© О. Боченкова 2015

© В. Еклерис 2015

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Эта книга посвящается:

Фениксу – Мэтью Каллену и его волшебникам в алфавитном порядке, Магическому букмекеру – Марку Бринну, Всевидящему Оку – Энди Кокрену, Канадцу – Дэвиду Фаулеру, Фее Марины дель Рей – Андрин Мил-Шедвиг, Укротителю магических животных – Энди Меркину.

А также:

Томасу Гэтгенсу, Изотте Поги и – в последнюю очередь лишь благодаря алфавитному порядку – Фрэнсис Терпак, открывшим передо мной и Джекобом сокровищницы исследовательского института Гетти.

Кукольная принцесса рожала тяжело. От ее воплей не было спасения даже в саду, где стояла Темная Фея. Каждый крик, доносившийся из дворца, подпитывал ненависть в ее сердце. Темная Фея надеялась, что Амалия умрет. Она желала этого с того самого дня, когда Кмен перед алтарем поклялся в верности Другой – хорошенькой принцессе в залитом чужой кровью подвенечном платье.

Но ведь было еще дитя, заставлявшее нежный ротик Амалии исторгать столь чудовищные звуки. Лишь колдовство Темной Феи поддерживало в нем жизнь все эти месяцы. Ребенок, которого не должно было быть.

«Ты спасешь его для меня. Обещай». Каждое их свидание начиналось с этой просьбы. Только ради ребенка Кмен и ложился в постель к Амалии. Эти ночи лишали его сил.

О, как же она кричала! Как будто младенца вырезали из нее ножом. Из ее мягкого тела, ставшего желанным только благодаря лилиям фей. Убей же ее, Принц-без-кожи. Собственно, что дает ей право называться твоей матерью? Ты бы сгнил в ее чреве, как яблоко, если бы не защитный кокон, сплетенный из чар. Сын. Темная Фея уже видела его во сне.

На этот раз Кмен не явился лично просить ее помощи. Вместо этого он подослал своего верного пса, яшмового истукана с молочными глазами. Хентцау остановился перед Феей, как всегда избегая ее взгляда.

– Повитуха сказала, что она теряет ребенка.

Зачем фея пошла за ним?

Только ради принца.

То, что сын Кмена решил появиться на свет ночью, наполняло ее сердце тихой радостью. Амалия боялась темноты. В ее спальне горело не меньше дюжины газовых ламп, их матовый свет резал глаза ее мужу.

Кмен стоял возле кровати жены. Он обернулся, когда слуга распахнул дверь перед королевской любовницей. На миг Фее показалось, что глаза Кмена вспыхнули. Любовь, надежда, страх – опасное смешение чувств в королевском сердце. Но на каменном лице не отразилось ничего. Сейчас Кмен, как никогда, походил на статую, какие устанавливало ненавистное ему людское племя в честь своих правителей.

Когда Фея приблизилась к роженице, повитуха со страху опрокинула таз с кроваво-красной жидкостью, а толпа докторов – гоилов, людей и карликов – отшатнулась. Черные сюртуки делали ученых мужей похожими скорее на стаю воронов, слетевшихся на запах смерти, чем на предвестников новой жизни.

На опухшем лице Амалии застыл ужас. Длинные ресницы вокруг фиалковых глаз слиплись от слез. Глаза, дарованные лилиями фей. Темная Фея смотрелась в них, как в воду, некогда ее породившую.

– Исчезни, – прохрипела Амалия. – Что тебе здесь нужно? Или это он послал за тобой?

Фея уже представляла себе, как потухают нежные фиалковые очи, как увядает и холодеет кожа, которой касались в ласке пальцы Кмена… Она улыбнулась и тут же отогнала сладостное видение прочь. Увы, такое невозможно, ведь тогда Другая унесет с собой ребенка.

– Я знаю, что мешает тебе разродиться, – прошептала Фея. – Ты просто боишься его увидеть. Но я не позволю принцу задохнуться в твоем смертном чреве. Скорее велю вырезать его оттуда.

Как эта кукла на нее уставилась! Чего было больше в этом взгляде – ненависти, страха или ревности? Или давали о себе знать иные, еще более ядовитые плоды любви?

Когда же Амалия наконец выдавила из себя младенца, повитуха невольно скривилась. Народ давно уже прозвал его Принцем-без-кожи, но как раз кожа стараниями Феи у него была. Твердая и гладкая, как лунный камень, и такая же прозрачная, она не скрывала ничего – ни единой пульсирующей жилки, ни единой косточки крохотного черепа, ни одной мышцы или сухожилия, ни пятнышка на глазном яблоке.

Сын Кмена был ужасен, как сама смерть. Или как ее только что народившееся дитя.

Амалия застонала и спрятала лицо в ладонях. Но Кмен, единственный из всех, смотрел на новорожденного без отвращения. Поэтому Фея взяла склизкое тельце и принялась гладить шестипалыми руками, пока кожа мальчика не окрасилась в матово-красный, как у его отца, цвет. Несколько прикосновений к крохотному личику – и присутствующие глаз не могли отвести от очаровательного маленького принца. Амалия протянула к нему руки, но Фея передала ребенка Кмену и тут же направилась к двери, ни разу не оглянувшись. Король не стал ее удерживать.

Фея задыхалась и на полпути вышла на балкон глотнуть свежего воздуха. Она вытирала дрожащие руки о платье, пока не перестала чувствовать на пальцах теплое тельце принца.

Ребенок. В ее родном языке давно уже не существовало такого слова.

Однажды Джон Бесшабашный уже удостаивался аудиенции у Горбуна. Правда, тогда у него было иное имя и иное лицо. Неужели он здесь всего пять лет? Трудно поверить, хотя за этот срок Джон узнал много нового о времени. О днях, которые растягиваются на годы, и годах, сменяющих друг друга так же быстро, как дни.

– Значит, эти будут лучше?

Принц Луи широко зевнул, прикрывая ладонью рот, и Горбун недовольно поморщился. Диагноз Луи, летаргия Белоснежки, давно уже ни для кого не был секретом. Правда, при дворе замалчивали, где и когда кронпринц подцепил этот недуг (из уважения к техническому прогрессу действие черной магии называли не иначе как болезнью). Однако в парламенте Альбиона уже вовсю обсуждали опасности и преимущества, которые повлечет за собой появление на троне Лотарингии короля, в любой момент готового провалиться в многочасовой беспробудный сон.

К кому только не обращался Горбун! По сведениям альбийской разведки, он просил помощи даже у ведьм-деткоежек. Но Луи все так же зевал каждые десять минут, прикрывая лицо рукавом бордового камзола.

– Слово Уилфреда Альбийского тому порукой, если недостаточно моего, – ответил Джон на вопрос короля. – Машины, которые я предлагаю вашему величеству, не только летают быстрее и выше гоильских, но и не в пример лучше вооружены.

Кто-кто, а Джон Бесшабашный мог утверждать это смело, потому что гоильские самолеты тоже изготовлялись по его чертежам. Но Горбуну он об этом, конечно, не сказал. Даже Уилфред Альбийский ничего не знал о прошлом прославленного инженера. Новое лицо и имя надежно защищали от нежелательных разоблачений, равно как и от преследований, потому что, по слухам, гоилы до сих пор не оставили надежды разыскать Джона Бесшабашного.

Но новый нос и подбородок – лишь малая часть платы за обретенный покой. Джон Бесшабашный провел годы в гоильских застенках. То, что ему довелось пережить там, до сих пор являлось ему в ночных кошмарах – хорошо еще он привык обходиться лишь несколькими часами сна.

Последние годы многому его научили. Вряд ли убавили спеси и жадности – порой приходится смотреть правде в глаза – и вряд ли прибавили храбрости. Но, даже оставаясь все тем же эгоистичным, самовлюбленным трусом, Джон Бесшабашный осознал кое-что важное, касающееся как его лично, так и людей вокруг и жизни в целом.

– Даже если генералы вашего величества не считают милитаристские потуги гоилов достойными внимания, Альбион, смею заверить, разделяет мою обеспокоенность, – продолжал Джон. – Именно поэтому парламент и поручил мне представить вашему величеству кое-что из моих последних изобретений.

На самом деле повеление исходило от Уилфреда Альбийского. Упоминание парламента было лишь данью уважения демократическим традициям, которыми так гордился Альбион, нисколько не смущаясь тем, что на деле власть в стране по-прежнему оставалась в руках короля и высшего дворянства. Совсем как в Лотарингии, где народ, правда, был настроен куда менее романтически, отчего мятежи вспыхивали в столице один за другим.

Луи снова зевнул. Если верить слухам, кронпринц дурак не только с виду. Глуп, капризен и проявляет такую склонность к жестокости, что это пугает даже его отца. А ведь Шарль Лотарингский стареет, хотя и красит волосы в черный цвет и вообще следит за внешностью.

Джон кивнул гвардейцу, сопровождавшему его от самого Альбиона по личному приказу Моржа, – это прозвище Уилфреда I казалось Джону таким метким, что он опасался ненароком употребить его в беседе со своим венценосным патроном.

Уилфред Альбийский настоял на этой поездке, невзирая на общеизвестное отвращение Джона Бесшабашного к морским путешествиям. Вероятно, Морж полагал, будто в устах известного инженера предложение союза прозвучит более убедительно.

Чертежи, которые гвардеец как раз передавал своему адъютанту, Джон Бесшабашный изготовил специально для этой аудиенции. В случае успеха миссии их оставалось дополнить лишь несколькими необходимыми деталями.

Инженеры Горбуна, конечно же, ничего не заподозрят. Им ли тягаться с техническими возможностями его мира…

– Я назвал их танками. – Джон с трудом удержался от улыбки, видя, с какими лицами склонились над его бумагами лотарингские коллеги. – Против них бессильна даже кавалерия гоилов.

В другой папке Джон представил проект ракеты со взрывающейся боеголовкой. Он даже почувствовал нечто вроде угрызений совести, когда лотарингские инженеры развернули бумаги.

Но в конце концов, он подарил Зазеркалью и немало других изобретений, в том числе и своих собственных, которые сделали здешних обитателей сильнее и здоровее. Кроме того, Джон занимался благотворительностью. Он жертвовал в альбийский сиротский дом и общество защиты прав женщин, словно хотел таким образом загладить свою вину перед Розамундой и сыновьями.

– Но кто будет поставлять нам эти вентили?

Брошенная через зал фраза вернула Бесшабашного к действительности, в мир, где у него не было никаких сыновей, а супруга, дочь левонского дипломата, была пятнадцатью годами моложе его.

– Если их будет поставлять Альбион, – подхватил король мысль одного из своих инженеров, – думаю, остальное мы потянем. Или мне придется отправить своих людей в университеты Лондры и Пендрагона, чтобы подучились?

Инженер изменился в лице, а советник Горбуна смерил Джона холодным взглядом. Каждый в этом зале понимал, что означает ответ короля: отныне союз Альбиона и Лотарингии – дело решенное. Исторический момент. Две нации, которым на протяжении столетий не нужно было искать предлога, чтобы развязать друг против друга войну, объединились против общего врага. Старо как мир.

Теперь Джону оставалось лишь уведомить короля и парламент об успехе дипломатической миссии. Депешу Бесшабашный решил написать в замковом саду, хотя там не так-то просто было отыскать скамейку, вблизи которой не просматривалось никаких статуй. С некоторых пор при виде каменных изваяний Джону Бесшабашному становилось не по себе – сказывался опыт гоильского плена.

Пока Бесшабашный составлял послание, призванное потрясти основы зазеркального мира, его вооруженный охранник развлекался тем, что наблюдал за дамами, прогуливавшимися вдоль фигурно подстриженных кустов. Слухи о том, что Горбун задался целью собрать при своем дворе самых красивых женщин королевства, судя по всему, не были преувеличением. Супруг из Шарля Лотарингского никудышный, и эта мысль утешала Джона. Ведь, в отличие от короля, Бесшабашный не изменял своей Розамунде, по крайней мере пока в его руки не попало волшебное зеркало. А что до его проделок в Шванштайне, Виенне и Бленхайме, то еще неизвестно, как их оценивать с точки зрения морали его мира. Имело ли здесь место нарушение супружеской верности? Джон вздохнул: да, имело.

Не успел он поставить под депешей свою подпись – собственноручно модернизированным пером, поскольку ему надоело ходить с перепачканными в чернилах пальцами, – как на белой гравийной дорожке появился человек. Бесшабашный заприметил его еще в тронном зале, где он стоял рядом с кронпринцем. Нежданный визитер казался не выше рослого карлика и носил старомодного покроя сюртук. Мужчина остановился перед Джоном и поправил съехавшие на кончик носа очки, сквозь толстые стекла которых его глаза казались огромными, как у насекомого. Расширенные зрачки, черные и блестящие, как у жука, усиливали это сходство.

– Месье Брюнель? – Незнакомец отвесил поклон, по его лицу пробежала улыбка. – Позвольте представиться: Арсен Лелу, наставник его высочества кронпринца. Могу ли я, – тут мужчина прокашлялся, словно то, с чем он сюда пришел, застряло у него в горле, – обратиться к вам с просьбой?

– Разумеется. А в чем дело?

В первый момент Бесшабашный подумал, что Лелу требуется помощь в разъяснении кронпринцу каких-нибудь технических новинок. Нелегко быть наставником будущего короля в столь стремительно меняющемся мире. Однако просьба Арсена Лелу не имела никакого отношения в новой магии – так называли достижения науки и техники по эту сторону зеркала.

– Вот уже несколько месяцев люди моего венценосного ученика заняты поисками одной особы, состоящей также и на службе альбийского королевского дома. Не могли бы вы при случае обратиться к его величеству от имени его высочества с просьбой посодействовать ее поимке?

Джон Бесшабашный невольно посочувствовал упомянутой особе. Он был достаточно наслышан о том, как Луи Лотарингский обращается со своими врагами. Тем не менее Джон решил, что проявить отзывчивость в любом случае будет нелишним.

– Разумеется, – повторил он. – Могу я узнать имя?

– Бесшабашный, – ответил Лелу. – Джекоб Бесшабашный. Печально известный охотник за сокровищами. Помимо всего прочего, частенько выполнял поручения низложенной императрицы Аустрии.

Рука, протягивавшая гвардейцу подписанную депешу, задрожала, и это не ускользнуло от внимания Арсена Лелу. Джон выругался про себя, негодуя на то, как легко реакция тела выдала его чувства.

– Последствия морских странствий, – объяснил он наставнику. – Огни святого Эльма, видели? Ничего нет ужасней. Пять лет прошло, а все никак не уймется.

Оставалось радоваться, что он вовремя сменил черты лица. Новая внешность Джона даже отдаленно не намекала на родство с Джекобом Бесшабашным.

– Передайте его высочеству, что он может прекратить поиски, – проговорил Джон. – По моим сведениям, Джекоб Бесшабашный погиб при нападении гоилов на альбийский флот.

Джон был рад, что ему удалось сохранить внешнюю невозмутимость. Во всяком случае, по его голосу Арсен Лелу вряд ли заподозрил, что когда-то это известие на несколько дней выбило Бесшабашного из рабочего графика. Он хорошо помнил, как все было. Хлынувшие из его глаз слезы насквозь промочили газету. Джон сначала даже не поверил, что это он разрыдался.

Старший сын… Разумеется, Джон предполагал, что когда-нибудь Джекоб отыщет дорогу в Зазеркалье. Потом он читал в газетах о его подвигах. Тем не менее неожиданная встреча в Голдсмуте обернулась для него настоящим потрясением, хотя новое лицо и на этот раз спасло его, позволив скрыть переполнявшие Джона чувства – внезапный ужас и любовь. Да, любовь. Джон и сам удивился тому, что она не угасла.

Для него не было неожиданностью, что Джекоб последовал за ним. В конце концов, записку со словами, указывающими дорогу, он сам почти преднамеренно «забыл» в книжке. В одном из трудов по химии, который оставил Розамунде в наследство один из ее знаменитых предков. Джон находил забавным, что его старший сын посвятил себя сохранению исторического прошлого этой земли, в то время как сам он указывал ей путь в будущее. Что касается характера, здесь Джекоб скорее пошел в мать. Розамунда всегда подолгу цеплялась за старые вещи и неохотно меняла их на новые.

Имел ли Джон право гордиться сыном, которого бросил? Так или иначе, он собирал газетные вырезки со статьями о подвигах Джекоба и его фотографиями и никому не рассказывал об этой коллекции, даже второй жене. Слез, пролитых им по старшему сыну после известия о гибели, она также не видела.

– Нападение гоилов? – Лелу смахнул муху с бледного лба. – Да, это было ужасно. Эти самолеты слишком часто приносят победу истуканам. Горю нетерпением увидеть тот день, когда ваши машины встанут на защиту нашей священной земли. Благодаря вашему гению Лотарингия сможет наконец дать достойный отпор каменному королю.

Льстивая улыбка наставника напомнила Джону сахарную глазурь, которой ведьмы-деткоежки покрывали порожки своих пряничных домиков. Без сомнения, Арсен Лелу был опасный человек.

– Должен, однако, вас поправить, – продолжал наставник, сияя самодовольством. – Очевидно, секретные службы короля Уилфреда не так всеведущи, как о них говорят. Джекоб Бесшабашный пережил разгром альбийского флота. Я лично имел сомнительное удовольствие видеться с ним спустя несколько недель после этого трагического события. Альбион – родина Бесшабашного, как я слышал. Кроме того, этот охотник за сокровищами нередко прибегает к услугам профессора истории Пендрагонского университета Роберта Данбара в вопросах экспертной оценки предметов старины. Все это делает весьма вероятным его появление при альбийском дворе. В конце концов, там ему дают поручения. Поверьте, месье Брюнель, я не стал бы утруждать вас, не будучи уверенным, что вы сможете помочь кронпринцу.

В голове Джона все смешалось. Новость Лелу обернулась для него новым потрясением. Такого не могло быть, придворный ошибался! В той катастрофе не выжил никто. Джон просматривал списки не меньше десяти раз.

Хотя, собственно, что это меняло? Джон отказался от единственного человека, которого любил, такова цена его новой жизни. Но мысль о возможном прощении ожила еще во мраке гоильских подземелий, точно одно из бесцветных растений, которые выращивает каменный народ в своих пещерах. А вместе с ней ожила и надежда на то, что любовь, столь легкомысленно отвергнутая Бесшабашным-старшим, угасла не окончательно.

Джон все понимал. Мать простит, простит жена, любовница… Сыновья прощают не так легко. Тем более такие упрямцы, как этот.

О, Джон достаточно наслышан о его гордости! И бесстрашии.

К счастью, Джекоб был слишком молод, чтобы осознать, что за мелкая душонка его отец. Джон боялся, сколько себя помнил, провала, нищеты, осуждения, собственной слабости и тщеславия. В этом отношении годы плена доставили ему даже некоторое облегчение: наконец-то у него по явилась уважительная причина для страха. Смешно опасаться за свою жизнь, если авария на дороге – самое худшее, что может с тобой приключиться.

– Месье Брюнель?

Наставник все еще стоял перед ним.

Джон выдавил из себя улыбку.

– Я буду прислушиваться, месье Лелу, и дам вам знать, как только что-нибудь разузнаю. Обещаю.

Черные глаза жука заблестели от любопытства. Арсен Лелу не купился на историю о блуждающих огнях. Джон Брюнель что-то скрывал. В свою очередь, Джон не сомневался, что стоявший перед ним человек являет собой хранилище самых разнообразных тайн и при случае продаст их с наибольшей выгодой для себя.

Однако и Джон знал цену своим секретам.

Он поднялся со скамьи. Нелишне будет напомнить самовлюбленному карлику, что за фигура перед ним.

– Позвольте и мне спросить вас, месье Лелу, проявляет ли ваш царственный ученик интерес к новой магии?

Джекоб часами мог слушать отцовские лекции о функциях переключателей или особенностях того или иного вида батарей, а сейчас все силы положил на возвращение в этот мир старой магии. Или это вызов отцу, пусть даже неосознанный? В конце концов, Джон никогда не делал секрета из того, что его занимают исключительно рукотворные чудеса.

– О да, разумеется, – услышал он голос Лелу. – Кронпринц большой поборник прогресса.

Арсен Лелу сделал честные глаза, но дрогнувший голос подтвердил то, что говорили о Луи при альбийском дворе: ничто, кроме игральных костей и девушек, не в состоянии удерживать внимание будущего лотарингского короля больше пары минут.

Правда, в последнее время, если верить шпионам, в принце развилась страсть к разным видам оружия. Порочная, принимая во внимание его садистские склонности, но, безусловно, отвечающая планам Альбиона укрепить мощь обеих армий.

Ты еще учишь их строить ракеты и танки, Джон…

И неправда, что у Бесшабашного нет совести. У всех она есть. Просто ее нелегко расслышать среди множества голосов, кричащих наперебой: тщеславия, жажды славы, успеха, наконец… мести. За четыре украденных у него года. Разумеется, гоилы, надо отдать им должное, обращаются со своими узниками не в пример мягче, чем альбийцы, не говоря уже о Горбуне с его методами. Однако Бесшабашный жаждал мести, это было сильнее его.

Дом, где вырос Джекоб, вздымался в небо выше замковых башен, которых Лиска так боялась в детстве.

Да и сам Джекоб стал здесь другим. Лиса не могла сказать, каким именно, но чувствовала эту разницу так же отчетливо, как между звериной шкурой и человечьей кожей. Последние недели помогли ей понять в нем то, что оставалось для нее загадкой все долгие годы их дружбы.

Устремленные вверх гранитные фасады походили на каменные громады гоильских городов. Притом что этот мир, со всеми нагромождениями стекла и стали, окутанными облаками ядовитых газов и непрекращающимся автомобильным шумом, Лиска воспринимала как подобие колдовского плаща, с которым она и Джекоб на всякий случай никогда не расставались. Дома, улицы… всего по эту сторону зеркала было с избытком.

Только слишком мало леса, чтобы спрятаться.

Попасть в город, где вырос Джекоб, тоже оказалось непросто. Этот мир охранял свои границы построже, чем феи свой остров. Поддельные бумаги, фотография, запечатлевшая ее растерянное лицо, вокзалы, аэропорты – слишком много новых слов.

Лиса летела выше облаков и смотрела на улицы, извивающиеся в ночи подобно огненным змеям.

Забыть такое невозможно. Она утешалась лишь тем, что зеркало, через которое можно перейти из одного мира в другой, не единственное. Скоро она будет дома.

Вот зачем они прибыли в этот дом. Чтобы вернуться и, конечно, увидеться с Уиллом и Кларой. С тех пор как они прошли сквозь зеркало, Джекоб звонил ему пару раз. Последний нефрит давно сошел с кожи Уилла, однако Джекоб понимал, что следы пережитого по ту сторону зеркала так просто не исчезнут и он, Джекоб, тут бессилен. Насколько произошедшее изменило Уилла? Джекоб никогда не задавался этим вопросом вслух, но Лиска чувствовала его тревогу. И сама она, в свою очередь, задумывалась над тем, с каким сердцем ее приятель снова посмотрит в глаза Кларе. Приключения последних месяцев сблизили Лису с Джекобом. Теперь уже не важно, что другая женщина пару раз поцеловала его в прошлом.

