережной, которых каждый год фотографировали понаехавшие отовсюду туристы. Стоило мне прислушаться, и я могла бы различить звук собственных шагов по мостовой, это был гулкий звук, словно марширует рота солдат. Чего только не бывает с нами в жизни! Мне нравилось рассматривать чужие дома, особенно в дождь. Больше всего будоражили воображение пугающие, мрачные фасады, у меня дыхание перехватывало, когда я представляла себе спрятанные за ними лестницы и вестибюли, облицованные гранитом ванные комнаты, спальни с потемневшими обоями. Содрогаясь от ужаса, я думала про себя: «Ради тебя, Роберт, я могла бы, если бы понадобилось, выдержать и это!»
Выходит дело, я его бросила? Сидя в тряском автобусе, я увидела краем глаза, как скрылись из виду поселок и дюны, и не могла понять, правда ли я бросила мужа. Как это могло произойти? Кто из года в год живет одной привязанностью, рано или поздно заметит, что никогда не садится один в лифт или в поезд, никогда не любуется без пригляда цветком или летним небосводом, не может, забыв обо всем, смотреть в рот другу или подруге, не чувствуя при этом легкого пожатия руки, подающего знак, что пора собираться. Нет, тогда я не думала об этом. Просто проснулась утром с твердым намерением смотать удочки.
Надену, пожалуй, красное платье, размышляла я, раздвигая утром шторы, интересно, удастся ли отыскать одну из моих абрикосовых комбинаций, пусть такие вещи почти вышли из употребления, это как раз то, что было кстати в такой дождливый день, как сегодня. Я перегнулась через подоконник, закрывая окно, которое всю ночь было открыто. На мгновение я увидела в стекле свое отражение — заспанные глаза, холодная улыбка. Это ты, Магда, сказала я себе, ты, в жизни, полной света и тепла, испытавшая несколько незабываемых мгновений, сейчас, накануне отъезда, удивляешься, что так мало, оказывается, вещей, с которыми больно расставаться. Я отвернулась от окна и принялась заправлять постель, это было совсем не трудно, потому что в отсутствие Роберта я всю ночь не ворочалась. Встав под горячий душ, я подумала: нужно не забыть зайти в банк.
Десять минут десятого. Поздновато для собак. С мокрыми волосами я спустилась вниз, три питомца уже поджидали меня у лестницы, и, когда я распахнула дверь, они опрометью ринулись на улицу. Я немного постояла на пороге. В том, что у нас в саду так зелено, много цветов, трава свежескошена, немалая моя заслуга. В этой деревне надо стоять на ушах, чтобы уберечь растения от ветра, все садоводы жалуются, и многие в конце концов плюют на это дело: засыпают землю ракушками, не сажают ничего, кроме тюльпанов весной да бегоний в горшках — на зиму их уносят в помещение. Я бросила взгляд на клумбу, проложенную параллельно подъездной дорожке. Благодаря букам, посаженным еще матерью Роберта, флоксы и георгины у меня вырастают к августу по пояс…
Некогда это была ее кухня, ее очаг и ее пол, выложенный желто-красной плиткой. Я открыла шкаф, внутри которого стоял дедовский, пропитавший все насквозь запах фасоли, смальца и просеянной муки, и взяла пакет с кормом для собак и хлеб. Когда много лет назад я стала хозяйкой этого дома, мне даже нравилось служить продолжением своей свекрови, повторять ее жесты рачительной хозяйки. Я была совсем не против уподобиться ей, до сих пор хорошо помню веселую магию первых дней и недель, беготню по лестницам, перетрясание содержимого комодов, все способствовало радостному ощущению входа в прочную и незыблемую гавань.
— Магда, где ты? — Роберт вернулся домой раньше обычного. Он не успевал и договорить, как из подпола доносилось «Я иду!», возле его ног открывалась крышка люка, и из погреба появлялась я, вся в пыли и паутине, пропахшая сладкими яблоками давно забытого урожая. «Ах, Роберт! — выдыхала я в восхищении. — Какой сегодня чудесный день, сколько солнца! Похоже, лето снова вернулось!»
За спиной у меня послышалось посапывание. Собаки вернулись из сада в каплях после дождя и хотели есть. Я сделала шаг в сторону, пропуская летевших во весь опор маленьких собачек. Черный терьер Анатоль вел себя как подобает: уселся возле кухонной двери и терпеливо ждал. Ну что, побаловать их напоследок?! Я нарезала сердце, вскипятила молока и намешала кукурузу с овощами. Анатоль ест достойно, куда аккуратнее, чем человек. Берет пищу вначале осторожно губами, чуть дергая мордой, тщательно разжевывает, не закрывая пасти, и затем проглатывает — раз, и нету! Его миска пуста в мгновение ока. А потом он тщательно вылизывает языком нос и серо-черную шерсть. Я присела рядом с ним на корточки и стала гладить по спине, он в ответ слегка повилял хвостом и бросил на меня признательный взгляд. Эта собака знает меня насквозь. Что ему за дело до разницы между мной и моим индивидуальным запахом?
Теперь пора было подумать и о завтраке для себя, а потом еще уложить в сумку разные мелочи. Уже стоя в плаще у вешалки, я вновь испытала смятение чувств. Боже милостивый, каким волшебным светом озарен коридор, как блестят панели деревянной обшивки стен! О таком доме и такой жизни можно только мечтать, но удастся ли удержать хотя бы это мгновение, миг холодного, рационального удивления? На улице послышались шаги. Под дверь с силой пропихнули пачку корреспонденции. На коврике в прихожей рассыпались веером бумаги с неизвестными сообщениями. Я развернулась на пятках. Вперед, подумала я, пора наконец отвести собак к Нелли.
Кольцо с сапфиром на одном из пальцев женской руки. Тело, которое движется так легко, что, кажется, не имеет веса. Она подвинула мне чашку кофе, очень красивую, и села напротив за стол. От моего внимания, разумеется, не ускользнуло, что она исподлобья наблюдает за мной.
— Я уезжаю.
— Господи, почему бы и нет, — отозвалась Нелли. — Надолго?
В ответ я пожала плечами.
— Точно не знаю. Через несколько дней домой вернется Роберт и заберет собак.
— А ты что собираешься делать?
— Навещу родственников. — Она продолжала вопросительно смотреть на меня. Я небрежно добавила: — Заеду к Элен, к маме… В общем, посмотрю.
Мой взгляд скользнул по печенью, по розам… Нелли подвинула мне хрустальную пепельницу.
Погрузившись в свои мысли, я сделала первую затяжку. Если бы не ветер, рвущийся в окна, можно было бы услышать тиканье часов. Почему я обязательно должна все подробно рассказывать? Я знаю Нелли уже шестнадцать лет, при таком давнем знакомстве можно говорить о дружбе. Я испытываю дружеские чувства к ее теплому дому, засохшему саду, мне нравятся фаршированные мидии — фирменное блюдо, которое она готовит по праздникам, мне симпатичен ее муж, которого она покорила своими крестьянскими руками, я ценю чувственное очарование браслетов и фарфора, выставленных в магазине, где она прохаживается среди витрин в строгом черном костюме, привязана к ее сыну, который признан слабоумным. Я восхищаюсь силой ее фантазии, которая позволяет ей претворить все это в одухотворенную повседневность. Но почему мы никогда не плакали на плече друг у друга, хотя бы изредка? Ведь причин для этого хватало?
Нелли спросила:
— Почему ты так ухмыляешься?
— Разве я ухмыляюсь?
— Ты ухмыляешься как картежник, у которого на руках четыре туза.
— Принеси мне еще немного кофе.
— С удовольствием.
Когда она вернулась, я спросила:
— Помнишь, как мы впервые встретились?
— Роберт привел тебя к нам. Как сейчас помню — двадцать второе января тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.
— Между нами стоял языковой барьер… — неуверенно произнесла я, пораженная тем, что она внезапно упомянула сразу две важные для меня вещи: моего мужа и вечер накануне рождения ее сына. — Мы не могли даже перекинуться словом…
Она рассмеялась и отвернулась. Понятное дело, но разве это имело хоть какое-либо значение? Разве это было так уж необходимо? Нам и не нужно было в тот вечер никаких слов. Все, что мы могли друг другу сообщить, существовало где-то помимо нас. В виде символов-знаков, говорящих сами за себя, как, например, говорит за себя погода, войны, стихийные бедствия. Как будет развиваться наша дружба, было ясно с самого начала. Воодушевление, беспокойство, чувственный голод мужчины, который привык требовать: «Иди ко мне», ускользающий взгляд ребенка, который думает про себя: «Оставьте меня в покое». И на пересечении этих линий — наша дружба. Я распрямила ноги под столом и только хотела спросить: «Ну, как Габи?», как отворилась дверь, и мальчик — ему было тогда шестнадцать лет — вошел в комнату.
— Магда? — обратился он к моросящему дождю у меня за спиной.
Он придвинул мне раскрытый журнал. Это был «Нью-сайентист», из десятой подшивки. Нелли подала мне блокнот, и я начала переводить — «Загадка Эты Карины…», зная, что моя рука, которая водит по бумаге, ручка и остроконечные буквы, появляющиеся на бумаге, заключают в себе суть моего имени и меня самой для этого мальчика, который стоит, наклонившись надо мной, пыхтя и вздыхая.
— Вот, пожалуйста, — я протянула ему готовый перевод.
Он вышел из комнаты, а Нелли подошла к окну. Я бросила сзади взгляд на ее фигуру. Она стояла неподвижно и ничего не говорила. Ветер налетал порывами. Занавески по обеим сторонам окна вздувались и снова опадали. Порой я слышала вой ветра где-то вдали, он был то громче, то тише, и когда доходил до еле слышного свиста, то напоминал мне, что где-то есть мир, полный гор и морей, церквей и кораблей, и в нем живут простые смертные, которым я ничего не должна. Сейчас обстоятельства складываются так, что я вольна уйти.
Нелли обернулась ко мне.
— Опять ты ухмыляешься, черт тебя побери!
Вдруг заторопившись, я отодвинулась от стола и встала.
— Ты не знаешь, во сколько отходят автобусы?
— Знаю, — ответила Нелли. — Они отправляются каждый час с конечной остановки.
Итак, я решила предпринять путешествие. Села в автобус, расстегнула плащ и, расслабившись, опустилась на сиденье. Даже первые километры пути отдаляют привычный тебе мир на необозримое расстояние. Теперь, когда все детали стали мельче, панорама расширилась. Одна картина за окном с готовностью уступает место другой. Цветочные поля закончились, пошли длинные ряды теплиц. Вот показалась водонапорная башня, значит, проезжаем территорию фабрики по производству кормов «Де Йонг и сын».
На перекрестке у светофора в поле моего зрения попадает женщина на зеленом, вырви глаз, велосипеде, она везет впереди на раме ребенка, а на багажнике собаку, стоит автобусу тронуться, как вместо нее за окном возникает прохожий с палочкой. Ох уж эта тряска в общественном транспорте, который везет тебя неизвестно куда!
Разумеется, я давно уже была в автобусе не одна. В конце Старой Морской улицы водитель впустил целую группу пассажиров, среди них толстый парнишка-школьник, жена рыбака и еще один тип, которого я сочла за чокнутого, потому что, проходя мимо меня, он вдруг ни с того ни с сего шепнул доверительно: «Черт, всю ночь сегодня не спал!» И так продолжалось все время. Когда мы подъезжали к Рейнсбюргу, в непосредственной близости от меня оказались два фермера, которые что-то озабоченно считали и записывали огрызками карандаша, каждый на своем клочке бумаги; время от времени один из них поднимал голову и отрывисто спрашивал другого: «Сходится?», на что второй отвечал: «Сходится!» Также неподалеку сидели муж и жена, которые вместе сосредоточенно разделывали на сером листке огромную рыбину макрель, за моей спиной расположились две подружки, они вели животрепещущую беседу, доверительности которой, несомненно, способствовало тепло в автобусе, летевшем вперед на пневматических шинах.
— Что мне было делать? — шепотом рассказывала одна из девушек. — Я сняла чулки и забралась к нему в постель. Он мне сразу голову на живот положил, а мне что? — мне было приятно. А у него жена, мальчик, который уже хорошо умеет рисовать! На следующее утро я слова дурного не сказала. Пока он стоял, рассчитывался за номер, я вылетела из гостиницы и подозвала такси.
— Ну и ну! — ахала вторая, то ли желая утешить подругу, то ли дивясь ее рассказу.
На остановке «Лейдсе Бююрт» в автобус вошла неряшливого вида женщина лет шестидесяти. Заплатив за проезд, она огляделась и заприметила свободное место рядом со мной.
— Идите сюда, милая, — негромко позвала я ее.
Усевшись как следует, она сразу же наклонилась вперед и достала из сумки одно из своих приобретений, при этом искоса взглянула на меня, словно приглашая: пожалуйста, пожалуйста, давайте вместе посмотрим… Мы стали обе рассматривать рамку для фото, новую, только что из магазина, с нее был еще не снят ценник — да, она стоила ровно два с половиной гульдена, — и саму фотографию, которая — не поверишь! — до миллиметра совпадала по размеру с размером стекла.
— Словно специально для нее сделана, — сказала я, готовая поддержать разговор.
— Да-да, — она кивнула. — Когда я пошла в «Блоккер»[6], то для верности взяла карточку с собой.
Это был нечеткий снимок, сделанный дешевым автоматическим фотоаппаратом, изображавший двух бедняков в их бедной гостиной, ее и ее мужа. На нем джемпер домашней вязки и симпатичная рубашка, но до чего же он худ, однако улыбка до ушей, он припадал изможденным лицом к ее шее. Фон — ваза с розами, подсвечник и тарелка с яблоками, расставленные на безвкусном буфете.
— Уже три месяца прошло, — она начала рассказывать свою семейную трагедию, от первого подозрения — «Кажется, что-то у меня внутри разладилось?» — до того дня, несколько месяцев спустя, когда он сказал смущенно: «Каким же я стал дохляком», и до того самого последнего ненастного четверга, — его гримаса и вымученная улыбка на прощанье заставляли ее то и дело отводить глаза и смотреть на то, что, по правде говоря, запомнилось ей больше: на умывальник, развешанные рядом салатные полотенца и небрежно свисающий занавес.
Голоса, запахи, эта рамка, вещественное доказательство любви, — ей предстоит красоваться на столе рядом с вазочкой с живыми цветами. Должно быть, выражение у меня на лице было одновременно сочувственное и радостное. Ну и пусть. Ведь я очнулась от своего любимого сна, мозаика чужой жизни как нельзя лучше соответствует моим пробудившимся страстям. Подумать только! Не надо больше быть хозяйкой дома, верной супругой, старой подругой, здорово, впервые можно немного расслабиться. Тем временем мы приехали в город. Вспоминается, как я думала, глядя на затянутое тучами небо над крышами домов. Надо же, давненько я не чувствовала себя такой умной и великодушной!
Только теперь, сама отправившись в путь, я начала понимать туристов, что вечно настраивают объективы своих фотоаппаратов на Бульваре Астрид. Человеку нужна ничем не нарушаемая плоскость пространства. Устанавливаешь только лишь выдержку и расстояние — фон же остается неизменным. Я чувствовала рядом локоть попутчицы. Вокруг витал приятный запах зеленого мыла. Зачем мне знать, кто она вне данного мгновенья? У путешественников, так же как у мертвых или дикарей, нет чувства прошлого или будущего, уроки истории им непонятны, смейся со всеми сейчас, ешь и пей от души, ведь только так можно ощутить свою связь с настоящим! Мы, конечно, увидимся? Да-да, конечно, завтра, послезавтра или никогда… Вон рыбаки выстроились на набережной у моря. За той маской, что сейчас на их лицах, — вспышки ярости, бахвальство, упрямство. Почтительно проплываешь мимо них и умело сплетаешь в единое целое взгляд и прозрение. Я почувствовала, как от подступивших слез защекотало в носу. Моя попутчица быстро-быстро, словно боясь опоздать, вязала свитер. Разве могла бы я испытать, пусть даже к близкому родственнику, больше симпатии, чем к ней, сидевшей сейчас рядом со мной в бордовой кофточке, порванной в плечах?
Автобус начал снижать скорость, приближаясь к Хартебрюху, мы обе встали, приготовившись выходить. Стояли у дверей, держась за поручень, и нас мотало из стороны в сторону. Она спросила: «Тебе куда нужно?», я ответила: «К свекрови». Мы обменялись рассеянной насмешливой улыбкой. Двери раскрылись. Мы шагнули в дождь и расстались, не прощаясь.
Я старалась успеть. Сжимая в руке билет, я вбежала по гранитным ступенькам, пятый перрон. «Это пятый перрон?» Мне ответили: «Да», и действительно — перед глазами у меня возник серо-зеленый экспресс. Я поняла быстрее, чем увидела, что он медленно тронулся, отходит, уезжает тот самый поезд, на который у меня билет. В тамбуре багажного купе стояли двое смуглых усатых молодцов, они с готовностью подхватили меня и за руки втащили внутрь, Боже, когда еще в жизни я так летела? Услужливая рука открыла передо мной раздвижную дверь из тамбура в вагон, и я плюхнулась на красный бархатный диван, второй класс, вагон для курящих. Уфф!
Дышать нечем. До чего забавно, что мы, растения и животные, так тонко устроены: одной молекулой меньше, всего один градус разницы в температуре, и готово. Умираем, но не сразу. До этого — легкое кислородное голодание, оно чуть-чуть пьянит, легонько щекочет и прочищает мозги. Когда я вспоминаю, как сидела тогда в вагоне, откинувшись на спинку дивана, я не могу удержаться от смеха: ведь это надо — грудь колышется, волосы разметались, но глаза, несмотря ни на что, вобрали в себя картину, которую жалко упустить. Стоило составу выехать из-под свода вокзала, как взору предстали знакомые виды: пасущиеся коровы и овцы на фоне польдера[7] — пейзаж, который благодаря моему браку стал мне родным. Время — пять часов пополудни. Раскидистые ивы, каналы, поросшие бледно-оранжевой ряской. Жаль, что после всего этого я увидела лицо моей свекрови, бледное, с тяжелым подбородком, такое лицо было у нее, когда она в тот день приоткрыла дверь и посмотрела в щелочку: старушка не любила непрошеных гостей и знала, что мне это известно.
— …Так-так, Магда, славно, славно, проходи, рассказывай, зачем пожаловала…
Она прошла вперед меня на кухню и, не спрашивая, стала наполнять водой чайник со свистком. На ней было ее любимое кашемировое платье и золотые побрякушки, но она уже ничуть не походила на ту необыкновенную женщину, на которую я много лет смотрела снизу вверх, нет, теперь это была солидная крепкая старуха с таким отличным аппетитом, что испугаешься.
Я уезжаю, размышляла я, передвигая ей на противоположный край стола чашку темно-красного чая. Я уезжаю и пришла проститься от имени безукоризненно внимательной невестки госпожи Ноорт. Прощайте, звонки вежливости утром по понедельникам, белые букеты в дни скорби и торжеств и обращенное к Роберту пожелание: «Налей-ка нам по рюмочке ягодной наливки перед обедом, вот увидишь, как у нее заблестят глаза!» Кто объяснит мне, почему молодая женщина подарила свою мягкость, свою привязанность той, которая ее совсем не любила?
Причиной тому бурная влюбленность в сына. Все в жертву изматывающему неотступному желанию, от которого лишаешься разума и не можешь свободно дышать. Чего я только не вытворяла в ту пору перед зеркалом — надувала щеки, высовывала язык, тренировала всхлипы, улыбочки, замирала, уставившись на свои красные каблуки или на пену на собственном животе, словом, бедная девочка, совсем потеряла голову. Французская Канада. Обжигающе жаркое лето 1963-го. Когда мы познакомились, я была студенткой весом в пятьдесят пять килограммов, с обкусанными ногтями и любовником по имени Теренс. Природа наделила его правильными чертами, лоб, нос, голубые глаза, ангел в мужском обличье, который так хорошо ко мне относился, что отводил на всякий случай, для моего же блага, от края канала, а потом брал обеими руками за голову и заставлял смотреть на облака… «О чем ты думаешь?» — шептал он по ночам, лежа на сбившейся простыне, в лунном свете. «О тебе», — всегда шептала я в ответ. Возможно ли, чтобы влюбчивость передавалась по наследству?
В 1938 году, когда мама была беременна, Чехословакия уже начала разваливаться на части, но страна еще не была оккупирована. Лето на юге Моравии продолжалось до самого октября. Я представляю себе, как моя мать, живя там среди холмов в чистеньком беленом домике, удивлялась своему ровному темному загару. Вижу, как она в сумерки стоит под сине-фиолетовым небом и наблюдает за работой мужа — он перетаскивает свежеспиленные ветки тутовника, который растет на южной безветренной стороне, вымахал уже на десять метров, — она смотрит, впитывая в себя каждое его движение, во что он одет, кажется, на нем летние брюки и рубашка цвета слоновой кости? Мне, во всяком случае, запомнились его черные глаза, в них всегда искрилось заразительное веселье, я была желанным ребенком. Мамина способность любить у меня в крови.
Была ли я хоть когда-либо свободна от нее? Нет, насколько я помню, никогда в жизни. Даже если вернуться к далеким временам детства. Помню, еще совсем кроха, иду по раскаленной улице родной деревни, иду и жую персик и вдруг заприметила мальчика. Война не война, по дороге проезжал бродячий цирк — призрачные существа с музыкальными инструментами, они стучали в тарелки и гремели в барабаны, с ними шли лошади и пони, украшенные перьями, оставляя за собой катышки помета, а в самом конце, замыкающим, топал босиком пацан, шел и мечтал на ходу, не имея при себе ничего, кроме тепла собственного тела, прикрытого брюками и рубашкой…
«Ты видела лошадь?» — крикнула мне мама, когда шум от процессии затих за мостом, — она не заметила, что я часто-часто вздыхаю, лишь гораздо позднее с моих губ сорвалось: «У него на руке был браслет…»
И после, когда я жила уже по другую сторону океана, были и другие, постоянно кто-нибудь был, мне нетрудно извлечь их из памяти, тех, что подавали мне знаки, далекие и близкие одновременно, как звезды над торговой улицей после дождя, — я старалась обернуться, замедлить шаг, чуть обождать, несмотря на холод… Учительница в начальной школе в свитере из ангорской шерсти, отбивающая такт перед классом, мальчик, проехавший мимо на велосипеде с окурком в зубах, высокий темноволосый красавец — отец подружки, и мой первый мальчик, мне было тринадцать, когда ему вдруг пришло в голову показать мне нечто у себя в комнате.
«Ну как?» Он ждал от меня ответа, стоя рядом в расстегнутых белых брюках. На что я, испытывая чувство обжигающей новизны, ответила: «По-моему, колоссально» — и сразу отошла к зеркалу поправить волосы. Ох уж эти мои добрачные романы! Вся эта сумятица, птички в чернильно-синем небе, физическое недомогание и пластинка с песней Азнавура… Je ne ferai pas mes adieus…[8], все это было не лишено притягательности, но я постепенно становилась все более молчаливой. Итак, любовные порывы были мне свойственны. Все же, оглядываясь назад, случившееся по-прежнему кажется мне невероятным: именно тогда, когда у меня был дружок, тот, с кем я делила стол и постель, жизнерадостный поклонник, который часто меня смешил, звал меня «зайчиком» и однажды, похитив на грузовике, полном яблок, отвез в кафе с бильярдом «Монплезир», — именно в то лето, повторяю, я, как колоду карт, решилась вручить всю свою свободную, таинственную жизнь единственному мужчине, голландцу с выгоревшей шевелюрой. «Скажи, пожалуйста, ты все играешь и шалишь, а, если серьезно, что ты думаешь по поводу моих рисунков и картинок? Недурны, правда?»
А роскошное лето тем временем шло на убыль, искрясь и сверкая. В начале осени он заявил: «Все настоящие художники работают в Европе». Я кивнула утвердительно и посмотрела в окно. У корней магнолии сидела на корточках мама и растирала в ладонях торф.
В гостях у матери Роберта я была похожа на привидение. Сидела, закинув ногу на ногу, улыбалась и пила чай в маленькой гостиной, где мне все было чужим. Сидевшая напротив собеседница пыталась мною командовать — взглядом принудить меня к действию. Ее чашка была пуста, вероятно, мне следовало поухаживать за ней? А пока моя рука тянулась к чашке, я мысленно путешествовала по комнате, скользила взглядом от предмета к предмету, по мебели, комнатным растениям, разным безделушкам, вот, скажем, цветные фотографии детей и внуков, внуки — это ее страсть, болезнь, портреты развешаны в рамочках вокруг небольших настенных часов с подвесными гирьками. А мужей нет, один проштрафился, и его прогнали, другой не оставил потомства. Дойдя до окна, я мысленно прижалась щекой к стеклу. Оно было гладкое и холодное, а легкий запах спирта гармонировал с пейзажем с чайками и фонарными столбами за окном. Интересно, будет ли дождь? Нет, не похоже.
— Разрешите, я возьму вашу чашку.
Я опустилась на диван, чтобы пообщаться еще немного с этой женщиной, с этой матерью, чей родительский инстинкт уже много лет назад угас. Я сказала:
— Сегодня днем я ненадолго заходила к Элен.
Она рассеянно кивнула.
— Элен, — повторила она и сомкнула губы, словно прислушиваясь к отдаленному звуку. Помолчав, наконец спросила: — Ну и как тебе у нее понравилось?
Я улыбнулась и развела руками — что за вопрос? Золовка, высокая и радушная, как всегда, горячо обняла меня и, махнув кудрями по моим щекам, втолкнула в гостиную — стол к обеду был уже накрыт. Она сказала:
— Давай садись, дети скоро придут, вот кекс с изюмом, вот бери молоко и — ах, да! — еще торт, у меня еще есть половина сливочного торта, как хорошо, Магда, как здорово, что ты пришла!
И, насилу успокоившись, она встала, широко расставив ноги, посмотрела мне прямо в глаза и, зардевшись, с глазами, потеплевшими от нежности, выпалила:
— Ну, как там мой братик?!
Я взяла десертную вилку и принялась за торт.
— Все хорошо. Поехал в Вену. Ты уже знаешь, что на прошлой неделе он спас кошку? Даже ботинки не снял, прямо так зашел в воду, в хорошем костюме, — в пруд, где утки плавают…
— Да брось ты!
Элен покатилась со смеху, хохотала преувеличенно громко, раскатисто, что называется, обезумела от счастья. Я с любопытством наблюдала за ней. И вдруг словно меня что-то осенило, я зримо различила образ любимого, промокшего до нитки брата, в ее голове, словно в химической реакции, сливающийся с сотнями, тысячами воспоминаний юности, чуть нарушая их строй и слегка убавляя их яркость. Что ж, так бывает, ничего странного. Но я ощутила потребность встать с места, опереться взглядом на что-то реальное: сарайчик во дворе сиял яркой зеленью после покраски, на руле велосипеда устроился воробей. «Надо уходить», — подумала я. Ударил серебряный колокол.