Тем не менее…

Джекоб придержал перед Лисой дверь парадной. Такую тяжелую, что в детстве он едва мог открыть ее без посторонней помощи. Проходя мимо Джекоба, Лиса почувствовал исходящее от него тепло. Домашнее тепло, которого никто не в силах был ее лишить даже по эту сторону зеркала.

И он был рад ее здесь видеть, она сразу это заметила. Словно обе его жизни встретились. Джекоб давно уже спрашивал Лису, не хочет ли она навестить его в другом мире. Как ни было ей жаль, она отвечала ему отказом.

Пока он обменивался вежливыми фразами с одышливым консьержем, Лиска оглядывала подъезд. Джекоб вырос в самом настоящем дворце, во всяком случае по сравнению с хибарой, где прошло ее детство. Лифт, к которому они направились, так напоминал клетку, что Лиске стало не по себе. Однако она не подала виду, как и тогда, в самолете, где теснота давила невыносимо, несмотря на проплывающие за окном облака.

– Всего одна ночь. – Похоже, Джекоб и по эту сторону зеркала без труда угадывал ее мысли. – Мы вернемся сразу, как только я избавлюсь от этой штуки.

Арбалет. Он носил его в бездонном кисете под рубахой. Кисет оставался волшебным, и это удивляло Джекоба больше всего. До сих пор колдовские вещи теряли силу в чуждом им мире. Возможно, тут сказались особенности эльфийской магии, однако Лискина шкура тоже не утратила способности превращать. Лиска обрадовалась, убедившись в этом. Звериный облик помогал ей не потерять себя и по эту сторону зеркала. Пусть здесь было и нелегко найти место, где можно было бы превратиться, ни у кого не вызывая подозрений.

При выходе из лифта у нее закружилась голова, и Лиска вспомнила дни, когда маленькой взбиралась на чересчур высокие деревья.

Из окна она оглядела мир Джекоба: голые леса из стекла и бетона, печные трубы топорщатся, как тростник. Изнутри каждая похожа на ржавую бочку.

С Уиллом Лиска не встречалась почти год. В ее воспоминаниях он все еще носил нефритовую кожу. Но стоило Уиллу открыть дверь, видения прошлого развеялись, как дурной сон. Для каждого из братьев зеркало уготовило свою судьбу, и дары его оказались совсем непохожими, но ведь в сказочном мире так всегда и бывает…

Одной сестре золотые россыпи, другой – расплавленная смола на голову.

Сам Уилл вряд ли заметил, как переменился. Зато Клара разглядывала Лиску с таким выражением, словно не могла поверить, что это и есть та самая девушка, с которой она познакомилась там. Я стала старше тебя, хотела сказать ей Лиска, таково действие шкуры. Зверь не молод и не стар, он молод и стар одновременно. Лиса вспомнила, как когда-то доверяла Кларе и как почувствовала себя обманутой, когда застала их с Джекобом. Клару мучили те же мысли, Лиса прочитала это в ее глазах.

Джекоб просил Лиску не говорить ни брату, ни Кларе, какой ценой он вернул Уиллу человеческий облик. Поэтому гонки со смертью остались их с Джекобом тайной. Вместо этого Лиса отвечала на глупые вопросы вроде того, нравится ли ей этот мир.

Она попросила Клару проводить ее в ванную, а на обратном пути увидела дверь в комнату Джекоба. Шкаф с зачитанными почти до дыр книгами, фотографии брата и матери на письменном столе, на крышке которого Джекоб вырезал свои инициалы. Там было кое-что еще – силуэт лисицы. Лиска провела пальцем по заполненным красными чернилами царапинам.

– Все хорошо? – В дверях возник Джекоб.

Лиса в очередной раз вздрогнула, увидев его в одежде этого мира. Что именно выбило ее из колеи? Джекоб рассказывал, что после первых переходов Альма отпаивала его травяными настоями. Но по эту сторону не было ведьм и некому помочь телу приспособиться к фальшивому воздуху.

– Почему бы тебе не вернуться прямо сейчас? Завтра вечером я тебя догоню.

Над кроватью висели фотографии. Но не сепия ее мира, а кричащие, разукрашенные картинки. Изображенные на них лица ни о чем не говорили. До сих пор Лиса не сомневалась, что знает сердце Джекоба вплоть до самых укромных уголков, а оно оказалось континентом, не исследованным и наполовину. Лиска хотела посетить места, которые Джекоб любил в этом мире, чтобы понять, что именно сделало его таким. Но на первый раз ей хватило. Она и так слишком долго дышала отравленным воздухом.

– Наверное, ты прав, – ответила она Джекобу. – Уилл и Клара поймут, ведь так?

– Конечно. – Он провел рукой по ее лбу.

Уличный шум был слышен и в доме. В голове Лиски словно роились осы.

Комната, где висело зеркало, оказалась почти такой, как она себе представляла. Запыленный письменный стол отца Джекоба, фанерные самолетики, так похожие на тот, на котором они бежали из гоильской крепости, пистолеты, такие же, как и в ее мире. Или они все-таки оттуда?

– Ты ведь не держишь на нее зла? – Джекоб старался, чтобы это прозвучало как бы между прочим, но Лиска почувствовала, что вопрос долго крутился у него на языке.

– На нее? – Она прекрасно поняла, о ком речь, но не смогла удержаться, чтобы не подразнить его. – Ты имеешь в виду продавщицу из шоколадной лавки? Или девушку, которая продала тебе цветы для Клары?

Джекоб облегченно рассмеялся:

– Пошли Данбару телеграмму, как только будешь в Шванштайне.

Встретив его взгляд, Лиса поняла, с каким удовольствием Джекоб последовал бы за ней.

– И спроси, что ему известно о лесных эльфах. Меня интересует, каковы они, кто их враги, союзники, их магия, слабости – все.

Роберт Данбар имел репутацию одного из самых авторитетных историков Альбиона. Его эрудиция нередко выручала Джекоба. Кроме того, Данбар, наполовину фир-дарриг, прятал под сюртуком крысиный хвост и был обязан Джекобу жизнью.

– Ольховые эльфы? Я вижу, ты вошел во вкус. Хочешь заполучить что-нибудь еще из их магического оружия?

– Нет. Думаю, с меня хватит и арбалета.

По серьезному лицу Джекоба Лиса поняла: он от нее что-то скрывает.

– Есть вещи, которым лучше оставаться ненайденными, Джекоб. – Неожиданно для себя Лиса повторила фразу, услышанную несколько недель назад от Данбара.

– Не волнуйся. – Он протянул ей сверток с одеждой зазеркального мира. – У меня нет никакого желания разыскивать эльфов. Напротив, я хочу удостовериться, что не встречался с ними до сих пор.

Эльфы определенно все еще где-то существовали, но Лиска не понимала, о каком мире он говорит. Насколько все было проще, пока они с Джекобом оставались по ту сторону…

Когда она шагнула к зеркалу, Джекоб сидел, склонившись над отцовским столом. Сердце Лиски сжалось от тоски, едва она коснулась стекла.

Посреди неумолчной городской суеты монументальное здание музея Метрополитен казалось принадлежащим вечности древним храмом. Вот только в честь какого божества его возвели, Джекоб не знал. Двигала ли его создателями любовь к искусству или историческому прошлому или просто непостижимая человеческая страсть к созданию бесполезных, но освященных божественной красотой вещей?

На широкой лестнице толпились подростки в школьной форме. Джекоб не встал, как все, в очередь за билетом, чем вызвал подозрения угрюмого охранника. Но страж оттаял, лишь только услышал имя Фрэн.

Без сомнения, она была единственным руководителем, угощавшим подчиненных хлебом собственной выпечки – по средневековому французскому рецепту – и русским печеньем с грецкими орехами. По эту сторону зеркала Фрэнсис Тюрпак ценили не только как специалиста по старинному оружию.

Для транспортировки арбалета Джекоб одолжил у брата рюкзак. Его собственный до того износился, что больше подходил искателю сокровищ, нежели посетителю музея. А вытаскивать громоздкую смертоносную штуку из бездонного кисета величиной с ладонь Джекоб не решился бы даже при Фрэнсис.

Мечи, сабли, копья, булавы…

Этой коллекцией можно было бы оснастить целую армию. А ведь в витринах, мимо которых вел Джекоба охранник, хранилась лишь малая ее часть.

Сокровищницы занимали верхние этажи – как и во всех современных музеях этого мира. Их оснащение позволяло противостоять разрушительной силе времени, пусть музейные хранилища и выглядели куда менее романтично, чем тайники по другую сторону зеркала.

Лишенные окон помещения, где поддерживалась определенная температура и влажность, были заполнены белыми ящиками с металлическими дверцами. Лучшее место для хранения оружия, которое никогда больше не должно увидеть свет.

Двое сотрудников облачали фигуру всадника в сверкающие золотом доспехи. Фрэн была с ними. Не такая уж простая задача одеть неподвижного рыцаря. Музейщики действовали довольно неуклюже. Фрэн озабоченно морщила лоб.

– Парадное обмундирование, тысяча семьсот тридцать седьмой год, Флоренция, – констатировала она вместо приветствия, как будто каждый день виделась с Джекобом в музейных коридорах. – Его надевали только один раз, на свадьбу герцога. Безвкусно до нелепости, но впечатляет, ты не находишь? Доспехи оказались велики для своего владельца, так что ему пришлось поддеть под них меха и прочее. Должно быть, бедняга чуть не умер от теплового удара. – Фрэн кивнула на одну из витрин. – Копье, которое ты мне продал. Я до сих пор не уверена, что оно происходит из Ливии. Надеюсь, рано или поздно мы проясним этот вопрос. Тем не менее это жемчужина…

Джекоб невольно улыбнулся. Как жаль, что нельзя пригласить Фрэнсис Тюрпак на экскурсию в Зазеркалье.

– Признаюсь, копье не без секрета. – Он поставил рюкзак на мягкую скамью посреди зала, присев на которую посетитель мог отдать должное безымянным мастерам, положившим столько умения и таланта на изготовление орудий убийства. – Но что касается страны происхождения, здесь я тебя не обманул, даю слово.

Ливия она и есть Ливия, что по ту сторону, что по эту. Той, правда, управляет сумасбродный эмир, который топит своих врагов в бочках с розовой водой. Стоит ударить этим копьем о землю, как из нее начнут выползать золотые скорпионы. Именно так его там и использовали.

А здесь? Джекоб бросил взгляд на витрину. Чем черт не шутит, коль скоро сохранили волшебные свойства бездонный кисет и Лискина шкура…

Еще совсем недавно он пожертвовал двумя часами сна, чтобы вспомнить все предметы, которыми он обогатил этот мир за счет Зазеркалья.

Джекоб вытащил из рюкзака арбалет. Глаза Фрэнсис за стеклами черепаховых очков загорелись.

– Двенадцатый век?

– Похоже на то, – согласился Джекоб.

Он не имел ни малейшего понятия о том, когда эльфы изготовили арбалет, но если Фрэн подвергнет деревянный приклад экспертизе, результаты наверняка ошеломят любого музейщика.

Один из мужчин, наряжавших флорентинца, потерял равновесие, и усеянный драгоценными камнями нарукавник грохнулся к ногам Фрэн, чудом ее не задев. Фрэн сердито посмотрела на виновника, но нарукавник сейчас заботил ее мало, не говоря о собственной голове. Все ее внимание было приковано к арбалету. Фрэн прижимала его к груди, словно младенца.

Джекоб поднял нарукавник и вгляделся в инкрустацию.

– Стекляшки.

– А ты чего ожидал? – удивилась Фрэн. – К тому времени потомки успели промотать нажитое предками – обычная история для таких семей. Итальянское дворянство вечно балансировало на грани разорения… Что за орнамент? – Фрэн присмотрелась к серебряной отделке на прикладе арбалета. – Никогда не видела ничего подобного.

– Осторожнее, – предупредил Джекоб. – Не стоит лишний раз прикасаться к нему голыми руками.

– Почему?

– Ну… разное говорят об этом арбалете. Будто в серебро подмешали яд. Или что на нем лежит проклятие, из тех, что действуют даже в наше безбожное время. Так или иначе, его последний владелец лишился рассудка.

«Или превратился в зомби», – мысленно добавил Джекоб. Ему трудно было бы объяснить Фрэн, что именно наделяет подобное оружие магической властью внушать злобу, коварство и решительность убивать.

– Так Джекоб Бесшабашный суеверен? Смотри-ка…

Фрэн недоверчиво ухмыльнулась, и Джекоб смущенно покраснел. Тем не менее она тут же положила арбалет на одну из ближайших витрин.

– Ты ведь добыл его законным путем?

– Фрэн Тюрпак! – На лице Джекоба изобразилось честное негодование. – Или у меня когда-нибудь накладные были не в порядке?

Подделывать документы он научился у самых искусных мошенников Зазеркалья – неотъемлемая часть образования охотника за сокровищами, особенно того, кто сбывает добычу в параллельном мире.

– Все верно. – Фрэн не отрываясь смотрела на арбалет. – Твои накладные всегда идеальны. Даже чересчур.

Опасная тема. Джекоб протянул рабочему нарукавник.

– Странно, – бормотала Фрэн. – Никогда не видела такой тетивы. Если бы я не знала, что такое невозможно, готова была бы поклясться, что она сделана из стекла.

«Ну же, выкладывай все, – говорил ее взгляд. – Что это за оружие?»

Глаза за стеклами очков смотрели с такой проницательностью, что на какое-то мгновение Джекоб засомневался, правильное ли место он выбрал, чтобы принести эльфийское оружие. Может, удачная сделка с копьем притупила его бдительность?

– Тетива действительно из стекла, – прошептал он. – Очень редкая техника.

– Настолько редкая, что даже я о ней не слышала? – Фрэн поправила очки и снова уставилась на арбалет. – Все это очень странно. Похожий орнамент я как будто видела пару лет назад на рукоятке одного кинжала. Но тот привезли из Англии. Еще одно эльфийское оружие в этом мире? Что это значит? В любом случае ничего хорошего.

– И этот кинжал хранится в вашей коллекции?

– Нет. В частном собрании, насколько я помню. Могу навести справки, если хочешь. Сколько возьмешь за арбалет?

– Я не уверен, буду ли вообще его продавать. Можешь некоторое время придержать его здесь для меня? Торговец, у которого я его выклянчил, безбожно обращается со своими вещами. В болотных захоронениях они были бы в большей безопасности.

Лицо Фрэн омрачилось, как будто Джекоб обвинил торговца в людоедстве. Хотя, возможно, с ее точки зрения, даже каннибализм был меньшим преступлением.

– Признайся, это гангстер. Из тех, что отравляют воздух похлеще выхлопных газов. Кто он? Человек-Репей? Капустный Гном? Будь на то моя воля, всех бы их перестреляла. Но почему ты отказываешься его продавать? – Она кивнула на арбалет. – Ты ведь не настолько сентиментален? Не могу поверить, что ты прикипел сердцем к этой штуке.

О, эта история ей бы понравилась! Замок мертвого короля, водяной, выстрел гоила…

Джекоб застегнул пустой рюкзак:

– Я кое-чем ему обязан, скажем так.

Фрэн вгляделась Джекобу в лицо, словно надеялась прочитать правду на его лбу, но пальцы уже сомкнулись вокруг приклада. Оба они были охотниками за сокровищами. Фрэн тоже посвятила себя сохранению безвозвратно ушедшего прошлого. Точнее, его следов из золота и серебра. Жаль, Джекоб не мог рассказать ей, как стрела пронзила ему грудь и спасла жизнь. Или как этот арбалет уничтожил две армии. Фрэн знала толк в таких историях.

– Хорошо, – кивнула она. – Я пристрою его в хранилище. Ты не против, если его осмотрят наши специалисты?

– Конечно, мне самому было бы интересно выслушать их версию.

…о кузнеце, который мог вытягивать стекло в тетиву. Только вот о лесных эльфах, боюсь, ни одна лаборатория этого мира ничего мне не скажет. Даже такая хорошая, как в музее Метрополитен.

– И надолго ты мне его оставляешь?

– На год, если можно.

За это время он должен выяснить, как уничтожить арбалет. Разумеется, Фрэн о его намерениях ничего не узнает. Они уже пытались – взрывчаткой, огнем, пилой. На арбалете не осталось ни царапины. Только приклад потемнел.

В музее как-то забываешь, в каком мире находишься. Снаружи оглушительный гул сразу вернул Джекоба к действительности, даже голова чуть закружилась. Не то чтобы на улицах Виенны или Лютеции меньше шума, первое время Джекоба удивляло, какой страшный грохот стоит на улицах от всех этих повозок и дрожек. Но за потоками людей, омывающими станции метро и уличные кафе, Джекобу виделись замковые руины и островерхие крыши Шванштайна. Заметив у подножия лестницы Клару, Джекоб от неожиданности врезался в поднимавшегося ему навстречу туриста.

Уилл? Сердце Джекоба забилось сильнее, как всегда при мысли о брате. Смешно, но с некоторых пор каждый недовольный жест или искоса брошенный взгляд напоминал ему о покоях в виеннском дворце, где Уилл чуть было не убил его.

Клара улыбалась, открыто и доверительно. Джекоб замедлил шаг и споткнулся о ступеньку. Если с Уиллом все в порядке, то что она здесь делает?

Ну конечно, Джекоб. О, не будь же таким идиотом. Ты потерял голову, как попавший в ловушку волчонок.

Но лицо у подножия лестницы так и светилось. Они немало пережили вместе. Или это жаворонковая вода обращает все в приятные воспоминания?

На руках Клары Джекоб заметил перчатки. В такую жару, летом?

– И что привело тебя в музей с утра пораньше?

Вполне обычный вопрос не вызвал у него никаких подозрений. Но едва задав его, Клара встала на цыпочки и поцеловала Джекоба в губы.

– Просто делай, что тогда, с единорогами, – шепнула она ему на ухо и толкнула на проезжую часть, в поток несущихся автомобилей.

Вой клаксона, визг тормозов, крик. Вероятно, его собственный.

Джекоб закрыл глаза. Поздно. Хрустнула кость. Рука. На губах остался привкус стекла и металла.

Тишина обрушилась внезапно, отрезав все звуки, и Джекоб решил, что умер. Но потом он вдруг почувствовал свое тело. И боль в руке.

Открыв глаза, он с удивлением обнаружил, что сидит не на асфальте в луже собственной крови, а на мягком ковре цвета ультрамарин с серебряными вкраплениями, ворсистом и, судя по всему, дорогом.

– Использовать невесту брата в качестве приманки… надеюсь, ты простишь мне эту неуклюжую шутку. Она похожа на вашу мать, хотя ей чего-то недостает… Возможно, таинственности. Но именно этим она и нравится твоему брату, который сыт тайнами по горло.

Джекоб повернулся на голос. Затылок отозвался болью, голову словно пытались расколоть изнутри на части. В нескольких шагах от Джекоба в черном кожаном кресле сидел человек. Такое кресло Джекоб видел в музее, перед которым Клара вытолкнула его на проезжую часть, в зале современного дизайна.

Вставай же, Джекоб. Его мутило – не то от удара о радиатор такси, не то от неподвижного лица Клары, застывшего перед внутренним взором.

На вид незнакомцу было под сорок. Хорош собой, но на какой-то старомодный лад. Такие лица смотрят с портретов кисти Гольбейна или Дюрера. Костюм и рубашка, напротив, самого современного покроя. В мочке уха блеснул крошечный рубин.

– Вижу, ты вспомнил… – Незнакомец тепло улыбнулся.

Норебо Джон Ирлкинг, ну конечно. В тот раз, в Чикаго, голос у него был другой.

– Рубины… – Ирлкинг прикоснулся к мочке уха. – У меня к ним слабость.

– И это твой настоящий облик? – Джекоб выпрямился, придерживаясь за край стола.

– Настоящий? – рассмеялся Ирлкинг. – Громкое слово. Скажем так, он ближе к настоящему, чем тот, что был у меня в Чикаго. Феи делают тайну из своего имени, мы – из облика.

– То есть имя настоящее?

– А что, похоже? Нет, зови меня Игроком. Воин, Кузнец, Писарь… наши имена – не более чем обозначения ремесел.

Джекоб посмотрел за окно.

– Всего в двух шагах от Манхэттена, – угадал его мысли Игрок. – Удивительно, правда? Как легко спрятаться в затерянном уголке города.

Царившее за окном запустение – полуразрушенные здания, наполовину скрытые плющом и дикой растительностью, – являло собой разительный контраст роскошному убранству комнаты. Это был один из уголков, где природа выиграла битву с цивилизацией.

– Вы, смертные, придаете слишком большое значение внешнему. – Игрок встал с кресла и подошел к окну. – Даже животных не так легко обмануть. Пару десятилетий назад мы чуть не обратили на себя ваше внимание, потому что редкая цапля согласится делить остров с нашим народом.

Он затянулся сигаретой, сжав ее тонкими пальцами, и выдохнул дым в сторону Джекоба. Шестипалая рука – признак бессмертных.

Внезапно стены комнаты раздвинулись, пространство распахнулось, и Джекоб обнаружил себя посреди замкового зала – с серебряными стенами и люстрами из эльфового стекла. Единственное, что осталось на месте, – дивной красоты скульптура, окончательно убедившая Джекоба в том, с кем он имеет дело. Скульптура изображала дерево, из складок коры смотрело человеческое лицо с разинутым в безмолвном крике ртом.

– Проклятие, – пояснил Игрок. – Приходилось делать хорошую мину при плохой игре, чтобы его последствия казались более-менее сносными. Но это быстро наскучило… – Он затянулся еще раз. – Как будто таким образом можно забыть, что мы потеряли.

Между тем за окном из рассеивающегося сигаретного дыма проступали очертания нового пейзажа: силуэты отражающихся в воде зданий… тех и не тех. Ни малейшего намека на Эмпайр-стейт-билдинг… Вероятно, так выглядел Нью-Йорк лет сто тому назад.

– Время, – продолжал Игрок. – Еще одна вещь, к которой вы относитесь слишком серьезно. – Он затушил окурок в серебряной пепельнице, и комната снова стала такой, как в момент пробуждения Джекоба, а за окном опять проступил пейзаж с дикой растительностью и руинами. – Собственно, не такая уж плохая идея – похоронить арбалет в тайниках музея. Откуда тебе было знать, что Фрэнсис Тюрпак моя лучшая подруга, даже если и знает меня в другом обличье. Метрополитен обязан нам многим… Но ты, наверное, уже догадался, что находишься здесь по другой причине. За тобой должок… или запамятовал?

Должок? Как же. Забудки – цветы Синей Бороды. До того ли было! Неудивительно, что столь легкомысленно заключенная сделка выветрилась из памяти.

Хотя… разве у Джекоба был выбор? Он безнадежно заблудился в лабиринте Синей Бороды.

– В этом мире бытует трогательная история о карлике, научившем одну бестолковую крестьянку выпрядать из соломы золото, – прервал его размышления Игрок. – Разумеется, в конце концов она его обманула, но карлик требовал то, что принадлежало ему по праву.

В свое время сказка о Румпельштильцхене не особенно впечатлила Джекоба. Мать еще объясняла ему, кто такой первенец.

И даже теперь – кто в его возрасте думает о детях? Будут ли они у него вообще?

Заметив на лице Джекоба облегчение, Игрок улыбнулся:

– Похоже, тебя не слишком испугала моя цена. Раз так, позволь уточнить: первый ребенок, которого Лиса положит в твои руки, принадлежит мне. Вы можете повременить с оплатой, но платить так или иначе придется.

Нет.

Что нет, Джекоб?

– Но почему обязательно ребенок? Мы друзья, не более…

Игрок посмотрел на него так, словно Джекоб пытался уверить его, что Земля плоская, как блин.

– Ты говоришь с эльфом, не забывай. Я знаю ваши тайные желания, ведь моя задача их исполнять.

– Назначь другую цену. Что угодно, только не это. – Джекоб с трудом узнал свой голос.

– С какой стати? Это моя цена, и вы ее заплатите. Ребенок Лисы должен быть красив. Надеюсь, долго ждать вы меня не заставите.

Любовь всегда имеет привкус вины, желание – измены. Как понятны становятся наши желания, стоит нам осознать их невыполнимость. И вся эта чепуха, которую Джекоб вбивал себе в голову, – что он любит Лиску как-то не так и что его страсть означает нечто другое – ложь. Он хотел остаться с ней, иметь от нее детей, видеть, как она состарится.

Никогда, Джекоб. Ты продал свое будущее. Ради спасения ее жизни – пусть это послужит тебе слабым утешением.

– Соглашение действительно только по ту сторону зеркала.

Жалкая уловка.

– Где я немедленно превращусь в дерево, это ты хочешь сказать? Как же это я мог упустить из виду такую мелочь! Но знаешь, я тебя разочарую. В ближайшее время мы собираемся вернуться. По крайней мере, некоторые из нас.

Эльф снова встал у окна.

Тебе пора, Джекоб.

Две двери – да что с них толку? Если верить эльфу, они на острове. И есть еще Ист-Ривер, которую придется переплывать со сломанной рукой.

Игрок отвернулся к окну. Стал рассуждать о феях, их мстительности, о человеческой неблагодарности. Похоже, он любил поговорить перед слушателем, иначе зачем бы он так распинался? Сколько их уже там? Взгляд остановился на зеркале рядом со скульптурой, изображающей эльфа с полными ужаса глазами. Это зеркало будет, пожалуй, побольше того, что стоит в отцовском кабинете. Такая же рама из серебряных роз, только на лозах в нескольких местах сидят серебряные сороки.

Игрок все еще смотрел в окно. Всего несколько шагов отделяло Джекоба от зеркала.

Он поднялся. Стекло оказалось теплым, словно Джекоб коснулся шерсти какого-то животного. Но когда он привычным движением закрыл ладонью отражение своего лица, комната в зеркале не изменилась.

Игрок обернулся:

– Даже такие, как ты, способны смастерить бесчисленное множество видов этих зеркал. Неужели ты полагаешь, что мы менее изобретательны?

Эльф направился к столу и пролистал лежавшую на нем пачку бумаг.

– Слышал поговорку: «Фея и эльф неразлучны, как день и ночь»? Наши дети рождались смертными, но всегда выдающимися. Их короновали, объявляли гениями, им воздавали божественные почести. В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин, но, как правило, это жалкие посредственности.

Джекоб все еще стоял перед зеркалом и, как ни старался, не мог отвести глаз от своего отражения. Внезапно у него возникло ощущение, что зеркало его высасывает.

– Оно забирает у тебя лицо, – раздался за спиной голос эльфа. – Помощники, которых мы создаем при помощи зеркал, долговечнее их смертных оригиналов. Ирония природы. Ну-ка, покажитесь!

По комнате прошелестел теплый ветер, и в льющихся из окна солнечных лучах нарисовались два словно стеклянных силуэта. Вся комната отражалась в них: белые стены, стол, оконные рамы. Фигуры стали видимыми, когда лица окрасились в цвет человеческой кожи, а на телах появилась одежда.

Сходство было совершенным, вплоть до кистей рук. Только на этот раз девушка не прятала их под перчатками: на стеклянных пальцах блестели серебряные ногти. Юноша рядом с ней выглядел моложе Уилла, хотя кто знает, сколько лет ему на самом деле.

– Всего несколько недель, – ответил Игрок.

Джекоб задался вопросом, читает ли эльф и прочие его мысли.

– Шестнадцатую ты уже знаешь. Семнадцатый имеет больше лиц, чем она, но думаю, не будет лишним присовокупить к ним и твое.

Джекоб грубо оттолкнул девушку, когда та протянула ему руку. Ее «брату» – если его можно было так назвать – это не понравилось, но эльф предостерегающе посмотрел на него, и фигура Семнадцатого снова стала стеклянной, а потом слилась с зеркалом. Шестнадцатая последовала за ним, однако не раньше, чем улыбнулась Джекобу глазами Клары.

– Должен заметить, больница, где я одолжил у невесты твоего брата лицо, – примечательное место, – продолжал эльф. – Там, как нигде, можно понаблюдать за работой смерти. Еще та мистерия! – Игрок достал из кармана медальон, не больше карманных часов. В нем оказалось два зеркала: темное и прозрачное. – Мне было достаточно оставить их на столе медсестры. Никто из вас не может не поддаться искушению лишний раз взглянуть на свое отражение. Словно чтобы удостовериться, что его лицо все еще при нем. Вас пугает, когда оно начинает меняться.

Тут Игрок снова поменял обличье. Теперь перед Джекобом стоял Норебо Джон Ирлкинг, с которым они встречались в Чикаго.

– Позволь представиться, Оберон – обязанный своим карликовым ростом проклятию Феи. Признаюсь, я надеялся, что ты поймешь мой намек. Зеленые глаза… Ну и имя, конечно. Лицо я позаимствовал у актера, который прекрасно воплотил Оберона на сцене. Мне всегда нравилось играть образами, в каких вы нас представляете. Или самих себя.

Лица сменялись одно за другим. Одни казались Джекобу знакомыми, другие нет. Наконец перед ним предстал человек, которого он помнил больше по фотографиям на столе матери.

Игрок смахнул с лица седеющую прядь Джона Бесшабашного.

– Твоя мать так ничего и не заподозрила. Я очень привязался к ней. Больше, чем мог себе позволить. Хотя, боюсь, принес ей счастья не больше, чем твой отец.

В первый раз Клара обратила внимание на эту девушку еще в коридоре, где обсуждала с врачом состояние ребенка, госпитализированного с аппендицитом. Лицо посетительницы показалось знакомым, однако за хлопотами Клара тут же о ней забыла.

Уилл опять мучился бессонницей и не хотел говорить, что именно не дает ему уснуть. Вместо этого он придумывал отговорки, для Клары и самого себя. Луна, плотный ужин, книга, которую ему непременно нужно дочитать до конца… Он стыдился самого себя и прятал свои мысли, желания и чувства. В них был другой, невидимый Уилл. Кларе давно следовало взглянуть правде в глаза, но идти по следам невидимок непросто. Как будто в сердце Уилла была тайная комната, куда и сам он имел доступ разве только во сне.

Но дело не только в Уилле. С самой Кларой в последнее время происходило нечто странное.

Как будто кто-то побывал у нее в голове и что-то забрал оттуда. Особенно остро Клара ощущала это утром, когда разглядывала себя в зеркале. Иногда лицо в глубине запотевшего стекла казалось ей чужим, или она видела себя ребенком, или узнавала черты своей матери. Она вдруг стала думать о вещах, о которых не вспоминала целую вечность. Будто кто-то перемешал ее прошлое чайной ложкой и поднял забытое со дна, как кофейную гущу. Ни Уиллу, ни кому-либо другому Клара, конечно же, ни в чем так и не призналась. Иначе интересный бы получился диагноз для будущего врача.

Хотя она все-таки подумывала поговорить об этом с Джекобом. Ее саму пугало, с каким нетерпением она каждый раз ждала встречи с ним. Напрасно Клара убеждала себя, что это не по Джекобу она так скучает, а по его миру и той, зазеркальной жизни. Клара не могла насытиться историями, которые рассказывали они с Лисой, и стыдилась этого. Стоило ли завидовать всему тому, что эти двое там испытали? Разве не хотелось ей самой столько раз послать это зеркало к черту! Но снова и снова Клара выжидала минутку, чтобы проникнуть в запыленную комнату и вглядеться в стекло, за которым таился запретный для нее мир. Неужели так было и с Уиллом? Если да, то виду он, во всяком случае, не подавал.

Клара уединилась в сестринской, чтобы подготовить медицинское заключение на завтра, когда девушка, которую она видела утром в коридоре, возникла в дверях. Клара не слышала, как она вошла.

– Клара Фэбер? – Незнакомка очаровательно улыбнулась. Клара обратила внимания на ее перчатки, – несмотря на жару! – из бледно-желтой кожи. – Я должна кое-что вам передать. От поклонника.

С этими словами незваная гостья достала из сумочки шкатулку и, прежде чем Клара успела ее остановить, выложила на стол. Там, на подкладке из серебряной ткани, лежал мотылек с эмалевыми крыльями. Клара никогда не видела такой красивой броши. Еще не успев понять, что делает, она взяла мотылька на ладонь и с трудом удержалась от того, чтобы тут же не приколоть на лацкан.

– Что за поклонник?

Уилл никогда не дарил ей ничего подобного. Они едва сводили концы с концами, да и квартира обходилась недешево. Мать Уилла и Джекоба оставила после себя кучу долгов.

– Я не могу это принять. – Клара решительно положила мотылька в шкатулку и только потом заметила, что укололась.

– Клара…

Незнакомка словно смаковала ее имя. Откуда она его, собственно, знает? Ах да, беджик… Девушка снова вытащила брошь и, не обращая внимания на протесты Клары, приколола на лацкан халата.

– У вас такое имя… – продолжала она, – как бы и мне хотелось иметь имя… Шестнадцатая… о чем это говорит, кроме того, что до меня было еще пятнадцать…

О чем она? Клара увидела выступившую на пальце каплю крови. Ранка оказалась на удивление глубокой. На Клару вдруг навалилась усталость. Ничего удивительного, столько ночных дежурств за последнее время.

Она подняла глаза. Нависшее над ней лицо казалось точь-в-точь похожим на ее собственное.

– Оно такое же красивое, как имя, – прошептала незнакомка. – Но у меня много лиц.

В дверях она снова стала прежней. Только теперь Клара ее узнала: эта самая женщина была на фотографии, которую Уилл унаследовал от своей матери. Клара попыталась встать, но ударилась коленкой о стол. Ноги обмякли, и она повалилась на кресло. Спать.

– Веретено, шипы розы… – прошипела незнакомка, мгновенно изменившись в лице. – Брошь намного лучше.

Женщина билась в истерике. Доннерсмарк не понимал ни слова из того, что она кричала, тыча ему в лицо окровавленной тряпкой. Оба гоильских солдата были ошеломлены человеческой несдержанностью, даже на их каменных лицах читалось некое подобие ужаса.

– Где императрица?

– У себя в будуаре. Ее не осмелились беспокоить.

Это сказал солдат с сердоликовой, как у короля, кожей. С некоторых пор, по приказу Амалии, для охраны дворца отбирали только таких.

– Кто решится ей сказать…

Кто, как не личный адъютант.

Видит Бог, Доннерсмарк предпочел бы заявиться к ней с другим известием. Особенно сейчас, когда после недельного отсутствия Амалия без лишних вопросов снова приняла его на службу.

О Синей Бороде он рассказал ей сам. Но обо всем остальном – страшных ранах, которые нанес ему слуга-олень, и лечении у деткоежки – умолчал. Никто не видел его шрамов, даже купеческая дочка, которую Доннерсмарк по осени собирался взять в жены. Он не хотел ей объяснять, как получилось, что рядом со шрамами остались словно выжженные на коже отпечатки ведьминых пальцев. Его грудь походила на поле битвы, где основательно потопталось несколько армий. Но даже это было не самое страшное. Каждую ночь Доннерсмарк видел один и тот же сон: он превращался в оленя и молил Темного Бога, покровителя солдат и убийц, вернуть ему человеческий облик.

Множество комнат и переходов отделяло спальню Лунного принца от покоев его матери. Ничто не должно тревожить сон королевы. Вот почему в то утро страшное известие не сразу достигло ее ушей.

По слухам, знаменитое говорящее зеркальце, которым владела прабабушка императрицы, и то, перед которым сидела сейчас Амалия, были сделаны из одного стекла. «Кто на свете всех милее?..» Королева услышала бы в ответ на этот вопрос именно то, что желала слышать. Золотые волосы, безупречной формы нос и фиалкового оттенка глаза – только одна женщина могла соперничать красотой с Амалией Аустрийской. Но и та не принадлежала к человеческому племени.

Они были как день и ночь. За время, прошедшее после свадьбы, король все чаще отдавал предпочтение дню, и фигура Темной Феи мелькала в дворцовых переходах немым укором оскорбленной любви. То, что красоту, очаровавшую Кмена, соперница получила от лилий фей, не делало обиду менее горькой.

Горничная, скреплявшая волосы Амалии русалкиными слезками, сердито посмотрела на Доннерсмарка. Слишком рано. Ее госпожа не готова явить миру свое лицо.

– Ваше величество…

Амалия вздрогнула. Не оборачиваясь, поймала его взгляд в зеркале. И месяца не прошло с тех пор, как королева отметила двадцать первый день рождения, и Доннерсмарку она по-прежнему казалась заблудившимся в лесу ребенком. Что ей корона и расшитое золотом платье? Даже лицо купила ей мать, потому что то, с которым Амалия увидела свет, оказалось недостаточно красивым.

– Речь пойдет о вашем сыне.

Амалия почувствовала, как вокруг нее сгущается тьма. Она все еще не сводила глаз со своего отражения. И что-то было в ее взгляде, помимо обычной растерянности. Что-то такое, чего Доннерсмарк объяснить не мог.

– Няньке давно следовало бы принести его сюда. Я не хотела нанимать эту бестолковую деревенскую дуру. – Амалия провела рукой по золотым волосам, словно они были чужие. – Права была мать, когда говорила, что крестьяне глупы, как скот. А у поварят на кухне мозгов не больше, чем у сковородок.

Доннерсмарк избегал смотреть в глаза горничным, как видно привыкшим сносить оскорбления от госпожи. «А как насчет солдат? – мысленно спросил он. – Или фабричных рабочих, бросающих уголь в ненасытные утробы печей?»

Вероятно, Амалия не оценила бы этой иронии. Она только что расправилась с бастующими горняками, послав против них солдат мужа. Без согласия последнего.

Ребенок в лесу. Только с армией за плечами.

– Не думаю, что это вина няньки, – возразил Доннерсмарк. – Сегодня утром колыбель вашего сына оказалась пуста.

Фиалковые глаза расширились. Амалия смахнула с головы руку горничной и еще пристальнее вгляделась в зеркало, словно силилась что-то прочитать на своем лице.

– Что это значит? Где он?

Доннерсмарк опустил голову. Правду и только правду, какой бы горькой она ни была.

– Мои люди его ищут. На колыбели и подушке остались пятна крови.

Одна из горничных всхлипнула. Остальные, разинув рты, уставились на Доннерсмарка. Амалия так и застыла перед туалетным столиком. Нависла тишина, пронзительней нянькиного крика.

– То есть он мертв.

Она первая произнесла это слово.

– Мы еще ничего не знаем. Возможно…

– Он мертв, – оборвала королева Доннерсмарка. – И ты не хуже меня знаешь, кто его убил. Она завидовала мне, потому что не могла родить сама, но не решалась причинить ему зло, пока Кмен не уехал.

Амалия зажала ладонью совершенной формы рот и повернулась. Фиалковые глаза наполнились слезами.

– Приведи ее ко мне, – приказала она, вставая. – В тронный зал.

Горничные посмотрели на Доннерсмарка со смешанным выражением ужаса и сочувствия. Кухарки говорили, что Темная Фея варит змей, чтобы передать своему лицу блеск их кожи. Дворцовые слуги шептались, что человек падает замертво, стоит ей невзначай коснуться его подолом. Кучера божились, что не жилец тот, на кого пала ее тень. А садовники, в чьих угодьях Фея гуляла каждую ночь, прочили скорую смерть наступившему на ее след.

Тем не менее до сих пор все оставались живы.

Зачем же Фее понадобилось убивать ребенка, родившегося только благодаря ее колдовству?

– У вашего супруга много врагов. Может быть…

– Приведи ее, – повторила королева. – Она отняла у меня сына.

Гнев лишил Амалию разума. С ее матерью такого не случалось.

Доннерсмарк молча склонил голову и развернулся. «Приведи» – легко сказать. С тем же успехом королева могла велеть ему достать луну. Конечно, можно было собрать всю дворцовую стражу, но разве не явилось бы это лишним подтверждением бессилия королевской власти перед ее чарами?

Два солдата, которые привели к нему няньку, побледнели, услышав приказ.

Няньку заперли в ее каморке, однако страшная новость уже разнеслась по дворцу. На лицах всех, кого Доннерсмарк встречал в коридорах, отражался не только ужас, но и плохо скрываемое облегчение. Потому что принц Лунного Камня, хоть и имел лицо ангела, был существом странным: не то гоил, не то человек.

Был? Ты уже говоришь о нем в прошедшем времени, Лео Доннерсмарк?

Но он видел колыбель.

С тех пор как Амалия во всеуслышание объявила о своей беременности, Темная Фея жила в павильоне, который велел построить для нее Кмен в замковом саду, якобы по ее просьбе.

Он приставил своих гвардейцев охранять ее. Никто так и не понял от кого: от томимых страстью мужчин, попадавших под ее чары, стоило Фее мельком взглянуть на них из окна кареты; от приспешников ли свергнутой императрицы, исписавших стены городских домов призывами вроде «Смерть гоилам!» или «Долой Фею!»; или от анархистов, выдвигавших свой лозунг: «Смерть всем господам!»

«Чепуха! – гласили листовки, которые горожане подбирали утром на скамейках в парке и железнодорожных платформах. – Каменный король печется не о Фее! Он защищает от нее своих подданных». Никто не сомневался, в конце концов, что при помощи магии любовница Кмена сможет без труда защитить королевство от объединившихся армий Лотарингии и Альбиона.

Приведи ее.

Лишь только в зелени проглянул стеклянный фронтон павильона, в душе Доннерсмарка затеплилась последняя надежда: а вдруг Фея уехала. Она имела обыкновение время от времени покидать замок, иногда на несколько дней. Конюхи шептались, что лошади, везущие ее карету, – заколдованные жабы, а кучер – паук в человеческом обличье.

Надежды Доннерсмарка рухнули: она была дома. Если, конечно, действительно считала это место домом.

Гвардейцы Кмена пропустили Доннерсмарка без лишних слов. Два гоила: яшмовый и лунного камня. В отличие от Амалии Фея не требовала, чтобы ее охрана имела такую же кожу, как Кмен. Но сопровождающим королевского посланника солдатам преградили путь. Доннерсмарк не протестовал: если Фея вознамерится его убить, ни один человек на свете не сможет этому воспрепятствовать. До сих пор он видел ее только издали, одну или в сопровождении короля. На балах, дворцовых приемах, в последний раз – на празднике в честь рождения принца. Фея ничего не преподнесла младенцу: ее подарком была кожа, сохранившая принцу жизнь.

Она предстала перед ним одна, без слуг и горничных. От ее красоты у Доннерсмарка перехватило дыхание, как от внезапной боли. Полная противоположность детской миловидности Амалии. Неудивительно, ведь Фея никогда не была ребенком.

Стеклянная крыша павильона переливалась всеми цветами радуги. Так пожелала Фея, чтобы деревцам, которые она велела насадить между мраморными плитами пола, хватало солнца. Саженцам всего несколько недель, но они уже царапали прозрачный потолок, а покрытые цветами ветви заслоняли стены. И все вокруг нее росло и плодоносило, словно она была сама Жизнь. И ее платье казалось сшитым из листьев.

– Странный узор на вашей груди, – заметила Фея. – Олень уже зашевелился?

Она видела то, что скрыто от остальных. Ее тень на мраморных плитах была черной, как лесная почва близ домика деткоежки.

– Императрица желает вас видеть.

Напрасно Доннерсмарк приказывал себе не смотреть на нее, взгляд Феи приковывал, не давая опустить глаза.

– Зачем?

Почти звериным чутьем посланник почувствовал исходящий от нее гнев.

– Ребенок жив, передай ей. И скажи, что она умрет, как только его не станет. Я нашлю на нее моль, и гусеницы будут окукливаться под ее кожей. Ты понял? Слово в слово, и не торопись… Соображает она так же туго, как скоро гневается. Ступай!

Тени за деревьями зашевелились. За шелковым диваном, на котором, как говорили, Фея никогда не лежала, замелькали фигуры волков и единорогов. Зашипели змеи на коврах, которые Кмен нарочно для нее выписал из Нагпура. Они не предназначались для стен, построенных руками смертных. Но этот гнев означал боль, и ее боль тронула Доннерсмарка сильней, чем красота. Он застыл, не в силах сдвинуться с места, и только не мог взять в толк, что делал король в кукольной спальне Амалии, в то время как она ждала его здесь.

– Ну, что еще?

Теперь ее голос звучал мягче. Под ногами Доннерсмарка плиты пола проросли цветами.

Он развернулся.

– Приходи, когда олень оживет, – бросила она ему вслед. – Я научу тебя укрощать его.

Он почти не видел стражей, распахнувших перед ним двери.

Спотыкаясь и прижимая руку к изуродованной груди, Доннерсмарк вышел на широкий двор. Оба солдата посмотрели на него вопросительно. Доннерсмарк заметил мелькнувшее на их лицах облегчение от того, что он вернулся один.

Четыре утра. Лиса считала удары колокола церкви на рыночной площади. Она спала в комнате Джекоба, как и всегда в его отсутствие. Постель хранила его запах, или ей так только казалось. Вот уже несколько месяцев, как Джекоб уехал из Шванштайна. Последний пьяница вывалился на рыночную площадь прямо под ее окнами. Доносящиеся снизу звуки означали, что Венцель убирает со столов грязные стаканы. В соседней каморке кашлял во сне Ханута. Венцель говорил ей как-то, что старику нездоровится в последнее время, но того, кто скажет об этом Джекобу, Ханута собственноручно утопит в бочке с самым кислым вином. На его месте Джекоб сделал бы то же самое. Два сапога пара – и каждый изо всех сил старается не показывать, как много для него значит другой.

Но когда старик велел ей привести к нему Альму Шпитцвег, Лиска поняла, что дела его действительно плохи. Старый охотник за сокровищами на дух не выносил ведьм, ни темных, ни светлых. Они внушали ему страх, но он скорее отдал бы на отсечение оставшуюся руку, чем признался в этом. Однако что ему оставалось после того, как доктор из Виенны оказался бессилен, окончательно утвердив старика во мнении о бесполезности горожан?