— Полчетвертого, — сказала, хмурясь, старуха, она не скрывала раздражения и была права. Мне пора было уходить, сматываться, еще чуть-чуть — и начнется мигрень. Какое-то заблуждение удерживало меня здесь многие годы. Мне суждено было уживаться с этой родней, с этими небесами, с этими улицами. Они были окружающими меня тайнами, пусть бледными и небольшими, но все так или иначе связанными с мужчиной, к которому я питала глубокие, но, увы, немного театральные чувства. Сегодня я восстанавливаю нормальное соотношение между собой и всей этой цепью случайностей. Если поторопиться, я еще, возможно, успею на поезд в Париж.
Я встала и обошла кругом стол, чтобы расцеловать свекровь на прощанье.
— Не провожайте меня. Я сама закрою.
Запах лаванды, идущий от ее кожи, чуть было не заставил меня произнести ставшую привычной фразу: «Завтра до обеда Роберт заедет за вами». Но я вовремя прикусила язык и с милой улыбкой вышла из комнаты.
В третий раз за день я надевала плащ. Отведя его полы в стороны, я оглядела свою фигуру в зеркале: рост метр шестьдесят восемь, не слишком худая комплекция, красное платье и туфли с перепонками. Лицо задумчивое. Может быть, я хочу понять, что осталось от меня настоящей? Когда я подняла руки, чтобы поправить прическу, я почувствовала, как по запястью скользнул коралловый браслет. В следующий миг старая нить, на которую были нанизаны кораллы, порвалась.
Лишь в Роозендале я очнулась от своего обморока. Кто-то отодвинул снаружи дверь купе, трое человек, как и я до этого, искали, где бы им притулиться. Маленького роста лысый мужчина, подросток в солдатских ботинках и женщина с фарфоровым личиком кивнули мне в знак приветствия и стали снимать пальто. Раздался свист, шипенье, почти бесшумно тронулся поезд. Мы видели задние стены домов, рекламный щит, изображавший человека с лошадью, фабричный комплекс из красного кирпича и затем поля, они отодвигались, пропадая вдали, становясь все темнее, майский день быстро подходил к концу.
Когда проехали Брюссель, официант пригласил нас обедать. В вагоне-ресторане мы положили руки на ослепительно белую скатерть и под влиянием вина, да-да, горячего жаркого из птицы и вина, вскоре болтали вовсю, доверительно понизив голос. Лысый мужчина поведал, что любит на рассвете носиться по лесу и перепрыгивать через рвы, на что женщина, рассмеявшись, рассказала, что сама не знает почему, но обожает все розовое — розовые цветы, розовые скатерти, розовые солонки, а я в свою очередь описала им Бульвар Астрид: если спускаться вниз по набережной, то по одну сторону будет ряд пансионов с облупившейся краской, по другую же — морские шхуны. Тут в разговор вступил юноша, и мы узнали о том, что он вел судебный процесс против собственного отца, сегодня утром суд огласил решение — процесс он выиграл, но перед лицом Фемиды он вдруг повел себя по-идиотски.
— Я сидел и всхлипывал, распустил нюни, как осел!
Мы налили ему еще, а потом выслушали исповедь лысого мужчины, которую он, как будто и сам удивляясь, подытожил следующими словами: «Мда, в сущности, совершал одни ошибки, представьте себе только — все было ошибкой!..»
— «Все» — это слишком много, — обронила женщина, разглядывая кончики своих пальцев. — Но «ничего», пожалуй, слишком мало.
После того как я рассказала, что провела юность в Канаде, потому что ничто больше не удерживало мою мать, потерявшую мужа, ничего более не говорили ее сердцу ни дома деревни, ни их жители, соблюдающие свои обычаи, ни ее родня, принадлежащая к враждебному немецкому племени, они стали ей вдруг совершенно чужими, и, знаете, как бывает, — в один прекрасный день вдруг покидаешь свой дом… Итак, после того как я все это рассказала, мы решили вернуться в свое купе. Женщина потушила свет, закрыла дверь купе и устроилась среди подушек. Двое мужчин тоже откинулись, выдвинув вперед колени. Под непринужденный храп и свист моих попутчиков я сидела и смотрела в окно.
Вращающийся космос. Вечернее небо. Взбегающий холм, синий, как океан, и такой же неприступный. Побыть одной — этого не бывало со мной со времен юности. Стараясь не шелестеть, я полезла за сигаретой. Пусть другие спят, а я хочу жить сама по себе, одна курить, бодрствовать и смотреть на облака, закрывающие луну. Я была удивительно спокойна. Помню это свое спокойствие, эту пустоту до самой сердцевины. Деревья… пашни… хутор, словно яхта в ночном море… Мне вдруг пришло в голову, что наша с Робертом жизнь — это стихотворение. Все, что касалось меня лично, в свете случайной встречи с ним чуточку сдвинулось, повернулось под другим углом. Мои глаза и кожа — предназначенные для другого. Прошлое мое и моей матери, закрепленное в словах. Мое будущее: смотри, залитая солнцем равнина, которую мы собирались заполнить горами, лесами и реками, которые должны были принадлежать нам обеим. Я вытянула вперед ноги. С нежностью смотрела в лицо спящему юноше, лоб его казался смертельно бледным в отблесках, падавших из окна. Я хочу узнать вот что: можно ли, стоя на каменном полу, взять это стихотворение в руку и, как вазу, отпустить? Чтобы оно разлетелось на куски, превратилось в необработанный камень… Мы из года в год ходили на речку удить рыбу. Каждый сезон натягивали горные ботинки, плутали среди скал и утесов, а затем, вернувшись домой, забирались под одеяло. В дождь, снег и в солнечную погоду; однажды ураган сорвал крышу с флигеля и унес ее в долину, но что поделаешь? Затем были сентябрьские ночи, неудержимые рыдания и, главное, — наши диалоги. Безумны были эти наши разговоры ночи напролет, враждебные, лицемерные, об искусстве, о Боге, о любви, о человеческой эволюции, о домашнем хозяйстве и снова об искусстве. Мы достигли совершенства в умении видеть сны наяву и сплетать воедино наши мечты и фантазии… Я хочу знать следующее: должно же среди всего этого быть нечто такое, что невозможно единолично присвоить?
Мимо проносились картины Северной Франции. Все чаще попадались города и поселки. Все больше огней, все больше полустанков, на которых рядом со своим багажом стоят люди, чего-то с нетерпением ждут и не знают, что уже как серая бесформенная масса скрылись навсегда из поля зрения дремлющей компании, которой о них ничего не известно и которая мечтает как можно скорее попасть из пункта А в пункт Б. Поезд прорвался сквозь лабиринт стрелок, все купе вздрогнуло, мужчина напротив меня проснулся. «Пол-одиннадцатого», — провозгласил он, взглянув на часы, и прокашлялся со сна.
Отлично, подумала я. Через три четверти часа мы прибудем на Северный вокзал. Я помню, где там стоянка такси. Представляю, как я сяду на заднее сиденье и скажу: «Отель Гаспар». Там у них номера с полами мореного дерева, окна выходят на старый вход в метро, и еще там есть кровать с матрацем, слишком мягким для меня и Роберта, так нам тогда показалось, мы все время скатывались на середину и просыпались друг у друга в объятиях. «Отель Гаспар». Я сразу приму ванну и лягу спать, буду спать как убитая, а утром после завтрака отправлюсь дальше, в Севенны.
Наперегонки с солнцем. Лететь на запад, откладывая ночь на потом. Девятнадцать часов. Августовским вечером я поднялась в воздух из аэропорта Шарль де Голль, чтобы совершить перелет через Атлантический океан. Температура воздуха в самолете позволила мне перевести дух, уже несколько дней стоял гнетущий зной, я знала, что сейчас в парках и на улицах подо мной полно людей, которые из-за жары и не думают садиться за стол. Через четверть часа я расстегнула ремень безопасности, откинула назад спинку кресла. Паря между небом и землей, я доверилась своему отдыхающему телу, хаосу в голове и невидимому экипажу, который, следуя точным указаниям из Исландии, Гренландии и Ньюфаундленда, ровно через семь с половиной часов посадит эту махину в Квебеке, в тот же августовский вечер, в половине девятого — время, когда под конец прекрасного дня матери во Французской Канаде зовут ребятишек домой ужинать. Выходит, солнце опередит меня на полтора часа.
Я взглянула. По ковровой дорожке ко мне шла молодая женщина. Не хочу ли я чего-нибудь выпить? Конечно, хочу. Она с улыбкой протянула мне маленькую бутылочку шампанского, прозрачный стаканчик и пропитанную одеколоном салфетку. Все о’кей? Скоро подадут обед. Испытующий взгляд темных глаз. Я утвердительно кивнула и тоже улыбнулась. Конечно, конечно, все о’кей, невозможно поверить, но я пью, слушаю полифонию этого упрощенного мира с кондиционированным воздухом и могу больше не ломать себе голову над вопросом, как случилось, что я почти шестнадцать месяцев проторчала в Севеннах.
Забыла о времени. Не первый раз в своей жизни не потрудилась взглянуть на часы. Словно ребенок, который не ведает времени, но тем лучше ощущает пространство, в котором находится, я то и дело совершала остановки и озиралась по сторонам, открыв рот. Голубые овраги, желтые террасы, поросшие одичалыми каштанами, лица, мелькающие за задергиваемыми шторами, не убранные после трапезы столы, на которых пепел, крошки, пробки от бутылок, палящая полуденная жара, резкое завывание зверя, которого задрал другой зверь, где-то ночью, очень далеко, пальцы мужчины у меня на груди, его смуглое лицо на рассвете, его доброе расположение… так ли уж удивительно, что я немного потеряла ориентацию в пространстве? Я отправилась на поиски знакомых, но уже отчасти забытых образов. Они были мне нужны в связи с моей автобиографией. Но, непонятно как, я вдруг очутилась в другой системе координат, хотя и близко от тех линий и точек, которые сама когда-то наметила. И вместо того, чтобы бродить по своему старому дому, заглядывая под кровати и проверяя шкафы, я вдруг пустилась в любовную авантюру с совершенно незнакомым человеком, беглым преступником, живущим под фальшивым именем, — он не спускал с меня глаз и однажды заговорил, когда я освободилась после работы. Жил он в маленьком домике, прилепившемся к подножию лесистого склона горы Трибаль. Севенны гостеприимно встречают тех, кому нужно скрываться. Он побелил стены домика и обложил печку огнеупорным кирпичом. Ни разу той зимой мне не пришлось мерзнуть.
Я сделала открытие, что рядом с той жизнью, в которую ты случайно окунулась, существует другая жизнь, которая точно так же могла бы быть твоей.
Как-то раз я лежала на постели в комнате для прислуги «Отеля Ролан». Окно было раскрыто, на стуле висело мое платье, я чувствовала шелковистое прикосновение простыни, которой было застлано трехспальное ложе, после душа я ненадолго прилегла. По привычке глаза мои следовали по лабиринту розово-красных линий на стенах и потолке. Время близилось к полудню. Уже через полчаса мне нужно быть внизу, подавать легкий картофельный суп и тушеного кролика — местное фирменное блюдо.
Сен-Мартьяль. Деревушка в трех километрах от нашего с Робертом хутора. Приехав туда в мае 1980 года, я поселилась в единственной на всю округу гостинице. В воздухе тихих улочек, между домами было что-то колдовское, нечто тягучее и притом невероятно располагающее к отдыху, из-за этого я спала по ночам как убитая, без сновидений. Через неделю я поняла, что хочу здесь остаться. Я посоветовалась с хозяйкой гостиницы, женщиной моего возраста, которая с трудом передвигалась на больных ногах с черными венами.
Она окинула меня оценивающим взглядом, словно крестьянин, выбирающий корову на базаре.
— Вы умеете готовить?
Она провела меня мимо судков с форелью в желе, с копченой утиной грудкой, мимо банок с аппетитным светло-розовым и желтым содержимым, открыла ящики на кухне, показала кастрюли и сковородки и объяснила подробно назначение ножей, висящих на гвоздиках в ряд.
— Имейте в виду, цесарок лучше вешать, а не резать.
Наконец она вручила мне ключ от комнатки под самой крышей. В мои обязанности входило накрывать и подавать на стол днем и помогать у плиты вечером. Я могла, когда захочу, пользоваться зеленым пикапом.
Единственный раз я действительно так и сделала. Единственный раз проехала мимо подножия той горы, на которой раньше жила, раздумывая, стоит ли поддать газу и на полной скорости въехать в кручу. Я хорошо помнила новых владельцев дома — архитектора с длинными светлыми волосами, его жену и дочку. Но поостереглась, посетив одну-другую ферму, где пополнила запас козьего сыра, вернулась прямиком в Сен-Мартьяль, откуда днем так приятно смотреть на склоны холмов, заросшие виноградниками, на овечьи пастбища и заросли тутовника, откуда в вечерних сумерках можно спуститься по винтовой лестнице и пройти на площадку, где гуляют дети и собаки, где по ночам спишь, не видя снов, а просыпаясь, распахиваешь ставни и видишь прямо напротив небольшое, обнесенное оградой кладбище на той стороне дороги. Она круто сбегает вниз, а потом, сделав несколько резких виражей, столь же круто поднимается вверх. Вероятно, покойники в сосновых гробах на пути к последнему приюту теряют всякую ориентацию и испытывают облегчение, когда скорбная процессия останавливается наконец на теневой стороне горной котловины, откуда им по крайней мере несколько веков предстоит взирать на родную деревню, что прилепилась на противоположной солнечной стороне.
Я поднялась. Пробили часы на церковной башне. У этой лютеранской церкви забавный двойной звон — то высоко, то низко, то долго, то коротко и глухо — и так двенадцать раз. Я соскользнула с постели, натянула платье, подвела глаза и подкрасила губы ало-красной помадой.
Когда я вошла в обеденный зал гостиницы, в глаза мне бросились сразу три вещи. Шесть из восьми столиков были заняты посетителями — для сентября месяца необычно многолюдно. Один из клиентов — мужчина с лицом одновременно гордым и застенчивым — пришел уже во второй раз, а в глубине зала сидела за столиком дружная семейка, они узнали меня и радостно поздоровались: блондин-архитектор, его жена и дочка, которая за это время успела подрасти, на вид я дала бы ей лет девять.
— Вы должны заглянуть к нам как можно скорей.
После десерта они угостили меня рюмкой грушевого ликера. Большинство посетителей уже разошлись, только мужчина за столиком в углу пожелал еще раз кофе, так что я вполне могла присесть к ним за столик.
Архитектор направил на меня стекла своих очков. Наклонив корпус вперед, он внушительно сообщил, что с домом пришлось повозиться — расширили оконный проем в кухне, подняли потолок в комнате на втором этаже, утеплили пол в ванной, побелили стены и выкрасили в голубой цвет двери.
— Извините, — я встала и подошла, улыбаясь, к столику в углу. — Вы что-то хотели, месье?
Но оказалось, что я ошиблась. Он не делал мне никакого знака. Немного удивленно посмотрел мне в глаза и, словно чтобы сделать мне приятное, заказал коньяк дорогой, малоизвестной марки. По его акценту я еще раньше догадалась, что он не из здешних мест.
Когда, придвинув стул и с выражением интереса на лице, я снова присела за столик дружной семейки, я слушала их уже не так внимательно. Что ж, замечательно, что они вычистили колодец во дворе, что под крышей вьют гнезда ласточки, что нет больше выгоревших на солнце голубых клеток для кроликов, только я сидела как на иголках. И пока жена архитектора загибала пальцы, перечисляя: «Фиолетовые георгины, японские розы, качели, песочница…», я беспокойно втягивала носом воздух — по залу в мою сторону потянулся, словно по узкому туннелю, острый запах табака, это веселило, будоражило — что-то будет? — промелькнула мысль: еще чуть-чуть, и я, забыв про приличия, повернусь в его сторону.
Тут на меня посмотрела девочка и сказала:
— А у меня около кровати на стене слон.
Все рассмеялись и встали из-за стола. Было приятно, напились-наелись вдоволь, счет оплатили. Предвкушая часы сиесты, архитектор, вяло ворочая языком, подтвердил свое приглашение: «Все же заглядывайте к нам…»
— Непременно, — сказала я, понизив голос, чтобы показать, как мне любопытно взглянуть на свой старый дом.
Выходит, я врала им в глаза? Ведь знала же я, что из этой затеи пока ничего не выйдет. Я пожимала руки, улыбалась, сознавая, что в голове у меня совсем другое, потому что человек, который немало перевидал на своем веку, тем временем стал пробираться между столов и стульев ко мне. Я не удивлюсь, если он вот сейчас возьмет меня за локоть и я услышу: «Могу я узнать ваше имя?»
Угрюмые овраги. С высокогорья яростно несется вниз дождевая и талая вода, выворачивая с корнем деревья, увлекая за собой животных и постройки. Расхожий эпитет для Севенн — «негостеприимные». Но я не единственная, кто знает, что это не так. Не только волки и орлы, но и люди находят здесь приют среди гранита и сосен. Terre de refuge[9]. Местное население — протестанты, народ очень своенравный, держится особняком, игнорирует центральные власти. На объявления о розыске и поимке здесь по традиции никто не реагирует.
Я так и не узнала, что за преступление совершил этот человек. Я его об этом не спрашивала, а он сам ни словом не обмолвился, не дал никакого намека. Но с первого же мгновения, когда я упала навзничь с обнаженной спиной и, закрыв глаза, прошептала самозабвенно: «Да… да…», я почувствовала, что вместе с лаской его узких темных рук, вместе с запахом дыма и горящих поленьев, солнечным зноем, а зимой — с жаром горящей печки мешается и проходит по моему телу что-то ужасное, какая-то несмываемая вина.
Он увез меня с собой на мопеде. Да-да — на мопеде! Есть что-то невероятно комичное в подобной картине: мужчина и женщина, оба уже немолодые, катят себе с горки на горку, на ней халат официантки, на нем развевающаяся на ветру рубашка, волосы на голове уже поредели, — он то и дело оборачивается и серьезно поясняет: «Еще немного осталось, последний пригорок… теперь по тропинке, осторожно, держитесь крепче…» — так мы ехали, чтобы очутиться наконец на жесткой парусиновой раскладушке, в тайной хижине, скрытой между деревьями.
Он выключил мотор. Тропинка сузилась и круто пошла вверх. Последний участок пути пришлось пройти пешком. Я наблюдала, как он мелкими шажками движется вперед и катит перед собой мопед, смотрела также вверх и в сторону. Всюду деревья, папоротники, мертвые ветки. Несмотря на колотье в боку, мне по душе был этот зеленый уголок.
— Вот мы и прибыли, — сказал он, и я увидела грязно-белый покосившийся домик у подножия горного уступа.
Сумерки в четырех стенах. Кровать, стол, полуослепшая, я подошла к окну. И отсюда тоже вид в голубых тонах. Зачем? Зачем тянуть время? Сегодня днем совершенно не было того, что так часто удивляло меня раньше: к некоторым людям невозможно прикоснуться, немыслимо, и точка. Он не был типом с желтыми зубами, который брызжет слюной во время разговора, сидит, развалясь во всю ширь на диване, где могут поместиться трое, выставив на обозрение нахально выступающий гульфик. Нет, он не был таким, но все же между ним и мной стояла бетонная стена. Может быть, вокруг него незримо витает его прошлое и отпугивает меня, как лимон комаров, а бузина — мух? Ведь мы с этим преступником вот уже несколько часов как прекрасно поладили! Почему бы мне прямо сейчас не повернуться, не расстегнуть застежку на платье, не прижаться к нему и не ощутить, как стены этой бедной лачуги раздвигаются вширь до бесконечности, как бывает перед тем, когда заснешь… Ох, сексуальное влечение! Проваливаешься, тонешь, сливаешься с партнером просто так, вне связи с прошлым и будущим, ведь никогда не было между нами ничего такого, что бы сейчас вдруг незаметно повлияло, ни болезненных размолвок, ни укоризненных взглядов, ни прелюдии в виде сказочки, соединяющей твою прошлую жизнь с жизнью другого. К чему это? Разве, барахтаясь на постели, я не различаю детали, не вижу ясно, какой он, этот мужчина, его лицо, обнаженные плечи, грудь, его член, торчащий под прямым углом, полоска черных волос на его животе, которая, поднимаясь вверх, начинает обильно куститься, — он приземленный, милый, чувственный, безразличный, верный, преступный, лживый, беспечный… и все это я наблюдала из своего прекрасного одиночества.
Сейчас, когда я сижу, откинувшись, в кресле самолета, листая журнал, пока не стало резко темнеть, передо мной проходят летние и зимние дни прошедшего года и словно превращаются в один многоцветный час, в котором всему хватает места. Вот я встряхиваю белоснежную скатерть, чтобы застелить ею стол, вот фарширую свиную голову и одновременно слушаю исповедь хозяйки гостиницы, которая рассказывает о своих военных годах, сплю так крепко, что не помню снов, завожу дружбу с несколькими деревенскими, выпиваю с ними у костра, а про себя думаю: а может, и вправду взять зеленый пикап и махнуть к Трибалю? Там можно будет оставить машину до утра на не большой площадке, откуда начинается тропинка.
Подумать только, опять у меня мужчина-художник! Передать невозможно, что я испытала, когда однажды, бросив взгляд на его стол, обнаружила там среди разного бытового барахла бумагу, краски и тушь.
— Что это?
Он подошел сзади, чтобы посмотреть, что меня так удивило. Это был тщательно выполненный рисунок, изображающий сказочно красивое насекомое, у него темно-красный панцирь, шесть черных-пречерных лапок, а на голове два темно-красных усика.
— Это жук-щелкун, — сказал он и показал мне натуру.
На листе промокашки лежал неподвижно маленький мертвый жучок.
В тот же день во время прогулки по лесу он вдруг приложил палец к губам и посмотрел на меня. «Тихо, слушай». Мы опустились на колени. Ярко-зеленый жук раскачивался всем туловищем на лапках туда-сюда и вдруг, громко щелкнув, взмыл в воздух.
— Вот ты и попался.
Он уже держал насекомое между ладоней.
Я смотрела во все глаза, стояла в зарослях кустарника, выставив вперед левую ногу, и разглядывала, затаив дыхание, зеленое существо длиной в полтора сантиметра.
— Он относится к семейству Элатерид, которое насчитывает восемь тысяч видов.
Я кивнула.
— Ух, как много!
— На брюшке у него есть жало, которое спрятано в щель между лапами.
Рядом с нами порхала бабочка, было жарко, но благодаря четырем бокалам красного вина мне все было нипочем. Я впитывала загадочные сведения: «Когда насекомое отклоняется назад, жало выходит из щели» — и изучала его сложенные лодочкой руки, пытаясь понять, откуда берется в них нежность, испытывая головокружение, рассматривала форму его ногтей, фаланги пальцев, волоски на них, которые были, конечно, гораздо темнее, чем у Роберта. Роберт, я думаю о тебе. Я вспоминаю тебя часто, но считаю благоразумным не слишком об этом распространяться. Взять хотя бы твою необузданность в деловой сфере, впрочем, мне это нравилось в тебе, твой страх обиды и унижения, чего мне только из-за этого не пришлось вытерпеть!.. и еще твою — как бы получше сказать — вездесущесть. Я сижу работаю за письменным столом, тут подкатывает по дорожке твоя машина. Я принимаю ванну, ты несешь свежесваренный кофе-«эспрессо» и горькое печеньице к нему. Я захожу в магазин модной одежды и покупаю красное платье прямого фасона впереди с застежкой на пуговицах. У меня начинает колоть сердце, когда я вспоминаю, как лежала в дождь по ночам, прижавшись щекой к твоему плечу, и думала: пусть пройдет десять, двадцать, тридцать лет, мне все равно. Должна признаться теперь, что, когда шестнадцать лет назад я напропалую кокетничала с тобой, мне впервые запала неслыханная, головокружительная мысль заполнить тобой все мое существование. А сегодня я рада, что смогла поставить между тобой и собой, как преграду, этот душный до дурноты день…
— Прыгнувший жук очень часто возвращается на прежнее место или садится чуть поодаль, — сказал он и бросил насекомое через плечо в кусты.
Мы переглянулись. Я вскинула бровь и спросила:
— Почему так?
— Таков уж рефлекс.
Это были чудесные дни, непохожие и не связанные между собой. Утро, вечер, дождь, солнце с легкостью сменяли друг друга. Смешно было даже задумываться о будущем. Что-то приходило, вызывая ненадолго удивление, и снова исчезало. Стал падать снег. На вершинах гор появились серебряные полоски. Повсюду витал аромат горящих поленьев. Когда подмораживало, становилось нелегко добираться до хижины у склона горы.
Возможно, в своей действительной жизни он был энтомологом. Мои знания о клопах и бабочках существенно пополнились. Бабочки «адмиралы» улетают осенью на юг, у «павлиньего глаза» пятна на крыльях изумительно переливаются. Этот беглец легко добывал деньги на жизнь. По всей округе шла молва о его способностях. Он подключал электричество, проводил телефонный кабель, умел находить места для колодцев. Слегка вытянув вперед руки, он бродит кругами по свежескошенному полю, я смотрю на безразличное выражение его лица, совершенно непроницаемое, на его кисти, он слегка перебирает пальцами, как меняла. И вот происходит невероятное чудо.
— Вода! — провозглашает он. Его руки бессильно падают. — На глубине метра в два-три.
Нет никаких сомнений в том, что мы хорошо изучили друг друга. Но наши тайны не смешивались. Я раскладывала свою одежду на теплой печке для просушки. Он на примусе заваривал кофе. Я прислушивалась к тому, как кричит орлица. Его больше волновали лавины. Я могла рассказывать ему о себе самые интимные вещи, позволяла ему взять мои руки в свои, он слушал меня с участием, но не в состоянии был выйти из круга собственных размышлений и вобрать в себя хоть крупицу моих.
Знал бы ты, как вчера под вечер я стояла и смотрела на свой бывший дом. Холод пробирал до костей. Прежде чем я смогла выехать, мне пришлось целых пятнадцать минут провозиться с цепями для шин, но свой план я во что бы то ни стало решила осуществить: надо наконец навестить этих симпатичных людей, кто знает, может быть, это будет интересно. И если там еще сохранился запах пепла и древесины, может, здорово будет зажмурить глаза и увидеть себя прежнюю, в кресле-качалке, за кухонной дверью, на лестнице, ведущей на чердак…
Тропинка, залитая лунным светом, резко уходила вверх. Она была присыпана слоем шлака. На первой скорости я въехала наверх, припарковала машину и последний отрезок пути прошла пешком, как обычно и бывало в гололед, по покосившимся ступенькам, опираясь руками на колени. У меня перехватило дыхание. Я пришла. Вон он стоит, мой дом, на противоположной стороне открытой площадки, возле кустов тутовника с облетевшей листвой, стоит, безмолвный, мой дом, стен его почти не видно из-за кружения метели, но все окна мягко освещены. Я сразу поняла, как следует себя вести. Остановиться, не двигаться, не давать о себе знать. Ведь ты теперь здесь чужая. Я отступила на несколько шагов в сторону и спряталась за сосной, кора ее оказалась теплой, как шкура зверя. Так я и стояла, представь себе, предельно сосредоточенная, устремив взор на фасад, крышу, окна, словно в любую секунду могло произойти что угодно… Но вот открылась дверь. На снег упал прямоугольник света. Появился белокурый мужчина, застегивающий на ходу короткую куртку. «Доминик!» В одной руке у него был фонарь, в другой — ведерко для молока. Возникла фигурка девочки. «Папа!» Сквозь решетку ограды мои глаза следили за ними — они прошли вдоль стены, вдоль пристроенного хлева для овец. Здесь все изменилось, я ничего не узнавала. Вспыхнула яркая дуговая лампа, овцы вышли из хлева, белые как мел, похожие на привидения, в тумане они выпускали изо рта облачка пара, сбивались в кучу, куда-то карабкались, мыча, пока в хлеву шла дойка; я слышала, как папа с дочкой смеются и ведут беседу, состоящую из монотонного повтора двух слов: «Папа!» — «Доминик!» — «Папа!» — «Доминик!» У меня снизился пульс. Может, мне так и суждено замерзнуть здесь? Прислонившись головой к поросшему мхом стволу, я почувствовала, как вся эта сцена исчезает, чтобы незаметно уступить место другой. Свет стал бледнее, звуки глуше, мои зрачки закатились — я уже лежала в постели. Всего минуту назад кровать с решетчатыми спинками с приличной скоростью вкатили в зал, кто-то легонько провел по моей щеке. Я открыла глаза. Рядом со мной на круглой табуретке сидел Роберт. Он казался испуганным и смущенным, спрашивал, болит ли у меня что-нибудь. Я успокоила его: «Да нет, ничего, абсолютно ничего, конечно, я немного расстроена». Я протянула руку, которую сжала его сильная рука. А потом?
А потом у меня в голове поселился глумливый серый чертик. И это его проделки: стаканы, разлетавшиеся на осколки у меня в руках, мертвый соловей в саду, сны про кошек. Это было горе, которое я целый год поддерживала, как тлеющий огонек, склонялась перед ним на колени и тихонько раздувала.
До того самого дня, пока Роберт однажды не преградил мне путь. «Куда ты?» — спросил он. А я надела на голову соломенную шляпу и сказала: «В деревню».
Еще одно лето промелькнуло. Не пора ли распрощаться с этими местами? Я вернулась сюда, чтобы найти что-то из прошлого. Надеялась восстановить в памяти несколько небольших деталей, лично меня касающихся. Между тем в поле моего зрения попали другие тайны. Они заняли мое время, развлекали, заставили испытать влюбленность. Благодаря им я спала — и это было для меня важно, — спала по ночам без задних ног, такое бывало со мной лишь в юности. Однажды мне приснилась моя мать.
С некоторых пор я начала думать о своей матери. Не просто так вспоминать, что и как, — подобные мысли даже не есть воспоминание, а просто поиск куда-то запропастившихся кусочков мозаики, — нет, я начала видеть ее в невероятно ярких образах. Представляла, как она стоит в эркере нашего дома в Гаспе с зажженной сигаретой во рту, как, склонив набок голову, засовывает в сумку стопку школьных тетрадок, как, преследуемая собакой, бежит в черных сапогах по пляжу близ Кап-де-Розье, потом останавливается и указывает мне на что-то, но я слежу лишь только за ее рукой и запястьем на фоне мраморного неба…
Все чаще случалось, что, окончив работу в ресторане, я поднималась в комнату на чердаке, ложилась на постель и, посмотрев на часы, думала: «Скоро четыре». Обычно в это время мы с ней возвращались из школы, открывали стеклянные двери в сад и с комфортом устраивались в шезлонгах в красно-белую полоску. Собака радостно каталась на спине, задрав все четыре лапы, осклабив пасть. Мы молчали, мы спорили по пустякам, мы разговаривали: она смотрит на меня и улыбается, ее меланхолия, точно недвижная равнина, лежит позади нее. Она не хотела беспокоить меня своей печалью. У меня были праздники, подружки, первая любовь, которая жестоко ударила меня, надолго выбила из колеи, она мне ни в чем не перечила, но когда я возвращалась домой, то находила у себя в комнате забавные вещицы: то маечку с мишкой, то книжку про ящеров и пресмыкающихся с раздвижными картинками, ручку с бесцветными чернилами. Все время, что я жила дома, в гостиной стоял портрет моих родителей.
Наполовину раздевшись, я легла в постель. На ощупь нашла сигареты. Окутав себя клубами дыма, стала вспоминать, как мама однажды приехала к нам на месяц в Севенны. Она стояла в лучах весеннего солнца в бежевом платье, с закатанными по локоть рукавами и спокойно слушала мои рассуждения о том, что надо перестроить флигель из каменных глыб в нормальный дом. Как это, интересно, тогда было, нужна ли была виза для въезда в Канаду?
Морское путешествие началось в Неаполе.
От причалов Неаполя летом 1947 года отошел шведский корабль для перевозки войск «Гойя», где на борту в числе двух тысяч других эмигрантов находились моя мать и я. Было раннее утро, мы стояли у бортика на верхней палубе, зажатые со всех сторон толпой. Я помню, что мама, неподвижная как статуя, не проронила ни слова, я же размахивала обеими руками. Ведь я впервые отправлялась в плаванье на корабле — я махала подъемным кранам, судам, чайкам, белеющей вдали береговой линии с домами и дворцами и, помню, до смерти напугалась, когда «Гойя», выходя в открытое море, дал прощальный гудок. Я была тогда худенькой девочкой восьми лет от роду.
Нам ни с кем не надо было прощаться. В Баньоли в лагере для беженцев, где мы проторчали целый месяц, все были проездом. Чехи, поляки, греки, итальянцы жили в мире и согласии на раскаленной добела площадке между двумя разбомбленными сталелитейными заводами. Мне там все нравилось. Люди выходили из своих бараков и разговаривали до глубокой ночи, пели, в любое время дня готовили еду — в этом было что-то поистине маниакальное, — готовили на кухнях, на спиртовках, на самодельных очагах, в жестяных банках из-под консервов: все были беспрерывно заняты едой. Еще там были дети, очень много детей, которые никогда не разбивались на враждебные лагери, поскольку прежде, чем могло дойти до этого, они уже исчезали, погрузившись на корабли, увозившие их в Австралию или в Канаду.
Я никогда раньше не видела моря. Лишь в Баньоли, под Неаполем, я взглянула на него впервые. Моя мать взяла меня с собой на пляж. И прежде чем скинуть тяжелые кожаные туфли и платьице и обнаружить, что легендарное море из рассказов и с открыток состоит не только из воды, но и из соли! — солью пропитались мои волосы, ресницы, губы покрылись солью, даже мои панталончики по колено стали солеными, — я смотрела во все глаза. Бледная равнина, окаймленная с трех сторон сушей, показалась мне до ужаса громадной. Недели спустя, когда мы уже вышли из Средиземноморского бассейна, я обнаружила, что вода сменяется еще большим количеством воды, воды и суши. Сардиния, Северная Африка, Гибралтарский пролив, Португалия, где мы видели последние европейские порты. Затем шел океан. Пространство, его познание. Вся эта зыбь, темно-зеленые волны, барашки пены на них будут маячить до тех пор, пока глазам не станет больно, а в голове не пойдет гул. Что там были за старинные города? Что за театры эстрады? Бидермайеровские столы-бюро с выдвижными ящиками, где хранятся письма, пудреницы и косметика, лайковые перчатки? Европа стала запахом, а запах узнаешь лишь в ту минуту, когда возвращаешься к нему. Моя мама, должно быть, навсегда прощалась со Старым Светом.
Она искала своего мужа повсюду. Проверила все списки, прошла по всем инстанциям, вначале в Чехословакии, затем в Берлине. Хваталась за каждую зацепку. Может быть, он сидел в таком-то или в таком-то лагере или сошел с ума и находится в психиатрической лечебнице. Она разыскала администрацию концлагеря Терезин и однажды явилась туда и смотрела в измученные лица людей, уже окончательно сбитых с толку. Позднее она рассказывала мне, что понимала бессмысленность своих блужданий, но не могла иначе. Одержимость в поиске помогала ей выстоять вплоть до того дня, когда она узнала о международной организации, отделении Объединенных Наций, которая способствовала людям, желавшим выбраться из Европы.
Мы делили каюту с четырьмя польскими женщинами. У них были гривы курчавых волос до плеч. Сумки забиты до отказа чесноком и водкой. В свете лампочек ночного освещения у меня перед носом мелькали туда-сюда их голые бледные ляжки. Моя койка была второй по счету. Обычно они держались по отношению к нам абсолютно безразлично: зевали, ели и пили, словно все еще были у себя дома в деревне. Иногда одна из них оборачивалась и протягивала бутылку водки, которую мать всегда охотно брала и деловито прикладывала к губам. Но однажды ночью от запаха чеснока, которым они хрумкали как яблоками, от духоты и кромешной тьмы в каюте, от стонов и скрежета зубов, сопровождавшего их беспокойный сон на трясущемся корабле, я чуть не закричала от ужаса и отвращения.
— Мама… — я взобралась наверх на ее койку.
Она тут же включила свет.
— Что случилось?
— Гамак. Где гамак? Ты ведь взяла с собой гамак?
Она встала. Посмотрела на меня и поняла, что я задумала.
— Ты хочешь пойти спать на палубу?
— Да.
— Погоди, я сейчас…
Через секунду она в пижаме, босиком шла со мной по коридорам, по лесенкам на верхнюю палубу: там некоторые люди уже устроили себе ночлег.
— Вот здесь голова, — пояснила она. — А здесь ноги.
Она повесила гамак между планками мачты. Укрыла меня одеялом, немного постояла рядом.
— Спокойной ночи, — она поцеловала меня.
— Спокойной ночи…
Она ушла, оставив меня среди прохлады, под черным небом, полным звезд.
Если вы захотите добраться из Квебека до северо-восточной оконечности полуострова Гаспе, где на берегу бухты, прорезанной в гранитном крае суши, расположен городок Гаспе, садитесь на самолет ДЦ-9 Брюстерских авиалиний, и глазом моргнуть не успеете, как будете там. Вы можете, конечно, ехать и поездом — машинисты и служащие железной дороги провезут вас через всю страну по диагонали, мимо города с индейским названием Матапедия и доставят в пункт назначения, на конечную станцию, крытый вокзал Гаспе, с просмоленной крышей в духе старых времен. И оттуда уже можно плыть по реке, сесть на кораблик и часов на шесть-семь потеряться, а потом снова найтись, плывя мимо берегов по течению; с каждым часом вы будете замечать, как берега все дальше и дальше удаляются, — жители Гаспе, говорящие по-французски, до сих пор называют эту реку Сен-Лоран. Кругом вода и птицы — морские и живущие на суше. На борту есть и другие пассажиры. Боже правый, где она, моя настоящая реальность?
На палубе я, как всегда, разговорилась. Когда я захотела поджечь сигарету, какой-то мужчина лет семидесяти в очках, за стеклами которых весело поблескивали светло-карие глаза, галантно предложил мне зажигалку. Еще у него были усы. Я сразу заметила, что он с некоторым трудом выражает свои мысли по-французски. Интересно, откуда этот господин? Как выяснилось, он был родом из Голландии.
— Я из Алфена, — уточнил он. — Хохе Рейндейк, дом девятнадцать. На первом этаже лежит мой больной отец. Он укрыт белым покрывалом, над головой распятие. На втором этаже моя семья — жена и восемь детей. Наверху мой кабинет — бухгалтерская контора…
Он посмотрел на меня добродушно и снова прищурился, вглядываясь в горизонт.
— Бухгалтерия… — рассеянно пробормотала я.
— Да, — подтвердил он. — Если б я не покинул страну, меня бы схватили и бросили в тюрьму.
Последовала пауза, и я почувствовала, что и мне не мешает в ответ рассказать что-либо из своей жизни. Итак, я стала вспоминать о своих чешских корнях и о морском путешествии, которое мы с мамой предприняли из Неаполя. Путешествие и рассказы — я часто замечала это и раньше — хорошо дополняют друг друга. В меняющемся мире, не имея твердой почвы под ногами, берешь и помещаешь себя в контекст страны в Центральной Европе, говоришь о матери, о морских снастях, мачтах и канатах, сообщаешь о том, как проснулась однажды под открытым небом с бьющимся сердцем, потому что почувствовала, как кто-то стоит рядом и пристально смотрит: это был морской офицер — темные плечи, глаза, зыркающие из-под фуражки, — он протянул мне зеленое-презеленое яблоко.
— Наверняка это был дядюшка Сэм.
Я вдалась в подробности, порой придуманные, но посреди этих мелочей была я сама. Польские женщины, которые складывали губы в трубочку и выплевывали в воздух, на несколько метров вверх, очистки от чеснока. Тучи мух на борту океанского корабля, возможно ли такое? Входя в каюту, надо было наклоняться из-за свисающих слишком низко гирлянд липучки, и вот приклеились волосы, чувствуешь мягко колышущийся живот матери, она прижалась ко мне и говорит: «Стой спокойно, не дергайся, иначе мне не отлепить».
Я повернулась лицом к тому, кто стоял рядом со мной у бортика, и сказала:
— Иной раз я задумываюсь: а на каком языке говорили мы тогда с мамой?
— Наверное, все же на чешском.
Нет, не на чешском. На немецком. Моей маме приходилось говорить со мной на языке, который с некоторых пор резал ей слух. Она так и не научилась бегло говорить по-чешски, потому что мой отец свободно владел немецким, кроме того, целый год перед тем, как покинуть Европу, мы прожили у ее родственников в Берлине.
Берлин. Я вспоминаю этот город, но больше всего дом, где мы жили, он находился в районе Райникендорф, прямо возле железнодорожного вокзала, эта часть города была занята французами. В доме все было цвета ржавчины, этот цвет брал тебя в плен, подкрадываясь с паласов, штор, неплотно закрывавшихся, покрытых лаком дверей, помнится, этот эффект усиливал даже солнечный свет, что попадал в гостиную с западной стороны и отражался в помпезной медной люстре, под которой, спиной к окнам, восседала моя пышущая злобой бабушка, нацистская бабушка, никак не желавшая примириться с капитуляцией. Помимо нас с мамой в доме у бабушки жила еще и мамина старшая сестра Мими со своим сыном Вальтером. Мы с Вальтером — ему уже исполнилось десять — решили не обращать внимания на этот ржавокрасный цвет. В хорошую погоду мы убегали играть между обгоревших остатков города. Местом наших игр были автобусные остановки, писсуары, коробки домов, готовые вот-вот обвалиться, заваленные осыпавшейся штукатуркой и осколками стекла. Когда шел дождь, мы устраивались вместе на диване. Покой, полудрема, разные вольности. Трем взрослым женщинам, что были с нами, и в голову не приходило этому воспрепятствовать, потому что все они были в отключке, каждая по-своему: бабушка — та обычно молчала, но порой разражалась проклятиями: «Боже мой, Боже мой, какой кошмар! Французские мундиры! Их знаки различия! По радио оскорбляют!», тетя Мими каждое утро, натянув тонкие чулки и короткую юбку, отправлялась на работу, а мама… где же была мама? Она где-то целые дни пропадала, исхаживая город вдоль и поперек в поисках сведущих лиц, или моталась, в замаскированной форме продолжая свой маршрут беженки, по разбитой грузовиками улице Юнгфернхайде. Поздно вечером она с ледяными ногами забиралась ко мне в постель.
Мне было приятно, хорошо на душе. Кораблик спокойно плыл по реке. Пожилой человек слева от меня курил, задумавшись о чем-то своем. Хотя река Св. Лаврентия в этом месте была так широка, что уже не видно было противоположного берега, я продолжала вглядываться в даль, шел сентябрь 1981 года, день был в разгаре. Поистине, какое значение имеют все эти вещи сейчас, когда я стою, устремив взгляд на стайку облаков со светлыми краями, что вместе с нами молча движутся по небу? Ветер ерошил мне волосы.
Когда неделю назад я предъявила в аэропорту Квебека свой паспорт и сняла с ленты-транспортера большую желтую багажную сумку, то почувствовала, что мое путешествие прошло слишком быстро. Минимальной оказалась линия водораздела между моим прошлым в Севеннах и настоящим, которое составляли Квебек и Гаспе — места, где прошли мои девические годы. Я решила немедленно отыскать место для ночлега. «Такси!» — прокричала я. На улице уже сгущались сумерки. По дороге в пансион (я назвала первый пришедший мне на ум) я закрыла глаза и не смотрела на мелькающие за окном освещенные улицы и площади, старые дома, стены старой крепости и здание Гранд-Театра — главного театра города, где я когда-то училась и который знала как свои пять пальцев. Здесь можно до глубокой ночи посещать кафе и рестораны, танцевать, участвовать в уличных шествиях зимой во время карнавала. Соревнуясь с другими спортсменами, плыть на каноэ по реке среди льдин… Завтра, подумала я и зарегистрировалась в книге постояльцев пансиона, взяла ключ из рук красивой загорелой женщины, поднялась по лестнице, до блеска натертой мастикой, открыла дверь и увидела постель с белыми простынями, приготовленную для меня в комнате, где кто-то предусмотрительно задернул жалюзи. Ах, как хорошо! Я кинулась на нее плашмя, раскинув руки и ноги.
На следующий день я взялась за телефонную книгу. Захотелось навести справки о моих старых друзьях. Но за семнадцать лет люди обыкновенно меняют имя и адрес. Я попыталась дозвониться Алетте, Джонатану, Лизе… да, особенно мне было интересно узнать про Лизу, раздосадованная, я вдруг ощутила острую тоску по ней, какой-то незнакомый голос называл имя, другой — другое, нет, Лизу никто не знал, я продолжала настаивать: «Ну как же, Лиза, девушка с коричневыми курчавыми волосами, мягкими, как у верблюда, кроткая…» Затем я набрала номер, который, по моему разумению, мог принадлежать моему другу Теренсу, — никто не взял трубку, — наконец я дозвонилась его матери.
«Милая Магда, как хорошо, обязательно приходи к нему в гости, он преподает французский, его жена психолог, у них два мальчика, мои любимые внуки. Кстати, у него сегодня день рожденья!»
Погода была отличная. Я гуляла по извилистым улочкам городка, построенного в семнадцатом веке, а в середине дня заказала себе на обед в кафе блюдо из рыбы и выпила добрую толику сухого белого вина. Затем ноги сами понесли меня дальше, в парке играли дети и двигались по дорожкам хорошо одетые женщины, которые, проходя расстояние от одного выхода до другого, смотрели прямо перед собой, — они шли на работу. Я поднялась по ступенькам к Цитадели, спустилась к деревянному мостику Террасы Дюфферан, где уселась на одну из скамеек с видом на реку, чтобы на свободе почувствовать себя жительницей этого городка, женщиной, у которой интересная работа, муж — преподаватель французского языка, в него она была когда-то по-настоящему влюблена за его синие глаза, завидный аппетит, песни, которые он распевал за рулем, и доброту (однажды он взял ее окоченевшие руки и засунул их себе глубоко под свитер, где было тепло).
— Вам звонил какой-то господин, — сказала хозяйка пансиона, когда я вернулась. — Он просил вас позвонить ему вот по этому номеру.
Полдесятого вечера. На улице Сен-Жан передо мной широко распахнулась дверь. Теренс! — пошли объятия, и сразу следом за тем я очутилась в празднично убранной гостиной, где среди пиджаков и декольте увидела лица Алетты, Джонатана и Лизы. Так вот вы где, оказывается! Я прижалась щекой к щеке Лизы, ее шоколадная рука тихонько похлопывала мою… Лиза, ты совсем не изменилась… Я с удивлением отметила, что время пощадило и Джонатана, и Алетту, и некоторых других моих друзей, лишь Теренс, как мне показалось, немного раздался, что его ничуть не портило, вовсе нет, он был в небесно-голубой рубашке. Теренс подвел меня к своей жене, тоже весьма упитанной, она была само радушие. Я согласилась на той же неделе прийти к ним на ужин, муж и жена переглянулись и тут же принялись с серьезным видом обсуждать меню. Меня ждут артишоки, палтус со сливочной подливкой и соленые тартинки с бенедиктином.
— Чем вы зарабатываете себе на хлеб? — спросила я вдруг, ни с того ни с сего, как полная идиотка, того мужчину, рядом с которым я затем случайно оказалась.
Он представился:
— Мишель Туссен. — И, поклонившись с подчеркнутой вежливостью, сообщил, что работает в лаборатории астрофизики.
Что-что? Астрофизика? Астрономия? Так, значит, передо мной человек неба, наблюдатель звезд, изучающий синюю бескрайнюю равнину, которая размером в тысячи миллионов раз больше, чем могут вместить в себя наши зрачки… Габи!
— Так вы работаете в обсерватории?..
Я изучала лицо астронома, а в мыслях передо мной возникло совсем другое существо — мальчик с оттопыренными ушами и глазами, похожими на плоские коричневые камешки.
— Университет уже мало использует старую обсерваторию, — сказал Туссен.
Я видела, как он рос, этот малыш, как раскачивался, перебирал пальцами, размахивал руками, смотрел всегда в сторону, — эта ночная птичка, не терпящая прикосновений к своим перышкам. Примостившись на одном краю тьмы, он смотрит в подзорную трубу на что-то по другую сторону пространства, ему неважно, что его внимание сосредоточено только на одном: узнать, каковы его координаты в бесконечности. Я подсовываю ему великолепный журнал. Взгляд невменяемого скользит по моему лицу.
— Почему не использует? — спрашиваю я собеседника.
— Судите сами. Огни города, загрязненная атмосфера, малое число ясных ночей в этой части света.
И он рассказал мне, что канадцы совместно с французами построили обсерваторию на Гавайях. Однажды он проводил там исследование, да-да, именно там, на многокилометровой высоте, в разреженном воздухе на Мауна-Кеа, это было страшно. Проведя там несколько дней за телескопом, управляемым компьютером, с которым не сравнится никакой человеческий глаз, он спустился вниз с горы на вспомогательную станцию, все еще достаточно далеко от обитаемого мира, и целый день, кто бы к нему ни обращался, не отвечал ни слова.
— У меня в глазах потемнело, — произнес он, и я заметила по нему, что он все еще под впечатлением. На меня смотрел худой симпатичный мужчина с глубоко посаженными глазами. — Ну, да ладно, давайте я лучше схожу и принесу вам и себе еще по стаканчику.
Чуть позже он пообещал сводить меня в старую обсерваторию. «Вы увидите, зеркальный телескоп с 35-сантиметровым фокусом по-прежнему в полном порядке».
«Зеркальный телескоп по-прежнему в полном порядке». Так он, кажется, выразился? Какая скромность! Это было — Боже правый! — просто бесподобно! С обитого кожей кресла на четырех колесиках — его спинка была установлена при помощи рычага под углом в сто градусов к сиденью — я из положения полулежа смотрела в светло-зеленый цилиндр 35-сантиметрового телескопа Шмидта на небо Северного полушария… этот купол… эта фиолетовая стена с точечками на ней, какие знакомые точки, но здесь не только это, здесь целое действо разворачивается: ленты туманностей, темные, похожие на реки пятна и на их фоне шесть бело-голубых факелов.
— Плеяды…
Было уже далеко за полночь, темно как в могиле, когда Мишель Туссен отворил передо мной дверь обсерватории. Безмолвный зал. Столб, соединяющий все этажи, служит опорой телескопу. На глаза мне попалась книжная витрина.
— О! — Я обнаружила написанную моим проводником научную работу.
Когда Туссен предложил мне в подарок экземпляр его изданной на английском книжки «Формирование галактик», я сказала: «Да-да, конечно, огромное спасибо» — и попросила об одной маленькой любезности: «Пусть из вашего университета отошлют книгу по такому-то адресу». Я назвала фамилию адресата, улицу и номер дома на голландском побережье. Габи. Звуковой образ его имени прочно сидел у меня в мозгу, до боли знакомый, он продолжал стучать в висках даже тогда, когда, поднявшись на три лестничных пролета, я села в кожаное кресло, а Туссен у меня за спиной с помощью механического устройства на двух колесиках отдернул полог и стало видно небо. Габи.
В середине нашего путешествия через океан, когда целую неделю стоял полный штиль, двое человек умерли. Первой опочила старушка. Бабушка успела благословить своих взрослых детей и тихо отошла в мир иной. Второй усопший был младенец. Узнав от матери, что завтра на рассвете его кинут в море, я сказала, что пойду смотреть.
Безветренное утро, час очень ранний. Солнце едва скользнуло лучами на поверхности воды. Рука об руку с мамой я спустилась на нижнюю палубу, на передней части которой, размером с танцплощадку, вскоре собралась небольшая толпа: пассажиры, офицеры, выстроившиеся в ряд матросы и на переднем плане на столе младенец в белой картонной коробке. Подойдя поближе, я вгляделась в него внимательно. Это был плотненький славный малыш с личиком спокойным и одновременно гордым. Опустив веки с длинными ресницами, он хранил тайну о том, каково быть мертвым. Я обрадовалась, заметив уложенные вокруг его тельца темно-розовые розы.
Они были сделаны из женских прокладок. Вчера днем я видела, как женщины занимались их изготовлением. Брали в руки прокладку, осторожно отделяли белый слой от розового — требовался лишь розовый — и искусно мастерили из него красивые бумажные цветы, которые затем скрепляли с обратной стороны иголкой с ниткой. «Расскажи мне, — тихонько попросила я ребеночка, — правда ли, все вначале становится серым, потом белым, потом голубым и ты летишь к звездам? И еще скажи — как тебе нравятся эти розы? Я лично не видела в жизни ничего прекрасней».
Прочитали молитву. Кто-то вскрикнул. Двое матросов закрыли коробку и поставили ее на доску, она была гладкая, светло-коричневого цвета. Матросы накренили ее в направлении волн. Не успела я и глазом моргнуть, как ребенка уже не было.
Когда голос из кабины пилота сообщил, что один из реактивных двигателей требует дополнительного форсирования, так, для полной гарантии, и что «Боинг», вместо того чтобы взлететь, еще некоторое время простоит на аэродроме, пять или шесть человек в салоне немедленно поднялись со своих мест. Они прошли вперед с ручной кладью, попрощались у выхода с двумя стюардессами и без лишних слов покинули самолет. Большинство пассажиров, однако, не проявляли внешне такого страха перед смертью. Одни продолжали тихонько переговариваться, другие, как бараны, тупо смотрели в одну точку, третьи сидели задумавшись.
Я могла бы навсегда остаться в Гаспе, да-да, в самом деле. Я бы могла с легкостью перейти к той жизни, которая, как оказалось, верно меня ждала, сохранив вкус и запах моей юности.