Старая ведьма питала к Хануте ответную неприязнь и, вдобавок ко всему, до сих пор пеняла за то, что он обучил Джекоба своему разбойничьему ремеслу.

В эту ночь она явилась снова. Лиска почувствовала запах тимьяна, медуницы и ведьминой мяты, а кашель Хануты понемногу начал стихать. Альма бросала в зелье несколько шерстинок своей кошки, но об этом Альберту Хануте лучше было не знать. Снаружи залаяла собака, и Лиске почудился писклявый голосок дупляка. Она запустила руку под подушку, чтобы нащупать шкуру. Со дня возвращения Лиска надевала ее всего два раза, и каждый отнял у нее несколько лет жизни. Она все еще надеялась, листала магические книги в библиотеках, где Джекоб наводил справки о потерянных сокровищах. Но в книгах говорилось, что оборотни умирают молодыми, если только вовремя не сжигают шкуру. И Лиска стала приучать себя к человеческому облику.

Совсем недавно она гуляла в компании Людовика Ренсмана и Грегора Фентона, вот уже в который раз просившего ее позировать для рекламной фотографии. Эти снимки, так восхищавшие горожан, Грегор выставлял в витрине своего ателье. Ни один из спутников Лисы ничего не знал о ее шкуре. В Шванштайне эта тайна была известна только Венцелю и Хануте.

Когда Людовик попытался поцеловать Лису, она оттолкнула его, пробормотав извинения. Иначе как было объяснить, что за воспоминания будят в ней его робкие поцелуи, – о темной карете, красной комнате и молоке страха, ее собственного страха… С некоторых пор любовь в ее сознании оказалась неразрывно связанной со смертью и страхом – последний подарок Синей Бороды.

И ни малейшего шанса уснуть.

Лиса откинула одеяло, под которым так часто грелась рядом с Джекобом, и схватилась за платье. Оно насквозь пропиталось запахом другого мира, и даже Кларе не пришло в голову его постирать.

Из комнаты Хануты не доносилось никаких звуков, и снаружи все было тихо, если не считать возни двух дупляков, затеявших драку из-за хлебной корки. Лиса высунулась в окно прогнать их, пока не разбудили больного, и тут на пороге по явилась Альма. Полумрак добавил ей морщин. Как и все ведьмы, Альма умела принимать облик молодой девушки, однако не любила скрывать свой возраст. «Мне нравится выглядеть на столько лет, сколько мне есть», – повторяла она, когда кто-нибудь имел глупость спросить ее о причине.

Альма улыбнулась Лиске усталой улыбкой, хотя ведьме-то было не привыкать к бессонным ночам. Она лечила скотину и детей от болезней тела и помрачения ума. Звали ее и когда подозревали порчу. Женщины особенно доверяли Альме, больше, чем доктору из города. Кроме того, на сотню миль вокруг она была единственной знахаркой, если не считать деткоежек из Черного леса, век за веком дремавших в своих болотах, подобно жабам.

– Как он?

– Чем мне тебя утешить? Он слишком поздно расстался с бутылкой, чтобы дожить до глубокой старости. Сбить кашель – вот все, что я могу. Хочет большего – пусть обращается к деткоежке. Но он не при смерти, что бы он там ни думал. Ох уж эти мужчины! Стоит пару ночей помучиться кашлем – как в дверях мерещится призрак с косой. С тобой-то что, почему не спишь?

– Ничего.

– Поначалу Джекоб неделями не спал после перехода. Это твой первый раз? – Альма поправила седые волосы, густые, как у молодой женщины. – Да, я знаю про зеркало, только не говори Джекобу, он боится слухов. Он у брата?

Лиса сама не понимала, чему удивляется: Альма жила на этом свете, когда еще на месте шванштайнских руин стоял замок.

– Он собирался вернуться через несколько дней…

– Что для Джекоба совсем недолго, – закончила за нее ведьма.

Они обменялись улыбками, которые, конечно же, не понравились бы Джекобу.

– Если он задержится, нам придется разыскать его ради Хануты. И пусть старый пропойца скормит меня своей кляче, но я скажу: с Джекобом ему полегчает. Я не знаю больше никого, к кому бы он так прикипел сердцем. Разве к актрисе, чей портрет выжег у него на груди бурым камнем один ханыга. Но старый дурень так стесняется его, что боится лишний раз расстегнуть рубашку.

Тут Ханута снова закашлялся, и Альма вздохнула.

– Ну почему я такая жалостливая! Еще недавно чуму паучью насылала на него из-за Джекоба, а теперь вот ночей не сплю… Деткоежки убивают в себе жалость, поедая детские сердца, наверняка есть и более аппетитный способ. Поможешь приготовить отвар? Даже если Ханута выплюнет его мне в лицо, потому что там не будет водки.

Лиса понимала, что никакой помощи Альме не требуется. Просто ведьма решила отвлечь ее, раз уж навязчивые мысли все равно не дают уснуть. В пивном зале, куда они спустились, никого не было. Даже Венцель уже спал. Он редко ложился раньше рассвета: согласно распоряжению Хануты, харчевня «У людоеда» закрывалась с уходом последнего посетителя. На кухне пахло супом, который помощник Хануты сварил на завтра. «Плохой солдат, зато отличный повар», – так говорил о себе Тобиас Венцель. Пока Лиса разогревала суп, Альма готовила целебное зелье.

– Я давно знаю про зеркало, – говорила она. – Гораздо дольше, чем Джекоб. Не его первого видела я выходящим из башни.

Это откровение так потрясло Лису, что она забыла про суп. Она никогда не спрашивала Джекоба о зеркале. Сам он тоже не поднимал эту тему, вероятно потому, что она слишком долго оставалась его личной тайной.

– Я уже не говорю об отце Джекоба, – продолжала Альма. – Он долго жил в Шванштайне, но я не любила его, поэтому не вспоминаю о нем при Джекобе. Нет. Первый явился сюда за полстолетия до Джона. В Виенне правил тогда не то Людвиг, не то Максимилиан, тот самый, что скормил свою младшую дочь драконам. А на месте руин стоял Охотничий замок, прекраснее не было во всей Аустрии. Тогда еще шванштайнцы прогнали великана, который украл пекаря. Должно быть, решил подарить игрушку своим детям. Я слышала, именно с этой целью великаны обычно и похищают людей.

На ситечке, через которое ведьма процеживала свой чай, остались висеть кошачьи волоски.

– Эрих Земмельвайс[1] – я никогда не забуду этого имени, потому что оно напоминает мне о похищенном пекаре. Позже я узнала, что это девичья фамилия матери Джекоба. То есть это был один из его пращуров, насколько я понимаю. И вот он явился сюда, бледный, как шампиньон, и пахнущий, как алхимики с улицы Небесных Врат, что превращают свои сердца в золото. Этот Земмельвайс сделал хорошую карьеру в Виенне, вроде даже служил наставником императорского сына. – Альма повернулась к Лисе. – Ты, наверное, хочешь спросить меня, зачем я тебе об этом рассказываю посреди ночи? Так вот, в один прекрасный день Эрих Земмельвайс возвратился сюда из Виенны с невестой и объявил во всеуслышание, что отплывает в Новую Землю. И люди ему поверили, как верят сейчас альбийским историям Джекоба. Но через год я видела их обоих выходящими из башни, а потом Земмельвайс позвал меня к себе, потому что его супруга потеряла сон. Джекоб хорошо приспособился к переходам, но поначалу и он часто болел, так что будь осторожна.

– И что потом сталось с женой Земмельвайса?

Ведьма перелила отвар в кубок, украденный, по словам Хануты, у короля Альбиона.

– Кто-то похитил у нее первенца. Я всегда подозревала гнома, живущего в руинах. Но она родила еще двоих детей.

Невеста из Виенны. Заспанным мозгам Лисицы понадобилось время, чтобы понять, что это значит.

– Ты должна повторить эту историю при Джекобе.

– Нет. – Альма покачала головой. – Можешь сказать ему, что мне известно про зеркало, но остальное пусть выведывает сам. Отец – единственный, кто ему интересен. Хотя, может статься, его тяга к этому миру больше связана с матерью.

Толпа штурмовала стены, а стражники Амалии даже не пытались сдержать ее.

Потом полетели камни. То, что она могла восстановить разбитое стекло одним мановением руки, лишь распаляло голодранцев. Но Фея хотела показать, как смешон их гнев. Если бы от их криков можно было отмахнуться так же легко…

И ни слова от Кмена.

Молчание лишь подтверждало, что он поверил Амалии. Найти другое объяснение не составляло труда: письма часто перехватывали повстанцы, в конце концов, его ответ мог просто затеряться на долгом пути из Пруссии в Виенну. Но Фея предпочитала смотреть правде в глаза. Солдаты Кмена все еще бродили вокруг ее павильона, но перестали нести караул у дверей. Через забор летели камни, ругательства, но стражники и пальцем не пошевелили, чтобы прогнать подстрекаемую Амалией чернь. Никто не смел заступить ей путь, тем не менее отныне Фея была пленницей Амалии.

«Чертовка, болотная жаба!» – все это она слышала давно. Но теперь добавилось еще одно: детоубийца.

Неужели Кмен поверил, что она извела его сына? Каких сил стоило ей поддерживать в нем жизнь! Она ослабела. И наградой за все – молчание. И боль.

Сестры предупреждали. Она превратится в собственную тень, говорили они. Но она заплатила эту цену за любовь Кмена, даже если стыдилась признаться себе в этом.

Все кончено. Теперь мотыльки – бесплотные тени обманутой любви – ее единственные помощники. Или нет, есть еще один. Стекло хрустнуло под каблуком сапога. Хромой солдат, служивший еще матери Амалии. Такой же отверженный, даже если он сам еще не успел это понять.

– Восстание на севере разгорается. Трудно сказать, когда вернется Кмен.

Фея вытащила из каштановых волос осколок стекла. Теперь она носила ту же прическу, что и ее сестры. Это ради Кмена она одевалась, как смертные женщины, убирала волосы, как они, и спала в их комнатах. Тысячи человекогоилов подарила она каменному королевству, тысячи сыновей! И ее предали. «Кмен» – одно имя имеет теперь привкус яда.

Доннерсмарк прислушивался к доносившимся снаружи крикам. Сегодня толпа вела себя еще развязнее. Над головой осыпались осколки. Фея подняла руку. На мгновение она представила себе, как стекло плавится, превращаясь в прозрачную жидкость, смывающую их всех – голодранцев за стеной, солдат Кмена и гвардию его куклы… Ей все труднее было сдерживать гнев.

– Я не могу поручиться за вашу безопасность.

Доннерсмарк больше не опускал глаза, когда говорил с ней. Теперь он не боялся смотреть ей в лицо.

– Я привыкла полагаться только на себя.

– Весь город в смятении. Амалия приказала сжечь вашу карету. Она распускает слухи, что все связанное с вами проклято.

Кукла демонстрирует природный талант интриганки. Что ж, прекрасная возможность завоевать доверие подданных, сильно подорванное свадьбой с гоилом. Они уже забыли, как ненавидели Лунного принца. Теперь императрица для них – только скорбящая мать.

– Что с ребенком?

Доннерсмарк покачал головой:

– Никаких следов. Трое моих солдат – последние, кому я еще доверяю, – ищут его.

Сама она послала не один десяток мотыльков на поиски принца. Известий нет. Фея разглядывала осколки под ногами. Разбитая клетка. А тот, кто ее в ней запер, бежал. Или нет. Она сама заточила себя в клетке.

Доннерсмарк оставался с ней. Ее рыцарь.

– Что вы собираетесь делать?

В самом деле, что? Узы, которыми она себя связала, разорвать не так просто. Даже если невидимая нить между ней и Кменом сильно натянута.

Фея направилась к деревьям, насаженным по ее приказу, – такие росли только на берегу озера, из вод которого вышла она и ее сестры. Протянула руку в гущу листвы и сорвала две семенные коробочки. Из первой, стоило ее расколоть, выпрыгнули ей на ладонь две крошечные лошадки, такие же зеленые, как скрывавший их плод. Они принялись стремительно увеличиваться в размерах, когда Фея поставила их на мраморную плиту. Из второй выкатилась карета. Она росла, выпуская усеянные цветами и листьями побеги. Колеса и ко́злы были черными, как и кожа, обтягивавшая скамьи внутри.

Доннерсмарк смотрел на волшебство теми же глазами, что и все они: недоверие, восторг, зависть во взгляде. Им тоже хотелось бы уметь такое.

Карета, лошади… оставался кучер. Фея подняла руку, и опустившийся ей на палец мотылек со смарагдовой головкой расправил черные, словно присыпанные золотой пыльцой крылья.

– Хитира, Хитира, – прошептала ему Фея, – ты помог мне его найти, помоги же мне его покинуть.

Она легко коснулась мотылька пальцем, словно поцеловала, и тот, слетев на землю к ее ногам, превратился в молодого человека в черном костюме, будто присыпанном золотой пыльцой, и сверкающем тюрбане смарагдового оттенка. Бледное лицо юноши выдавало, что он давно чужой в мире живых. Хитира… одно из немногих человеческих имен, которые она помнила. Принц Хитира влюбился в Темную Фею больше сотни лет назад и остался верен ей после смерти. Такое нередко случалось с теми, кто попадал под чары фей. Любовь смертных вечна – так привыкли считать она и ее сестры. Откуда же было Фее знать, что чувство Кмена окажется таким мимолетным?

Хитира молча сел на козлы. Доннерсмарк глядел на карету и лошадей с недоумением, словно не мог поверить, что видит их наяву. Но сном была любовь Кмена, и пора пробуждаться.

Фея подобрала платье и огляделась в последний раз. Прах, осколки. Чего она еще ожидала, связавшись со смертным?

Доннерсмарк распахнул дверцу. Фея давно поняла, что он последует за ней, гораздо раньше, чем он сам. Он хотел защитить ее, но в тайной надежде, что и она поможет ему, когда зверь в его груди зашевелится.

Стражи Кмена не успели заступить им путь. Дворцовая гвардия бросилась врассыпную при виде мертвенно-бледного лица Хитиры. Пока Доннерсмарк открывал ворота, Фея смотрела на балкон, с которого Терезия объявляла о помолвке своей дочери. Амалия не показывалась.

Быть может, Фея и оставит ее в живых.

Быть может.

Две стычки на границе плюс нападение на Кмена. Хентцау пришлось собственноручно застрелить несостоявшегося цареубийцу, а потом отдать под расстрел никуда не годных телохранителей. Он во всеуслышание пообещал укоротить язык каждому, кто будет распускать слухи, что это как-то связано с нефритовым гоилом. Тем не менее народ шептался: «Нефритовый гоил покинул короля, а теперь еще и Фея… Кмен обречен смерти, как и его сын».

И тот, кто ворвался в королевскую палатку, не принадлежал к людскому племени. Нет, мятежников, что поднялись на борьбу с оккупантами, Хентцау по-своему понимал. Но этот был гоил. Ониксовый. Всего несколько недель назад они объявили одного из своих соплеменников настоящим королем и помазали на царство. Самозванец, ставленник Альбиона и Лотарингии и предатель собственного народа. Ничего удивительного. Ониксы – извечные паразиты. Они всегда высасывали кровь из подданных, и лишь тем, у кого ониксовая кожа, хорошо жилось под их властью.

Хентцау приказал нашпиговать голову убитого окаменелыми личинками и отослать их предводителю. Резиденция Ниясена располагалась в Лотарингии, но его псы шныряли повсюду.

Слишком много псов… Хентцау положил под язык пилюлю, которую дал ему лейб-медик Кмена от боли в груди. Помогали эти пилюли так же мало, как и те, что прописал ему в Виенне доктор Амалии, поэтому Хентцау уже послал одного из своих солдат к рудным ведьмам, в подземный лес к северу от королевской крепости. Их зелья обжигали даже гоильские языки, но только благодаря им Хентцау оправился от ран, полученных в день Кровавой Свадьбы.

Им надо вернуться под землю, где не нужны ни пилюли, ни рудные ведьмы. Но идиот-квартирмейстер устроил его кабинет в башне с окнами, пропускавшими так много света, что у Хентцау болели глаза. Он приказал было замуровать их, но оказалось, что солдаты, понимавшие толк в кладке, как один пали в схватке с мятежниками.

Кмен любил размещать штаб-квартиры в человеческих замках, несмотря на их башни и окна. Из этого они выгнали одного голштейнского дворянина. Перед уходом он отомстил гоилам, пустив в подвалы пораженных заразной болезнью крыс.

Но не по этой причине попали в лазарет тридцать человек личного состава. Они могли спать только на больничной койке, потому что дневной свет разъедал им глаза. Чем дольше они пребывали на земле, тем сильней становились подвержены человеческим болезням – и Ониксы первым делом напирали на это в подтверждение тому, что гоилам нечего делать на поверхности. Что им было возразить? Ни Хентцау, ни король не забыли родных подземелий. Золото, серебро, драгоценные камни, нефть – все, что так любят люди, там в избытке. То, что добывается из-под земли, гораздо дороже того, что на ней произрастает, так уж сложилось.

– Лейтенант Хентцау? – Нессер просунула голову в дверь.

– Что такое?

Он быстро убрал пилюли в стол. Нессер не заслужила такого грубого оклика, но уж слишком упорны в последнее время слухи о том, что Хентцау, верный пес короля, постарел и ослаб. Пусть даже Темная Фея – единственная, кто осмелился сказать об этом Кмену.

Как же Хентцау был рад от нее избавиться.

– Новые депеши. – Нессер остановилась в дверях, пропуская вперед курьера.

После недавнего покушения, во время которого Хентцау получил легкое ранение, король приставил к нему Нессер в качестве личного телохранителя. Разумеется, не спросив самого Хентцау. И теперь королевского пса стерегла девушка, годившаяся ему в дочери. Худшего выбора Кмен сделать не мог. Но надо отдать ей должное, Нессер была куда лучше тех олухов, что защищали самого короля.

Посланник оказался человекогоилом. Из тех, что задержались на королевской службе, несмотря на то что под каменной кожей все явственней проступала мягкая, словно улиточья, плоть. Хентцау давно бы велел их всех перестрелять, когда бы они не зарекомендовали себя хорошими шпионами и курьерами. Вряд ли они много помнили из своей человеческой жизни. Этот был рубиновым гоилом. Камень еще оставался на лбу и щеках, а карие глаза сохранили золотой блеск. Целые орды таких слонялись сейчас по земле и жили грабежами да мародерством.

Наследство Феи. Хентцау радовался, что она оставила короля, хотя и представить себе боялся, чего она может натворить, будучи их врагом.

Если верить разведке, Фея подалась на восток. Неужели в Сулейманский султанат? Быть того не может, тамошние правители считают магию привилегией мужчин. Но желающих воспользоваться ее услугами хватало везде: казаки Украины и царь Варягии, волчьи князья на Камчатке и в Юкагирии. Гоилы издавна торговали с древнейшими городами Востока. Но Хентцау не сомневался: любой союзник встанет на сторону врага, заручившись магией Темной Феи. Особенно беспокоил его бывший муж Изольды Аустрийской, младшей сестры Терезии. Этот волчий князь овдовел всего пару недель тому назад. Отравил супругу, как шептались при виеннском дворе.

Новые депеши не улучшили настроения Хентцау: пожар на авиастроительном заводе, убит посол гоильского короля в Баварии, в одном из наземных пещерных городов эпидемия самоубийств. Четыре сотни трупов. Последнее донесение было от Тьерри Оже – шпиона из Лотарингии. Он сообщал о прибытии ко двору Горбуна странного гостя. Джон Брюнель – инженер, проектирующий самолеты и корабли, и известный, помимо прочего, своей нелюбовью к путешествиям. Что заставило его впервые покинуть берега Альбиона и засвидетельствовать свое почтение королю Лотарингии? Из всех известий это было самое тревожное.

Нессер махнула курьеру, и тот направился к двери. У входа отдал честь, прижав руку к груди. Все равно Хентцау не мог к ним привыкнуть. Нессер стояла у двери и ждала. Хентцау так и не обзавелся детьми, но то, что он испытывал по отношению к ней, пожалуй, было наиболее близко отцовскому чувству. Он любил в ней все, даже слабости: ее несдержанность, нетерпение и склонность видеть мир в черно-белом свете. Завидный недостаток молодости, когда жизнь представляется простой, несмотря ни на что.

Брюнель у Горбуна. Но даже самая плохая новость в умелых руках – подарок судьбы. Подарок?

– Доложи секретарю, что мне надо переговорить с королем.

Хентцау схватился за грудь, лишь только Нессер закрыла дверь. Что ж, он солдат и привык терпеть боль.

Кмен давно уже не замуровывал окон в своих покоях. С тех пор как ведьма заговорила ему глаза, восприимчивость Хентцау к дневному свету стала излюбленной темой королевских шуток. В последний раз Кмен сказал ему, что солнечные лучи для Хентцау страшней любой магии.

Теперь король стоял у окна и думал… конечно, о Фее.

– Так, значит, Брюнель в Лютеции… – повторил Кмен, пробежав глазами депешу Тьерри Оже. – И ты, вероятно, понимаешь это так же, как я… Что ж, Морж не так глуп. Прикажи сосредоточить войска на лотарингской границе и проследи, чтобы кронпринца не переставали пичкать эльфовой пыльцой.

– Этого недостаточно. – Хентцау поскреб лоб. Свет, проникавший через высокие окна, был мучнисто-серый, тем не менее раздражал кожу. – Нужно посеять смуту в лотарингских колониях, чтобы препятствовать объединению войск, поднять анархистов в городах… И мы должны заручиться поддержкой на Востоке. Самое время сделать царю подарок. Такой, с которым он не побоялся бы бросить вызов Альбиону и Лотарингии.

– И что за подарок может, по-твоему, возыметь такое действие?

«…и пересилить магию моей бывшей возлюбленной», – добавил про себя король.

Ни тот ни другой до сих пор не упомянули Фею, но подспудно разговор крутился вокруг нее.

– Этот подарок только что сам упал в руки вашего величества.

Заядлые игроки, они привыкли читать мысли друг друга. Столько войн пройдено плечом к плечу. Они делили все: поражения и победы, гнев, страх, сомнения, триумф. И вместе смотрели смерти в лицо.

– Интересно… – Кмен снова отвернулся к окну. Оно выходило на восток. – Сколько солдат тебе нужно?

– Не больше десятка, чтобы не бросались в глаза. Охотно прихвачу парочку человекогоилов.

– В самом деле? – удивился Кмен. – Не ты ли хотел их всех перестрелять?

– Хороший полководец меняет стратегию в самый неожиданный для противника момент.

Кмен усмехнулся.

Так много пройдено… Этот яшмовый пес будет защищать его до конца, даст толпе разорвать себя вместо него, если потребуется.

Но почему бы заодно не заручиться поддержкой варяжского медведя?

Уилл еще не спал, когда зазвонил телефон. Два часа ночи – Клара поставила на письменный стол будильник его матери. Она хранила ее вещи и часто расспрашивала Уилла о ней, вероятно, потому, что своей матери не помнила.

Уилл схватил трубку. Поздний звонок его не удивил. Клара неделями работала в ночную смену, да и Джекобу нередко приходилось бодрствовать в дороге до утра. Оба знали, что Уилл привык ложиться на рассвете. Он с детства боялся кошмарных снов, но после возвращения из Зазеркалья уснуть для него означало ступить на вражескую территорию.

– Уилл? Это доктор Клингер. Клара работает у меня в отделении.

Этот голос – одновременно строгий и сочувственный – напомнил Уиллу о другом звонке: «Вашей матери хуже. Может, вам имеет смысл заехать?»

Но тогда все было, по крайней мере, предсказуемо. На этот раз Уилл не знал, что и думать.

Она всего лишь ушла на работу.

– …простите, большего я вам пока сказать не могу.

Уилл вскочил с постели. В такси он безуспешно пытался дозвониться до брата.

Мать умерла в другой больнице, но этот лифт напомнил Уиллу месяцы, когда он ее навещал. Лифт и запахи в коридорах.

Доктор ждал. Уилл его узнал. Они виделись на вечеринке, которую коллеги устроили как-то в их с Кларой честь.

«Внезапная кома», «без сознания», «ее нашла сестра» – бессвязное бормотание лишь выдавало его беспомощность. Уилл последовал за врачом в комнату, где она спала.

Он уже видел подобный сон. Но кому в этом мире мог он рассказать о мертвой принцессе на увядших розах? На халате, лежащем на стуле рядом с кроватью, блеснула брошь, которую Уилл никогда не видел раньше: мотылек с черными крыльями и серебряной головкой.

Привет из Зазеркалья.

– Редкая инфекция, – услышал Уилл за спиной голос доктора.

«Ранка на пальце», «анализ крови»…

Уилл не отвечал. Что ему было говорить? Не иначе как сама Фея нанесла визит его подруге.

Он попросил Клингера оставить его наедине с невестой и подошел к кровати.

Ни колючей изгороди, ни замковых стен. Их ничто не разделяло. Поцелуй же ее, Уилл, это так просто. Но она казалась такой чужой, как тогда мать. Уилл старался забыть, где находится, и силился вспомнить их первую встречу. Но в голове всплывало одно и то же: пряничный домик деткоежки, пещера, кожа, покрывающаяся зеленой коркой.

Всего лишь поцелуй.

Однако ноги словно приросли к земле. Или его сердце все еще оставалось каменным? Иначе как объяснить это внезапное исчезновение чувства? Любовь словно испарилась, он предал ее, когда она больше всего в нем нуждалась. Он должен поцеловать Клару, как сделал это тогда, в больничном коридоре перед палатой матери. Но почему любовь вечно ищет соседства смерти?

Губы Клары были мягкими и податливыми, но она не просыпалась, и перед глазами Уилла снова предстала принцесса в башне, с пергаментным лицом и выцветшими, как солома, волосами.

Просыпайся же, Клара! Я люблю тебя… пожалуйста…

Он еще раз наклонился к ее губам, но ничего не почувствовал, кроме нового приступа отчаяния. Я люблю тебя… Она любила его больше. Всегда.

Врач вернулся и рассказал, какие анализы еще предстоит сделать. Уилл подписал бумаги и снова позвонил Джекобу. Безуспешно.

Доктор пообещал сообщить, как только что-нибудь изменится, и отправил его домой.

Уилл не помнил, как оказался на улице. Он хотел заплакать, но глаза оставались сухими. Тогда Уилл стал следить за огнями проезжающих автомобилей, как будто это могло что-то прояснить. Джекоб. Он должен переговорить с братом.

Джекоб что-нибудь придумает, он отыщет способ, заклинание, которое… которое что? Заменит его любовь?

Даже если так.

Уилл оглянулся на больничный корпус. Ее нельзя оставлять там. Джекоб найдет выход, она проснется. И тогда Уилл будет любить ее, как она того заслуживает.

– Как легко ты берешь все на себя, Уилл. Почти так же легко, как твой брат отказывается платить по счетам.

Он обернулся. Сидевший на скамейке мужчина обратился к нему как к старому знакомому, между тем Уилл не помнил, чтобы когда-нибудь видел его раньше. «Скамьи слез» – так называла Клара это место. Потому что здесь делали первую передышку родственники больных, возвращавшиеся от врачей с плохими известиями.

– Простите, мы знакомы?

Вопрос из разряда тех, что задают вежливые люди вроде Уилла, когда хотят, чтобы их оставили в покое.

Мужчина улыбнулся.

– Да, но ты был слишком мал, чтобы меня помнить. Я близкий друг твоей матери.

Взвизгнула «скорая помощь». Уилла бесцеремонно столкнули на обочину дорожки. Столько народу даже в это время! Этот незнакомец казался подозрительно чужим в окружавшей его обстановке. Или, скорее, наоборот: обстановка была для него чужой. Уилл даже засомневался, не во сне ли это все с ним происходит. После возвращения из Зазеркалья он часто путал сны с явью. Как это Джекоб не боится этих переходов? С ума можно сойти.

Но почему она не очнулась? Ему следовало бы лучше о ней заботиться, любить ее…

Мужчина на скамейке весело прищурил глаза, как будто развлекался тем, что читал его мысли. Он так и не представился.

Ах, если бы… Образцовый сын, брат, любовник. Уилл Бесшабашный, ты – чистая доска, на которой всяк малюет что хочет.

Что с тобой, Уилл? Ты хочешь чего-то другого, Уилл?

– Присядь. – Незнакомец подвинулся.

Уилл медлил. Ему нужно назад, к Кларе.

– Садись, Уилл. – Голос мужчины звучал ласково, словно в лицо вдруг пахнуло теплым ветерком, и в то же время не оставлял места для возражений. – Я хочу кое-что тебе предложить.

Мимо, шатаясь, проковылял пьяный. Мужчина и женщина целовались на автобусной остановке. Вот она, настоящая любовь.

– Сожалею, но мне нужно в больницу, – ответил Уилл. – Моя девушка…

– Ах да… – перебил его незнакомец. – Но мое предложение касается именно ее.

Мужчина раздраженно хлопнул по скамье, и все вокруг – грязный тротуар, усталые лица, кофейня на углу – вдруг показалось Уиллу каким-то нереальным.

Он опустился на край скамейки. Блеснувший в ухе мужчины красный камешек показался ему знакомым.

– Полагаю, ты уже пытался разбудить ее поцелуем? Это редко срабатывает. – Незнакомец вытащил из внутреннего кармана серебряный портсигар. – Сонный укол – древнейший колдовской трюк. Простой и надежный. Надеюсь, брат предупреждал тебя и твою подругу. Ты отверг подарок Феи – кожу из священного камня. Бессмертные такого не прощают. И поскольку она сама сделала тебя неуязвимым… – Сигарета, которую зажег незнакомец, была такой же белой и тонкой, как его пальцы, по шесть на каждой руке. Вся эта ночь – привет из Зазеркалья. – Феи любят играть чужими судьбами, Уилл. Я даже не о пресловутых приворотных зельях. Мы оба понимаем, о чем я: смертный сон, каменная кожа, тюрьма в стволе дерева… – Зажигалка, которую он сунул в карман пиджака, тоже была серебряной. – Но на этот раз не брату, а тебе восстанавливать нарушенный порядок. В этом ведь и состоит твое самое заветное желание, или я ошибаюсь? Ты хочешь, чтобы все стало как раньше, до того, как ты имел глупость последовать за ним. – Мужчина выпустил дым, игнорируя осуждающие взгляды прохожих. – Ты ведь знаешь, как начинаются все сказки? «Жили-были»… Только вот «долго и счастливо» в конце надо еще заслужить.

Над огнями города плыла голубоватая дымка, в которой Уиллу померещилась фигура женщины, окруженной стаей черной моли.

– Это совершенно невероятно, правда? – Незнакомец достал из кармана что-то похожее на кошель. Уилл вспомнил, что видел у Джекоба такой же. – Она сама сделала тебя невосприимчивым к чарам, чтобы защитить свою любовь. Да… Эта напасть не щадит и бессмертных. – Он положил кошель Уиллу на колени. – Все началось с нее, Уилл, ею должно и закончиться.

Кошель казался пустым, однако, сунув в него руку, Уилл нащупал нечто похожее на рукоятку.

Незнакомец поднялся.

– Разыщи ее. Воспользуйся моим подарком и помни: все свершится, как предначертано. – Он наклонился к уху Уилла: – Я открою тебе, кто ты есть, Уилл Бесшабашный, твое истинное «я». Разве не к этому все вы так стремитесь?

Не дожидаясь ответа, собеседник Уилла развернулся и направился к машине, припаркованной у тротуара. Шофер распахнул перед ним заднюю дверцу. Дождавшись, когда автомобиль растворится в уличном потоке, Уилл встал, сжимая в руке подарок незнакомца.

Джекоб по-прежнему не отвечал, а лицо Клары стало еще белее. Уилл не нашел в себе мужества снова поцеловать ее. В ответ на вопрос, можно ли забрать больную домой, ночная сиделка покачала головой.

В квартире было так же тихо, как и в тот раз, когда он вернулся от матери. Уилл выложил на кухонный стол кошель, который дал ему незнакомец, и нерешительно запустил руку внутрь. Металл оправы оказался горячим, а выгравированный на нем узор словно плавился и что-то шептал под его пальцами. Уилл сжал рукоятку и натянул прозрачную тетиву. Ему, и никому другому, суждено послать стрелу в самое сердце тьмы. Если, конечно, оно вообще у нее есть, сердце.

Лиса слишком привыкла дожидаться Джекоба месяцами, чтобы бить тревогу на четвертый день его отсутствия. Однако Ханута по-прежнему захлебывался кашлем, а убедить себя в том, что с Джекобом ему полегчает, оказалось так легко. Сама идея пройти через зеркало в одиночку пугала, но для Лиски это не было основанием от нее отказываться, совсем напротив. Потому что страх – юркий зверек, который вырастает до размеров чудовища, если ему поддаться.

Лошадь она взяла у Хануты. Кусачая, как бездомная собака, эта кляча не раз доставляла Джекоба к руинам, а потом возвращалась одна. Ханута утверждал, что даже волчьи стаи ей нипочем, но лошаденка потрусила домой подобру-поздорову, стоило Лиске отпустить ее возле башни. Как и ее сородичи, она не любила задерживаться в руинах. Альма говорила, что виной тому призрак конюха, при жизни служившего в замке и мучившего господских лошадей.

Для призраков утро выдалось слишком туманным, но перед башней на влажной от росы земле Лиска обнаружила следы сапог. Они продолжались за ведущей к конюшням разбитой лестницей. Шванштайнский бургомистр как будто намеревался продать то, что осталось от замка, чтобы окончательно развеять слухи о довлеющем над этим местом проклятии. Быть может, пришло время подыскать другой тайник для зеркала, как бы ни отпугивали покупателей прокопченные стены.

Окутывавшая их сырость словно не пропускала звуков. Сколько часов провела Лиска под этими дверями, дожидаясь Джекоба? И каждый раз боялась, что не дождется.

Зеркало блестело так, словно его только что протерли. Впервые Лиска решилась подойти к нему настолько близко. Она не переступала этой границы в одиночку. У него свой путь, у нее свой – таково было негласное правило. Скорее ее, чем его, потому что Джекоб был рад видеть Лиску в своем мире.

Она протянула ладонь, ощутив холод стекла.

В первый момент ее удивила царившая по ту сторону темнота. В башне глазам было больно от солнечного света, а время суток по обе стороны границы до сих пор совпадало.

Лиска научилась видеть в полумраке, шкура обостряет зрение оборотня, даже когда он в человеческом обличье. Однако, как ни вглядывалась она, пытаясь различить в глубине комнаты очертания письменного стола и окна, из которого открывался вид на город, ничего подобного не просматривалось. Помещение, в котором оказалась Лиска, пахло каменным сараем, где она пряталась в детстве, чтобы не латать сети. Она оглядела замурованные окна, ряды ящиков вдоль стен – в человеческий рост и поменьше, какие сама могла бы без труда унести.

Где оказалось зеркало на этот раз?

Лиса заметила среди ящиков другие зеркала, в большинстве своем меньшие по размеру, чем то, через которое она прошла, но в таких же серебряных рамках. Ей вдруг показалось, что она попала в комнату с множеством зеркальных дверей и теперь должна угадать, какая из них ведет к Джекобу.

Она прижала ухо к закрытым воротам – единственному выходу из помещения. Мужские голоса, автомобильный шум – верные свидетельства того, что она попала в мир Джекоба.

Значит, все в порядке.

Шкура научила Лиску игнорировать страх, но все осложнялось, когда она боялась за Джекоба.

Лиска приоткрыла створку и выглянула наружу.

Такое впечатление, что один мир наложился на другой.

В первом царило запустение: поросший крапивой и дерном широкий двор, окруженные лесом брошенные здания. Но на фоне всего этого прорисовывались очертания другого пейзажа, едва намеченного и словно не предназначенного для посторонних глаз. Лиска уже встречалась с таким колдовством: тайные мосты, замки, пещеры, полные сокровищ, до поры невидимые, но возникающие из ничего по мановению руки или волшебному слову. Не так-то просто провести оборотня. И все же встретиться с этой магией в мире Джекоба она не ожидала.

Шпили и башни строений призрачного мира напомнили Лисе замки ее родины. Но высокие стеклянные фасады с металлическими опорами больше подходили городу Джекоба. За ними, среди деревьев, сверкали огромные котлы и посеребренные трубы. Над двумя полными воды бассейнами, слева от заброшенного двора, висели облака мерцающего пара.

Где она и кто прячется в этом заколдованном месте?

Сейчас не время об этом думать, Лиса. Где Джекоб?

Во двор въехал грузовик. Двое мужчин вышли из кабины и принялись за разгрузку. Их принадлежность к этому миру была столь очевидна, что сверкающие строения с башенками стали еще нереальнее. Один из них привел собаку величиной с теленка, и Лиса обрадовалась, что не успела надеть шкуру. Грузчики не заметили, как она выскользнула за ворота, но собака залаяла.

«Это лиса, лиса!» – распалялась она. Хозяин дал команду молчать и натянул поводок, однако насторожился. Лиска успела спрятаться за бочками. Она почуяла воду, вероятно где-то поблизости протекала река.

Она превратилась, лишь только собака и ее хозяин исчезли в заброшенном здании. В зверином облике Лиса видела заколдованный мир еще отчетливее: растения, бывшие для человеческого глаза лишь серебристыми тенями, рои травяных эльфов над кустарниками, дающими знаменитую эльфовую пыльцу. Всего этого здесь не должно было быть. Лиса закрутилась в подлеске, путая следы. Она чувствовала, что собака величиной с теленка здесь не единственная.

Перепревшие дощатые ящики, ржавые бочки, выгнутая крышка из прозрачного пластика в траве между кирпичными стенами. От витавшего меж призрачными зданиями запаха ее шерсть встала дыбом. Лиска не узнавала его, поэтому старалась держаться подальше как от строений с башенками, так и от бассейнов, над которыми висел мерцающий пар.

С ним все в порядке.

За деревьями показалось еще одно здание. Оно принадлежало к видимому миру и на первый взгляд выглядело таким же заброшенным, как и остальные. Однако в оконных проемах блестели серебряные решетки. Их прутья словно вырастали из кирпичей. Лиса уже не сомневалась, что Джекоб там. Чутье никогда ее не подводило.

С ним все в порядке. Или нет… Здание насквозь пропиталось испарениями страдания и смерти. Этот запах был едва уловим, словно его источник остался в далеком прошлом. Его перекрывал другой – живой, теплый, но тоже слабый, какой исходит от раненого зверя или человека.

Чтобы дотянуться до окна, ей снова пришлось принять человеческий облик. И голова сразу разбухла от бесполезных вопросов: что произошло? Каким образов зеркало здесь оказалось? Лиса встряхнулась. Сейчас не время, или всю оставшуюся жизнь ты будешь мучиться одним-единственным вопросом: почему ты его не спасла, Лиска?

Она прокладывала себе путь к окну сквозь заросли жгучей крапивы и груды гнилых досок, когда за спиной послышались шаги. Натягивать шкуру не оставалось времени, и Лиса шмыгнула за дерево, проклиная неуклюжее человеческое тело. Направлявшийся к зданию мужчина нес миску с едой. К счастью, его нос оказался не таким чувствительным, как у собаки – та никак не могла успокоиться. Проходя мимо дерева, за которым спряталась Лиска, он чуть не наступил ей на руку.

Лиса обратила внимание на лицо мужчины – словно вылепленное из глины, причем довольно неумело или без особого старания. Сердце ее подскочило к самому горлу, но не от страха, а от радости: мертвым еду не носят.

Теперь можно было надеяться, что Джекоб жив.

Мужчина с миской скрылся за зданием. Лиска слышала, как он отворяет дверь, и с трудом удержалась от того, чтобы не броситься следом. На первый взгляд она легко бы с ним справилась. Но Лиска еще не забыла поединок со слугой одного вампира из Каталонии, когда в решающий момент драки ее противник вдруг превратился в летучую мышь и пронзительным писком разбудил своего кровожадного господина. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем человек с глиняным лицом появился снова. Он с кем-то разговаривал, а когда показался из-за угла, Лиска увидела в его руке телефон – еще одно напоминание о том, в каком мире она находилась.

Лиска еще не имела дела с замками такой конструкции, но она отворяла двери королевских могильников и живые шкатулки троллей. Прошмыгнув в здание, она спросила себя, от кого скрываются обитатели призрачного мира. Судя по поведению человека с глиняным лицом, он не видел мужчин, разгружавших машину.

Между грязными половицами здания тянулись серебристые нити – непрошеный гость, будь он невнимательным, непременно наступил бы на них. Подозрительными показались Лиске и цветы, выглядывавшие из-под облупившейся штукатурки. Уж больно они напоминали узор на рамке зеркала, через которое Лиска сюда попала. Их приторно-сладковатый аромат мешался с запахом плесени. Очевидно, цветы принадлежали к тому же миру, что и зеркало, травяные эльфы и призрачные дома с башенками. Внизу, среди крысиного помета и пятен стенного грибка, расставила капканы венерина мухоловка. Еще одна красивая ловушка. Сколько их еще здесь и в какую угодил Джекоб?

Лиска взяла след. Первая комната, куда она заглянула, оказалась пуста. По пыльному коридору Лиска вышла к лестнице, ведущей в подвал. Послышался шорох, потом сдавленное ругательство. Голос не показался Лиске знакомым, однако она не сомневалась, что Джекоб где-то здесь. Снаружи отъехала машина, потом полилась вода и пугающе громко заговорили голоса. Но они не приближались.

Цветы попадались и на лестнице, Лиска их старательно обходила. Из подвального помещения тянулся коридор с комнатами без окон по обе стороны. В дверных проемах мерцали серебряные решетки, почти невидимые даже для Лисы.

Каморки за решетками были пусты. Все, кроме последней, в глубине которой Лиска разглядела очертания человеческого тела. Джекоб лежал спиной к ней.

Лиска схватилась было за серебряные прутья, но пальцы прошли сквозь решетку, и она сжала пустые кулаки. Лиска отпрянула. На коже остался холодок призрачного металла.

– О, bonjour… или уже bon soir?[2] – Человек, сидевший на земле рядом с Джекобом, носил одежду этого мира. Он устало прислонился к стене затылком. Волосы у него были черные и вились так мелко, что походили на овечью шерсть. – А тебя я еще здесь не видел. У кого ты украла лицо? Simonac![3] – Мужчина вскочил и сжал кулаки, как боксер на ринге. – Опять отведешь меня к зеркалу, ты ведь за этим пришла? Мое лицо вам нравится, еще бы. Но Сильвен Фаулер не дастся вам так просто, ma puce[4].

Как бы в подтверждение своих слов, кудрявый замахал кулаками в воздухе. Лиска едва не расхохоталась.

– Не стоит так горячиться, – ответила она. – Собственно, я пришла за ним. – Она показала на Джекоба. – Что с ним сделали?

Лиска вытащила из сумочки перчатки, которые не раз помогали ей избежать магических ловушек. Без всякой уверенности, что они подействуют и на этот раз.

– Ostie de moron. – Мужчина опустил кулаки. – Ты идиот, Сильвен. Не узнаешь себе подобных? Она же человек! – Он склонился над Джекобом. – Думаю, он в порядке. Разве нанюхался их пыльцы. Как ты его нашла? О, понимаю… любовь и все такое… – Мужчина вздохнул. – Не входи! С этой дверью дело нечисто. – Он закатал рукав. Рядом с татуировкой в виде кленового листа в огненных красках мерцала металлическая полоса. – Вот что получится, если попробуешь.

– Невидимая решетка. Обыкновенная камуфляжная магия.

Лиска надела перчатку и схватилась за прут. Ощущение по-прежнему было не из приятных.

– Кому… что? – Сильвен смотрел на нее как на ненормальную.

Сделав замок видимым, Лиска без труда его взломала. Перчатки серебристо блеснули, когда она стягивала их с руки. Кожа Джекоба была теплой, дыхание ровным, как у спящего. Лиса не находила следов колдовства, пока не нащупала на его левом виске под темными волосами крохотную булавочную головку. В Лотарингии детям рассказывали одну сказку – Лиска часто слышала ее от мамы, – в которой черт сотни лет держал принца в плену, вот так же, с серебряной булавкой в голове. И принц пришел в себя, лишь только его сестра вытащила булавку. В Зазеркалье часто имело смысл следовать примеру сказочных героев, но здесь другой мир.

– Я понесу его, – предложил Сильвен. – Надо перебраться через реку, весь остров у них в руках. Но это будет непросто, разве раздобыть лодку…

Приглядевшись, Лиска дала ему сорок с небольшим, хотя живые глаза и пухлые губы делали Сильвена похожим на повзрослевшего купидончика. Даже сломанный в нескольких местах нос не нарушал этого впечатления.

– Лодка не нужна, мы сделаем по-другому.

Мы? Но это невозможно, Лиса! Ты собираешься провести через зеркало незнакомого человека?

Тем не менее Сильвен был прав: без его помощи Джекоба ей отсюда не вытащить.

Кроме того, она смогла бы выведать у него что-нибудь полезное.

– Как ты здесь оказался?

Лиска постаралась, чтобы это прозвучало как бы между прочим.

– Я работал на них.

– На них?

Лиска потянула булавку, и по телу Джекоба пробежала дрожь.

– Компания «Имморталь», стекло и серебро. Я разгружал зеркала.

Зеркала. Спокойно, Лиса.

Джекоб снова вздрогнул, но булавка легко вышла из его головы.

– Tabarnak![5] У моей дочери такие же волосы, как у тебя, – бормотал Сильвен. – Я постоянно думаю о ней, с тех пор как впервые взглянул в это чертово зеркало. Maudite marde![6] Проклятое стекло не только похищает твое лицо, оно что-то делает с мозгами, словно… кто-то порылся в твоих воспоминаниях, во всей гадости, которую ты предпочел бы забыть… Но с приятными воспоминаниями бывает еще хуже…

Очевидно, он имел в виду не то зеркало, через которое она сюда попала. В мире, откуда пришла Лиса, существовали разные волшебные зеркала. Одни из них исполняли желания, другие открывали правду. Попадались среди них и замаскированные ловушки. Опытные ведьмы плевали на стекло, чтобы убедиться, что на нем нет злых чар.