Во-первых, давний знакомый моей матери подыскал мне работу. Прохаживаясь среди книжных стеллажей французской библиотеки Гаспе, Bibliotheque Gaspeoise, то глядя на экран компьютера, то перебирая пальцами служебные слайды, я в любой момент могла посмотреть в кристально чистые окна и увидеть рыночную площадь, залитую осенним солнцем, — алые клены, детские коляски, прислоненную к стене лестницу — и прохожих, которые вышли кто за хлебом, кто купить газету. Невольно приходила в голову мысль: нет, это не просто экскурсия, это жизнь, дающая достаточный простор, чтобы реализовать отпущенный мне срок.
Во-вторых, мне сделали предложение. Однажды морозным январским днем, когда мы с целой группой друзей катались в Лаврентидах на горных лыжах, Мишель Туссен взял мои руки в свои. Я посмотрела на него испуганно. Мы сидели в маленькой горной хижине под желтой лампой. Одетые в лыжные свитера и стеганые куртки, мы дольше, чем следовало, задержались в пространстве, состоящем из абстрактных серо-белых линий и плоскостей, — я до смерти замерзла. Его глаза под черными как смоль бровями. Наши взаимоотношения с астрономом на протяжении многих месяцев были приятными и легкими, как облако. Сейчас он сделал этот добрый жест, а я вскочила как ужаленная — такое уже было однажды, холод, лыжный свитер и этот трогательный порыв — все это осколок прошлого, которое было настоящим семнадцать-восемнадцать лет назад. Теренс, моя мама, мои белые коньки, Роберта нет и в помине… Боже, я сплю, я мертва!
— Но я уже замужем! — воскликнула я, но он это, разумеется, и сам знал. Обернувшись через плечо, он заказал горячего чаю и принялся рассуждать про то, как легко улаживаются такие пустяки в наше время, пусть даже через океан.
— Это твои родители? — незадолго до этого спросил он. Мишель с интересом наклонился над портретом, стоявшим слева на моем столе, прямо возле стены, между пепельницей и словарем, — я снимала верхний этаж в доме, крашенном серой краской, неподалеку от порта Гаспе.
Я ответила не сразу. Босая, с волосами, еще влажными после мытья, я засовывала свитер в дорожную сумку. Час был поздний. Мишель приехал за мной, на следующий день мы собирались в Гринвиль смотреть радиотелескоп. Я уже представляла, как буду изумленно осматривать ряд огромных тарелок, прикидывая их возможный диаметр, приблизительно двадцать пять метров, подсчитаю, сколько их, — десять, ровно десять элегантных конструкций, которые можно перевезти через пустыню по железной дороге и установить в ряд по прямой линии длиной в три километра для проведения наблюдений. Я буду смотреть в небо и любоваться на звездочки, смотреть вниз и облегченно вздыхать при виде прочно прикрученных ножек, зайду в подсобное строение и увижу там на экранах мониторов радиокарты. Что ты изучаешь? Звездные системы. Что ты хочешь узнать? Почему они так неравномерно распределены во Вселенной. Это действительно так? На расстоянии в четыреста миллионов световых лет они расположены так близко друг к другу, что мы, ученые, говорим о стене. Стена! Да, стена протяженностью в шесть миллиардов световых лет… Хм… может быть, пойдем перекусить? Хорошо.
Я отодвинула свою дорожную сумку ногой, чтобы она не мешала пройти. Сказала: «Скорее ложись. Окно не закрыто, я оставила щелочку, поэтому давай укроемся поплотней теплым одеялом. Да, правда, это мои родители. Они десять лет обожали друг друга, и вдруг все разом оборвалось. Как ты думаешь, был бы ты осмотрительнее, как бы себя вел, если бы знал заранее, что впереди у тебя десять лет, десять долгих лет, но ни дня больше?»
Он встал, мимоходом взъерошил мне волосы и, насвистывая, прошел в ванную.
И почему, Господи Боже мой, я не осталась? Мне ведь ни капельки не было скучно с Туссеном. Ведь это с ним мы заблудились в чащобе на Блэк-Маунт, в его сухую одежду я переоделась на яхте под парусом, это он со страстным выражением на продолговатом лице сидел напротив меня в «Гран-Кафе-Леблан». Когда я облизала пальцы, съев порцию вкуснейших устриц «Рокфеллер», и, чуть пьяная, пустилась в разговоры.
Он спокойно задал вопрос: «О чем ты думаешь?»
Я замотала головой, смущенно улыбаясь, и стала рассказывать про свое детство. Про то, каково это, расти рядом с матерью, которая не понимает, почему одна половина ее жизни наполнена бесконечным счастьем, солнцем, в ней — развевающиеся светлые волосы, заросли тутовника, мужчина, который умеет охотиться и скакать на лошади как казак, а другая половина — немой черно-белый фильм, действие которого разворачивается в приморском городке во Французской Канаде, где есть домик, плетеная мебель, заснеженный сад и дочка, которую в детстве два раза сбивала машина, но в остальном она была вполне милым и послушным ребенком.
Я понизила голос, поставила на столик свой стакан.
— Она знала о моем комплексе вины. Когда Роберт заговорил о нашем с ним будущем в Европе, она лишь посмотрела с выражением легкой заинтересованности, и только.
Мишель подливал мне вина, подвигал бутерброды, подносил зажигалку и время от времени задавал вопросы. Почему она больше ни в кого не влюбилась? И пока я давала честный ответ, я чувствовала, что моя мама, со всей историей ее жизни, оставалась моей — карта Европы в ее классе, ее меланхолия, вновь возникавшая каждый год в первые дни сентября, — ничто не изменилось и не исчезло. Однажды я решила, отлив свою боль в слова, отдать ее другому. Желая освободить меня от переживаний, Роберт хотел знать факты, дабы затем показать их мне в ином свете, увиденные его глазами. Я сказала: «Невозможно. Она казалась нежной и мечтательной, но в действительности была упряма как ослица!» В эту секунду я представила себе ее воочию, как наяву, в ее красной, как цикламен, шали, с сильными руками и горячим дыханием. Святая святых моего сердца.
Мишель спросил:
— Ты похожа на нее?
Я ответила:
— Да, ужасно похожа.
Я передернула плечами и сделала веселое лицо. Я знала, что ничто из моего рассказа не останется в памяти у этого человека, ни единого эпизода он не возьмет себе для того, чтобы в обход меня самой доверить женщине-тени, незримо присутствующей, подобно «ты» в лирическом стихотворении. Я запросто ела и пила с ним как с добрым товарищем и однажды вечером, идя вместе с ним по улице, поеживаясь от холода — это-то все и решило, — схватила его за руку, а позже, пройдя коридор красных и зеленых огней, очутилась в его комнате с дощатым полом, где, словно трагическая актриса, играющая королеву, присев на край постели, томно стягивала чулки, выгибала шею, задирала ноги, попав вдруг во власть знакомого запаха, давнего обещания, давно не испытанного потрясения чувств… «Что с тобой? — спрашивал меня он. — Ты кажешься такой счастливой!»
…Роберт! Пойми, это не обычная встреча, это танец тустеп во дворце, плывущем над землей.
Пляж у мыса Кап-де-Розье. Я лежу бок о бок с голландцем, у него отличная фигура, голубые глаза и загадочный характер. Я одновременно сплю и бодрствую. Небо меняет цвет, приобретает матовый медный оттенок, должно быть, сейчас около семи вечера, число отдыхающих на пляже тает. Стоило мне только подумать: он лежит как утопленник, как он поднялся, опираясь на локти. Меня поразило, что у него на лице нет былой улыбки. Возле глаз у него остался белый след.
…Мы видели играющих китов, Роберт, мы летели в открытой машине навстречу ветру, занимались любовью и потом смотрели на полную луну и на игру бликов на стене напротив нашей кровати в гостиничном номере. Добавляло ли это что-либо к тому, что мы уже и так знали? Мы одевались и раздевались, всегда с бьющимся сердцем, даже волосы причесывали и ноги мыли не без тайного значения. Что придавало очарование двум влажным полотенцам, небрежно брошенным на пол в ванной? Помнишь ли, Роберт, нашу поездку в Форийон? Мы проезжали скромные крестьянские домики, богатые виллы, видели лошадь и свинью на лугу, ехали медленно, не торопясь, и вдруг все пришло в движение вместе с нами, словно нас обвели в кружок цветным карандашом, и из-за этого мы стали чем-то вроде трогательной парочки, сошедшей с детского рисунка. Итак, мы лежали на пляже Кап-де-Розье, когда начался прилив. Песчаная полоска становилась все уже и уже. Я засмеялась и показала рукой на собаку: «Видишь?» Ты посмотрел в ту сторону, куда я показывала, на пса, роющего песок черными передними лапами, — все его туловище было в движении, а волна, набегая, всякий раз заливала вырытую им ямку, у меня тоже так бывало в детстве. Ты вдруг схватил меня за руку повыше кисти, нахмурил брови. Я догадалась: ты хотел проникнуть в мои мысли. Долговязый парень с глазами моряка, ты смотрел куда-то сквозь меня, словно заметил маячащий на горизонте корабль. «А ведь все это простая случайность…» — ты пробормотал эти слова наполовину про себя. Что ж, значит, я тебя любила. Но какое беспокойство овладело мною вдруг! Я больше не проводила дни во время каникул дома с мамой. «Я ухожу, срочно, — говорила я ей, — я молода, свободна, у меня свидание», и с этими словами я оставляла нетронутым дымящийся кофе и летела к себе в комнату, где рассматривала в зеркале свои распухшие губы. Может быть, таким образом я восстанавливала нарушенный миропорядок? Тогда мне так и казалось. В номере мотеля «Ле-Муэт» я бросилась на постель и лежала ничком. Ты пошел в деревню за лимоном и кальмарами, а я лежала и раздумывала о нас. Ты не первый, Роберт, кто раздвинул ногой мои колени, расстегнул на мне платье и прижал меня к сердцу, и потому ужасно странно будет, если ты окажешься последним. Я сама судорожно хватаюсь за твою одежду, обнимаю тебя руками и коленями, моя плоть сокращается, принимая тебя внутрь, словом, ты у меня не первый. Но когда ты вскоре вернешься, я буду ошарашенно смотреть на тебя: мы можем остаться навсегда вместе, можем, наоборот, предать или покинуть друг друга, но я чувствую, что это навсегда. Я оторвала голову от подушки. Летний день подходил к концу. В мотеле хлопали двери. Доносился шум воды из душевых. Слезы струйками катились из моих глаз.
Гигантскую оранжевую птицу из металла привели в порядок. Ответственные специалисты дали «добро» на старт. Летите себе спокойно, с машиной все о’кей, насколько это зависит от нас, мы гарантируем, что никто из сидящих в ней не покинет досрочно сей мир. По проходам салона забегали стюардессы. Самолет перед стартом пошел на поворот, в эту минуту я взглянула на часы: было 18.30, мы взлетали на час позже времени, запланированного по расписанию.
Я встретила взгляд пассажира на соседнем сиденье. Маленький седовласый господин заметил, что я смотрела на часы.
— Над океаном западный ветер, — сказал он. — Порой это дает целый час выигрыша во времени. Вполне возможно, мы не опоздаем.
Я улыбнулась. Как хорошо. Какое облегчение! Для меня эта задержка вовсе ничего не значит. Есть возможность лишний часок поразмыслить, все взвесить для порядка, может, еще не поздно дать обратный ход. Но нет, все правильно. Все идет своим чередом. И в зале для вылетающих пассажиров никто меня больше не ждет.
Мы простились с Мишелем очень нежно.
— Жизнь — смешная штука, — сказал он.
— Да, — согласилась я, — ты правильно выразился. Она смешная и непонятная. В ней всего понамешано — и страх, и наслаждение, в этом сам черт не разберется. Давай пропустим еще по стаканчику пива, вон там, в уголке.
В баре зала вылета мы были не единственной прощающейся парой, вон и еще: человек в светлом дорожном костюме беспокойно поглядывает на часы, второй провожает, один из этих двоих улетает. Ты ведь вернешься, правда? Ты будешь писать, звонить? Обещай мне, что будешь беречь себя.
Я нахмурилась, приготовилась к обороне.
— Перестань, ты опять за свое!
Мы все уже обговорили. Я путешествую из ниоткуда в никуда. Провожу исследование, собираю материал и компоную его. Я работаю над автобиографией, но внезапно жизнь подкидывает мне что-то еще. Тогда приходится все заново перерабатывать, исправлять и добавлять.
— Ты очень хорошенькая в этом платье.
— Правда?
— Я буду ужасно скучать по тебе.
— Я по тебе тоже.
Он проводил меня до паспортного контроля. Там уже выстроилась целая очередь.
— Незачем тебе здесь толкаться, — сказала я.
Оказавшись перед окошком контроля, я обернулась и сразу нашла в толпе его глаза. Мы еще раз помахали друг другу, и я увидела, как он прошел через стеклянную дверь и очутился на улице среди припаркованных машин. Майский вечер только начинался, вдруг я заметила, что кто-то взял его под руку — женщина, смешливая и любознательная, похожая на меня, моя тень с ни на что не похожей линией судьбы. Вот они перешли на ту сторону и скрылись за мечущим брызги фонтаном.
Я посмотрела в иллюминатор. Мы пролетали над Восточной Канадой. Я различила реку и залив Святого Лаврентия, продолговатый полуостров Гаспе, с которым я прощалась второй раз. В первый раз, много лет назад, в самолете рядом со мной сидел молодой человек, чей голос и поза будоражили меня всю дорогу. Теперь я расстегнула ремень безопасности одновременно с седым мужчиной и заметила в этот момент, что салон «Боинга-747» заполнен далеко не весь, остальные кресла в нашем ряду были свободны. В тот первый перелет, пробуждаясь время от времени от своих эротических грез, я, должно быть, вспоминала мать — она долго стояла на вокзале Гаспе и махала на прощанье. Голова, чуть склоненная набок, светлые волосы падают на плечи, на лице обиженно-удивленное выражение — я часто видела его во сне. Сейчас наяву я задаю себе вопрос о том, что я нашла, когда вернулась.
Я блуждала с букетом цветов в руках по кладбищу, разыскивая ее могилу. Неожиданно увидела розовую гранитную плиту как раз посредине ряда. Я говорила с ее подругой, с соседкой, с директором школы, в которой она прежде работала. Мама дожила до пятидесяти девяти лет. Она работала в школе, пока не заболела. Она любила свою работу. Всегда приходила в класс заранее, чтобы полить цветы на подоконниках, нарисовать на доске календарь и развесить географические карты. Дети приходили в помещение, где витал живой дух. Она считала Гаспе милым городком, посещала краеведческий музей не Только ради исторических выставок, но и просто так, чтобы попить чаю, глядя из полукруглого окна на бухту. Она много читала, каждый вечер в десять часов привычно принимала ванну, надевала красивое кимоно и еще несколько часов кряду проводила в постели с книгой, курила, ставила неподалеку от себя рюмку виски. Перед тем как лечь спать, она выносила пепельницу и открывала окна. Когда умер наш лабрадор, она не хотела заводить новую собаку. Однако в прогулках на берег моря ее сопровождал веселый игривый зверек, соседская собака, помесь дворняжки со спаниелем. «Мики, Мики!» — кричала она, но лохматая псина уже неслась пугать чаек — обычно птицы сидели на песке у линии прибоя, неподвижно отражаясь на гладкой, как металл, поверхности. Итак, ее дочь вернулась в Европу. Должно быть, она восприняла это как неизбежность. Она звонила, писала и радовалась как дитя, когда получала ответ — конверт со вложенными внутрь фотографиями. Но почему же после ее смерти я не нашла в доме этих писем, ни единой карточки, ни одного фотоальбома времен моей юности? Никто не мог мне этого объяснить. Моя мать, как говорили знакомые, не казалась убитой горем женщиной, она была только очень рассеянной. Когда она слушала или говорила, меж бровей у нее пролегала легкая морщинка, словно она все время внимательно слушала какой-то голос внутри себя. Ее можно было принять за ослепшую женщину, тренирующую память.
Да, вот такой, с морщинкой между бровей, она и осталась в моей памяти. Вспоминаю февраль на улице, холод, так холодно бывает, только если тебе шестнадцать и ты тащишься в пургу из школы домой. У меня заплаканное лицо, мы с мамой крупно поссорились, а затем от души помирились. Я слежу за тем, как она разжигает огонь в очаге, сидит на корточках, вполоборота ко мне, плотная шерстяная юбка закрывает ее ноги как сутана, от жара у меня сразу же начинают гореть щеки. Я рассматриваю ее лицо, кожа на нем словно колышется от отблесков пламени, играющего в очаге, я вдруг начинаю ощущать кончиками пальцев, словно ощупываю ими собственное лицо, какой у нее нос, лоб, подбородок… потрясенная, я жду, пока это пройдет, пройдет момент откровения, который дал мне почувствовать, как много общего у меня с этой немкой, эмигранткой, изгнанницей, живущей в маленьком городке…
— Мама, — говорю я медленно, в глубокой задумчивости. — Интересно, а как дела у Вальтера, у тети Мими? Почему бы нам как-нибудь не навестить их?
Когда она посмотрела на меня, я увидела все ту же морщинку. Я знаю, что она подумала: дитя мое, что нам за дело до них? Подумала, но не сказала. Она улыбнулась ласково своей дочке, которая вдруг вспомнила про свою родню, и произнесла: «Да, может, когда-нибудь мы их и навестим».
Летим со скоростью девятьсот пятьдесят километров в час, с попутным ветром. Темнота ускоренным темпом движется вперед. В потемках пассажиры «Боинга» выпили аперитив и поздним вечером, едва успев потушить сигареты, принялись за ужин. Все уже проголодались, и это было естественно. Что лучше успокаивает нервы, как не свой собственный, индивидуальный ритм удовлетворения голода и жажды? Я наклонилась вперед и подала знак стюарду принести еще выпить, при этом слегка улыбнулась попутчику. Он был определенно моложе, чем я вначале подумала, глядя на его седые, зачесанные назад волнистые волосы. Мы познакомились. Он был врач, специализировался на трансплантации сосудов, сейчас летел на конгресс в Стамбул. Я представилась как автор биографий и переводчица, летела к родственникам в Берлин. Мы начали ни к чему не обязывающий разговор.
Я говорила с воодушевлением: «Самые счастливые минуты моей жизни… крушение… радость бродяжничества… мое второе, более свободное «я»…»
Уплетая слегка приправленную специями баранину с рисом, я смотрела на экран, развернутый посреди салона, на котором мелькали кадры из фильма. Пустыня. Две смеющиеся женщины. Ослик. Я смотрела и думала об урагане, бушующем за окошком, рядом с которым я сидела, об ужасающей, заполненной водой впадине в земной коре внизу подо мной и еще о ставшем нереальным мире, затерянном где-то во времени: о моем доме на Старой Морской улице, о моем муже и трех моих собаках.
Меня пробила испарина.
— Мне нечем дышать, — еле слышно сказала я, обращаясь к седому соседу. — Боже правый, что со мной…
Он посмотрел на меня с участием.
— Погодите, мадам, я сейчас все улажу.
С этими словами он потянулся наверх и установил решетку вентилятора у меня над головой таким образом, что мне в лицо повеял прохладный ветерок, воздух, настоящий свежий воздух. О, девичьи мечты о романе с врачом! Эти исцеляющие глаза и руки. Я успокоилась. Успокоилась и положила голову вначале на плечо, а потом, чуть позже, на колени, обтянутые мягкой фланелью. Пальцы врача перебирали волосы у меня на висках. Самолет то и дело качало и подбрасывало, как корабль. «Интересно, сколько времени…» — бормотала я в полусне.
Так возвращалась я назад в Европу, уткнувшись лицом в живот совершенно постороннего мне мужчины. Еще полчаса назад я думала о том, что мне надо все распланировать, что следует как можно скорей отправить телеграмму. Теперь, в полуобморочном состоянии, я сознавала, что в каждом человеке есть ничейная полоса, где пересекаются события жизни, как куры, которые прогуливаются на негнущихся лапах, клюют зерно и поглядывают на соседа, не причиняя ему никакого вреда. Я переменила позу. Распустив волосы, расстегнув блузку, я безоглядно отдалась ритму ночи.
Полусон. Абстрактные видения. Короткие сокрушительные аргументы. Проблуждав почти два года по земному шару, я поняла свой маршрут, но никак не свое место на нем. Меня по-прежнему разбирало любопытство. Можно ли вернуться к своему прошлому? Конечно же, да. Можно ли выйти из собственной оболочки? Я видела разные города, взбиралась на горы, не раз окуналась в реки. По всей вероятности, я уже не та, что была раньше. А какой я была?
В то бесконечно жаркое лето, когда я встретила Роберта, мне часто случалось опрокидывать солонки и по нескольку раз переспрашивать. Но с ним все было иначе. В зените красоты, ценя свои слова на вес золота, в полном смятении чувств, я бесстыдно подписала контракт большой любви. Теперь я должна отдать себя целиком, вот что это значит. В том состоянии, в каком я находилась, я открыла ему свои симпатии и антипатии, делилась воспоминаниями о каникулах, о перенесенных в детстве болезнях, выдавала свои девичьи тайны, а потом, увлекшись, оживляла образы друзей и подруг моей юности, описывала прежние влюбленности, свою собаку, свою мать и своего отца.
Но что это? Поблекшие воспоминания словно сносило ветром. Что-то вдруг становилось значительней, другое, наоборот, уменьшалось. Только одно совершенно исчезло. Ушел ночной кошмар. Кошмар, который с самого детства преследовал меня своими коридорами, лесенками, тускло освещенными комнатами, выветрился из моего сознания. Через несколько дней после того, как я рассказала Роберту, что во сне искала своего отца по тюрьмам, по всем дворам, по всем камерам с бетонными стенами, какие только есть на свете, мне приснилось вот что:
Я пробираюсь по скалистой местности. Меня ведет за руку какой-то человек. Я ребенок. Моя рука целиком умещается в его руке — во сне я вижу только эту руку и часть рукава белой хлопчатобумажной рубашки. Но тем не менее я знаю, кто это. Это мой отец. И одновременно Роберт. Покуда мы карабкаемся среди каменистых обломков, мне вдруг приоткрывается смысл наших блужданий. Я должна прекратить поиски. Должна прекратить глазеть сквозь ограды, не таскаться по коридорам, не заглядывать в замочные скважины. Будущее впереди, а не позади тебя, запомни. Мы останавливаемся. Перед нами открывается перспектива. Рука мужчины отпускает мою руку, на что-то показывает, и вот я тоже увидела. На уступе отдаленной скалы совершенно буднично лежит нож. Мы смотрим на него молча. Ничто не мешает нам рассмотреть элегантную форму и металлический блеск сверкающего на солнце предмета, напоминающего продолговатый узкий лист диковинного растения, неведомо откуда заброшенный ветром.
Я открыла глаза и осмотрелась. Атмосфера покоя, и одновременно все жутко вибрирует, я даже не сразу поняла почему. Не сразу распознала гул самолета. И тут же я почувствовала, как в характерном сером свете едва пробуждающегося дня кто-то смотрит на меня и улыбается.
Я приподняла голову с его колен. Немного смущенная, встала.
— Боюсь, что я вас чересчур обеспокоила.
Он сохранял все ту же уравновешенность, что и в начале ночи.
— Никакого беспокойства, — сказал он. — Мне было приятно прижимать вас к себе. — Он чуть помедлил и затем добавил: — Я уже давно не держал женщину в объятиях.
Мы оба засмеялись и, не откладывая, принялись за ласки — поцелуи в подбородок, в нос, верхнюю и нижнюю губу, терлись носами, посапывали, наконец я приняла нормальную позу и осмотрелась кругом. Утро после ночи в пути. Кругом зевки, помятые лица. Если сейчас пойти в туалет, там наверняка еще нет очереди. Я подхватила свою сумку и, извинившись, протиснулась мимо него в проход.
В туалете я рассматривала свое лицо в зеркале. Похлопала себя по щекам и ощупала подбородок. Я такая же, как и была? Они помнят меня восьми-девятилетней девочкой с прозрачными зелеными глазами и льняными волосами. Будет ли им больно увидеть теперь эту даму, что, глядя в зеркало, деловито подкрашивает сейчас губы? Вальтеру теперь, должно быть, — погодите, дайте сосчитать — лет за сорок, совершенно невозможно представить себе, какой он стал, но из-за его спины выглядывает сильно отощавший за последний год войны темноволосый мальчишка, выглядывает и строит мне гримасы, подмигивает, приглашая прилечь на темно-красный диван. Я показываю ему язык. Тетушка, наверное, как только меня увидит, сразу скажет, что я похожа на мать. Ладно, хватит, надо подушиться немного и идти назад к своему креслу.
За завтраком он сказал:
— Поехали со мной в Стамбул.
Мы посмотрели друг на друга, на секунду всерьез задумавшись, но потом я засмеялась и отрицательно покачала головой, мол, мне очень жаль, но… Уже тогда я поняла, что и он смирился с окончанием нашего знакомства, которое произойдет в это майское утро в снижающемся метр за метром самолете, где мы сидим среди чашек из-под кофе, пакетиков с сахаром, недоеденных сухариков, произойдет после того, как загорятся красные буквы, знаменующие собой завершение позже, чем надо, начавшегося, но в дальнейшем приятного полета:
— И-и раз, — сказала Мими.
Она только что уселась рядом со мной на заднем сиденье и потянулась к дверце, остававшейся открытой.
— И-и два, — произнесла она, когда Вальтер, под струями проливного дождя, захлопнул за ней дверцу. — И… — Мими откинула капюшон и расстегнула плащ, и вот теперь старческими руками с синими жилками она стряхнула с него капли, поставила ноги вместе и выпрямила спину, — три!
Тетка посмотрела на меня с довольным выражением.
Биргит, сидевшая за рулем, подождала, пока ее бабушка со всем управится, пока ее отец, который тем временем занял соседнее сиденье, разместит на полу сумку с фотокамерами. Из-за дождя она уже завела мотор и оставила его разогреваться, но компрессор пока еще продолжал подавать холодный воздух. Нам всем четверым пришлось протирать стекла руками.
— Поехали, — сказала Биргит.
Я видела в зеркальце ее глаза. Глаза этой серьезной девятнадцатилетней девушки, так же как и волосы, имели цвет и поразительный блеск только что очищенного от оболочки каштана. Биргит, которая, получив водительские права, старалась как можно больше практиковаться на отцовской машине, предложила отвезти меня на вокзал Цоо. Я предполагала, что поезд на Прагу отправляется где-то под вечер.
— На счет «раз», — пробормотала Мими, — выключить подфарник, гоп-ля-ля, вот мы и поехали, на счет «два»…
Мы выехали с Вольфштрассе. Чувствуя, что я прощаюсь с ними навсегда, я смотрела на грязно-белые панельные дома с маленькими окнами. За тремя из них я чувствовала себя как дома. По причине кровного родства с обитателями квартиры я знала, где стоит телефон, знала особенности газовой колонки, сидела за столом на кухне и пила пиво с хозяином дома и его дочкой в розовом банном халате, именно по этой причине старая дама, живущая у сына, при моем первом появлении — это было три недели назад — положила руки мне на лицо, посмотрела долгим взглядом и прошамкала: «Вначале поставить кофе, затем достать коньяк и говорить, говорить…»
Кто бы мог поверить! Когда мы обогнули парк Виктория, небо вдруг пожелтело, средь бела дня во всех окнах зажглись огни, прохожие пустились бежать.