Джекоб зашевелился. Лиса повторила его имя не меньше дюжины раз, прежде чем он открыл глаза, словно подернутые серебряной пленкой.

– Лиса? – Он коснулся пальцами ее лица. – Я не вижу тебя.

Она была счастлива слышать его голос, но для радости оставалось так же мало времени, как и для беспокойства. Джекоб попытался опереться на правую руку и тут же застонал.

– Что у тебя с рукой?

– Долгая история…

Лиса помогла ему подняться. Джекоб был так слаб, что тут же упал на стенку.

– Надо дождаться темноты, – послышался голос Сильвена.

– Кто это? – Джекоб сощурился.

Похоже, различать очертания предметов он все же мог.

– Сильвен Калеб Фаулер, – представился Сильвен. – Похоже, у нас с вами общие враги.

Лучше было дождаться темноты, он прав. Но Лиске не терпелось выбраться наружу. В этом доме ей было худо.

– Ты можешь попробовать с лодкой, – бросила она Сильвену, волоча Джекоба к выходу. – Желаю удачи.

Сильвен выругался и пошел за ними. Лиска едва успела оттолкнуть его, когда он чуть не наступил на цветок на лестнице.

– Здесь полно ловушек, Сильвен, – прошипела она. – Ты не можешь их видеть, поэтому держись меня и ступай след в след.

Лиска сделала им обоим знак подождать и сорвала несколько цветов на ступеньках. Любое неосторожное движение или шаг – и хозяева подземелья могли поднять тревогу. Но до сих пор все оставалось тихо.

Лиска расчищала путь и прислушивалась, размышляя попутно, как ей протащить Джекоба через двор, в каморку, где стояло зеркало. Она видела только одну возможность сделать это незаметно, и для этого был нужен Сильвен.

Требовалось немалое терпение, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее их от двери. Лиска собрала волю в кулак. Чтобы Сильвен с Джекобом не наступили на серебряные нити, она накрыла половицы своим плащом.

– Ты хорошо знаешь это место? – спросила она Сильвена уже у выхода.

Снаружи все стихло. Беспокоившие ее голоса теперь доносились издалека.

– Конечно, я же несколько месяцев грузил их ящики. – Сильвен кивнул в сторону дома, откуда пришла Лиса. – Там они хранят зеркала, а там, – Сильвен показал на север, где Лиска видела серебряные трубы, – делают стекло. Câlisse! Проклятый остров на Ист-Ривер. Даже птицы здесь не живут. Моя жена… бывшая жена, – поправился он, – предупреждала меня. «Сильвен, – говорила она, – за что они тебе так платят, как ты думаешь? Это дьявольское место. Найди себе достойную работу». Но на достоинство хлеба не купишь…

– Тсс… – Лиска зажала ему рот рукой. – Или отправишься искать лодку.

Угроза подействовала. Сильвен тише мыши прошмыгнул за ними в дверь. Грузовая машина уже уехала, но появились новые гости: три кареты, которые Джекоб и Сильвен различали, вероятно, так же слабо, как и здание, перед которым они остановились. А может, их человеческим глазам кареты представлялись в виде трех автомобилей. Камуфляжная магия не только скрывает предметы от глаз, но иногда меняет их облик. Лиска вспомнила скорлупу лесного ореха, которую они с Джекобом как-то нашли в одной пещере. Для Джекоба это была всего лишь скорлупа, но Лиска видела в ней маленькую серебряную колыбельку.

Возле карет слонялись охранники с такими же, словно из глины вылепленными лицами, как у того, кто нес миску, однако вооруженные явно не магическими револьверами. Протащить мимо них Джекоба не было ни малейшего шанса. И как будто этого недостаточно, откуда-то из-за кареты вынырнул человек с собакой. Единственный человек из всех, кого видела Лиска, если только не обманывалась. Он казался значительно моложе охранников.

– Укройтесь за тем зданием, – шепнула Лиска Сильвену. – Там, где котлы, по другую сторону.

Тот уставился на нее с недоумением.

Он не видит котлов, Лиса. Так же как и карет.

Оставалось надеяться, что кусты, над которым порхали травяные эльфы, служили всего лишь источником пищи.

– Здание рядом с ржавым бензобаком, – уточнила Лиса.

Сильвен кивнул, но Джекоб еще сильней сжал ее запястье:

– Что ты задумала?

Как будто сам не понимал. Просто ее план ему не нравился. Что ж, они выходили и не из таких передряг.

Пришло время показать, на что Лиса способна в его мире.

Собака подняла голову – они за милю чувствуют запах человеческого пота. Но Лиса приготовила ей более соблазнительную приманку.

Подождав, пока Сильвен с Джекобом не скрылись за деревьями, она прошмыгнула во двор. Один из охранников что-то крикнул другому, и оба схватились за оружие, пока Лиса у них на глазах меняла облик.

Потом она побежала. Прочь от того здания, где хранилось зеркало.

Шванштайн. В детстве Уилл часто засыпал с этим словом на устах. Сказочный город. Увиденное в то сумрачное утро его не разочаровало.

Церковь он разглядел, лишь только вышел из башни. Она служила ему ориентиром на пути к знаменитой корчме «У людоеда». Прохожие, у которых он спрашивал дорогу, подозрительно косились на его костюм, но отвечали. Названия улиц были Уиллу знакомы – брат упоминал о них.

Джекоб разозлился на то, что Уилл без спросу прошел за ним сквозь зеркало. Он никогда не брал его с собой, когда уезжал в Шванштайн. Ну а потом нефритовая кожа сделала это путешествие невозможным.

Джекоб хорошо хранил свои тайны, поэтому здесь никто не знал о существовании у него младшего брата. Уилл же, напротив, ничего не умел скрывать, у него все было написано на лице; даже когда он приносил из школы плохие оценки, мать сразу это видела. Но кое-что ему все же удалось утаить от брата: он не признался Джекобу, что до мелочей запомнил все увиденное в Зазеркалье. Пусть даже многие воспоминания и казались чужими.

Запах табака и пролитого вина, заслонка от печи деткоежки на стене и рука людоеда над барной стойкой. Джекоб так часто описывал заведение Альберта Хануты, что, ступив под темные своды корчмы, Уилл сразу почувствовал себя в знакомой обстановке. Как часто мечтал он в детстве увидеть эти трофеи и посидеть за кружкой пива с братом, обсуждая план предстоящей вылазки.

– Закрыто!

Выцветшие пепельные волосы, очки с круглыми стеклами… Тобиас Венцель! О нем Джекоб рассказал Уиллу лишь после своего последнего путешествия в Зазеркалье. Повар Хануты потерял ногу на войне с гоилами, а ведь Уилл был когда-то телохранителем их короля. Оставалось радоваться, что последние следы нефрита давно сошли с его кожи.

– Лиса здесь? – Он никак не мог запомнить ее человеческое имя. – Я брат Джекоба Бесшабашного, Уилл.

Венцель доковылял до стола, опираясь на трость. Вся она была украшена полудрагоценными камнями. Рубин, яшма, лунный камень – на лацканах гоильских мундиров они обозначали воинский чин.

Уилл тряхнул головой, прогоняя воспоминания.

– Ее здесь нет. – Венцель плеснул себе в стакан шнапса. Судя по грязи на столах, у него была тяжелая ночь. – Я и не знал, что у Джекоба есть брат.

Он смотрел на Уилла недоверчиво, но с любопытством.

Значит, Лиски нет. Так что с того? Уилл явился сюда не только затем, чтобы сказать ей, что вот уже несколько дней не получал вестей от Джекоба. Он надеялся, что Лиска укажет ему дорогу к Фее. Одно время Уилл думал спросить об этом у Хануты, но, судя по тому, что рассказывал о нем Джекоб, с утра корчмарь пребывал еще в худшем настроении, чем его повар.

– Могу я оставить для нее записку?

Венцель одним глотком осушил стакан.

– Разумеется.

Единственной бумажкой в карманах Уилла оказался билет на спектакль, который они с Кларой смотрели в театре пару недель назад.

Все свершится, как предначертано.

Уилл уселся за стол. С чего начать? Несмотря на пережитые вместе приключения, Лиска до сих пор его чуралась. Венцель не сводил с него глаз, и Уилл снова убрал бумажку. Может, в комнате Джекоба отыщется какая-нибудь одежда, чтобы меньше бросаться в глаза?

Из двери за барной стойкой вышла девочка лет девяти, похожая на ощипанную курицу, и с недоумением уставилась на Уилла. Она поднесла к одному из столов ведро с водой и выпустила из кармана передника троих дупляков. О существовании этого племени Уилл впервые узнал в свой шестнадцатый день рождения, когда Джекоб преподнес ему в подарок крохотную курточку. Брат никогда не забывал поздравить его с днем рождения, и каждый год Уилл, как маленький, трепетал в предвкушении подарка. Клара оставалась единственной, кому Уилл их показывал.

Полагаю, ты уже пытался разбудить ее поцелуем?

Дупляки принялись протирать грязные стаканы, и Уилл снова достал ручку и листок. Написать ли ей о том, что Клара впала в смертный сон, а незнакомец на «скамье слез» заверил Уилла, что именно ему суждено восстановить нарушенный порядок?

Он свернул бумажку и сунул в карман.

Дупляки брызгались водой, гремели посудой и, будучи ростом не выше стакана, производили на удивление много шума. Увлеченный их проделками, даже Венцель не сразу заметил, как в корчму вошел гоил, а когда обернулся, тот уже стоял посреди зала.

Дупляки едва взглянули на непрошеного гостя и снова принялись за свое. Зато девочка едва не опрокинула ведро от страха, а лицо Венцеля стало белее мела.

– Я знаю, что вы уже закрыты, – бросил гоил, предупреждая его возражения. – Я всего лишь хотел кое о чем спросить.

Уилл успел забыть, как звучат их голоса. Забыть золотой блеск глаз, матово-красную кожу короля и яшмовую – его верного пса. Неужели это происходило с ним? Голова снова разбухла от воспоминаний.

Но кожа этого гоила была из благородного оникса, разве только с необычными зелеными вкраплениями. И одет он был не в мундир, как его соплеменники, попадавшиеся Уиллу на улицах Шванштайна, а в куртку из шкур ящериц, которых Уилл собственными глазами видел на берегу одного из подземных озер.

– Я готов обслуживать таких, как ты, но вот болтать с тобой не нанимался, – прошипел Венцель и стукнул о стойку тростью так, что дупляки разом вздрогнули.

Гоил оскалился в улыбке. Ростом он был поменьше большинства своих собратьев.

– А я вижу, ты забыл, кто нынче хозяин в этой дыре? Это может стоить тебе второй ноги.

В широко раскрытых глазах девочки застыл ужас, смешанный с восхищением. Но она снова склонилась над грязным столом, поймав взгляд Венцеля.

– Человек, который мне нужен, обычно останавливается здесь, – гоил посмотрел на руку людоеда над стойкой, – хотя, безусловно, мог бы подыскать себе жилье получше. Джекоб Бесшабашный!

Венцель повернулся спиной к Уиллу и шикнул на дупляков, чтобы возвращались к работе.

– Бесшабашный не показывался здесь уже несколько месяцев. Но если б я и знал, где он скрывается, не понимаю, с какой стати я должен докладывать об этом каждому булыжнику?

– В самом деле… – хмыкнул гоил, разглядывая свои когти. – Но даже если ты и в самом деле такой дурак, каким выглядишь, ты мог бы найти тому по крайней мере несколько причин. Передай Бесшабашному, что его ищет Бастард. А он всегда находит то, что ищет, и Бесшабашному известно об этом, как никому другому.

– Я передам Джекобу, что его спрашивал какой-то безмозглый гоил, – отвечал Венцель, – а там пусть понимает как хочет.

Уилл поднялся из-за стола и облокотился на стойку рядом с непрошеным гостем, но тот едва взглянул на него. Уилл вспомнил, какое отвращение вызывал у него когда-то один только вид человеческой кожи.

– Что вам нужно от Джекоба Бесшабашного?

– Есть одно дельце… – гоил запустил руку в сумку и выложил на стойку лунный камень, – хотя не понимаю, с какой стати мне докладывать об этом каждой улитке… Бесшабашный кое-что украл у меня, скажем так. Если откроешь мне, где он прячется, получишь вот это. Потому что он, – гоил кивнул на Венцеля, – не заслуживает.

Лунный камень красного цвета. Уилл так и застыл с разинутым ртом.

Такие носила на воротниках личная охрана короля.

– Я всего лишь слышал о нем, – пробормотал он. – Вы ведь имеете в виду знаменитого охотника за сокровищами? В любом случае то, что он вор, для меня новость.

Уилл опустил голову. Он знал, как легко читают гоилы по человеческим лицам.

– Я передумал насчет записки, – обратился Уилл к Венцелю. – Но я должен передать кое-что Темной Фее. Не подскажете, как мне ее найти?

– Никто не знает, где она прячется. – Венцель озорно прищурился, заглядывая гоилу в глаза. – Ведь Фея покинула Кмена. Теперь посмотрим, как истуканы выигрывают битвы без ее колдовства.

– Темная Фея… – (Уилл почувствовал на себе взгляд Оникса.) – Разве мама не рассказывала тебе, что она делает с влюбленными идиотами? Фея превратит тебя в мотылька прежде, чем ты успеешь взглянуть на нее. – Он спрятал камень в сумку, выхватив его из-под носа у дупляка, который уже тянул к нему руки.

– Ты знаешь, где она?

Тут дупляки о чем-то заспорили, что со стороны походило на стрекотание сверчков.

– Даже если бы и знал, с какой стати мне докладывать об этом каждой улитке? – повторил гоил. – Читай газеты. Сейчас они только и пишут о том, как Темная Фея покинула Виенну.

– Вместе со своей магией, – подхватил Венцель, поднимая стакан с водкой. – Человекогоилы снова превращаются в людей. Скоро у вашего короля не останется солдат.

Бастард постучал когтем о край стакана на барной стойке.

– Останется вполне достаточно, – возразил он Венцелю. – И потом, кто сказал, что они будут сражаться на вашей стороне, даже с мягкой кожей? Может, они предпочтут умереть за короля, который не отлавливает новобранцев по деревням, словно зайцев, и не покупает их в колониях на деньги своей любовницы.

Умереть за короля… Уилл застыл, не в силах оторвать глаз от его черных когтей. Острые как бритва. Такими можно без труда вскрыть человеческий череп. Воспоминания хлынули потоком. Он снова стоял в церкви, защищая своим телом Кмена.

Все это время гоил внимательно его разглядывал.

– Ну, желаю удачи, – проговорил он наконец и схватил со стойки бутылку шнапса, прежде чем Венцель успел ему помешать. – Только знаешь, – Оникс снова повернулся к Уиллу, – у тебя могут появиться конкуренты. Амалия назначила за поимку Феи хорошую награду: рубин, который был на ней в день свадьбы. – Гоил отправил бутылку в рюкзак и бросил на стойку несколько монет. – А этот камешек стоит побольше, чем аустрийские земли вкупе со всем, что на них стоит. Ее мать украла рубин у князя Оникса.

В корчму вошли еще двое посетителей. Как и все люди, они покосились на гоила со смешанным выражением отвращения и страха и даже скривились, когда тот проходил мимо них. В дверях Бастард обернулся и, взглянув на Уилла, прижал к груди сжатую в кулак руку.

Уилл спешно запустил ладонь в сумку, потому что почувствовал, как пальцы сами сжимаются в ответном жесте. За его спиной Венцель и новые гости на чем свет стоит честили каменных истуканов и вслух мечтали о новой жизни, когда всех гоилов загонят под землю, где они задохнутся, как крысы. Один из посетителей, до того бледный, что действительно напомнил улитку, высказал интересную мысль: как хорошо было бы с практической точки зрения, если бы после смерти гоилы окаменевали. Какие сокровища можно было бы извлекать из их трупов!

Он всегда находит то, что ищет.

Уилл вышел на площадь, где крестьяне расставляли палатки и раскладывали на прилавках товар. В базарный день, кроме обычных фруктов, овощей и ощипанных птичьих тушек, покупателям могли предложить говорящего осла или парочку дупляков. Но Уиллу нужна была всего лишь лошадь и немного еды в дорогу. Озирая торговые ряды, он заметил Бастарда на противоположной стороне площади. Оникс стоял, прислонясь к арке, с высоты которой на шванштайнских бюргеров взирала каменная голова единорога. Толпа шарахалась от гоила и обтекала его по широкой дуге, что, судя по всему, порядком его забавляло.

– Что такое? – Взгляд Бастарда скользнул по лицу Уилла. – Я все еще не могу открыть тебе, где скрывается Фея.

Малахит. Только сейчас Уилл вспомнил название зеленого камня, испещрившего лицо Оникса зелеными прожилками. Он и сам не помнил, где его слышал.

– Я брат Джекоба Бесшабашного.

– И что мне теперь делать? – Бастард насмешливо сощурился. – Ахать или умиляться? Он ведь повсюду таскает с собой твою фотографию – трогательно, да? Лично я избавлен от такого рода соперничества и не устаю благодарить за это свою мать.

– Но Джекоб не вор. Зачем ты сказал, что он тебя обокрал?

Взгляд Бастарда будто проникал ему под кожу. Или там еще оставался нефрит?

– Жаль лишать тебя этой иллюзии, даже если у тебя их целый мешок в запасе, но Джекоб Бесшабашный вор и лжец.

Уилл отвернулся, чтобы Оникс не видел его лица. Злоба подобна скорпиону, выползающему из самого темного уголка человеческого сердца. Абсолютная невозмутимость – вот что больше всего пугало людей в гоилах. Одно только выражение ненависти или страха на лице считалось у каменного народа признаком безумия.

– О, а ты гораздо несдержанней своего брата, – произнес насмешливый голос Бастарда. – Так, значит, тебе нужно отыскать Темную Фею?

Уилл снова повернулся к нему лицом.

– У меня нет денег.

– Короли платят Бастарду достаточно.

Оникс резко оттолкнулся от стены.

– Я хочу получить обратно то, что украл у меня твой брат. Можешь помочь мне в этом?

– Что это?

Бастард огляделся. Проходившая мимо девушка остановилась, почувствовав на себе взгляд его золотых зрачков.

– Бездонный кисет. Выглядит как пустой, но то, что в нем, принадлежит мне.

Две кумушки выпучили на Оникса глаза, словно увидели черта. Гоил цыкнул на них, и они поспешили прочь.

– Арбалет, – шепотом уточнил Бастард. – Так, ничего особенного, фамильная реликвия.

Лгать он не умел или даже не пытался.

– Я знаю, что за дело у тебя к Темной Фее, – спешно продолжал гоил, наклонившись к уху Уилла, – но о брате Бесшабашного рассказывают интересные истории. Будто он получил от Феи кожу из священного камня, но Джекоб отнял ее при помощи колдовства.

Сердце Уилла заколотилось как сумасшедшее.

Гоил вытащил из-под куртки амулет, который висел у него на шее, – кусочек нефрита.

– На твоем месте я бы тоже искал ее. Кто по доброй воле променяет благородный камень на улиточью мякоть?

– Так оно и есть, – закивал Уилл. – Ты правильно все понял. И никто не поможет мне, кроме Феи.

Уилл поднял глаза к каменной голове над аркой. Джекоб много лгал ему о шрамах на его спине, пока наконец Уилл не узнал, что это следы ран, оставленные единорогами. Смог бы Джекоб теперь поверить, что Уилл хочет вернуть себе нефритовую кожу?

– Думаю, нам имеет смысл заключить сделку, – раздался голос Бастарда. Нефритовый амулет снова исчез под курткой. – Заодно покажешь мне зеркало, через которое ты сюда попал. – Гоил опять оскалился в улыбке. – Это ведь совсем рядом, правда? Стоит только взглянуть на твой костюм – у нас в Шванштайне никто так не одевается.

Уилл старался не смотреть в сторону холмов с замковыми руинами. Гоил в том мире? И кто будет следующим, деткоежка? Острозуб, который напал на него, когда Уилл в первый раз прошел через зеркало? Он уже подумывал расспросить Оникса о незнакомце, всучившем ему кисет с арбалетом, но сдержался.

– Что за зеркало? – Уилл в недоумении уставился на Бастарда. – О чем ты, не понимаю? Но если хочешь заключить со мной сделку, почему бы и нет.

Гоил опасливо оглянулся на корчму:

– Ну вот и отлично.

Люди. Королевство кишело ими, как пруд – комариными личинками.

Смертные деятельны. Поля, города, дороги… Они пересоздали природу на свой вкус, спрямили, подровняли, приручили, зачистили. Было ли ей все это так омерзительно до того, как Кмен взял в супруги одну их них? Темная Фея не хотела углубляться в воспоминания. Она дала волю гневу, ненависти, отвращению, пусть даже все это окончательно вымывало из ее сердца то, что осталось от любви.

Фея не избегала их поселений, к чему такие сложности? Она хотела показать, что ничего не боится, даже если вслед ей летели камни, а по обочинам горели соломенные чучела. Она видела мелькавшие за гардинами лица, когда Хитира гнал лошадей мимо домов: «Да, это она, чертова ведьма… Она убила ребенка своего неверного любовника, у нее нет сердца».

Как много деревень, городов… Смертные расползлись по земле, как плесень. И у каждого из них было лицо Амалии.

Днем она спала. Иногда приказывала моли постелить ей ложе возле какой-нибудь церквушки, статуи или ратуши. Лишь после того как Доннерсмарка, пока он стерег ее сон, едва не убили из ружья, стала избегать открытых мест и останавливаться в лесу. Странно, что при таком количестве фабрик и печей здесь еще уцелели деревья.

Иногда Доннерсмарк выбирался в одно из поселений разузнать, что происходит в Виенне. Он рассказал, что рубин, назначенный Амалией за голову Темной Феи, уже стоил жизни шести женщинам, которых по оплошности приняли за неудачливую соперницу королевы. Горбун и Морж объявили о готовности немедленно предоставить Фее убежище на своих землях. За какую же дуру они ее держат! Нет, она не собирается ни выставлять свою силу на аукцион, ни искать покровительства очередного коронованного любовника. Да и кто из них сравнится с королем гоилов? Она любила лучшего из них, и он ее предал.

Привозил Доннерсмарк и известия о Кмене. Он старался произносить это имя небрежно, словно каменный король был одним из многих. Темную Фею трогала эта забота. Старый солдат всеми силами стремился оградить ее от последних потрясений – предательства, злобы, унижения. А ведь Кмен до сих пор ни слова не сказал в ее защиту.

Он заключил мир с повстанцами на севере и вел переговоры с самозваным ониксовым королем. Вероятно, преимущество Кмена перед его противниками состояло в том, что все они воевали только ради обогащения. Солдаты неохотно умирают за золото в офицерских сумках, зато месть – достойный мотив для поддержания боевого духа. Кмен сражался, чтобы воздать должное врагам. Он чувствовал себя лисицей, подкарауливавшей в засаде охотников.

И она все еще была на его стороне.

Хитира правил по ночным дорогам, проложенным солдатами Кмена, и в ее пустой груди гнетущая тоска сменялась гневом. От прошлого не оторваться, как бы ни гнал лошадей ее мертвый кучер. Фея жила в воспоминаниях, и они, а не то, что мелькало за окнами кареты, были ее единственной реальностью.

Сможет ли она когда-нибудь стать для Кмена тем, чем была? Хочет ли?

Они передвигались только ночью, но и тогда по обочинам дороги попадались группы вооруженных людей, выпивших достаточно, чтобы ощутить в себе силы вступить в единоборство с Феей. С большинством из них Доннерсмарк справлялся в одиночку, даже если в руках нападавших сверкали серпы и топоры, а за спинами дымились бочки с кипящей смолой. Иногда хватало одного взгляда Хитиры, чтобы храбрецы разбежались прочь, но когда однажды среди них оказалась женщина, Фея не смогла удержаться от того, чтобы не наслать на нее своих мотыльков, и потом представляла себе, что это Амалия корчится в предсмертных судорогах на дороге.

Разумеется, Фею интересовало, ищет ли ее Кмен до сих пор. На четвертый день после того, как она выехала из Виенны, шестеро гоильских солдат вышли из леса и преградили карете путь. На вопрос Доннерсмарка, кто их послал, они не ответили и стояли как истуканы, уставив глаза в землю, когда Фея вышла из кареты. Еще бы! Хентцау наставлял их не смотреть на «чертову ведьму». Но Фея заставила их поднять глаза, после чего они еще долго ковыляли за каретой. Хитира не обращал на них внимания, но Доннерсмарк поминутно оборачивался. А когда солдаты скрылись в ночи, в его глазах мелькнул страх. Словно он предчувствовал, что это заклятие может обратиться против него.

В отдалении лаяли собаки. Не существует более ненавистного звука для того, кому жизнь лисы стала дороже собственной. Джекоб останавливался, оглядывался, но Сильвен, чей широкоплечий силуэт только и различали его подернутые серебряной пленкой глаза, тянул его дальше. Мир состоял из теней и серебра, из того, что можно нащупать пальцами, и из собачьего лая.

Сколько раз она еще будет рисковать ради него?

Нельзя было проводить ее сквозь зеркало… Впрочем, что толку теперь терзаться, Лиса тогда решила все сама.

Джекоб замер. Выстрелы – единственное, что пугало его больше, чем лай.

Сильвен сыпал проклятиями. Французскими – или нет, пожалуй, на квебеке. В Зазеркалье часть Канады все еще принадлежала Лотарингии, но Джекобу бывать там пока не доводилось.

Будь они по ту сторону, Джекоб непременно решил бы, что они заплутали в Черном лесу. Даже кирпич обветренной стены на ощупь был такой же, как у ведьминых домов. До сих пор зеркало было единственной связью между двумя мирами, но эльфы все изменили. И усложнили.

Сильвен приоткрыл ворота и втолкнул его внутрь. Там стояла такая темень, что поводырь спотыкался не меньше слепого. Джекоб нащупал какие-то ящики и стекло – и невольно отдернул руку.

– Где мы?

– Там, куда я должен был тебя привести. На их складе. Bout de ciarge! Твоя подружка сумасшедшая, лучше бы мы переправились через реку.

– И что здесь хранится?

– Их зеркала, что же еще. Maudit Tabarnak’Ostie d’Câlisse! Ciboire! – Брань хлынула из Сильвена, как морская вода из пробоины в борту терпящего крушение судна.

Сильвен Калеб Фаулер имел все шансы выйти победителем из турнира по ругани, какие устраивают карлики.

Джекоб прислонился к штабелям ящиков и прикрыл глаза, чтобы голова так не гудела. Если зрение не вернется, ему придется подыскивать новую работу. С другой стороны, силы в руках как будто прибыло. Очень может быть, причиной тому булавка. Того, кто воткнул ее Джекобу в висок, эльфы будто вылепили из глины. Модель экономкласса, в отличие от Шестнадцатого с Семнадцатым.

Джекоб не мог забыть их ни на минуту. Ни ту, с лицом Клары, ни эльфа… Твоя мать так ничего и не заподозрила. Кто на самом деле гулял с ними в парке, кто целовал мать на кухне? Какие из его воспоминаний об отце – на самом деле об Игроке? В этом мире мы можем иметь детей от смертных женщин. Было время, когда Джекоб желал себе другого отца, но не такого. Прекрати. Он не отец ни тебе, ни Уиллу. Откуда такая уверенность?

Собаки все еще заливались, но больше никто не стрелял. Быть может, потому, что последний выстрел оказался удачным.

– Почему они тебя схватили? – спросил он Сильвена.

Нужно было на что-то отвлечься. Иначе Джекоб сошел бы с ума, вслушиваясь в звуки снаружи.

– Это все мое любопытство, – вздохнул Сильвен. – И потом, мне нравится их пыльца.

– Пыльцу?

– Да. Ничего не скажешь – у них хорошие поставщики. Мешочек сегодня, мешочек завтра… То еще снадобье. Это возвращает желание жить, если понимаешь. Но так оно только первые дни, потом становится совсем плохо, как будто кто-то вынул из тебя сердце.

Похоже, он говорил об эльфовой пыльце. Но как они получают ее здесь без травяных эльфов?

Хотя почему без них, Джекоб? Что, если они посылают за ними в Зазеркалье болванов с глиняными лицами? Или Шестнадцатую с Семнадцатым и пятнадцать остальных?

Но почему тогда он до сих пор о них ничего здесь не слышал?

Потому, что они выглядят как люди, Джекоб.

Что ж, может быть.

– Я не хотел терять это место, работа не пыльная, – бормотал Сильвен. – Даже притом, что я месяцами не видел ни одного человеческого лица. И мне действительно хорошо платили. И дальше платили бы. Если бы только я однажды не увидел зеркального человечка. Ciboire! Джун тысячу раз предупреждала меня – это моя жена, бывшая жена… «Сильвен, не суй свой перебитый нос не в свои дела». Но меня подвело любопытство, Simonac. Или я мало страдал в детстве!

– И кому они поставляют зеркала?

– В отели, рестораны, гостиницы, офисы, магазины… эта продукция пользуется спросом. Никто ни о чем не подозревает, с какой стати? Вот и я как-то решил посмотреть на себя вблизи. В конце концов, я месяцами напролет таскал эти ящики, а дверь в сарай редко бывала заперта. Мне стало не по себе от того, что я там увидел. Поначалу думал, все дело в моей глупой физиономии, но оказалось, нет… Они не только крадут у тебя лицо, они кое-что возвращают, хочешь ты того или нет… все, о чем ты давно забыл и предпочел бы не вспоминать.

Похоже, Сильвен был прав. Джекоб и сам удивлялся, как часто в последнее время думает о своих школьных учителях, давнишних соседях и друзьях детства. И о своей матери. «Джекоб, иди сюда!» – он буквально чувствовал ее поцелуи на лице. И это притом, что мать он вспоминал так же редко, как и отца. Возможно, дело было в том, что и она всегда предпочитала ему Уилла.

Залаяла собака, и Джекоб дернулся с места.

– Куда ты? – разволновался Сильвен.

– Я не могу торчать здесь, когда она там. Я должен посмотреть, что с ней.

– Cocombre, что ты увидишь, ты ж почти слепой! – Сильвен снова толкнул его на ящики.

Снаружи опять стало тихо. Невыносимо тихо. Черт, где она так долго пропадает?

– А ты видел зеркальных человечков?

Судя по голосу Сильвена, он связывал с этими встречами не самые приятные воспоминания.

– Да, – кивнул Джекоб.

«Видел бы ты их создателя», – мысленно добавил он.

– Я стоял здесь, среди всех этих ящиков, когда мне пришло это в голову. «Сильвен, – сказал себе я. – Почему бы тебе не захватить с собой одно маленькое зеркальце. Всего одно, ведь их здесь так много… Джун понравится». Я думал, они ничего не заметят. Да еще эта пыльца… Возомнил от нее, что весь мир у моих ног. И тут я увидел его, человека из серебра. Мне вдруг стало так жарко, а он оказался рядом со мной, как будто всегда ходил за мной следом. На его коже все отражалось как в зеркале, а потом появилось лицо и все остальное, Simonac. «Сильвен, – сказал я себе, – ты был прав. Инопланетяне уже здесь». И я его ударил. Я ведь неплохой боксер, как-никак, кубок чемпионата Канады в тяжелом весе – единственный из моих подарков, который Джун пожелала сохранить… Но ударить… это была не очень хорошая идея.

Джекоб зажал ему рот. Кто-то толкнул дверь, громкие мужские голоса тут же погасили затеплившуюся было надежду. Вошедшие казались такими же людьми, как и Сильвен, и, к счастью, не тронули ящиков, за которыми прятались беглецы. Дверь открывалась еще два раза, но возня ограничивалась дальним углом склада. Лиска не появлялась. Теперь Джекобу было все равно, должен ли он что-нибудь эльфу и что это для него значит, будет ли он до конца жизни смотреть сквозь эту серебряную пленку и кто носит лицо его отца. Только бы она вернулась.

Час проходил за часом. Сильвен рассказывал о канадских кузенах и девушке, ради которой он подался в Нью-Йорк, а Джекоб впервые за долгие годы вспомнил о единственном школьном учителе, который не считал его круглым идиотом. А потом еще ту ночь, когда Ханута едва не пристрелил его по пьяни.

Наконец раздался шорох, едва слышный.

Щелкнул замок. Послышались шаги, такие легкие, что ошибиться было невозможно.

– Джекоб? – Этот голос будто сорвался с его губ, так долго он звучал у него в голове.

Он четко различал ее силуэт, несмотря на туман перед глазами. «Я люблю тебя, сильно-сильно…» – разве Джекоб это сказал? Он не мог, эта тема стала запретной, с тех пор как эльф купил его сердце.

– И что теперь? – бурчал над ухом Сильвен. – Зачем ты велела мне сюда его притащить? Maudite Marde, теперь мы сидим в ловушке.

Лиса его не слушала.

– Зеркало из кабинета твоего отца, – прошептала она Джекобу, – оно здесь.

Здесь? Мысли в его больной голове зашевелились.

– Что с Уиллом, где Клара?

– Вы здесь единственные пленники. – Она схватила его за руку. – Мы вернемся, как только ты снова сможешь видеть.

Сильвен насупился, как ребенок, когда ему предложили приблизиться к зеркалу. В конце концов Лиса схватила его руку и прижала к стеклу. Сильвен Калеб Фаулер исчез – и зеркало перестало быть только их тайной. Если, конечно, когда-нибудь было. Судя по всему, Игрок всегда знал о нем.

– Ayoye! Ta-bar-nak!

Возня. Сопение. Джекобу померещились очертания башенного окна, на фоне которого выступил силуэт его бывшего сокамерника, судя по всему с кем-то боровшегося. Кто бы ни был его соперник, Сильвен победил.

– St-Ciboire! – Он склонился к распростертому у его ног неподвижному телу. – Он на меня набросился, клянусь! Ah benTabarnak! – Сильвен брезгливо поморщился, голос его дрожал.

– Это острозуб, Сильвен.

– Кто? Maudite Marde, кажется, я сломал ему шею.

Последняя реплика прозвучала подавленно. Что ж, по крайней мере, они не притащили в Зазеркалье хладнокровного убийцу.

Джекоб вот уже несколько лет пытался поймать старого кровососа, когда-то приветствовавшего его в этом мире укусом в шею. Помимо всего прочего, острозуб воровал младенцев из колыбелей.

– Ну?

Лиса посмотрела на Джекоба, который едва различал мерцающее пятно зеркала. Трудно было представить, что по другую его сторону не кабинет отца, а складское помещение.

– Может, мне вернуться и поискать Уилла? – спросила Лиса и взяла Джекоба за руку.

– Нет, я сам схожу, как только снова прозрею.

Джекоб отвернулся и пошел вперед. На мгновение ему стало страшно: он представил себе, как эльф наблюдает за ними с той стороны. «У твоей Лисы будут красивые дети. Надеюсь, вы не заставите меня долго ждать». Джекоб стряхнул ее руку, как будто даже право прикасаться к ней продал эльфу.

Это такая игра, Джекоб, – запретный плод. После сделки с эльфом Лиска стала лишь более желанной. Но более или менее – цена одна.

Как ему хотелось разбить это зеркало, но что потом? Теперь окончательно стало ясно, что оно не одно, и пока другие не найдены, это остается единственной дорогой обратно.

– Где мы? – Сильвен встал у башенного окна. – Simonac! Похоже, что-то старинное… Старинное, без дураков.

Джекоб оглянулся на зеркало. Точнее, на пятно, которое различал вместе него.

– Подожди, пока они не придут сами, – угадала его мысли Лиска. – Иначе мы вынудим их разыскивать нас. Не будем усложнять.

Что бы он без нее делал? Нет, так просто он ее не отдаст. Ты не имеешь на это права, Джекоб. Ты не смеешь даже думать об этом.

Никогда. Как же он ненавидел это слово!

Лиска спустилась первой. Джекоб едва не сломал себе шею, когда последовал за ней, вцепившись в закрепленную на окне веревку. Казалось, лишь чудо помогло ему спуститься на землю невредимым. Лиса привалила к двери парочку камней, чтобы в следующий раз было видно, пользовался ли кто-нибудь потайным ходом в их отсутствие.

– Tabarnak! Там такой крохотный человечек! Я знал, что это зеркало творит дьявольщину, но чтоб такое…

Похоже, Сильвен встретил своего первого дупляка. Впервые за все эти годы они провели в Зазеркалье чужака, которому теперь ничто не мешало выболтать их тайну кому угодно в том или другом мире. Джекоб вздохнул. До сих пор он не рассказывал о зеркале даже Хануте.

– Bout de ciarge! Кто это?

Лиса едва сдерживалась от смеха.

– Это дупляк, Сильвен. Береги карманы, они прирожденные воришки.

– Ta-bar-nak!

Судя по восторженной физиономии Сильвена Калеба Фаулера, домой его пока не тянуло.

Джон не мог дождаться возвращения в Альбион. Какое бы отвращение ни внушали ему морские путешествия, только на этом острове он и чувствовал себя дома. Альбион предоставил ему убежище, когда жизнь разлетелась на тысячи осколков, и Джон уже не чаял что-нибудь из них собрать. Там он получил и признание, которого долгие годы напрасно добивался в своем мире, и женщину, которая его боготворила. Кого заботило, что жил он с чужим лицом?

Так много причин быть счастливым, почему же Джон до сих пор таковым себя не чувствовал? Потому что счастья не существует. Голос разума вмиг обрывал праздные мысли, но Джон давно научился его игнорировать.

Он позаботится о том, чтобы его возвращение обставили с помпой. В конце концов, он оправдал надежды Уилфреда Альбийского.

Бесшабашному нравилось быть королевским посланником. Даже вооруженные охранники – бесплатное приложение к должности, которое он до сих пор был вынужден терпеть, – не казались в это июньское утро такими навязчивыми. От одного из них так несло чесноком, что Джон отворачивал лицо, отдавая распоряжения из окна кареты. В Кале им надо быть самое позднее через три часа. Из Дункерка паромы в Альбион отходили гораздо чаще, однако Дункерк находился во Фландрии, вот уже два месяца оккупированной гоилами, поэтому Джон настоял на том, чтобы переправляться в Кале. Командовавший его телохранителями офицер снисходительно заметил, что даже гоилы блюдут международные соглашения и вряд ли отважатся нападать на королевского посланника. Джон подозрительно поднял брови: уж не держит ли молодой человек его за труса? Собственно, храбрецом Джон и сам себя не считал, хотя четыре года гоильских застенков до некоторой степени извиняли его осторожность.

Фландрия стала легкой добычей, с тех пор как предназначенное ей оружие упокоилось на дне морском. И корабли, и потопившие их самолеты были сконструированы по проектам Джона. Странное чувство, будто сам с собой играешь в войнушку.

За окнами кареты проплывали цветущие луга и яблоневые сады, и Джон решил на время забыть о политике. Лотарингия прекрасная страна, и здесь знают толк в еде и напитках. Даже Морж выписал себе шеф-повара из Лютеции, хоть и не любил об этом распространяться, а погреба с лотарингским вином охранял едва ли не строже, чем сокровищницы. Джон достал корзину с продуктами, собранную ему в дорогу по приказу Горбуна. Гусиный паштет, приправленный соусом из лебединого жира, соловьиный мед, фаршированные улитки, окорочка ведьминых лягушек, слоеный торт со съедобным золотом. Не так-то просто откупорить бутылку красного вина в подпрыгивающей на камнях карете, но уже первый глоток оправдал все усилия. Обнаружился и хрустальный бокал, завернутый в салфетку из лотарингского сукна. На его дне Бесшабашному померещился остроносый профиль Арсена Лелу. Джон одним глотком осушил бокал, словно желая таким образом избавиться от неприятного видения.

Секретные службы короля Уилфреда не так всеведущи, как о них говорят. Джекоб Бесшабашный пережил разгром альбийского флота.

Это значило, что оба его сына живы. Отрадная новость, ничего не скажешь, хотя об Уилле Джон вспоминал гораздо реже. Его любимцем оставался Джекоб, в то время как Розамунда всегда отдавала предпочтение младшему. Джон женился на ней из-за ее прославленных предков, любовь если и вспыхнула, то слишком поздно. Не то чтобы к тому времени ответное чувство в груди Розамунды совсем угасло, просто на ее долю выпали уж слишком тяжелые испытания. Какая любовь в состоянии выдержать столько разочарований? Джон никогда не был мужчиной, которого любила Розамунда.

Внезапно лошади встали, так что Джон забрызгал рубашку вином. «Хорошие дороги, – подумалось ему, – вот на что в следующий раз следует обратить внимание короля. Без этого и речи не может быть ни о каком прогрессе». Джон выковыривал из улиточьей раковины остатки паштета, когда руки его вдруг задрожали.

Только потом он услышал выстрелы и прижал лицо к окошку кареты.

Солдат, от которого пахло чесноком, лежал с окровавленным лицом возле своей лошади. Второго нигде не было видно. Джон негнущимися пальцами потянул из кобуры револьвер, – то была его особая, усовершенствованная модель, хотя с виду оружие ничем не отличалось от обычного. Но даже им Джон не смог бы сделать больше шести выстрелов зараз.

Подъехавший к повозке молодой человек в ладно скроенном сюртуке мало походил на разбойника. Хотя иные из них одеваются как князья, особенно те, кто выдает себя за заступников бедных. Путешествовать по дорогам Альбиона так же небезопасно, поэтому Джон уже дважды попадал в их руки. С тех пор он безуспешно убеждал Моржа поднять налог, который шел на финансирование дорожных патрулей.

– Месье Брюнель. – Незнакомец отвесил изящный поклон, не убирая руки с рукояти заткнутого за пояс пистолета. – Тьерри Оже к вашим услугам.

Итак, они знают, кто он. Это не предвещало ничего хорошего.

Убери пистолет, Джон. Стрелок ты меткий, но быстроты тебе катастрофически не хватает

Выкуп. Конечно, это единственное, что им нужно. Сколько даст Альбион за того, кому обязан своим немыслимым техническим прогрессом? Во рту пересохло, словно его выложили пергаментом. Джон всегда ощущал страх физически. Он все-таки попытался открыть дверцу, хотя не чувствовал под собой ног. Молодой разбойник покачал головой.

– Сидите на месте, месье. Мы только подправим маршрут, прочее останется без изменений.

На вид Тьерри Оже был почти мальчик, но действовал с уверенностью опытного головореза. По-альбийски он изъяснялся довольно бегло, хотя и с заметным лотарингским акцентом. Вскоре появился еще один – постарше и с виду не такой галантный, хотя одетый не хуже. Как видно, разбойничий промысел приносил неплохой доход.

– Садись к нему, – приказал новоприбывший юноше. – Да гляди, чтоб не выпрыгнул.

Тьерри Оже повиновался. Он поднял с пола пистолет Джона и устроился на сиденье напротив. Снаружи раздавались голоса, но Джон так и не смог понять, сколько было нападающих. В любом случае время и место они выбрали удачно.

Даже на полях не было ни души. За изгородью, перед которой на траве все еще алела кровь убитого солдата, равнодушно жевала жвачку одна-единственная корова. Вдали, словно дополняя обманчивую идиллию, звонил церковный колокол. Когда повозка развернулась, Джон увидел, как с другой стороны двое мужчин оттащили с дороги его второго охранника, на вид такого же мертвого, как и первый.

– Куда вы меня везете? – Тело Джона не только немело от страха, но и выделяло при этом огромное количество пота, в то время как сознание оставалось на удивление спокойным и ясным, словно душа на какое-то время отстранялась от жалкой, трясущейся плоти, не сводящей глаз с дула направленного на нее револьвера.

Тьерри Оже закурил сигарету. Моду на них в Лотарингии ввел Горбун, но эта распространяла необычный запах. Ведьмин папоротник, если только Бесшабашному не изменяло обоняние. В лотарингских лесах они не редкость, штука крепкая.

– Во Фландрию, – ответил Тьерри Оже на его вопрос. – Я вижу, вы запаслись провиантом. Это кстати, дорога предстоит долгая.

Большего Бесшабашный так и не смог из него вытянуть.

Судя по доносившимся снаружи голосам, шайка собралась разномастная. Кроме лотарингского акцента, Джон различил ломбардский говор. Предводитель, очевидно, происходил из Левонии.

Во Фландрию въезжали ночью. Увидев за шлагбаумом гоилов, Джон едва не высунулся из окна, чтобы воззвать к помощи лотарингских пограничников. У одного из каменных солдат была гранатовая кожа, обладателям которой молва приписывает необузданный темперамент. Такую имел один из стражей Бесшабашного в подземелье.

Брось, Джон. Твои похитители – люди.

Но тогда зачем им понадобилось во Фландрию?

Офицер на лотарингской стороне с недовольным видом оглядел карету и сделал знак отправляться. Джон хотел было закричать, но предостерегающий взгляд остановил его. Под курткой Тьерри без труда угадывались очертания направленного в живот Бесшабашного дула. Джону приходилось видеть, как умирают от такой раны, – так погиб один из военнопленных, работавших на подземных гоильских фабриках. Поэтому он поборол себя и не дрогнув встретил золотистый взгляд гранатового гоила.

Он видит лицо Брюнеля, Джон.

Когда застава скрылась в темноте, Бесшабашный вздохнул с таким облегчением, что Тьерри Оже, усмехнувшись, предложил ему затянуться своей сигаретой. Они двигались на северо-восток, насколько позволяла судить картина безоблачного ночного неба. Оно выглядело одинаково по обе стороны зеркала, даже названия некоторых созвездий совпадали. Отражение, не более, – так привык Джон называть этот мир, несмотря на две луны, фей и прочую нечисть. Он даже спрашивал себя, действительно ли по ту сторону нет гоилов, или они все-таки живут в подземельях и просто не решаются выйти на поверхность.