— Сейчас как грянет! — сказал Вальтер.
Помня об уговоре не вмешиваться, как бы ни вела машину дочь, он наполовину перекинулся через спинку переднего сиденья и добродушно поглядывал то на мать, то на меня. Его пророчество сбылось в то самое мгновение, когда мы выехали на Йоркштрассе. Молния прорезала небо, последовал такой чудовищный удар грома, что душа ушла в пятки. Словно гигантский вертолет повис низко над городом, от вращения его пропеллера сдувало с мостовой людей и собак, вихрем несло по проезжей части газеты; деревья вдоль бульвара гнуло и так и этак. Мы во все глаза смотрели на это действо природы. Машину немного трясло, но нам это не мешало.
Мими подтолкнула меня в бок. Она подняла брови и движением головы показала куда-то в сторону.
— Смотри внимательно, Магда, скоро покажется мост. Да что там, одно название, что мост, на самом же деле ржавая железяка, по нему проходит только С-бан — городская железная дорога.
Она загнула по очереди три пальца, перечисляя:
— Большая, страшная, ржавая железяка.
Я встретилась взглядом с Вальтером. Она расстроена, прочитала я по его глазам. Я кивнула. Да, я знаю. Ей больно, что я уезжаю. Что ж, продолжил он молчаливый диалог, мне это тоже неприятно.
— Она многое пережила, — произнес он вслух несколько дней назад, обращаясь наполовину ко мне, наполовину к себе самому. Мы оба находились в темной комнате и рассматривали серию фотографий, которую он только что напечатал и развесил сушить. Я наклонилась и стала с интересом всматриваться в эти этюды лица старой женщины, ведь и я видела ее такой. Вот она смотрит на тебя с улыбкой, спокойно слушает и, отвечая на твои вопросы, простодушно сама рассказывает: «Мое детство было сплошной идиллией — кукольный театр и летние вечера; что бы ни натянула на себя моя младшая сестренка, ей все было к лицу; когда в Берлин вошли русские войска, все женщины оказались беззащитны перед ужасом насилия». Я знала, что тетка — страстная картежница, любит готовить, сама ходит за овощами на рынок и что иной раз, движимая стремлением все упорядочить и восстановить, изгнать хаос и развал, она смотрит взглядом, из которого разом уходит покой, и считает, отмеряет, суммирует…
— Да, — подытожила я, — тут она в полный рост.
Когда мы выехали из-под железнодорожного моста, дождь хлынул по-настоящему. «Ну и ну», — проворчала Биргит и пустила «дворники» с устрашающей скоростью. За какие-то считанные секунды асфальт мостовой скрылся за переливающейся и дрожащей массой воды. Мы свернули на Бюловштрассе, ехали, то прибавляя скорость, то останавливаясь, вдоль светофоров и наконец угодили в дьявольское скопление машин, желтых такси и кремового цвета автобусов, на этом месте произошел несчастный случай, дальнейший проезд по улице Бюловштрассе был перекрыт.
Биргит не теряла самообладания. Она пристроилась в хвост такси и сумела выехать с перекрестка, свернула, резко нарушив правила, на Потсдамерштрассе. Это был бедный район. Реклама эротических шоу, бары, мусорные контейнеры и наглухо заколоченный ресторан под названием «Сувлаки-Джонни».
Она посмотрела на меня в зеркальце.
— Не волнуйся. Ты успеешь на поезд.
Но на самом деле я не волновалась. Благодаря беспокойной Мими мы выехали из дому на целый час раньше положенного. Я не возражала бы, если б мы доехали до самой Стены. Да и вообще все мне стало безразлично. Поезд вскоре отправляется с вокзала Цоо. Ну и что с того? Это ведь не последний поезд в моей жизни. Погрузившись в тепло, в компании тетки и двоюродного брата, которые точно так же, как я, не произносили больше ни слова, и еще племянницы, которая единственная, казалось, не спала, я давно уже ни на что не реагировала.
Я посмотрела на девушку за рулем. На ее затылок, на маленькие белые ушки, которые, выступая из-за забранных наверх волос, придавали ей особенное обаяние. Биргит изучает биологию, на прошлой неделе, глубоко страдая, она порвала с молодым человеком, о котором рассказывала мне до этого со всеми подробностями. Бархатные брови, раскосые глаза. Ее внешность и манера держаться выдают мне ее тайны больше, чем самый доверительный разговор. Вот сейчас она сняла руку с руля, провела ею по щеке, переставила тремя пальцами подфарник и через левое плечо покосилась на нас. На мой взгляд, она невероятно хорошенькая.
Мы свернули налево. Затем снова направо. Перед нами небольшая площадь. Дерево, обнесенное оградой. Дождь монотонно барабанил по крыше машины. Мои веки налились свинцом. Я оперлась локтем о раму и стала поддерживать голову, потому что все время клевала носом. Нас с воем обогнала машина «Скорой помощи», пришлось затормозить, я засмотрелась на автобусную остановку, где жалась в углу группка людей и собак, темные, бесплотные фигуры, похожие на привидения с неясными контурами. Когда мы продвинулись на метр вперед, возникла стена с надписями флуоресцентной краской: «Jankees raus! Chinesen raus! Türken nicht erwünscht!»[11]. Я скользнула по стене безразличным взглядом. По мне, что этот город, что любой другой (любое другое скопище трущоб, любая выгребная яма, которая переносит лишь собственную вонь) — ко мне все это не имело отношения. Одно сейчас в целом мире было для меня важно — рокот мотора и глубокое дыхание моих родственников… я почувствовала, как мои мускулы расслабляются.
— Мы подъезжаем к Ноллендорфплац, — неожиданно раздался голос Биргит.
Я подняла голову. Это четкое сообщение привело меня в чувство. Куда бы меня ни занесло воображение, сколь бы долго я ни отсутствовала, сейчас я встряхнулась, приняв более удобную позу, и заметила в машине бледные лучи послеполуденного солнца. Я взглянула в окно. Вон театр, станция метро и дома, фронтоны которых украшают балкончики с гнутыми металлическими решетками. Они располагались вокруг площади, как раз на пути к вокзалу. Ага, вот я и приехала! И гроза кончилась.
Трое моих попутчиков тоже заметно приободрились. Мими легонько постукивала кончиком сигареты по ногтю большого пальца, Вальтер поднес ей горящую спичку, Биргит сказала: «Вы только посмотрите…»
По колено в воде, что хлестала из канализационного колодца, стояла и пела группка Божьих странников. Нищенка в намокшей юбке, облепившей икры, рылась у себя в сумке, пытаясь что-то найти, и вот достала кожаный дорожный несессер. За стойкой крашенного красной краской буфета мужчины пили пиво и ели колбасу с кетчупом, а за ними неотрывно наблюдали сбившиеся в стаю вымокшие под дождем овчарки. Возле тротуара затормозило такси, оттуда вышел мальчик, который с таинственным видом прижимал к себе какой-то футляр темно-фиолетового цвета.
Мы наблюдали молча, все четверо, за тем, как ведут себя люди, которые, в отличие от нас, не клюют носом, а, напротив, поддерживают оживленную беседу. Мы составляли единое целое, полностью, на сто процентов, — мы будем вместе, все как один, философствовать, обиженно молчать, буянить или смеяться. Который час? Проезжая мимо магазина часов, мы все дружно оглянулись: без пяти пять.
Кляйстштрассе. Кафе «На том свете». В этом зале, освещенном неоновыми огнями, мы не раз сидели с Вальтером за рюмкой. Заведение не закрывалось всю ночь, кого мы там только не видали: журналисты и алкоголики, билетерши и кондукторши, парикмахерши и бармены. Позавчера к нам за столик подсел некий поэт, он милостиво согласился выпить за наш счет кофе с ликером, а потом взялся читать из своих произведений.
— По-моему, это было трогательно, — ни с того ни с сего сказал Вальтер. Он прочитал мои мысли.
В тот же вечер, только позднее, из публики неожиданно поднялись двое музыкантов, никто не видел, как они вошли, они были завсегдатаями кафе. Выключили музыкальный автомат — на долю секунды возникло неловкое молчание, потом зазвучала музыка, гармоника и банджо, — посетители сорвались с мест, каждый стал шутки ради хватать соседа и кружить его в некоем подобии вальса под тягучие, томительные, одинокие звуки забытого шлягера… Вальтер, мужчина за сорок лет, делает в танце короткие шаги. У него затуманенный взгляд профессионального фотографа. В его профессиональную экипировку входят усы и кожаная куртка.
— Магда…
Мими пристально смотрела на меня, покусывая губу. Она шевелила пальцами левой руки, но так и не могла решить, что бы пересчитать. Я махнула в сторону окна.
— Гляди. «Европейский центр». Мы почти доехали.
Мгновение мы обе смотрели на розовую звезду концерна «Мерседес», вращающуюся на своем бетонном основании.
Мы припарковали машину. Вышли. Перед нами было здание вокзала и ступеньки, которые Мими пересчитала все до одной: их оказалось восемь. Поезд, который должен был доставить меня в Восточный блок, стоял, готовый к отправлению, на первом пути. Я попрощалась, вся в слезах. Когда прозвучал гудок и состав пришел в движение, маленькая светловолосая Мими в неправильно застегнутом плаще побежала по перрону, что-то крича вдогонку, и мне вдруг бросилось в глаза, как разительно она похожа на мою мать.
Должно быть, что-то стряслось. Поезд снова стоял. Я не знала, как поступить. Мне не хотелось лишний раз вылезать из постели.
Мы уже много часов провели на границе. Мой паспорт неоднократно проверяли. Женщина в расстегнутом форменном пиджаке без тени сострадания обшарила простыни, мои босые ноги, пристально рассмотрела мое сонное недовольное лицо. Когда эта ведьма удалилась, поезд, похоже, снова пришел в движение, поэтому я закрыла дверь своего купе на задвижку. Хо-хо, едем в Голландию, если повезет, до Нюрнберга можно будет поспать. Я сняла с себя платье и снова улеглась. Было два часа ночи, но проехать ничтожное расстояние от Праги до западногерманской границы оказалось делом весьма нешуточным.
До моего слуха доносились тревожные звуки. Они зарождались где-то вдали, медленные, тихие, угрожающие, такие звуки всякий узнает нутром, поневоле обеспокоится даже тот, кто незнаком с тайным языком глухой стены и тюремной двери с бесшумным запором. Гулкий топот сапог. Жаркое дыхание собак, которых держат на поводке. Я подлетела к окну и закатала вверх штору.
На улице туман. Поезд остановился на плавном повороте. Вагонов было так много, что я не могла разглядеть ни первого, ни последнего. Правда, метрах в ста от себя я различила освещенное прожекторами здание, над входом в которое виднелось название населенного пункта. Помезье. Еще я увидела в тумане группу мужчин и женщин в форме, с собаками на коротком поводке, маршировавших в сторону поезда. Я быстро надела туфли, платье и плащ.
Хочу домой, подумала я. Шум приближался. Не хочу, чтобы кто-то или что-то меня задерживали. Из соседнего купе раздавались приказы на языке моего отца, который я понимала с трудом. Теперь, раз уж я решила вернуться домой, я спешу. Дверь в мое купе открыли рывком.
Вообще-то все это было смехотворно. Они кого-то искали — преступника, врага государства. Неужели они в самом деле думают, что подобный субъект сидит в ящике под спальной полкой? Они постучали прикладами автоматов по потолку, обшарили незанятые верхние места. Ползая на коленях, исследовали пол. Когда все удалились, я вспомнила, что уже видела лицо той женщины, она бросила на меня ничего не выражающий взгляд, я еще обратила внимание, что теперь пиджак на ней был застегнут.
Я стояла у окна, сна ни в одном глазу. Мимо проплывала ничейная земля. Я увидела наблюдательную вышку, яркие прожектора, деревянные настилы с оградой из колючей проволоки. За перелеском показалась следующая станция. «Ширндинг», — прочитала я на табличке, это уже была Германия. Интересно, какой меня увидел одинокий дежурный, стоявший на платформе? Наверное, я показалась ему привидением со стиснутыми зубами. Женщина возвращается домой, несколько дней назад ее вдруг что-то кольнуло, возник неясный душевный подъем — не пришло ли время, — но теперь, после того эпизода на границе, она с упорством маньяка, которому чуть было не подставили подножку, одержима одной-единственной навязчивой мыслью: черт побери, я еду домой!
Перед глазами проплывали лиственные и хвойные леса, освещенные солнцем долины и обнесенные изгородями фермы. Несмотря на ясную июньскую погоду, на лугах было мало животных. Я приближалась к родному дому. Из Праги добиралась на поезде. Затем автобус доставил меня в глубь Моравии. Чем ближе подъезжаешь, тем яснее вспоминаются цвет и свет родной деревни. Больше всего меня радовали первые лучи солнца, утром, когда оно еще только восходит из-за холмов, мне было в ту пору лет пять или шесть. Дорога взбирается в гору. Ты замечаешь, что не слишком внимательно смотришь на ряды буков, на кукурузные поля, на огромную страшную кучу сельскохозяйственных отходов, возможно, не подошло еще время узнать, как идут дела. Лучше зайти вначале в кабачок, который, как ты наверняка помнишь, расположился в самой высокой точке села, там, где сходятся три проселочные дороги и где летом на площадке традиционно разжигают огонь и начинают праздники. Во время этих праздников ты стоишь под открытым небом пронзительно-розового цвета и не можешь глаз отвести от живых петушков, которые торжественно приплясывают под звуки волынки на украшенных лентами столах…
Автобус остановился на вершине холма. Не успела я со ступенек сойти, как уже увидела — вон он, стоит трактир «Гостинец на выгледеш». Это название, которое я и выговорить-то не могла, затронуло во мне какие-то струны. Я осмотрелась кругом и засмеялась. Гостиница «На смотровой площадке». Гостиница «На смотровой площадке». Разве это не смешно? Фасад выходит на обсыпанное со всех сторон щебенкой бетонное зернохранилище, из боковых окон вид на бензоколонку. Я толкнула входную дверь — она оказалась заперта. Тут я обнаружила написанную от руки бумажку с каким-то сообщением.
«Открыто с 16 до 18 часов». Вот так-то. Здесь пропускают рюмочку после работы. Тут никто не ужинает и, уж само собой, не спит. Ну ладно, не пройтись ли для начала по этой асфальтированной дорожке? Там, на другой стороне холма, должны стоять дом, качели и белый тутовник десятиметровой высоты, который рос там со времен моего раннего детства. Но, однако, что это со мной? Надо стереть с лица это дурацкое выражение, словно вот-вот прыснешь со смеху — как дурочка. Кстати, почему здесь так тихо?
Какая удивительная тишина! По заросшему цветами склону я спустилась вниз с холма, я уже успела заметить, что машины здесь несутся на полной скорости, не отклоняясь со своей трассы ни на пядь. Ниже холма простирались поля, некоторые были засажены какой-нибудь сельскохозяйственной культурой, кукурузой или хмелем, вдалеке рокотал трактор, дул легкий ветерок, над кучей мусора носились с криком чайки, их крылья сверкали на фоне голубого неба. Какие же здесь строят высокие сараи! Удивительная пустота, ни одного человека не увидишь на огороде или в поле. А это что? Уж не усадьба ли барона Шебека — там, подальше, где маячит высокая узкая труба винокуренного завода, на котором изготовляли самую крепкую в здешних краях сливовицу? Я вошла во двор, но навстречу мне не выскочила с лаем собака, пораженная, я наблюдала картину полного запустения. Стены разрушены, подсобные строения осели, жилым казался лишь один этаж усадьбы. По запаху навоза я нашла конюшни, из-за низенькой дверцы на меня поглядывала белая лошадь, но, когда я захотела погладить ее по носу, она меня укусила. Еще в хлеву стояли коровы с добрыми, терпеливыми глазами, почему вы не на пастбище, милые? Просторов здесь довольно, травы довольно, почему же вы не чищены, навоз густым слоем облепил ваши бока?
По улице прошла группка людей. Мальчонка с рюкзаком приветливо поздоровался со мной. Наш дом подальше, еще чуть пройти, и я его увижу. Это хороший дом, довольно большой, у нас семья обеспеченная. В гостиной ковры с замысловатым орнаментом, повсюду в вазах цветы, за роялем сидит моя мать и, кусая губу, играет одной рукой. Эта рука, что сейчас вдруг стала похожа на миленького, ластящегося зверька, перебегает сверху вниз по клавиатуре. Но вот она поднимает глаза, корчит гримаску и говорит: «Ах, научусь ли я когда-нибудь? Ну ладно, пошли в сад». Собака — дикий зверь, наполовину собака, наполовину волк, — поняла и немедленно поднялась с места. В саду у нас красиво. Там есть небольшая шпалера винограда, тутовник, возле аллеи подвязанных молодых яблонь — курятники и загон для поросенка. В сарае, на задворках всегда кипит жизнь: слева в стойле чистокровная лошадь арабской породы, в гараже справа — синий мотоцикл и коляска к нему. Мой отец, директор сахарного завода в Ославанах, на работу ездит на мотоцикле либо верхом, это не так уж далеко, километров пять, не больше, по тропинке вдоль реки. Я помню до сих пор…
Я прибыла на место. Да-да, стояла перед своим домом. Какая буря чувств! На глаза навернулись слезы: как хорошо, до мельчайших деталей знаю я эти стены и эту крышу! Только странно, что на первом этаже теперь сделали магазин. Погляжу-ка я, что здесь есть на витрине, это поможет немного успокоиться, — тут сахар, фасоль, джем, печенье, туалетная бумага, а на стекле чем-то белым выведено: «Смишене Збожи», верно, это означает «всякая всячина». Теперь я смотрю на сад. Он определенно стал меньше, и старого тутовника уже нет, подвязанных яблонь тоже, но козлик с ярко-голубыми глазами, который вдруг приблизился ко мне, по-моему, очень милый. Я толкнула его кулаком в упрямую морду, он решительно дал сдачи. Что, братец, захотелось побороться?
— Эге-гей! — вдруг услышала я.
Я обернулась.
В нескольких шагах от меня стояла светловолосая женщина. Ее улыбка предназначалась мне.
— Эй! — еще раз воскликнула она и чуть-чуть вытянула шею вперед. Руки у нее были заняты. Одной она держала девочку лет четырех, другая сжимала ручку тележки, на которой женщина перевозила большой мешок картошки.
Она принялась мне что-то объяснять, о чем-то меня спросила, показала на дом. Я рассматривала ее красивое широкое лицо — должно быть, она была со мной одного возраста, — интересно, о чем это она?
— Я жила здесь, — наконец произнесла я по-английски. — Летом сорок шестого мы с мамой уехали.
Тут произошло невероятное: ее серые глаза широко распахнулись — она меня узнала.
— Магда!
Она выпустила из рук тележку и даже, без всяких колебаний, ребенка. Ей нужны были две руки — обе обвились вокруг меня, похлопывали меня по спине, брали крепко за плечи и отдаляли ровно настолько, чтобы можно было еще раз меня осмотреть, но при этом ни в коем случае не дать мне улизнуть.
— Магда… Магда Резкова!
Милена Цепова родилась в той же деревне, что и я. Должно быть, еще детьми мы играли вместе, наши матери дружили. Она с грехом пополам говорила по-английски.
— Ты пойдешь со мной, — решила она в радостном возбуждении. — Смотри. Мой дом стоит на углу, отсюда в ста метрах. Ты поешь и останешься у нас.
Она наклонилась и вновь подхватила ручку ребенка.
По деревенской улице мы покатили тележку дальше, было четверть первого. Пришли к дому с остроконечной крышей и с добротным, отдельно стоящим сараем, ветер играл ветками вишни и тутовника, под навесом веранды стоял диван.
Милена указала на дом и сарай и, просияв, пояснила:
— Кузница. Этот дом раньше был кузницей.
По заросшему травой пригорку мы притащили картофель на кухню, расположенную во флигеле, четырехлетняя девочка Эли боязливо смотрела на меня. Милена открыла дверь и провела меня в гостиную с распахнутыми окнами, через которые внутрь падал свет, к двум мальчикам. Один из них — семилетний Куба, у него была круглая, как шарик, голова и такие длинные ресницы и мягкие щеки, что его можно было принять за короля эльфов, другой — девятилетний Матей — высыпал из горсти на стол, глядя на меня сияющими черными глазами, палочки для игры в микадо, прямо передо мной. Я протянула руку, подержала ее в воздухе, а потом, затаив дыхание, в наступившей тишине, которую, казалось, можно было резать ножом, подцепила с филигранной точностью самую верхнюю палочку.
Затем нас позвали к столу, детей и меня. Нам подали хлеб с творогом и луком, чай и горячие вареники со сливовой начинкой.
— Попробуй, Магда, — сказала Милена, подвигая ко мне блюдо с белыми кругляшками, от которых шел пар. — Видишь, это называется швесткове кнедлики. Ешь, тебе понравится!
Милена и ее муж с удовольствием говорили по-английски. Когда сегодня днем я познакомилась с этим радушным евреем-юристом, я поняла, почему это так. Иржи бывал в Амстердаме и в Лондоне. Дневная и ночная жизнь буржуазного общества покорила его. Наличие свободы, дорогих машин и газет само по себе не преступно.
— А моя страна — это трагедия! — то и дело восклицал Иржи, сопровождая меня на прогулке по полям и вдоль реки, протекающей по родным мне местам, и помогая мне проникнуть в дом, дворы и сердца людей моей деревни.
— Кто она? — Все хотели узнать у него про меня.
Одна крестьянская вдова разрешила мне пройти во двор — мы застали ее, когда она выносила ведро супа поросенку. Она разговаривала с ним, он отрывал бело-розовую мордочку от похлебки, слушал и даже хрюкал что-то в ответ. Учитель начальной школы показал мне своих голубей — у каждого из них был отдельный домик, приделанный к стене сарая. Управляющий водяной мельницы, а прежде ее владелец, проходил старое строение слоем свежей краски. Увидев нас, он прервал свою работу для того, чтобы откупорить бутылку шипучего белого вина. Иржи рассказал, кто я такая. Затем еще несколько дверей распахнулось перед нами, открывались новые бутылки, лица людей начинали лучиться, одна женщина заплакала, здесь хорошо помнили моего отца, мою мать и их белокурую дочурку.
— Какая трагедия! — воскликнул Иржи, когда, пройдя через заброшенный лес, мы не нашли там ни одной лисички к ужину.
Милена никогда не ходила вместе с нами на подобные прогулки. Эта красивая женщина, которая впервые стала матерью лишь на десятый год супружества, однажды сделала свой выбор. По утрам, очень рано, когда я еще лежала под ватным одеялом за каменной печкой, я слышала, как она возится с детьми на кухне. Чтобы не нарушать их привычный распорядок, а также ради себя самой я выходила позднее, когда уже негромко играло радио, а покрытые росой овощи из собственного огорода лежали возле мойки, Милена, на которую падали лучи солнца, оборачивалась ко мне с улыбкой, а сама тем временем скручивала вместе две половинки кофеварки. Булочки, посыпанные сахаром. Мое платье, сохнущее на веревке. Женщина, которая горячо принимает к сердцу мою безопасность и здоровье. Милена мне и подруга и мать и прежде всего сестра: в первый же предоставившийся для беседы вечер, прислонясь спиной к нагревшейся за день стене дома, мы выяснили, что весной 1945 года прятались в одном и том же подвале.
Мы выпустили кур. Бомбардировки приближались все ближе и ближе, поговаривали, что русские подошли уже под Брно, наша деревня пролегала как раз у дороги, ведущей к аэропорту, если будет прямое попадание, куры смогут разбежаться врассыпную.
Мы с мамой укрылись в подвале у нашего друга-винодела по имени Грубец. Мы взяли с собой и собаку-волкодава. Вместе с тремя-четырьмя другими семьями мы лежали на матрацах среди гигантских бочек и слушали, как над головой у нас бушует война. Все пытались по свисту, взрывам, треску пулеметных очередей определить, чья берет. Обсуждали замечание, брошенное немецким телеграфистом, который в тот момент, когда мы появились на ферме, упаковывал свои манатки: «Ну, погодите. Вот придут русские, тогда вам не поздоровится».
К концу пятых суток установилась мертвая тишина. Все переглядывались в свете карбидной лампы. Надо спокойно пересидеть. Грудному младенцу помазали губы медом. Лучше бы он не плакал. Но тут раздался топот сапог, земля дрожала под ними, неизвестные шли, разговаривая на чужом языке, звуки становились все яснее и громче. Шаги на лестнице подвала, они спускаются, все мы смотрели на дверь, в нее забарабанили, кто-то из нас услужливо открыл.
Я никогда в жизни не видела подобных людей. Два солдата, оба с широкими лицами, плоскими носами и черными как угли раскосыми глазами, они были монголы. Они зашли в подвал и посмотрели на нас без улыбки и не здороваясь. Казалось, один из них проявил интерес к моей красивой белокурой матери. Он подошел к ней. В эту секунду его товарищ сделал жест автоматом — по лестнице, наверх, живо! — всем нам разрешили разойтись.
На улице даже от сумеречного света у меня появилась резь в глазах. В воздухе витал запах железа, от которого першило в горле. Я увидела военные грузовики, мотоциклы, монгольского вида солдат верхом и женщин, затянутых в гимнастерки, с патронташем, перепоясывавшим грудь, — они с каменным лицом смотрели по сторонам и лающим тоном отдавали приказания.
В темноте мы двинулись к дому, я, моя мама, собака и двое маленьких мальчиков, которые почему-то были доверены ее заботам. Хотя до дома было всего-то полтора километра, мы шли не меньше часа. Мне не раз мерещилась на обочине разрушенной дороги серая скорчившаяся фигура. И вот наконец наш дом. В саду на газоне, освещенные пылающим костром, стояли два танка. В полном молчании мы вошли во двор. Повсюду лежали бесчувственные тела русских солдат. Мы их насчитали восемь.
В эту минуту навстречу нам из дома вышел офицер. Он поздоровался с мамой по-французски, извинился за попойку, которую устроили его солдаты, и сказал, что если мы поселимся на верхнем этаже, то бояться нам нечего, никто нас и пальцем не тронет.
Он перевел взгляд с матери на нас, детей. Я увидела, как он заулыбался и покачал головой. На его лице появилось озорное выражение старого дядюшки, который что-то задумал. Он зашел на кухню, вернулся с карманным фонариком и сделал нам знак следовать за ним. В углу сарая на мягкой подстилке из сена лежала целая куча яиц.
Есть события, которые не уходят в прошлое. У них есть ужасное свойство происходить не однажды, даже не дважды-трижды через равные промежутки времени, а просто-напросто оставаться, никуда не исчезать, сколько бы лет ни прошло. И не в динамичной форме, а в статичной. Не как поток времени, а как застывшее мгновение. Когда ранним сентябрьским утром я отперла дверь отчего дома, я была еще крохой. Мне было без малого шесть лет. Одной рукой я отодвинула щеколду, другой, держась за медный замок, потянула на себя — я знала, что дверь заедает. Я нервничала. В конце концов меня разозлило, что снаружи кричали и били прикладами в дверь, а с лестницы мать с распущенными волосами, нагнувшись, шептала мне что-то свое. Тут дверь распахнулась, и действие началось.
Моего отца предали в сентябре 1944 года. До этого немцы его не трогали, возможно, благодаря его браку с арийкой. Приходя утром на работу, он перепечатывал на машинке радиосообщения Би-би-си, прослушанные им накануне вечером. Затем переправлял их партизанам в горы. Хотя должности директора он больше не занимал, но по-прежнему руководил фабрикой. То утро, казалось, началось как обычно. Проснувшись, я забралась в постель к родителям, устроилась среди теплых перьевых подушек и наблюдала оттуда за тем, как бреется отец. Пена покрывала его подбородок до ушей, губы казались слишком красными, он подмигивал мне в зеркало и распевал с остановками веселую песенку про птичий оркестр, по-чешски
Я стою в проеме двери. Не двигаясь и не моргая смотрю на гестаповцев. Они хотят войти в наш дом. Я ничего не чувствую. Вижу сапоги, кожаные ремни и оружие и не обращаю внимания на то, что загораживаю дорогу. Тогда чья-то рука отпихивает меня в сторону. С силой, потому что я лечу и утыкаюсь лицом в пальто, висящие на вешалке. Они пахнут травой и дождем. Я слышу странные звуки, которыми сопровождается арест моего отца. Это продолжается недолго. На лестнице появляется группа людей, они поспешно спускаются, мой отец посредине. Волосы у него немного всклокочены, на нем старый пиджак, я не могу как следует разглядеть выражение его лица, потому что он прикрывает рот носовым платком. Не поднимая глаз и не оглядываясь, он проходит прямо мимо меня и покидает дом.
Июньские дни тянулись для меня бесконечно. Я не была отягчена никакими обязанностями, никаким долгом. Только лишь смотрела на траву. На вишню, крона которой заполнила полнеба. Спокойная семейная жизнь Милены, почти что в отрыве от реального времени, ограничила для меня горизонты — вот Матей, Куба и их отец выходят по одному на улицу с мокрыми волосами и в чистых майках, вон кошка сидит, вон растут помидоры, опрыскиватель рядом, — а когда я смотрю на четырехлетнюю Эли, которая уже подросла, но мама все еще дает ей подслащенное молоко из бутылочки, я думаю: «Я и сама мало чем отличаюсь от этого ребенка. Я опять ничего не понимаю, как в детстве, что ж, события жизни непреходящи. Все будет так, как и должно быть». И я поворачивалась на другой бок, чтобы найти сигареты.
Иногда бывало приятно поделать что-нибудь по дому. Я вытирала посуду. Ходила за хлебом. Чем чаще, с буханкой под мышкой, я проходила мимо родного дома, тем, казалось, сердечнее он меня приветствовал. Иногда я замечала, что на втором этаже открыто окно, занавеска ходила ходуном вдоль подоконника. Я начала понимать, что ни я, ни дом не в ответе ни за дурацкий магазин, ни за безвкусный сад. Разве это имело какое-либо значение? Важен был летний воздух, струящийся в комнаты сквозь окна, ведь он-то ничуть не изменился, был прежним, более того, я его никогда не забывала, так же, как не забывала и голубую вазу с алыми маками, что стояла перед зеркалом в холле, и колоссальных размеров белую луну, что всходила зимой над холмами. И я вдруг останавливалась посреди дороги. Но как раз тогда мне вдруг случалось подумать: «Я чистая страница, свободна от прошлого», я вспоминала с фантастической ясностью тот восторг, который охватывал меня, когда мы с папой ездили на фабрику. Бывало, ранним летним утром мы скакали рысью по тропинке среди ольхи вдоль реки Ослава, и все то появлялось, то исчезало: кустарник — река, кустарник — река. Только папа, я и кобыла никуда не девались, приезжали вскорости на сахарную фабрику, где лошадь распрягали и она паслась на лугу, а мы с папой устраивались в комнате с высокими окнами — он, со своим смуглым, узким, оживленным лицом, начинал звонить по телефону и что-то записывать, я же раскрашивала красным и зеленым карандашом обведенных черным контуром медведей и жирафов…
— Знаешь, — сказала я однажды Милене, которая прилегла рядом со мной на траву, — пора мне потихоньку трогаться домой.
Я задумала проехаться на прощанье по округе. Поглядеть на окрестные деревни, ведь завтра я уезжаю. Взяла велосипед Милены, по-спортивному вскочила в седло и покатила вниз по асфальтированному спуску. Ветер свистел у меня в ушах, бабочка пыталась забраться мне под блузку, смешно, что я уезжаю, эти увитые виноградом склоны мне ничуть не надоели.
Доехав до перекрестка, я вдруг услышала: «Тето!» Оглянувшись, я увидела худенького мальчонку, который, стоя во весь рост, нажимал на педали. «Тето!» — крикнул он вторично, уже догнав меня, это означало «Тетя!». Матей захотел сопровождать меня в моей прогулке.
Мы разговорились, чешский мальчик и я. Проехав молча какой-то кусок пути рядом со мной, Матей изобрел гениальное решение языковой проблемы, стоявшей между нами. Что за беда, что я говорю с его родителями на совершенно непонятном наречии? Я ведь не сумасшедшая, нет, наоборот, славная. Он поехал чуть медленнее, бросил на меня быстрый взгляд, показал куда-то вдаль и принялся что-то объяснять. Не понять было невозможно: подъем голоса, замедление, ускорение темпа речи, вот он задумался, наморщив лоб, сделал паузу, подыскивая слова, затем вывод, улыбнулся. И вот закончил, точка, посмотрел на меня.
Я тоже улыбнулась, согласившись с его доводами, и подумала: «Чешский отличается сильной артикуляцией и большим количеством звука ”а”».
Дорога не просто взбиралась на кручу, она становилась значительно хуже. Во многих местах асфальт был разбит. Нам обоим пришлось ехать с осторожностью, чтобы позорно не свалиться. И наконец вершина холма. Мы вздыхаем с облегчением, говорим «уфф!» — немного наигранно. Он снова заговорил. Я слушала. На этот раз рассказ требовал от него серьезного, убедительного тона. Время от времени он смотрел в сторону и продолжал говорить лишь после моего кивка. Разговор — разговор! — это не сообщение чего-то, что тебе известно, а желание утвердить свое значение в глазах других.
Его заключительная фраза звучала так: «…
Чтобы сказать что-то в ответ, я повторила последнее слово:
— Колач.
Он с серьезным видом покачал головой и поправил меня.
— Колач, — снова сказала я.
— Колач! — Как я поняла, «л» должно было звучать значительно тверже.
— Колач, — повторила я.
Теперь правильно. Он удовлетворенно кивнул: получилось. Догадается ли он теперь снизить темп? Дорога шла по заросшей цветами долине. Воздух был мягок и ароматен, как розовые лепестки. Какой мне выбрать язык, чтобы в свою очередь что-то рассказать ему? Экзотический словарный состав нидерландского языка, наверное, не уступает чешскому. Я немного подумала, прокашлялась и начала, убедившись, что он меня слушает, рассказ про своего мужа, собак и житье-бытье на южноголландском побережье. Я уже не помню, что еще я ему наплела, но, должно быть, это было забавно — у меня до сих пор стоит перед глазами лицо Матея, он весело и понимающе улыбается мне.
— Самое лучшее — это цветущие поля тюльпанов, нарциссов и гиацинтов, — так я закончила свой рассказ. — Тогда по всей деревне идет такой же запах, какой бывает в шкафу с бельем, переложенным мылом.
Холмы Моравии. Река Ослава. Прощание и возвращение. Я думаю о Матее, девятилетнем мальчике в синем тренировочном костюме. Когда он хотел прибавить скорость, чуть обогнать меня, он вставал на педалях. Я видела его худенькую фигурку то справа, то слева от велосипеда. Если мысленно убрать этот велосипед, то будет похоже на комический фантастический танец в воздухе.
Вернувшись домой, я спросила Милену, что означает слово «колач».
— Колач! — смеясь повторила она. — Это такой пирог!
Услышав это слово, Матей вернулся к прерванной теме. Он хотел испечь для меня пирог с вишневой начинкой. Чтобы я завтра в поезде не умерла с голоду. Его матери ничего не оставалось, как отмерить муки и растопить печь.
Они возились довольно долго.
На рассвете поезд прибыл в Нюрнберг. Толпа измученного народу высыпала из вагонов в поисках сосисок и газет. Все еще было закрыто. Я покорно поплыла вместе с потоком пассажиров, побродила по платформам и, увидев, что поезд еще не подали, встала в очередь перед кофейным автоматом. Когда подошел поезд, все стали проталкиваться вперед. Вместе с тремя словаками и двумя цыганками с грудным ребенком я устроилась в свободном купе в вагоне поезда, который, проезжая ночью по каким-то неизвестным местам, вобрал в себя серный дух. Мы с трудом нашли такое купе. Поставили в ногах сумки, сели сложа руки и стали ждать отправления.
Все было нормально до тех пор, пока не стали подъезжать к Вюрцбургу. Когда поезд остановился в пригороде, в наше купе ввалился рослый белобрысый детина с красной шеей — служащий железной дороги. Вид у него был злой. Он побарабанил ногтями по стеклу с приклеенными снаружи полосками бумаги и спросил, умеем ли мы читать. Никто не ответил. Тогда он выпятил грудь и буквально уничтожил нас значительностью своего официального сообщения. Оказывается, мы заняли купе матери и ребенка. «Вон! — рявкнул он по-немецки, лаконично подытоживая ситуацию. — Все вон!» И не успели еще словаки, цыганки с ребенком и я выйти, как мать уже появилась на пороге. Красивая молодая женщина с отрешенным взглядом проскользнула мимо нас в купе, прижимая к себе ребенка, чтобы, несмотря на все трудности пути, посвятить себя радостям материнства. Служащий закрыл за ней дверь.
Я стояла в проходе. Один из словаков угостил меня тонкой черной сигаретой. Дым разъедал мне глаза и легкие, но принес такое облегчение, что я готова была расплакаться. Я прислонилась спиной к стеклу, отвернувшись от мелькавших за ним пейзажей и забыв об усталости, желании спать, страхе, отвращении, обо всем, кроме чувства совершенного одиночества, которое словно покрывало легло мне на плечи. Рядом со мной, на откидном сиденье, приделанном к стене, примостилась цыганка со спящим младенцем на руках. Выражение ее лица было глухое и непроницаемое, ее словно не было здесь вовсе, несмотря на ее длинную юбку и пузатую сумку у ног. Поезд трясло. Прозвенел колокольчик на железнодорожном переезде. Прямо напротив меня, за стеклянной дверью, мать целовала своего ребенка и доставала ему из специального термоса бутылочку молока. Привезли передвижной буфет, нам пришлось встать на цыпочки, чтобы дать дорогу этому чудовищу. Официант в форменной куртке из льняной ткани открывал одну за другой двери купе и с легкостью сбывал свой товар — та мамочка тоже купила у него кофе и булочку, — но нам ему ничего не удалось всучить. Мы были пассажиры другого рода. Словаки достали черный хлеб, цыганка, прикрывшись красной шалью, приложила ребенка к груди, а я развернула белую бумажную салфетку с вишневым пирогом, нарезанным на квадратики.
Я ехала домой. Устремив взор на маленький оазис, фата-моргану за оконным стеклом, я думала: что это значит для человека — иметь дом, адрес, место жительства? Я это уже плохо помнила. Стоя в коридоре среди отбросов общества, которые посмели двигаться куда-то по своему усмотрению, я вспоминала — откуда-то из невообразимо далекой седой старины — презрение кочевника к жителю деревни, который хочет удержать если не время, то хотя бы свое место на земле. Поезд прогрохотал по мосту. Я переминалась с ноги на ногу. Нет, уставшей я себя не чувствовала. С удовольствием наблюдала за легким облачком сигаретного дыма, которое словно морской конек проплывало у меня перед глазами, разрасталось и таяло в солнечном свете.
Это было длинное путешествие. Цепочка событий, сигналов, знаков, которые теперь, спустя время, выстроились в логичную и таинственную последовательность. Объяснения, разумеется, никакого нет. Нужно не думать, а действовать. Не говорить, а смотреть. Вскоре я вернусь в исходную точку. На автобусную остановку в дюнах. Мысленно я уже вдыхаю морской ветер, пишу письма, звоню, работаю и хожу в гости, вскоре я снова стану той женщиной, что и была, — Роберт, я иду! — я мысленно разглаживаю обеими руками простыни на широкой постели, окна в сад открыты. Изменилась ли я? Постарела? О нет! Все узнают меня, мое тело, мою одежду, интонации моего голоса… никто, глядя на меня нынешнюю, не догадается, что зрение мое стало острее, что я могу на глаз определять расстояние и видеть в темноте. И если я вскоре сяду читать газету или приглашу друзей на ужин, разве помешает, если я между тем залюбуюсь на никому, кроме меня, не ведомый пейзаж и увижу что-то такое, что мне приятно вспомнить, — мои гордые, варварские, глубоко личные сны, которыми я никогда и ни с кем не могу поделиться…
Я повернулась к окну. Поезд шел сквозь холмистые поля. На следующий день я была дома.
Пятница, утро. Нелли лежит в постели и размышляет: «Что мне сегодня надеть? Что-нибудь синее или серое, нужна ли шляпа?» Она чувствует на лице легкое дуновение. Стало быть, сегодня ветер. Если будет дождь, надену плащ-накидку. Она слышит звук проносящегося мимо мопеда. Где-то открывается и снова захлопывается входная дверь. Обычно от такой утренней дремоты у нее разыгрывается мигрень — Нелли не из тех женщин, что спят до полудня и завтракают в постели. Обычно у нее не возникает сомнений в том, что надеть. Конечно, блузку и брюки, а днем, на работу, в магазин, — летний костюм из черной льняной ткани с удлиненным пиджаком.
Впрочем, в эту пятницу по понятным причинам ее магазин закрыт. Сегодня вообще все магазины закрыты. В поселке пасмурное настроение. Развязка наступила в начале недели, именно тогда сгустившаяся ярость, злоба и духота лета уступили место серой облачности. Начиная с этого поворотного момента люди предупредительно открывают друг для друга дверь, терпеливо стоят в очереди в кассу, вежливо пропускают вперед детей и собак, может даже прийти в голову, что все вдруг стали святыми, не поймешь, святыми или соучастниками преступления, глядят простодушно, обрывают фразу на полуслове… бедная Магда… Нелли переворачивается со спины на бок, по привычке вытягивает руку.
Но муж уже встал. Разумеется, Эрик тоже не пойдет сегодня на работу, пациентам придется потерпеть, однако ничто не может нарушить заведенного им распорядка жизни — зимой и летом, что бы ни случилось, каждый раз в полседьмого ночь для него сменяется днем. Сегодня ранним утром она уже видела его — он стоял на пороге ванной в белой рубашке и сером костюме и, вытягивая шею, поправлял узел галстука. Приятный мужчина. У него красивой формы голова с редеющими волосами и лицо, излучающее спокойствие. Разве слышала она, чтобы он когда-нибудь повысил голос? Он устроил жизнь по собственному вкусу, все прочно стоит на местах, зачем бы ему терять самообладание? Я его жена, он будет верен мне до самой смерти. Хороший у нас брак. Нелли считает его удачным. Действительно, супруг у нее всеми уважаемый врач-офтальмолог. Она дочь крестьянина, но ее приданое вложено в магазин, торгующий золотом и фарфором. А ее интимная жизнь освящена с амвона, ладан и благое слово — есть от чего прийти в самое приятное расположение духа. Ее сын…
Да уж, сын… Этот девятнадцатилетний парень, который говорит заикаясь, ходит пошатываясь, хорошо читает, несмотря на свое слабоумие. Порой ему трудно бывает втолковать, что не только в «Алберт Хейн»[12] надо стоять в очереди — это-то он понимает, кивает, соглашаясь и впредь всегда так делать, — но еще и на почте, на автобусной остановке, за мороженым и у кассы кинотеатра. Итак, порой она ощущает его как некое инородное тело, засевшее в крови. Температура у него всегда выше, чем у нее. Его жажда бывает неутолима. Покупая овощи, она живо представляет себе, как он будет проводить языком по каждой морковке, каждой картофелине, прежде чем засунет себе в рот вилку с едой. Обычно именно о нем она вспоминает в первую очередь, когда просыпается утром, просмотрев за ночь серию малоинтересных снов. Только сегодня утром все было по-другому. Она слышала его шаги этажом выше. Некоторое время в голове у нее не было ни одной мысли. Потом она подумала: «Сегодня будут хоронить Магду».
Так что же надеть? Я замечала, что в последнее время черный цвет на похоронах не так уж обязателен. Подчеркнутая торжественность может раздражать покойника, ему приятней видеть друзей и родственников в их естественном виде, без головных уборов, в одежде разных цветов, под звуки гармоники. Мне запомнились одни очень грустные похороны, на которых вдовец был в резиновых сапогах выше колен.
Я была ее лучшей подругой в этом поселке. И хотя они первое время жили во Франции и я видела ее лишь время от времени, я знала о всех ее неудачных беременностях и во время нашего летнего приезда к ним на хутор остро почувствовала, хоть голова у меня и была занята моим собственным несчастьем, каким утешением было для нее сидеть вечером на качелях, прижав к себе моего дорогого горемыку сына. Позднее, когда они с Робертом снова перебрались жить сюда, наша дружба окрепла. Это я помогла ей выбрать жемчужного оттенка бархат, которым мы затем в погожий летний денек обили диван в ее кабинете. Окончив работу, мы выпили по бокалу вина и вдруг заметили сквозь открытое окно яркое солнце на лужайке. «Пошли, — сказала Магда, — позагораем нагишом». Но я отрицательно замотала головой.
«В пять часов Габи привезут домой на такси». Но все же я растянулась ненадолго рядом с ней в укрытии из густых зарослей цветной крапивы, неловкая с непривычки, и даже не подумала снять платье и белый атласный бюстгальтер с косточками.
Боже, как же я на нее злилась! Теперь, когда моя злость прошла, словно провалилась в гулкую пустоту, как бывает, когда средь бела дня выйдешь на улицу из сумрака кинотеатра, — только теперь я могу признаться откровенно: я ее терпеть не могла. Вначале ее молчание мне даже импонировало. Когда большинство соседей уже пыхтели про себя в раздражении: «Что это ты, девочка, выпендриваешься?», я ничего против не имела, даже наоборот. Магда, наверное, дожидается, когда мы сможем поговорить спокойно, оставшись одни. И вот когда такой случай наконец представился — мы с ней шли по пляжу, а со всех сторон хлопали крыльями чайки, — я намеренно оборвала разговор, искоса поглядывала на нее и прокашливалась. И снова заговорила на тему о путешествиях. Она и бровью не повела. Ловко ускользнула от темы, задав мне вопрос о том, что я думаю о фирме, через которую мы однажды сняли домик на лето в Бельгии.
Были и другие удобные случаи. Она возобновила свои визиты к Габи. «Побудь еще немного, попьем чаю», — просила я ее. Мы забегали друг к другу за какой-нибудь мелочью по хозяйству и заодно поболтать; как-то раз я прислонилась к дверному косяку и стала смотреть на нее выжидательно. Тогда она сказала: «Нелли, мне нужен твой совет». После этого она завела разговор о золотых запонках, которые видела у меня в магазине, а я почувствовала непреодолимое желание дать ей под дых. В сентябре, со дня возвращения Магды прошло уже месяца три, я пригласила их с Робертом к нам на ужин.
Было жарко, окна и двери оставались распахнутыми настежь. Вечер близился к концу. Сделав небольшую передышку для того, чтобы поплавать в сигаретном дыму, Эрик и Роберт снова пошли чесать заплетающимися языками. А у меня вдруг испортилось настроение. Напротив меня сидела Магда и чертила указательным пальцем что-то на скатерти, очень спокойно, какие-то ромбики, все время одинаковые, лицо ее при этом хранило непроницаемое выражение. Мне даже показалось, что она вот-вот начнет раскачиваться взад-вперед. Я почувствовала, как во мне вскипает ярость. Ради всего святого, Господи, сделай так, чтобы она поскорее подняла голову, взглянула на часы и сказала: «Уже поздно, Роберт, пошли домой!»
Проходили неделя за неделей, месяц за месяцем, и мне все меньше нравилось ее общение с Габи. Я и сама не понимала почему.
Она слышит его шаги над головой. Он уже одет, доносится топот его ботинок. Молодой человек, в черном с головы до ног, пытается прогнать беспокойство, ритмично вышагивая на чердаке. Ссутулив плечи и руки, он с великим трудом продвигается вперед. Он идет на мысках, колени полусогнуты, такое впечатление, словно ему под колени подсунули сзади невидимые предметы, он еле-еле удерживает равновесие, всякий раз резко переставляя ногу. Когда он добирается до окна, которое выходит на север, звук его шагов становится глуше. На коврике возле окна стоит тренога, на ней прочно укреплен 68-миллиметровый телескоп. Нелли знает, что сын обязательно прикоснется к аппарату. Проведет кончиками пальцев по его металлической поверхности, что-нибудь поправит, какой-нибудь винт или ручку, но наклоняться над ним не станет, не приникнет глазом к телескопу. Он сегодня слишком беспокоен для этого. Предстоящая церемония вызывает у него глубокий интерес.
— Ее предадут земле? — Это была его первая реакция после того, как она во вторник очень осторожно рассказала ему о том, что произошло.
Ни это высокопарное выражение, ни монотонный голос сына ее не покоробили. Просто его обычная манера говорить.
— Да.
Она поставила перед ним кружку чая с молоком. Было шесть часов. Габи только что пришел домой. Он выслушал ее, наклонившись над столом, на который опирался руками. Как обычно после работы, он выглядел серым и утомленным. Уставившись на скатерть, он произнес:
— Ее нет в живых?
— Нет.
— У нее больше нет голоса?
— Нет.
— Как же теперь быть со статьями из «Нью-сайентист»?
— Папа их тебе переведет.
— У нее больше нет почерка. Ее почерк уйдет вместе с ней в темноту.
Он стал тихонько раскачиваться, не отрывая рук от стола, раскачивал тело взад-вперед. Нелли не обращала внимания. Когда амплитуда его движений стала более частой и нетерпеливой, она схватила его за обе руки, этот жест был ему знаком, он послушно отпрянул назад, потоптался на месте и плюхнулся на стул, который годами стоял на этом месте развернутый к окну, специально для него.
Нелли улыбнулась сыну, окинула взглядом его клочковатую шевелюру. Если ему грустно, она готова его утешить. Но стрелка переставлена, и его горе и ее утешение идут по разным путям. О чем ты? — спрашивали они друг друга одновременно. Она подала ему чай. Он на ощупь нашел чайную ложку и начал быстро помешивать, чтобы поскорее увидеть воронку — это зрелище всегда его завораживало. Потом он поставил именно те вопросы, которые и ожидала услышать Нелли. Стандартные вопросы, которые всегда задают в попытке удержать ускользающий внешний мир.
— Когда это?
— В пятницу.
— Во сколько?
— В пол-одиннадцатого.
— Где?
— Отпевание в церкви святого Иеронима. Похороны на кладбище Зейдфлит.
Убрав на минутку язык, он выпил залпом весь свой чай. Задыхаясь, произнес:
— Значит, мне понадобится черная одежда.
Она не знает, что творится у него внутри. Просто наблюдает за его поведением, воспринимает те сигналы, которые для нее привычны, — плач, взгляд в одну точку, заикание, периоды молчания, — но для него они наполнены совсем иным смыслом. Иногда он налагает на себя обет молчания. Иногда у него расширяются зрачки. В разгар летней жары он всем телом дрожит, на руках и ногах появляются мурашки.
Купленные для него черные вещи ему понравились. Чтобы подобрать костюм, она поехала с ним в Лейден, поскольку ассортимент товаров в поселке был ориентирован на потребности туристов. В магазины молодежной моды не стоило даже и заходить — он ни за что не согласился бы надеть джинсы, и не только потому, что их грубая ткань раздражает его кожу, но и потому, что, по его мнению, они недостаточно черные. В доме моды «Де Фаам» они нашли то, что искали. Да, именно там продавец натянул на него и почти незаметно застегнул на поясе мягкие фланелевые брюки глубокого черного цвета. Габи закрыл глаза. Затаил дыхание. Продавец едва заметно улыбнулся его матери, она тоже — ему в ответ. У нее было ощущение, что мальчик стоит и прислушивается, каким-то особым, куда более высокого порядка, чем ее собственный, органом восприятия, к приглушенному шороху черной шерстяной ткани, чарующего вечного покоя, в который погрузилась Магда, которая умерла и в пятницу будет похоронена на кладбище Зейдфлит. Уже в который раз ей приходит в голову мысль: «Мне кажется, он про себя этому рад».
Габи открыл глаза и сказал:
— Я их беру…
Нелли с симпатией посмотрела на продавца. Этот молодой, но уже седеющий мужчина знал ее сына. Ему никогда не придет в голову предложить ему покрутиться перед зеркалом, чтобы полюбоваться на новую вещь.
— А теперь еще пиджак, — сказала она. — Пиджак, носки и рубашка, все черное.
Было около полудня, когда они отправились в обратный путь. Нелли и Габи сидели на кожаных сиденьях автомобиля и молчали, каждый о своем. Когда Нелли закурила, Габи, к ее удивлению, выдвинул для нее пепельницу. Она улыбнулась. Несомненно, он сейчас чувствовал удовлетворение, сродни ее собственному, ведь они на самом деле съездили удачно. Она повернула на Рейнсбюрх. На дороге было свободно. Взгляд ее упал на поля и на скрюченные фигурки сельских жителей, колдующих над цветочными грядками под блекло-серыми небесами. В душе у нее затрепетало ощущение счастья, нелепое, примитивное, но светлое, как хрусталь. Она стряхнула пепел с сигареты, и ей представилось, что в эти минуты тепла ее мальчик, сидящий рядом, весело болтает с ней.
Порой я изнемогаю. Масса предметов устрашающе велика. Может, лучше иногда затыкать уши? Если все время носить солнечные очки, окружающим это не понравится. Я хорошо вижу и слышу то, что вдалеке. Чувствую запах. Если же предмет близко, я растопыриваю пальцы и высовываю язык, ощупываю вещь и пробую на вкус, так я познаю близлежащие предметы. Иногда они мне противны, иногда смешны. То, что съедобно, я поглощаю. Потом чувствую дурноту. С тех пор, как я начал ходить, меня с утра до вечера подстерегают неприятности. Холодные далекие предметы постоянно увеличиваются и уменьшаются и наоборот, они меняют свою тень и удесятеряются. Все мои попытки установить связь между предметами обречены. Мозговые клетки говорят мне «нет». Я шатаюсь, раскачиваюсь туда-сюда, бьюсь головой о деревянную спинку кровати, плачу навзрыд. Это помогает. Бандитская орава отпускает меня и откатывает в сторону.
Вначале мне не хотелось ходить. Я мог лежать, сидеть, стоять и был этим вполне доволен. Однажды у меня под ногами проплыл синий шар. Он катился сзади, миновал мои ноги, выдвинулся вперед, похожий на вращающийся синий глаз великана. С тех самых пор, как мимо прокатился шар, я хожу, с тех пор, как я хожу, я знаю, что не умею летать и мне чего-то недостает, не только взмахов крыльев, еще больше — ощущения невесомости. Летишь и не чувствуешь тела. Проваливаешься в темноту — и хоть бы что, не разбиваешься. Какое плавное наслаждение!
Из всех предметов чаще всего меняют свое местоположение люди — они то здесь, то там. Их рты искривляются речью и смехом. Часто люди протягивают руки и касаются тебя, даже если ты про себя кричишь: «Я не хочу!», даже если в голове у тебя отчетливая мысль: «Я люблю сам прикасаться к коже». Еще они часто спрашивают меня про что-то, что мне непонятно. Но с этим я всегда могу покончить одним приемом. Повторяю их собственные слова и спрашиваю, как их зовут. Этого достаточно. Вначале я не хотел говорить. Нет, лучше не буду. Я беру металлическую пепельницу, кладу ее набок и щелкаю по ней двумя пальцами. Она начинает вращаться и выдает свою тайну.
Зачем еще слова, какая-то там система?
Вначале я пользовался словами моей мамы. Я разговаривал. Она смеялась и протягивала руки. Я повторял за ней. Звучал мой голос. Теперь все мое внимание — другим словам, страница двести семьдесят один, правая колонка, я читаю и запоминаю: «флюктуация, флюктуировать, флюоресценция и флуоресценция, флюоресцировать и флуоресцировать, флюс, флюсный…» Меня душит смех.
Мое любимое время — ночь. Ночью, когда предметы делаются тупыми и бесполезными, я грежу или выбираюсь из кровати. Ставлю на ковре одну ногу слева, другую — справа, прижимаю глаз к 68-миллиметровому рефрактору. Уже вскоре в безоблачной темноте я вижу скопления белых искр. Я все смотрю на них и никак не могу оторваться. Через некоторое время мне хочется высунуть язык и растопырить пальцы — такими близкими они кажутся мне. Посреди тишины и мрака я чувствую, как меня душит смех. Меня неотступно сверлит одна и та же мысль: пускай у меня есть тело и глаза, но я, наверное, еще не родился.
Беременность и роды проходили абсолютно нормально. В июне она сообразила, что месячных нет уже во второй раз. Она вернулась с пляжа и прошла в спальню, чтобы посмотреть в зеркале, как отличаются по цвету руки, ноги и плечи от закрытой от солнца кожи тела. Незагорелая кожа, точно совпадающая по контуру с фасоном купальника, казалась ослепительно белой в лучах послеполуденного солнца, она осмотрела пупок, груди — ничего еще не было заметно. Нелли положила руки на живот, представила себе, что у нее там внутри делилось и умножалось, и, когда немного прояснилось в голове, принялась считать.
— Январь, — едва слышно произнесла она. — Январь, конец января.
Началась ее материнская любовь. Не как у некоторых женщин — при первой мысли о зачатии, не как у большинства — в день родов или день-два спустя. Нелли начала любить своего ребенка, когда вдруг почувствовала — она в этот момент спокойно жевала булочку, — что у нее во внутренностях задрожал электрический угорь. Она задержала дыхание — ощущение повторилось, женщина облегченно засмеялась. За этим случаем, который произошел точно как по книжке, на четвертом месяце, последовала целая цепочка приятных изменений ее тела. Живот раздулся, груди налились, что тут скажешь? — все ясно. Нелли бросила курить, почти не пила спиртного и два раза в неделю ходила на тренировки в маленький зал вместе с десятью другими беременными женщинами: все десять, точно так же одетые в черные трико, упражняли мышцы тазового пояса. Никогда в жизни она не чувствовала себя так хорошо. В приятных заботах — очаровательные одежки, байковые одеяльца, простынки в цветочек — она не заметила, как наступила осень и приблизилась зима. Гуляла ли она под дождем, закутавшись в широченное пальто, или с мечтательным выражением брела в снегопад, ей доставляло удовольствие представлять, как где-то там, глубоко в ней самой, в ее матке, расширившейся от лобковой кости до грудной клетки, живет своей жизнью неродившийся младенец, которому хорошо оттого, что ее окрепшее сердце энергично прокачивает кровь по всему организму. К стенке ее живота приставляли деревянный слуховой рожок, врач улыбался, качая головой. «В бессолевой диете нет необходимости». В доказательство он показал будущей матери на ее тонкие запястья и лодыжки.
Январской ночью Нелли кладет руки себе на внутреннюю поверхность бедер, ее ноги, согнутые в коленях, широко разведены в стороны. Обхватывает себя руками. После дружеского визита длиной в целый вечер, когда ей то и дело приходилось вставать то за сливками, то за вилочками для торта, радуясь про себя тому, что Эрик и Роберт все время сами поддерживали беседу, а новая подруга не понимала ни слова по-голландски, она наконец улеглась в своей кровати на спину. За окнами бушует снежный буран, но в помещении маленькой виллы витает аромат раскаленных поленьев. Проведя долгие часы в покорности и терпении, поздоровавшись с доктором и медсестрой с припорошенными снегом волосами, взяв руку мужа в свою и выражая глухой протест против боли (впрочем, потом она скажет: «Ну, это еще было терпимо!»), зажмурившись и сжав зубы, Нелли согнулась и изо всей силы натужилась. В следующее мгновенье она поняла, что ее ребенок родился.
Мать с удивлением рассматривала его ручки.
— Что же это с ручками? — вырвалось у нее невольно.
Младенца поместили в заботливо подложенную ею руку. Его толстенькое тельце слегка обтерли и принесли ей завернутым в полотенце: сын, чудный ребенок, он недавно громко закричал, на ручках и ножках у него по пять пальчиков.
Медсестра, все еще с тазиком в руках, обернулась к Нелли.
— Да уж, — сказала она, — я правда не видела, чтобы младенцы так делали. — Ее лицо приняло умиленное выражение.
Нелли ловила взгляд мужа.
— Эрик!
Он сидел на стуле возле ее кровати. По его отсутствующему взгляду она поняла, что он еще не совсем оправился после пережитого в минувшие часы. Сама она уже совершенно пришла в себя. Покуда врач возился с нитками, накладывал ей последний шов, она уже не чувствовала ни боли, ни усталости, ее лишь удивляло, что мирно спящий ребенок сплел ручки с такой силой, что пальчики из-за пережатия сосудов посинели.
— Эрик! — еще раз окликнула она мужа.
Он поднялся, словно спросонья, потянулся и засопел носом, она видела, что он старается прийти в себя. Затем он наклонился вперед и стал распутывать сплетенные в клубок пальчики сына, разгибал один за другим, покуда не удалось их расцепить. Потом он брал поочередно правую и левую ручку и долго разминал и массировал их, до тех пор, пока они не приняли нормальный цвет.
— Так-то лучше, — сказал он, укладывая ручки на пеленку, в которую был завернут ребенок. — Намного лучше, правда, сынок?
Несколько секунд Нелли и Эрик смотрели на две маленькие морские звездочки. Но они и опомниться не успели, как руки вдруг снова поползли вверх, навстречу друг другу и с магнетической силой сплелись воедино.
— Всего несколько деньков, и это прекратится, — сказал врач, который тем временем закончил свое занятие и тоже обратил внимание на странное явление.
Но ничего не прекратилось. Малыш, крепенький, темноволосый и спокойный, как ангел — он спал, даже когда его купали, — стоял на своем. Ночью, днем, на весах и во время кормления. Когда в минуты переодевания ему приходилось мириться с тем, что цепь, связывавшую его с самим собой, на мгновенье разрывали, он откидывал головку назад, изгибал спинку и застывал. Так же было и когда, по прошествии суток, его приложили к материнской груди. Он отказывался и не понимал, чего от него хотят. Обливаясь потом, теряя мужество, Нелли продолжала прижимать к себе ребенка, молоко у нее лилось потоком. Попробуем давать из бутылочки, решила она через два дня. Теперь малыш лежал рядом с ней, отдельно, она раскрыла ему ротик, он принял большую упругую соску, пахнущую резиной, но пить не стал. Она увеличила в соске дырочки. Побледневшая от волнений, она вздохнула с облегчением, когда увидела, что произошло: он понял, что умеет пить, что наконец научился глотать снятое коровье молоко, которое само попадало ему в рот. Ну, теперь все наладится, подумала она, он будет расти, его жизнь началась. Она туго перетягивала груди, клала на них ребенка и раз пять-шесть в день наслаждалась, наблюдая, как он пьет, лежа на голубом банном полотенце, запахом детского питания, зимним солнцем и той божественной поспешностью, с которой он глотал, все это время его темные глаза со стеклянным блеском были прикованы к некоей точке над ее головой. «А вдруг он слепой?» — прошептала она однажды, обращаясь к мужу.
Эрик — сам он так не думал — обследовал по ее настоянию глаза ребенка. Он уложил его на комод и заявил, что не видит никаких отклонений. «Зрачок реагирует на свет, — говорил он, обращаясь к жене, — и нет никакого намека на помутнение роговой оболочки». Нелли слушала. Слушала и смотрела любознательно и благодарно на своего мужа, который, стоя посреди спальни, похоже, получал удовольствие от лекции о механизме поглощения света сетчаткой глаза и различиях между светом и образом. «Свет, — говорил он, — мы воспринимаем глазами, образ — разумом». Наконец он перевел взгляд с младенца на нее и с терпеливой профессиональной улыбкой на лице сказал: «Как и что он воспринимает, мы с тобой, Нелли, не знаем. Глаза — это проводники, они передают в мозг только то, что сознание считает важным».
Вот ложка. Вот коробка с обувью. Теннисная ракетка. Угол шкафа для белья. Угол камина. Свет, отражающийся на потолке. Он не слепой, он переводит глаза с предмета на предмет. Спустя, наверное, три месяца она склонилась над колыбелькой, просто чтобы посмотреть, как там ребенок. Он лежал как обычно, отведя глаза в сторону, и вдруг впервые в жизни рассмеялся. Он двигал крошечными губками, всем своим личиком и даже агукал. Она посмотрела туда, куда был направлен его взгляд, испуганная, не веря собственным глазам. Никелированная поверхность фена в ее левой руке переливалась в лучах солнца.
Однажды она шла мимо магазина игрушек. Клоуны, плюшевые игрушки, яркие погремушки — все это она уже перепробовала, нет, ничего не помогало, его руки были зажаты. Вдруг взгляд ее упал на двух маленьких мишек, беленьких близнецов, таких очаровательных и пушистых, что она сама не заметила, как очутилась у прилавка.
— Вам для подарка? — спросила продавщица.
Нелли кивнула.
— Мальчику или девочке?
— Мальчику.
Мишек упаковали. Вначале в папиросную бумагу, а затем в подарочную, с цветами, сверху еще украсили голубой ленточкой. Нелли пришла домой. Поставила чай и села за стол. И все тянула, не открывала сверток, наконец достала медвежат и пошла в комнату, где Габи спал как ангелок, наслаждаясь дневным сном. Она расцепила его ручки. Они неподатливы, сопротивляются, спинка изгибается. Она вложила игрушки в его пальчики и придерживала их сверху руками до тех пор, пока не удостоверилась, что его отвращение перед неизвестным, перед пустотой, свободой стало проходить. Когда наконец она неслышно отступила назад, перед глазами у нее все еще стоял младенец, размахивающий ручонками — в каждой по игрушке.
С тех пор он не расставался с этими мишками. Какая блестящая идея! Ребенок рос с этими мишками, то и дело кожа его соприкасалась с искусственным мехом их шкурки, узнавала реальные факты — тепло, мягкость — и одобряла их. Ну и находка! Как все радовались на пятимесячного малыша, который, лежа на спине в манеже, издавал странные звуки, приветствуя своих мишек! Каким трогательным казался этот красивый малыш знакомым при встрече на улице или в магазине, когда, пригнувшись в своей прогулочной коляске, он прижимал их к груди и, казалось, был целиком захвачен ими или один Бог ведает чем еще, потому что, сколько бы ни тыкали его пальцем в живот или щипали за щечку, сколько бы ни совали конфет и печенья, он не выходил из состояния сосредоточенности и всегда смотрел в одну точку, куда-то прямо перед собой.
Даже врач смеялся. По-отечески смеялся. Тот самый врач, на консультацию к которому Нелли пришла полтора года спустя, когда ее сын по-прежнему не умел ползать, ходить и говорить. Сразу почувствовав, что мать неопытна и чересчур тревожна, он сказал: «Некоторые дети не так быстро развиваются».
Она кивнула — ребенок сидел у нее на коленях — и посмотрела в окно. Все окна в кабинете были открыты. Она увидела залитый солнцем сад с посыпанными гравием дорожками, кустами жасмина и павлинами, которые волочили за собой наполовину распущенные хвосты.
У нее в комнатах, в ее доме, даже у нее на руках — всегда и везде этот маленький пришелец, не замечающий различия между миром и собой. Он сидит на полу и играет, открывается дверь, и мгновенно наступает смятение, он принимается скулить по-собачьи. Она несет его на руках, спускаясь вниз по лестнице. К тому, что стены удаляются, а пространство внизу, там, где заворачивает коридор, кружится, он уже привык, но вот его ставят на пол и отпускают, а мама уходит; дрожа от страха, он наблюдает, как удаляются его — ее ноги, его — ее тело, прикрытое голубой юбкой. Как так получается, что с помощью своих сверхчувствительных антенн удается уловить ножки стола, ковер на полу, корзину для мусора, сверкающий каминный экран, что угодно, только не себя — неподвижную точку во всем этом хаосе?
Ладно, она позаботится о том, чтобы в этом доме никогда ничего не переставляли, ни одного цветочного горшка. Ему и так приходится мириться с немалыми катаклизмами. Движение света и людей, завывание ветра и пылесоса, замена молочного питания на кашку из хлеба пополам с размятым бананом; стрижка волос приводит его в отчаяние, выбивает на многие часы из колеи. Нелли мурлычет себе под нос его имя, он же, устав от собственного рева, спит в кроватке, стонет, скрипит зубами во сне.
Но тем не менее он развивается. Ему уже почти три, и он уже может сидеть прямо, а иногда, правда, с большим трудом, и стоять. Присев рядом с ним на колени, она подает ему деревянные кубики, которые он ощупывает руками и языком, он решился выпустить из рук медвежат, они лежат тут же неподалеку. Она видит, как вспотело его лицо, он увлечен игрой — схватить, полизать, отложить в сторону, снова схватить… он готов продолжать ее до бесконечности. Понятия времени, его отрезков ничего ему не говорят. То, что одно событие следует за другим, никогда не бросается ему в глаза. Зачем давать знак, что ты голоден? И как: плакать? Протягивать руки?
Вскоре после того, как он научился ходить, он начал говорить. В один прекрасный день мешанина гортанных звуков неожиданно вылилась в два четких слога.
— Квар-тал, — сказал Габи.
Нелли сидела за столом. Не отрывая локтя от газеты, она подняла глаза, он стоял посреди комнаты, очаровательный малыш в новых башмачках, еще раз спокойно повторил: «Квартал», плюхнулся на ковер и, задрав головку, стал раскачиваться взад-вперед, заикаясь произнося слоги, которые ничем не напоминали язык его родителей. Нелли тогда подумала, что ей померещилось.
Когда она играла с ним днем, он вдруг сказал:
— Ни нада.
Она замерла с мячом в руках, глядя на него.
Не обращая на нее внимания, он решительно двинулся в противоположный угол комнаты, спотыкаясь при каждом шаге.
— Ну, ни-ни надо же, — сказал он хрустальной вазе и рассмеялся.
С тех пор дело пошло быстрее. За несколько недель он научился говорить практически все. «Привет, Габи». «Пожалуйста, Габи». «Габи хочет гулять?» Он легко повторял за ней фразы. «Ну, не надо». «Посмотри на меня». Она привыкла к его попугаячьему голоску. Порой он сидел и безучастно смотрел перед собой и вдруг произносил: «гравюра» или же «пунктуальный», «операция», «грязный»… Ему это, вероятно, доставляет удовольствие, думала Нелли. Слова развлекают его или же он просто принимает их так же, как принимает всякие фигуры и формы, раз уж они есть на свете?
Наступило лето. Габи не хотел выходить на солнце, плакал и закрывал глаза. В затененной маркизами гостиной она наблюдала, как он преодолевает расстояние от двери до стены. Она видела, с каким трудом ему дается каждый шаг, и думала примерно следующее: «Он начал говорить, потому что начал ходить. Должно быть, именно поэтому. Ходьба дала импульс его мозгам. Как быстро теперь пошло дело! Он наверстывает упущенное, ходит, разговаривает: поскольку пространство все же необходимо как-то упорядочить, он должен научиться называть вещи по имени. Скоро я буду рассказывать ему сказки, показывать картинки, читать. Как здорово! Он ходит, говорит, мне кажется, он скоро будет летать. Иногда мне это именно так и представляется: слова способны лететь по воздуху, через моря, через века, туда и обратно. Порой мне кажется, что слова — это крылья людей».
Как все нормальные люди, в то лето они поехали семьей в отпуск во Францию. «Почему бы и нет, — сказал сотрудник медицинской службы. — Даже если ребенок у вас слабоумный, не отказывайте себе в маленьких семейных радостях». Они поехали навестить своих старых друзей в Севеннах. Хутор на горе. Заросли тутовника. Это было великолепное лето с запахом дикого майорана и свежей побелки при пробуждении, с вечерами на воздухе — сидели за столом и пили вино до глубокой ночи, пока Габи тихо и мирно качался с Магдой на качелях. «Давайте все же попробуем определить его в подготовительный класс», — сказал все тот же сотрудник в начале сентября.
Эта затея не принесла большого успеха. Габи, хорошенький пухлый мальчик в симпатичном костюмчике, как только попал в группу, не сдвинулся с места, не произнес ни слова и только шипел, как кошка, когда к нему приближался кто-нибудь из детей. Конечно, никто не против его присутствия. Давайте наберемся терпения. В конце концов, когда-нибудь он привыкнет к себе подобным! Два года подряд Габи проводил первую половину дня в уголке с кубиками, погруженный в молчание и игнорирующий всякое вмешательство извне.
Травля началась, когда он уже был в школе «для детей с серьезными трудностями в учебе». Дауны и неимоверно вымахавшие олигофрены не могли взять в толк, что это за мальчик, который всегда молчит, всегда раскачивает корпус и отпускает своих ставших серыми мишек, только если хочет порисовать, а позднее еще и что-то написать.
— Он ненавидит цифру «семь», — сказал учитель матери.
Нелли взяла листочки бумаги домой и рассматривала вместе с Габи строчки цифр. Выяснилось, что «семерка» дразнит его своим нахальным, угрожающим язычком.
Перевод в интернат оказался правильным решением. Габи приноровился ко времени, когда за ним приходит такси: 8.05, привык к обеду, который накрывали на столе с жаропрочным покрытием: картофель, салат, тефтели, — знал время, когда на такси его забирали домой: 16.35. Он больше не шипел, в прошлом остались слезы. В здании интерната, окруженном деревьями, умственно отсталые юного возраста занимались гимнастикой, выполняли работы по дереву или же сидели, тупо уткнувшись в экран. Им ничуть не мешал ребенок, который целые часы проводил за тем, например, что простукивал радиатор отопления. И все же это был особый случай. Педагоги начали интересоваться им, когда выяснилось, что он рисует, читает и пишет, а однажды во время обеда без единой ошибки процитировал инструкцию для посетителей.
Нелли ходила по врачам, ей называли разные диагнозы. Слабоумный. Шизофреник. Врожденное повреждение ствола головного мозга. Часто ей говорили то, что она уже знала. Ребенок совсем не осознает происходящее. Он как бы с другой планеты, с такой планеты, где не действуют наши законы пространства, времени и изменчивости материи. Стул осознается как знакомый предмет, только если он стоит на том же месте. Событие узнаваемо, только если приходит всегда в одно и то же время. Глаза, уши, нос, рот, кожа — по этим важнейшим каналам восприятия в его мозг поступают сигналы, которые он не в состоянии идентифицировать…
Ему исполнилось восемь. Иногда он казался ей на удивление сообразительным. Проблему неприятной для него церемонии пожатия рук и поцелуев он разрешил просто: демонстрируя отличные манеры, входил в гостиную с вазой печенья, лишь когда все садились пить кофе. Характер его игр в это время тоже изменился. Любовь к складыванию панно из кусочков, многочасовое изучение карт и выкроек уступили место страсти к прогнозам погоды, метеодиаграммам и в особенности ко всему, что связано с луной и звездами. Мальчик, от природы не различавший «сейчас» и «вскоре», «здесь» и «там», начал рассуждать о длине световых лет.
С помощью маленького 68-миллиметрового рефрактора можно проводить интересные наблюдения. В ясные ночи Габи более отчетливо, чем сам Галилей когда-то, наблюдает спутники Юпитера, он находит немало звезд Млечного Пути, видит звездное скопление Плеяды и может даже без особого напряжения различить двойные звезды в созвездиях Дракона и Близнецов. Место для наблюдения у него удобное, но пространственно ограниченное, потому что Габи отказывается переставлять прибор с ковра под окном на чердаке.
Когда однажды октябрьским вечером он схватил Магду за руку и, не говоря ни слова, поднялся вместе с ней по двум лестницам на чердак, у него еще не было телескопа, даже бинокля не было. Пока внизу открывали вино и обсуждали изящество коммерческих сделок, эти двое, должно быть, смотрели в открытое окно на небосвод, который в тот вечер был необыкновенно чистым, с каждой минутой становился все чище, за горящими точками вспыхивали все новые и новые мерцающие пятна, небесные тела, и, вероятно, именно тогда Магда впервые назвала вслух два созвездия, которые знают все и всегда.
— Большая Медведица. Малая Медведица.
У Габи, должно быть, на миг перехватило дыхание. Скорей всего, он обрадовался совпадению.
Вскоре после этого случая в доме появились учебники, журналы и проспекты. Нелли была рада. Ей нравилось наблюдать, как ее лучшая подруга склоняется над картами звездного неба вместе с ее сыном и обсуждает с ним знаки зодиака. Когда Магда переводила для него зарубежные статьи и аккуратно записывала перевод в общую тетрадь, Габи смотрел, как ее рука, пухленькая белая женская рука, оставляла за собой на странице цепочки букв. В такие минуты они были настоящими друзьями. Нелли считала, что и ей здесь отводится достойное место, ведь Габи после очередного сеанса входил в кухню бледный, с повисшей на подбородке капелькой слюны и говорил: «Самый большой в мире оптический телескоп, шестьсот сантиметров, находится в обсерватории Зеленчукская на Кавказе».
Эрик купил ему бинокль. Желая научиться пользоваться прибором, Габи сидел за столом рядом с отцом, слушал и кивал до тех пор, пока текст инструкции по применению не совпал с линзами, кольцами настройки и вращающими их пальцами. Однако характер лунной поверхности он обсуждал только с Магдой.
— Наверное, это Южное полушарие, — сказала она, облокотившись о подоконник окна на чердаке.
Она передала ему бинокль.
— Бросаются в глаза кратеры, — сказал он чуть позже.
— Да. Интересно, какого они размера?
— Самые маленькие — примерно семь километров.
— Видишь то темное пятно?
— Это Море Дождей.
Через год на фирме «Ганимед» заказали телескоп. Элегантный прибор появился в доме дождливым февральским днем. Эрик достал завернутые в бумагу составные части, собрал все воедино и провел испытание. Выяснилось, что доставленная в комплекте тренога стоит на полу неустойчиво, и Эрик трудился все выходные, чтобы как следует установить опорный штатив весом в двадцать пять килограммов. Габи все время вежливо ждал, до тех пор пока отец не установил конструкцию под самой крышей — Эрик работал тщательно, терпеливо, подавляя ни к чему не ведущий энтузиазм: «Ну, Габи, будем надеяться, что погода прояснится!» Габи начал программу исследований лишь тогда, когда за отцом закрылась дверь, — никто не должен был ничего знать, даже Магда.
Под глазами у него пролегли круги. Кожа пошла пятнами. За столом он разглагольствовал о составе звезд. Нелли сумела побороть свою озабоченность тем, что он не спит по ночам.
Может, не стоит пытаться залезть к человеку в душу, такая мысль часто приходила ей в голову в этот период. Каждый человек — загадка, прими это как есть; если уж на то пошло, Габи легче понять, чем кого бы то ни было. Помнишь его попугайский период? Все началось с книжки с цветными картинками, каких попугаев там только не было, ты дала ее ему, и за неделю он прожужжал тебе все уши, желая получить самого лучшего говорящего попугая, пепельно-серую птицу из Африки. Вскоре все бытовые предметы в доме стали напоминать ему о форме черепа такого попугая, его крыльях или закрученных назад когтях, кроме того, он соглашался носить только такую одежду, которая напоминала бы его оперение, конечно же, такие вещи было нетрудно подобрать.
Ты помнишь, как порой смотрела на летнее вечернее небо и думала: «Может быть, австралийский какаду?» Наконец Эрик принес ему великолепного волнистого попугайчика. Помнишь ты, как, до глубины души пораженный, он стоял и смотрел молча на птицу в клетке, на нечистоты, которые она в ней оставляла, только под вечер он вновь пожелал что-то сказать: «Попугаи улетают куда захотят», — помнишь, ты тогда поняла, что он имел в виду?
Теперь он пользуется иным кодом. Летняя ночь, окно открыто, глаз приник к линзе с двухсоткратным увеличением. Во всем этом, в общем-то, есть логика. Ты входишь в его комнату, ему это нисколько не мешает, не замечая тебя, не делая тебе этой уступки, он с дикой сосредоточенностью вглядывается в Луну. Созерцание непонятного. Ты смотришь на его ботинки и на его шерстяной пиджачок и совершенно серьезно думаешь про себя: я обязательно почищу ему ботинки, а пиджак сдам в химчистку.
В ту пору ей нравилось отвечать на его монологи. Когда, изложив свой отчет о взрыве суперновой, он замолкал, ожидая, пока подадут чай с его любимыми коричными бисквитами, с маленькими вафлями — он так обожал сладкое! — Нелли сама начинала испытывать желание немного поговорить, прислушивалась к вою ветра, который никогда не унимался здесь, на дюне, рассказывая все по порядку: какой-нибудь забавный случай из своего или из его детства, неважно, что именно было в центре повествования — случай лунатизма или чей-нибудь любимый дядя. Почему бы не доставить себе удовольствие такой вот односторонней доверительной беседой?
Искусственное освещение. Звон колокольчика над входной дверью и покупатель, не забывающий вытереть ноги перед тем, как войти. Она нигде не чувствует себя лучше, чем здесь, в своем магазине у подножия дюны, украшенной декоративными фонариками и спускающейся прямо к морю. По широкой набережной прогуливаются отдыхающие. Летом их целые тучи, они шумные и черные от загара, зимой, прохаживаясь здесь, они молча борются с ветром. То и дело кто-нибудь из приезжих поддается внезапному порыву продвинуться к краю тротуара, поближе к барам и магазинам. Тогда открывается входная дверь, и Нелли предупредительно встречает вошедшего. Ей знакомо это легкое замешательство, охватывающее покупателя, его удивление, когда меньше чем в ста метрах от моря в одно мгновенье бывает положен предел власти жестокого солнца и соли и он оказывается в легко обозримом мире золота, серебра и хрусталя.
«Что-нибудь в подарок жене». «Подарок для мамы». «У вас есть что-нибудь подходящее для мужчины?» — обращаются к ней покупатели.
Нелли задумывается, затем утвердительно кивает. У нее всегда есть решение. На стеклянной поверхности прилавка появляется синий бархатный футляр.
С тех пор как Габи четыре раза в неделю стал работать в мастерской для инвалидов, Нелли работает продавщицей в своем собственном магазине. Как раз в то время управляющий решил основать собственное дело. Быстро нашли девушку для работы на полставки на подхвате, и Нелли приняла решение. Она купила несколько дорогих английских костюмов и сделала модную прическу. Разумеется, Габи не потерпел никакого ущерба. Она садится в машину и едет в магазин лишь после того, как он в четверть девятого покидает дом — теперь он ездит самостоятельно на автобусе. После того как пробьет девять, она садится пить кофе, заградительный щит перед дверью уже забран наверх, стекло протерто замшей, смоченной спиртом. Очень редко первый покупатель появляется раньше десяти.
Не скучает ли она по безмолвным, бесконечно тянущимся дням? По своему директорству в доме, по цветам и мыслям, что приходили ей в голову в самые неожиданные минуты?.. Вчера он опять напомнил мне слепого старичка… Нет, на самом деле мало что изменилось. Устанавливает ли она на витрине часы с маятником, открывает ли футляр, в котором лежат старинные булавки для галстука, и при этом не дает никакого повода подумать, что она беспокоится еще о чем-либо, кроме как о своей сомневающейся покупательнице, внезапно в ее памяти возникает лицо, уже целую вечность для нее самое родное, — щеки бледные, ввалившиеся, глаза после бессонной ночи еще более тусклые, чем обычно, сегодня, готова поспорить, ночь была ясная, видно было луну, звезды, ведь взгляните только, какая прекрасная сейчас погода… Ах, до чего же у него всегда серьезный вид!
Ее покупательница все еще сомневалась. Нелли видела на лице женщины озабоченность. Так бывало всегда. Всякий, кто заходил сюда, был захвачен идеей купить что-нибудь прекрасное, какой-нибудь предмет, на который нередко месяц за месяцем откладывал деньги и который должен был олицетворять собой не только суть любимой, но и отличный вкус и распрекрасный нрав дарителя. Ни единый предмет из покидавших ее магазин не повторял предыдущий.
Женщина перевела взгляд с булавок на Нелли и спросила:
— Какая вам больше нравится? С круглым камнем или с овальным?
Нелли одну за другой достала из бархата булавки. Она разложила их на ладони для сравнения.
— Я бы лично выбрала овальную.
Женщина чуть склонила голову набок. Глубоко вздохнула.
— Тогда я беру эту.
— Хорошо. Я ее для вас очень красиво запакую.
Нелли одарила покупательницу улыбкой, полной сердечного участия.
Не имеет смысла дольше лежать. Сегодняшний день наступит, пройдет и станет просто еще одним беспокойным днем, подобным двум-трем предыдущим. Уже почти полдевятого. Если я сейчас не встану, у меня целый день будет головная боль и, когда вскоре я усядусь в первом ряду в церкви, плывущие перед глазами черные круги помешают мне разглядеть Магду, вспомнить ее лицо и красивые белокурые волосы, как это не удавалось мне целую неделю: наваждение какое-то, всю эту неделю Магда была не Магдой, а просто неизвестной женщиной, и с ней произошло такое, во что невозможно поверить.
Нелли выбирается из постели, идет к слегка колышущимся шторам и раскрывает их. День сегодня дождливый. От струй воздуха, которые попадают в комнату, у нее мурашки бегут по телу. Это то, что надо, пора встряхнуться как следует. Она отступает в сторону от серого пейзажа, потягивается, зевает, спускает с плеч бретельки и подхватывает соскользнувшую рубашку ногой. Смотрит на себя в зеркало, видит мешки под глазами. Она находит, что выглядит ужасно, что глаза у нее бегают, и это ей совсем не нравится. Она зачерпывает двумя руками воду из умывальника и плещет себе в лицо. Вдруг ее осенило: надену темно-синее платье. Она роется в шкафу, находит шелковое платье, которое не носила уже несколько лет. Длинные рукава застегиваются у кисти на пуговки, юбка чересчур прямая, на какую-то долю секунды она вспомнила воскресные дни в юности: нарядилась, как велели, но чувствуешь себя не в своей тарелке. Пойду позавтракаю, думает она, посмотрю, куда подевались Эрик и Габи.
Она поднимает голову, прислушиваясь. С улицы доносится лай. Это пес Магды Анатоль, его отчаянный лай всегда меня раздражал. Она выглядывает в окно и видит на террасе Эрика с тремя собаками. Они что, ходили на прогулку в дюны? Все они кажутся какими-то измочаленными. Анатоля я еще могу оставить, если понадобится, даже насовсем. Но этих маленьких дряней?
Ей не удается так запросто, раз — и готово, оторвать взгляд от мужа и трех собак. Вся группа излучает мистическое единение. Она посмотрела на когтистые лапки и львиные мордочки собачек пекинес, на позу безнадежного ожидания, которую принял черный терьер, и, наконец, на своего мужа. Эрик сидит, скрючившись, на выступе балюстрады, штанины брюк засунуты в сапоги. Удивляясь, она приходит к следующему выводу: он очень, очень сильно подавлен! И такой уже с понедельника. Вот он немного наклонился вперед. Сложил губы трубочкой и вскинул брови. За все время их супружества ей не часто приходилось видеть его таким. Он поднимает глаза и, потрясенный, открывает рот: в небе парит чайка. Эрик совершенно вышел из строя, с тех пор как обнаружил в понедельник эту кошмарную пару: Роберта, друга детства, ставшего убийцей-маньяком, и Магду, женщину, которая, насколько мне известно, ему никогда особенно не нравилась, в самом нелепом виде, в котором только может быть человек, — мертвой.
Что там в действительности произошло, наверное, никто никогда не узнает. Идет расследование. Но некоторые факты уже установлены. Трагедия — убийство — произошла в начале ночи, когда все еще стояла невыносимая духота, а гроза, которая вот уже несколько часов кряду висела над поселком, одному Богу известно почему, задерживалась.
Мы, то есть Эрик и я, в тот вечер были у них в гостях, проговорили, наверное, часов до одиннадцати, сидели на улице, на площадке перед кухней. Роберт был мрачен и молчалив, почти что груб, как и обычно с ним это бывало в последнее время. Он почти никак себя не проявлял, только пил, потел и смотрел в сторону деревьев на Старой Морской улице, на каштаны, кроны которых, казалось, в сумерках становились все гуще и тяжеловесней. Я тоже места себе не находила в этой давящей атмосфере, можно было подумать, что приближающаяся ночь постепенно выдавливает из воздуха весь кислород.
Единственной среди нас, кто вел себя как ни в чем не бывало, оставалась Магда — свежая, оживленная, она каждый раз извинялась за пустой по ее недосмотру бокал. «Как там Габи? — спрашивала она. — Наверное, страдает от жары? Вчера мы написали в обсерваторию Питтсбурга, интересно, каков будет ответ?» На ней был очень короткий сарафанчик, ноги блестели от крема для загара, ногти на ногах намазаны лаком. Помнится, ее манера себя вести меня раздражала, возможно, я просто слишком устала, была как выжатый лимон, во всяком случае, вела себя не слишком-то любезно и обрадовалась, когда Эрик поднялся с места, чтобы идти домой. Роберт не отреагировал на наше прощание, только закрыл глаза да поднес ко рту почти догоревший окурок. Магда проводила нас до калитки. Она наклонилась, открывая ее, — волосы упали ей на плечи — и выпустила нас. Последней я видела ее руку, она махала нам на прощание, выделяясь в свете уличного фонаря белым пятном на фоне деревьев.
Доказано также, что после нашего ухода они еще немного посидели, все там же, в неоновом свете, открыли новую пачку сигарет, ее обнаружили утром на неубранной террасе вместе с разбитыми стаканами. Входная дверь оставалась незапертой. Собака, промокшая до нитки, бродила по саду. В какой-то момент они поднялись наверх, в коридоре и в спальне продолжал гореть свет. И вот те мгновения, вокруг которых, весь сыр-бор, мгновения, каждое из которых взятое в отдельности, может показаться причудливым, нелогичным и даже отчасти инфантильным, но вместе они составляют неотвратимую судьбу. Как мне кажется, Магда так до самого конца и не открыла рта.
Больше всего удивляет орудие убийства. Наверное, Роберт, улучив минуту, спустился вниз и выудил эту вещь из шкафа со всяким старьем. Тибетский кинжал, возможно, освященный, возможно, проклятый, который когда-то лежал на столе у его отца в качестве ножа для писем. Элегантный предмет, длинный, узкий, острый, как скальпель, не произвел впечатления на Роберта и Магду, они его забросили и забыли. Магда умерла не сразу, она еще попыталась сползти с кровати. С тяжелыми ранами в области сердца и легких, смертельно бледная, она соскользнула на пол, удивляясь густой, теплой, липкой влаге, что пропитывала ее нижнюю юбку. В попытке перевернуться она вытянула вперед руку и сразу закашлялась. Почувствовала странную пустоту и легкость в голове и закрыла глаза. Медленно, но неотвратимо подкралась тишина. Даже с улицы не доносилось ни звука. И вот разразилась гроза. С театральностью, в которую сам не верил, Роберт попытался перерезать себе вены.
Жить бок о бок с женщиной-загадкой, которая, оставаясь всегда в отличном расположении духа, расчесывает волосы и убирается в доме… Когда он возвращается домой, она хочет узнать все подробности о сделках на АО «Ноорт», а чуть позже за столом, за бокалом вина, она болтает, не остановишь, о том, как прошел день у нее: купила туфли, переводила статью по аэродинамике, плакала, потрясенная сообщением из газеты в рубрике «Зарубежные новости». Постепенно ситуация становится невыносимой. Своим молчанием она испытывает его терпение. Оно сводит его с ума, заставляет беситься от злости. Он все больше убеждается в том, что, если не сумеет разрушить это молчание, если ему не удастся восстановить эти два исчезнувших года, проникнуть в их тайну и найти им место в своей картине мира, жизнь ему будет не в жизнь.
Ее отстраненность… холодность… эту возмутительную наглость не прошибешь!..
В 1972 году, где-то под Рождество, она впервые узнала о новом методе лечения, Габи тогда исполнилось девять лет. Результаты были ошеломляющие. Дети, которые до этого никогда не смотрели своим матерям в глаза, улыбались им, ощупывали их губы, подражали их гримасам.
Вскоре она уже сидела в приемной у врача вместе с Габи, который шипел и размахивал руками. За окном шел снег, а здесь, внутри, росли тропические растения. Ее учащенный пульс стал приходить в норму по мере того, как она слушала объяснение женщины-психолога, изучившей этот метод лечения в Америке. Считается, что ребенок, которому в первые после родов часы мать не посмотрела в глаза — не думайте, что новорожденные слепы, — и не погладила, очень спокойно и нежно, по грудке, животику, голове и спинке, — такой малыш чувствует себя отверженным себе подобными существами и возвращается в мир неодушевленных предметов.
К лечению приступили на той же неделе: Нелли обнимает, очень крепко, свое дитя. Она лежит на матраце в полутемной комнате, сняв туфли, в расстегнутой блузке, и с силой тянет мальчика к себе, он упирается. Почти голый, в одних трусах, он изгибает спину, вытягивает ноги, выкручивается, принимая самые невероятные позы. Она не сдается. Неважно, откуда это берется — она слышит скрежет зубов, видит испуганное выражение на детском лице: ах! ему страшно! — она снова применяет силу. Чтобы справиться с его окрепшим телом, она заводит ему руки за спину, выворачивает их так, что ему больно. Ей жалко его, ее любовь не убавилась ни на гран, но агрессия, присущая ей страсть к подавлению, почуяла запах матраца, замкнутого пространства, страха и безошибочно узнала поле своего сражения.
Ей посоветовали не отступать. Держитесь, пока ваш ребенок не сдастся, не начнет ластиться к вам, не посмотрит впервые в жизни вам в глаза, вам нельзя отступать. Нелли слушала и кивала в знак согласия. Теория о холодных женщинах, потерпевших фиаско в материнстве, оглушила ее. Дети такие ранимые! Не болтайте с посторонними во время кормления, ребенка пугает ваш одноглазый профиль, не смотрите также телевизор, только все ваше лицо целиком, с двумя глазами кажется ребенку защитой. Что еще оставалось Нелли, как только молча кивать и пытаться спасти то, что еще можно было спасти?
— Метод навязанной ласки не более жесток, чем спасение ребенка из-под колес автомобиля.
Нелли смотрела на женщину-психолога, лицо которой было спокойно, как гладь пруда в безветренную погоду. Она сглотнула слюну, покрутила свои кольца на пальцах и согласилась с ее предложением силой доказывать сыну, что его окружает теплый и нежный мир, полный материнской ласки.
Все это продолжалось час или полтора, ее одежда прилипала к телу, Габи тоже страшно потел. Сдался ли он? Иногда ей удавалось высвободить одну руку, это было важно, теперь она могла, откинув его голову назад, гладить его по волосам, шептать ему, какой он хороший, как все его любят. Неистовство продолжалось. Исход борьбы оставался неясен. Каждые три дня их снова ждали на приеме у специалиста. Однажды, когда она с отработанной сноровкой прижимала его лицо к своей шее, она почувствовала, что мышцы его плеч размякли. Дыхание стало легким, как у птички. Она отпустила его, и он покорно прижался к ней, потом перевернулся на бок. Полная радостных надежа, она, приобняв, склонилась над ним. И чуть не закричала. Его лицо, окаменевшее, с закрытыми глазами, напоминало ей своим выражением маленькую египетскую мумию. Это длилось всего одну секунду. Она и глазом не успела моргнуть, как он уже принял хорошо знакомую ей позу: пальцы переплетены, колени подтянуты к животу. Рот раскрылся. Он спал.
Она идет из комнаты в кухню. Непривычно, что приходится проводить целый час просто так, в ожидании. Похороны состоятся в полодиннадцатого. Все ее действия, какими бы незначительными они ни казались, на самом деле окрашены этим событием. Она ставит кофе, поливает комнатные растения, разбирает, не торопясь, почту — почему бы и нет? — времени полно, даже больше, чем следует. Почему бы, к примеру, не рассмотреть сосну за домом, ее ствол, уродливые нижние ветки, и не вспомнить заодно свои собственные детские ссадины на ногах, такие мокрые, клейкие? Она отводит взгляд. Слева Эрик занят вычесыванием собак. Чуть подальше стоит шезлонг. Ветер шелестит газетой, которую прибило к зарослям доживающего свой век сухого дрока. Кусочек синего неба наводит ее на размышления метафизического свойства: существует ли Бог, существует ли вечность, и если да, то где?
Посреди комнаты сидит Габи в своем черном костюме. «Хочешь кофе?» — спрашивает она. «Да». Ее ничуть не смущает его нежелание говорить. Когда она подает ему кружку, он, продолжая рассматривать сферической формы центральную ножку стола, протягивает руку, как слепой. Чтобы справиться со всем ходом сегодняшнего дня, выбивающимся из правил, нарушающим привычный ритм, привычную логику, он должен суметь собрать разбегающиеся мысли. Она некоторое время стоит рядом. О чем ты думаешь? Наморщив сосредоточенно лоб, он прихлебывает кофе из кружки.
Обычно в этот час он бывает в своей мастерской. Большой зал, верстаки, искусственное освещение. Окруженный «коллегами», у которых тоже мозги барахлят, он сидит за пишущей машинкой и производит полезную работу. Увлекательное занятие. Габи нравится, когда его пальцы, длинные, белые, с чуть загнутыми кверху кончиками, бегают по клавишам, а глаза считывают информацию с книжки с расписанием поездов или с какой-нибудь официальной брошюры. Он печатает быстро и без ошибок. Его ничуть не волнует то, что устройство обращает буквы в шрифт Брайля. Все, что попалось Габи на глаза, в будущем при помощи пальцев узнает слепой. Стук пишущей машинки приятным отзвуком отдается в его голове. Рядом с ним сидит дебил азиатского происхождения. Вскоре часы пробьют двенадцать, и в зал вкатят тележку с бутербродами и супом. Ему это без разницы. То, что цифры, слова, печатные знаки перейдут из его рук в другие руки, его не особенно волнует.
Он не страдает никаким психозом, ей это уже давно известно. Он не охвачен злобой. Прошли те времена! Перст, указующий на мать, больше не в ходу, никто больше не говорит о гигантских грудях, перекрывших доступ воздуху в крошечный носик сосунка и испугавших ребенка на всю жизнь. Нелли смотрит на сына, который сидит и ждет, как всегда, замкнутый, как всегда, потерянный. Новые теории кажутся куда более правдоподобными. У детей такого типа имеется повреждение в мозгу. Они кусают свои руки, дергают себя за уши, смотрят на солнце, не зажмуриваясь. Такого рода дети пренебрегают древними правилами самосохранения.
Да, думает она, но все же сколь многому удалось его научить! Он разговаривает, ест и одевается сам, определяет время, читает, пишет, покупает себе в автобусе билет, здоровается за руку и называет свое имя. Иногда, не понимая, о чем я его прошу, он выполняет для меня какое-нибудь поручение. «Сунь эту записку Магде в почтовый ящик», — прошу его я, и он исчезает. Но что это? После долгого отсутствия он возвращается, а записка по-прежнему у него в руках. «Ее не было дома, она не смогла бы ее прочитать, я очень долго стоял и смотрел в окно, но нет, ее там не было». Его глаза безразлично скользят по моему лицу, затем взгляд направляется в сторону, он обнаружил консервный нож, схватил его и стал вращать винт. Я молчу. Что можно на это сказать? В его мозгу, состоящем из миллиардов клеток, есть отклонение, которое не измеришь и, уж подавно, не исправишь. Сказать тут можно только одно: я буду его кормить, согревать, защищать от дождя, непогоды, бранных слов и, насколько это в моих силах, постараюсь его пережить.
Эрик вошел в дом и привел трех отлично вычесанных собак с влажной шерстью. Когда он стягивает с себя сапоги, Нелли замечает у него на лице все то же выражение сдержанного удивления, он поднимает глаза — зрачки у него с булавочную головку.
— Пора бы нам идти, — говорит он.
Она кивает и поворачивается к плите, наливает кофе и с сигаретой в уголке рта несет две полные чашки на стол у окна на застекленной веранде.
— Ты идешь? — спрашивает она.
Она испытывает нечто похожее на сочувствие, неясный дружеский порыв, ей бы действительно хотелось вернуть ему спокойствие.
Они молча сидят рядом — Эрик пьет кофе, втянув голову в плечи, — и оба смотрят на дождливое небо с парящими в нем птицами, на взбирающуюся вверх и вновь сбегающую вниз дюну, покрытую густой растительностью, на дома, водонапорную башню, на табличку-указатель «К морю» и на узор выложенной булыжником мостовой, что наполовину засыпана песком и во многих местах выщерблена, — по ней сейчас идет и катит на велосипедах довольно много людей, проезжает значительно больше машин, чем обычно в этот час и в это время года в этом поселке на берегу моря, по-прежнему гостеприимном, несмотря на растущий и все более набирающий силу туризм.
— Наверное, будет много народу, — говорит Нелли.
Да, наверное, и в самом деле вскоре будет многолюдно. Мы пойдем в процессии, провожая ее, вместе со всеми от морга к церкви, смакуя свое глубокое горе, скорбь по ней, вспоминая, какая она была симпатичная, как приятно было ее видеть, и с долей легкого удивления постараемся вычеркнуть из памяти, напрочь забыть дни, когда мы едва здоровались с ней, как истуканы, холодно обслуживали ее в магазинах и в лучшем случае лишь изредка, на минутку останавливались, делая над собой величайшее усилие, чтобы погладить ее собаку. Скоро все мы пойдем следом за ней, метр за метром, по дороге, которая у каждого из нас перед глазами, но от этого не становится понятнее, все мы пойдем к рыбачьей церквушке, так красиво расположившейся на улице Фоорстраат, чуть наискосок на запад, возле самого моря, и в замкнутом пространстве внутри ее побеленных стен будем слушать колокольный перезвон, по которому можно понять, какого рода покойников здесь обычно оплакивают — тех, на ком оставили отметины соль, водоросли и обломки погибших кораблей.
— Она умерла не своей смертью? — спросил на днях Габи.
«Нет», — сказала я и вынуждена была все ему рассказать. «Как убита?» «Ножом». «Каким ножом?» «Кинжалом». «Чей кинжал?» «Ну, в общем-то, отца Роберта». «Откуда он его взял?» «Этого я не знаю, кинжал был из Тибета». «Тибет?» И — хочешь не хочешь — пришлось показать ему страну, вначале на карте в атласе, а потом в энциклопедии. Он начал с чтения статьи в энциклопедии «Винклер Принс». А затем до позднего вечера просидел, склонившись над картой.
Сигарета у меня догорела. Эрик вопросительно смотрит на меня, я киваю. Через несколько минут все мы втроем начнем спускаться вниз по дюне. Как будет вести себя Габи вскоре, когда сядет на стул в первом ряду, где нам отведены места? Никому не под силу заставить его лицо принять соответствующее случаю выражение. Ритуальные слезы прощанья ему неизвестны. Почему его должна мучить совесть? Сидя посредине, между мной и Эриком, он будет с интересом следить за разворачивающимся действом. И, неистово раскачиваясь туда-сюда, будет представлять себе неподвижность Магды, ее строгое уединение там, в темноте, под цветами, и будет по-своему печалиться о ней, возможно, даже более искренне, чем самые близкие.
Она приходит по субботам. Поговорив с мамой, иногда в спальне, иногда на кухне, она здоровается со мной, то с улыбкой, то серьезно, мои силы удваиваются: суббота — это день, когда я узнаю новости и становлюсь мудрее. Я отдаю ей почту, она берет ее и подпирает кулаком щеку — морщинки и реснички, запах мыла. Она открывает журнал, листает, я вижу ее рукав, ее ладонь, лежащую на странице, открыто именно там, где нужно, — мы садимся за стол. Молчание, до краев полное радости. Я смотрю внимательно, но без понятия на английские слова, переплетаю пальцы и жду, пока она перетасует буквы в голове, переключив систему, это происходит довольно быстро. Потом она разговаривает. Без запинки перечисляет, «что», «где» и «когда», говорит, как называются уникальные светила, те, что поддаются измерению. Немезида — это слабая звезда-карлик, которая каждые тридцать миллионов лет вторгается в нашу солнечную систему. Я чуть-чуть ерзаю на стуле. Кончик языка у меня высовывается изо рта, когда она, по моей просьбе, записывает для меня в тетрадку массу всевозможных физических данных… сила притяжения пульсара… нейтронная звезда имеет… она пишет, я испытываю наслаждение, от ее руки большая польза.
Она мне подруга? — такой вопрос я задал однажды маме. Да. Что от меня требуется? Купи ей цветы. Я испугался: где и когда? По субботам у маяка бывает тележка с цветами. Я покупаю. Выбираю букет, рассчитываюсь и вырастаю как из-под земли, как только она появляется на пороге, туфли у нее черные-пречерные, а ноги белые-пребелые. Она наклоняется, берет букет, улыбается, показывая зубы, и так с тех пор происходит всегда, каждую неделю все повторяется — букет, наклон, зубы… Мама говорит: можешь подарить просто веточку, сорвать дикую розу, найди для нее шишку, я так и поступаю. Получилось! — опять улыбка и зубы, она кладет шишку рядом с чашкой чая, рукой нащупывает сигареты, спички, затем мы листаем атлас звездного неба, Водолей, Гончие Псы, сегодня по астрономическому календарю день начинается в 3.13 и заканчивается в полночь. Темнота, непостижимая субстанция, никто тебя не тронет.
Мама говорит, что она умерла не своей смертью, это было убийство кинжалом. Что за кинжал? Кинжал из Тибета. Я про себя размышляю: Тибет — это европейское название страны в Центральной Азии, пролегающей на высокогорной равнине между горами Куньлунь и Гималаями. Подавляющее большинство населения ведет кочевой образ жизни. Перевозка грузов осуществляется исключительно с помощью вьючных животных. Тут перед глазами у меня возникает карта и ледяные горные вершины, некоторые достигают высоты 6500 метров, разреженный воздух, нет облаков, нет грязи, нигде ни огонька — ночью, — с земли видны только светящиеся точки… яростные бело-голубые искры… небо Южного полушария, на котором созвездия Кит, Змееносец, Южная Рыба, Райская Птица, Журавль, Орел, Феникс, Голубь, Павлин, Ворон… меня душит смех.
ТАКАЯ РАЗНАЯ ЛЮБОВЬ
На этот раз в популярной серии «Такая разная любовь» мы представляем одного из наиболее читаемых сейчас в Европе авторов — нидерландскую писательницу Маргрит де Моор (род. в 1941 году).
«Серое, белое, голубое» — ее первый роман (после двух сборников рассказов и новелл). На его долю выпал сенсационный успех. Достаточно сказать, что в Нидерландах за два года он переиздан восемнадцать раз суммарным тиражом около 150 тысяч экземпляров. Роман переведен на многие иностранные языки. Причина такого успеха кроется в сочетании высокого художественного мастерства, глубокого психологизма и смелости, с которой писательница касается личных проблем.
Надеемся, наш читатель поймет и оценит прозу Маргрит де Моор, как оценили ее во всем мире.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Дордонь — река на юго-западе Франции. —
Гамелан — индонезийский национальный оркестр, состоит из музыкальных инструментов типа ксилофона и металлофона, гонгов, барабанов.
Анисовый ликер.
Большой пес (
Свежепосоленная сельдь, которую принято есть целиком, держа сверху за хвост. Национальный голландский деликатес.
Сеть магазинов, торгующих хозяйственными и бытовыми товарами.
Польдер — кусок суши, отвоеванной у моря.
Я не говорю «прощай»… (
Приют изгнанника (
Не курить, пристегните ремни (
«Янки прочь! Китайцы прочь! Турки не требуются!» (
Сеть супермаркетов в Голландии, торгующих в основном продуктами питания.