Бесполезные мысли, но сейчас они позволяли ему отвлечься от страха, с каждой милей становящегося все невыносимей.

Он давно уже потерял счет времени. Обыскав Джона на предмет оружия, Оже забрал его карманные часы, вместе с кошельком и золотыми запонками, на которых молодая жена велела выгравировать его инициалы. Точнее, инициалы инженера, чье имя он позаимствовал.

И все-таки кто стоит за этим странным похищением? И чего ему теперь ждать – пытки, экзекуции, нового тюремного срока? Все его драгоценное спокойствие оказалось не более чем иллюзией. Хотя чему здесь удивляться? Последний дурак раскусил бы это с самого начала.

Видя, что его охранник задремал, Джон положил ладонь на дверную ручку и прильнул к окну. На такой скорости он рисковал сломать себе шею. Однако в этот момент предводитель шайки выкрикнул имя Оже и поравнялся с каретой.

К счастью или к несчастью – этого Джон так и понял.

Уже на рассвете они остановились перед заброшенным домом с выбитыми стеклами и следами пуль на оштукатуренных стенах. Вдали крутились ветряные мельницы. По ту сторону зеркала они тоже считались символом Фландрии, правда, по эту их лопасти были разноцветными: синими, под цвет неба, – во Фландрии обычно серого, – зелеными, как бескрайние наливные луга, и красными, как окружавшие мельницы поля тюльпанов. Эта страна выглядела беззащитной, даже на взгляд обыкновенного путешественника.

Предводитель сделал знак выйти из кареты. Черная борода и косматые брови придавали ему сходство с анархистами, какими их изображают на плакатах. Оже ткнул в спину Джона дулом пистолета, но повел пленника не в сторону дома, а к колодцу неподалеку.

Сердце Бесшабашного едва не разорвалось от страха. Сразу вспомнилось, что рассказывали о людях, сгинувших в подземельях. Глупости, Джон. Иначе ты давно бы уже был мертв.

Колодец, как и следовало ожидать, оказался шахтой, в глубину вели стальные ступени. Только не туда! Он все еще отлично бегает. В подземельях это не раз спасало ему жизнь. За ним гнались не только гоилы, но и гигантские летучие мыши, ящерицы размером с теленка и гнездившиеся в каменных расщелинах пауки.

Джон оглянулся. Оже, конечно, его пристрелит, так что с того? Времени на размышление не оставалось. Бесшабашный толкнул одного из разбойников, так что тот упал на землю, однако не успел Джон ступить и шагу, как уперся в дуло пистолета и, не выдержав напряжения, повалился перед Тьерри Оже на колени.

– Закроем на это глаза, так и быть, – раздался зловещий шепот Оже. – Но знай, Диего не моргнув глазом отстрелит тебе пальцы, если попытаешься осложнить ему жизнь. А лезть в колодец все-таки придется.

Диего. Значит, он не ошибся насчет левонского акцента. Ну что с того, что они люди? Всем известно, что гоилы используют людей на службе и платят им бриллиантами. Хотя многие работают на них задаром, потому что видят в гоилах освободителей.

Солдат, которого Джон сбил с ног, на первый взгляд тоже выглядел как человек, однако проступавшие на лбу полоски лунного камня выдавали его, равно как и черные когти. Человекогоил – новая раса. С тех пор как Фея покинула Кмена, никто не знал, с какой стороны они ударят.

Диего стал спускаться первым, освещая путь шахтерской лампой. Человекогоил, охранявший теперь Джона вместо Тьерри, в лампе не нуждался. Золотые глаза обычно остаются у них на всю жизнь.

Ступени вывели их в один из проложенных гоилами туннелей. Этот представлял собой всего лишь пешеходную дорожку, в то время как большинство предназначалось для передвижения всадников, грузовых повозок, а в последнее время и поездов.

В плену Джон видел планы этой разветвленной подземной сети. На поверхности земли не существовало места, куда она не дотягивалась. Джону попадался на глаза даже проект подземного коридора, соединявшего Альбион с континентом. Похожие схемы существовали и для Свериги, но даже Джон недоумевал, как в этих случаях решить проблему воздухоснабжения под водой. Последнее обстоятельство даже радовало его, потому что в противном случае гоилы так или иначе заставили бы его им помогать.

Дороги, которыми шли Джон и его сопровождающие, выглядели совсем новыми. Они были вымощены ониксом – еще один способ унизить древнюю династию, предшествовавшую правлению Кмена. Туннель выходил в просторный зал, в целом похожий на обычный вокзал, с той только разницей, что не нуждался в защищавшей от дождя и ветра стеклянной крыше. На путях ждали два товарных поезда. Не исключено, что они прибыли из какого-нибудь портового города во Фландрии, чтобы доставить гоилам очередную партию колониальных грузов: сахар, кофе, хлопок и червей-шелкопрядов. К работорговле, столь прибыльной для Альбиона и Лотарингии, гоилы интереса не имели.

Они вообще питали сочувствие к народам, считавшимся, как и они сами, отсталыми, и предпочитали использовать на принудительных работах военнопленных. Эта позиция снискала каменному народу союзников в тех странах, куда мешал им добраться врожденный страх перед морем.

Третий состав, открывшийся за двумя первыми, оказался бронированным и охранялся солдатами. На локомотиве красовался герб Кмена – после свадьбы с Амалией черную моль на нем сменил аустрийский орел на карнеоловом поле.

Гоилу, поджидавшему Джона в последнем вагоне, было явно не по себе в стальных стенах. Джон знал Хентцау как ненавистника технического прогресса и не сомневался, что в этом плане ничего не изменилось. Левый глаз гоила безжизненно мерцал, как слепой, зато правый пробудил в Бесшабашном целую бурю воспоминаний. Страх, ненависть, бессилие – будто где-то внутри прорвало шлюзы и хлынувший поток захлестнул разум. С той самой минуты, как Оже открыл ему, что они направляются во Фландрию, в душу Джона закралось подозрение, что за его похищением стоит яшмовый пес, которое он тут же отогнал, обозвав себя параноиком. Теперь же действительность подтвердила самые худшие опасения.

Яшмовую кожу Хентцау покрывали трещины. Преданность королю дорого обошлась гоилу. В то время как большинство его соплеменников оставались на поверхности не более двух месяцев, Хентцау повсюду неотступно следовал за Кменом. Его яшмовое лицо давно уже примелькалось Джону. Был ли Хентцау ровесником короля или старше? Судя по фотографиям в газетах, годы почти не изменили Кмена – все такой же обаятельный и гораздо моложе правителей, которым он объявил войну. («Это они объявили нам войну, – возразил бы на это Хентцау, – вот уже много лет назад»).

Со своим новым лицом Джон чувствовал себя как в маске. Удастся ли яшмовому псу ее сорвать?

Бесшабашный выработал в себе альбийский акцент и научился боксировать, чтобы изменить язык тела. Но оставались непроизвольные жесты. Нервное подрагивание пальцев – последствие гоильского плена. Хентцау, конечно, это помнит. Как и многое другое.

– Могу ли я спросить вас, какова цель похищения?

Вот так. Джон Брюнель не боится, потому что ничего не знает о гоилах, кроме того, что они противники Альбиона и боятся открытых водных пространств.

– Похищения? – переспросил Хентцау. – Не думал, что вы так воспримете мое приглашение. Клифтонский мост, железнодорожное сообщение между Голдсмутом и Пендрагоном, туннель под Лондрой, телеграфный кабель до Нового Амстердама… – Хентцау поскреб растрескавшийся лоб. – Наш король большой поклонник вашего таланта, господин Брюнель.

Сколько лет этот истукан с молочными глазами ставил Джона на место. Похоже, маска выдержала испытание. Хотя чему здесь удивляться, если она защитила его даже от взгляда собственного сына?

– Велика честь, – отозвался Бесшабашный. – Насколько мне известно, гоилы пользуются услугами не менее одаренного инженера. Судя по тому, что его самолеты потопили мой лучший корабль.

Что это значит, Джон? Никак не можешь насытиться похвалами в адрес своего гения? Это лицо лишило тебя осторожности.

– Ах да, самолеты… – Хентцау скривил безгубый рот в жалком подобии усмешки.

Стоявшая за его спиной женщина в форме протянула плоский кожаный футляр. Изящная ручка зеркальца, которое достал из него гоил, грозила раскрошиться под его каменными пальцами.

– Когда секретные агенты впервые описали мне этого инженера, которому король Уилфред обязан своими безлошадными каретами, я подумал, что они ошиблись или я чего-то недопонял. Но этот железный корабль… Нам нужны такие же, господин Брюнель. Планы давно вынашиваются, не хватает инженера.

Хентцау встал рядом с Джоном и поднес к его глазам зеркало. Отразившегося в нем лица Бесшабашный не видел вот уже восемь лет.

– Невероятно, правда? – Хентцау опустил зеркальце. – Тот, кто доставил мне эту вещицу, якобы подобрал ее в одном из заброшенных серебряных дворцов. Не знаю, слышали ли вы о таких. Говорят, входить туда небезопасно для здоровья.

Джон оглянулся. Человекогоил все еще был здесь. Чернобородый охранял дверь.

Прощай, солнце. Прощайте, утренние прогулки на свежем воздухе, рестораны и театры. «Ах, мистер Брюнель, какая честь. Джордж, проводи джентльмена за наш лучший столик». И жена с кожей нежнее мехов, в которые она так любила кутаться. Все прахом…

Впереди недели изнурительной работы, темные туннели, огненные ящерицы, чье дыхание обжигает тело, заразные крысы и ядовитые пауки. Вернувшись из плена, Джон ожесточенно тер себя мочалкой в ванной, словно пытался соскрести ужасные воспоминания. Как он нашел в себе мужество бежать? Этого он не помнил. Но это был единственный раз, когда Джон показал себя храбрецом, хотя и не имел потом возможности этим похвастать, потому что Джон Бесшабашный должен был умереть в подземельях.

– Собственно, почему Альбион? – Хентцау убрал зеркальце в футляр и вернул женщине в форме. Среди гоильских женщин попадаются очаровательные, вроде этой.

– Поначалу я подался в Сверигу, – пояснил Джон.

Эту страну он выбрал из тех же соображений – оградить себя от гоилов морскими водами – единственным, чего они боятся. Но об Альбионе – с неограниченными сырьевыми ресурсами его колоний и бесплатной рабочей силой – он думал с самого начала. Только там он мог развернуться по-настоящему. Прошло несколько месяцев, прежде чем Джону удалось пробраться на грузовое судно, следовавшее из Бирки в Голдсмут.

– А новое лицо? – услышал он голос Хентцау.

– Ниссе. Они бывают на редкость великодушны к отчаявшемуся человеку.

Стоял ноябрь – зимний месяц в Свериге, а эти существа оказались такими пугливыми, что Джон едва не замерз насмерть, разыскивая их. Он узнал о них из гоильских архивов. Приходились ли они родственниками дуплякам, гоблинам или кобольдам или представляли собой отдельную ветвь карликовой расы – вопрос спорный. В Свериге их называли «hjälpare i nöden» – «помощники в беде». Они должны были увидеть его отчаяние, иначе бы не показались.

– И что, они действительно не берут платы за свои услуги?

– Именно так, – подтвердил Джон.

Эта беседа с яшмовым псом о ниссе казалась ему странной. Но Джон давно привык к этому слову, лучше других описывающему превратности его судьбы: странный.

Мысленно он уже подсчитывал шаги, отделявшие его от двери, но что дальше? Бежать до самого колодца? Только не это. Человекогоил, может, и не бог весть какой стрелок, но Хентцау бьет в глаз золотого ворона в небе. Хотя и предпочитает орудовать саблей, поскольку огнестрельное оружие не согласуется с его понятием о воинской чести.

На какой-то момент Джона охватила такая тоска по своей новой родине, что у него заболела голова.

– Теперь тебе не надо будет ехать в Сверигу, чтобы найти бескорыстных помощников, – услышал он голос Хентцау. – Говорят, наши безглазые саламандры не менее отзывчивы. «Ваги аниотий» – «чешуйчатые ангелы». Водятся якобы в карстовых пещерах, богатых фосфатными породами. Лично мне встречаться с ними не приходилось, возможно, потому, что я никогда не чувствовал себя достаточно отчаявшимся. Или потому, что привык рассчитывать только на себя.

– Будет ли мне позволено в последний раз взглянуть на небо, вдохнуть свежего воздуха? – дрогнувшим голосом спросил Джон.

Хентцау презрительно скривился:

– Только не надо драматизировать. Успокойся, небо ты скоро увидишь. Три-четыре дня – и снова будешь среди своих.

«Своих»? В устах гоила это слово могло обозначать людей вообще, включая похитителей Джона.

Хентцау усмехнулся, как будто прочитал его мысли. Ходили слухи, что гоилы действительно умели это делать и чутко, как собаки, ощущали чужой страх.

– Ты должен благодарить меня, Джон, – продолжал Хентцау. – Как истинному пророку новой магии, в Альбионе тебе делать нечего, он давно уже обратился в вашу веру. Но в той стране, куда тебя отвезут, ты соберешь хороший урожай неофитов.

В этот момент локомотив застучал, и дрожь металлического пола передалась коленям Джона. А ведь это он научил гоилов водить поезда под землей.

– Ах да, хорошо, что не забыл! – воскликнул Хентцау, как раз когда Бесшабашный собирался спросить его, какую страну он имеет в виду. – Я встречался с твоим сыном.

И этот…

– Он, как я слышал, угнал один из моих самолетов. – Джон старался говорить в тон собеседнику, чтобы не выдать своего беспокойства. – Храбрость у него от матери.

«А потом вы виделись на Кровавой Свадьбе…» – мысленно добавил Джон. «Лондра ньюс» писала об этом вскользь, гораздо меньше, чем было известно Уилфреду Альбийскому. И конечно, его любимому инженеру.

В этот момент гоильская девица в форме кому-то кивнула, и перед Хентцау предстал курьер с запечатанным письмом. За годы заключения Джон научился читать по каменным лицам и теперь понял: яшмовый пес не обрадовался прочитанному.

– Плохие новости? – спросил он.

Гоил сердито посмотрел на Бесшабашного. Он не терпел фамильярности. Хентцау медленно – как это делает человек, думающий о чем-то своем, – свернул депешу, сунул ее в карман мундира и только после этого ответил, глядя куда-то мимо Джона:

– Плохие или нет, к тебе они ни малейшего отношения не имеют. Ты здесь, чтобы искупить свою вину.

Компрессами и горькими отварами, применяемыми обычно при отравлении, Альма согнала серебряную пелену с его глаз. Джекоб покраснел до корней волос, когда Лиса сказала ему, что ведьма давно знает про зеркало. Он принялся извиняться за всю ту чушь, которую плел ей на протяжении стольких лет, но Альма только плечами пожала. Она молча выслушала рассказ о встрече с Игроком, но на вопрос, приходилось ли ей самой иметь дело с ольховыми эльфами, с усмешкой покачала головой.

– Они исчезли восемь столетий назад. Я стара, но не настолько. Говорят, под серебряной ольхой растут особые грибы. Деткоежки жуют их, чтобы увидеть ольховых эльфов. Только от них язык деревенеет, лучше не пробуй.

До ближайшей серебряной ольхи день пути. Джекоб и раньше видел, как люди привязывают к веткам просверленные монеты, кольца и ложки, – считалось, что древесные духи в ответ на это исполняют желания. Он всегда считал это суеверием, но теперь, после того как Венцель рассказал Лисе о том, что в корчму заходил Уилл, Джекоб и сам задумался, не нанести ли визит Игроку.

Значит, братец перешел границу? Интересно зачем? Может, бежал от Игрока, когда тот явился за зеркалом в кабинет отца? И где в таком случае Клара? Стоило Джекобу только мысленно произнести ее имя, перед внутренним взором вставал оборотень на ступенях музея.

Лиса обещала разузнать, куда подался Уилл, после того как ушел из корчмы, а Джекоб решил переговорить с Ханутой. Кто знает, может, в бездонной копилке анекдотов старого пройдохи отыщется парочка историй об ольховых эльфах или деткоежках, которые с ними разговаривают.

Девочка, помогавшая Венцелю в корчме, выстирала его одежду. Но Джекоб уронил все на пол, когда из чистой выглаженной рубахи выпал прямоугольный кусочек картона, исписанный хорошо знакомым ему почерком.

В первый момент он хотел выбросить визитку в окно, но зеленые строчки будто притягивали взгляд.

Страшно иметь в противниках того, кто читает в сердце желания, прежде чем ты сам успеваешь их осознать. Джекоб протянул было руку, чтобы выбросить визитку в окно, но передумал и сунул в карман. Возможно, Игрок предусмотрел и это.

Ханута задыхался всю ночь, но, подойдя к дверям его каморки, Джекоб услышал не кашель, а гомерический хохот. Старый охотник был не один. Сильвен смутился под взглядом Джекоба, как застигнутый с поличным школяр. Он сидел в чудодейственном кресле, которое, по словам того, кто продал его Хануте, обладало способностью прогонять похмелье. На полу между Ханутой и Сильвеном стояла почти пустая бутылка травяной настойки, и Джекобу ничего не стоило догадаться, куда девалась большая часть ее содержимого.

– Ну, хватит. – Джекоб шагнул к Сильвену и перехватил стакан, который тот протягивал старому охотнику. – Ханута не пьет вот уже несколько лет. Он рассказывал тебе, как потерял руку?

– Ты имеешь в виду свою версию или мою? – Ханута вырвал стакан у Джекоба и наполнил его до краев. – Сжалься над Сильвеном, он столько пережил. Я тут вспоминал, как добывал волшебную лампу и как меня тогда покусали блохи. Это было еще до тебя… Веришь – вся кожа в дырках, как кора, изъеденная древоточцами.

Ханута рассмеялся и тут же зашелся в кашле. Но настойку все же выпил.

– Ведьма приходит каждый день, – пробормотал он. – Каждый чертов день… – Он вдруг повернулся к Джекобу. – Ну и как, по-твоему, это называется? Когда ты собираешься рассказать мне о зеркале – когда я буду лежать в гробу, как Белоснежка?

Сильвен попытался изобразить невинность, но рожа у него для этого была самая неподходящая.

– Надо было оставить тебя с эльфом, чтобы показал тебе всех своих големов, – набросился на него Джекоб. – Кому ты еще проболтался?

Но Ханута не дал своему новому другу ответить.

– «Я родом из Альбиона…» – передразнил он. – А я ведь давно заметил, что у тебя странный акцент. Ты всегда был лучшим лжецом, чем я, вот как это называется. Изворотливым, как болотный гном. Я выложил тебе все, что знал, а ты утаил от меня целый мир. Вот она, твоя благодарность!

Сильвен взглянул на Джекоба с упреком, словно давно ждал от него каких-то объяснений. Но что Джекоб мог на это ответить? Что в этом мире напрочь забывает о том? Что по ту сторону зеркала Ханута был бы всего лишь жалким калекой, пусть и с богатой фантазией? Или ему следовало бы позаботиться о том, чтобы на Пятой авеню каждый случайный прохожий знал о дупляках и людоедах? С правдой жить непросто.

– Ну? – прервал его размышления Ханута. – Я жду.

– Тебе бы там не понравилось, – сказал Джекоб и сам понял, как жалко это прозвучало.

Ханута посмотрел на него как на предателя.

– А это уж решать мне, черт тебя подери. Или как?

Старый разбойник так разобиделся, что на вопрос Джекоба, приходилось ли ему встречаться с ольховыми эльфами, раздраженно махнул рукой. Это все детские сказки, пережитки темного прошлого. Суеверие, рассчитанное на выживших из ума старух, что увешивают деревья монетами и серебряными ложками. Из Сильвена тоже ничего не удалось вытянуть, кроме того, о чем он уже рассказывал на зеркальном складе. Поэтому Джекоб решил оставить приятелей в покое, по крайней мере, пока не протрезвеют.

– Я попрошу Сильвена показать мне его, – пробурчал Ханута, когда Джекоб уже стоял у двери.

– Я сам тебе его покажу, – отозвался Бесшабашный. – Правда, здесь есть одна проблема… Сильвен тебе объяснит.

Джекоб вышел из комнаты и отправился искать Венцеля.

Повар Хануты как раз нарезал сельдерей для супа, которым собирался потчевать гостей «Людоеда» в обед.

– Лиса еще не вернулась, – сказал он, когда Бесшабашный заглянул в дверь.

После трудовой ночи светло-карие глаза Венцеля казались мутными. От него тоже было бы нелишне прятать шнапс.

– Тебе уже рассказали, что тебя спрашивал гоил? Ониксовый, с зелеными прожилками…

Час от часу не легче. Джекоб знал только одного гоила, подходившего под это описание, и в их последнюю встречу этот гоил всадил ему в грудь две стрелы. Правда, за это Джекоб взял у него самую дорогую добычу, какая только может оказаться в руках охотника за сокровищами. Следовало ожидать, что Бастард с этим не смирится и постарается выследить Джекоба в Шванштайне.

Только бы никто не проболтался, как часто Джекоб наезжает в руины.

– Что-то ты стал популярен в последнее время. – Венцель высыпал нашинкованный сельдерей в кастрюлю. Что и говорить, его супы пахли куда аппетитней стряпни Хануты. – Несколько раз приходил карлик… – Венцель достал из кармана бумажку. – Э-ве-науг Ва-ли-ант. Он записал… Велел передать, что отрежет тебе нос… ну и кое-что еще…

Валиант. Ну да, конечно… И еще ольховый эльф, гоил, пара фей, бывшая императрица Аустрии, и про кронпринца Лотарингии тоже не стоит забывать. Слишком много врагов, Джекоб, слишком много чести.

На его вопрос, что еще говорил Уилл, кроме как его спрашивал, Венцель пожал плечами.

– Меня отвлек гоил… Или нет, подожди… он интересовался, где найти Темную Фею.

Желудок Джекоба болезненно сжался.

Но о каком мире может идти речь, когда бушует вражда? Проклятие не снято, по крайней мере. Кстати, за что их наказали феи, Игрок так и не объяснил. Зато он ясно выразился по поводу того, почему избрал своим посланником именно Уилла. Она сама сделала его неуязвимым. Кто пережил проклятие ведьмы, становится невосприимчив к ее чарам, почему же с феями должно быть иначе? Правда, могла быть еще одна причина, о которой Джекоб старался не думать… Но это, разумеется, чушь. Он не отец ни ему, ни Уиллу. Оба они люди до мозга костей. Джекоб повторял это про себя снова и снова, словно надеялся таким образом раз и навсегда прогнать эту мысль из головы.

– Людовик Ренсман снова приносил Лисе цветы, – услышал он голос Венцеля. – Бегает со своими подарками, едва прослышит, что она здесь. Или торчит на площади под ее окном.

Людовик Ренсман, как же! Его отец – один из самых богатых бюргеров Шванштайна… И все-таки что такое Уилл везет Фее?

– Передай Людовику, что это мое окно, под которым он торчит.

Венцель недовольно поморщился.

– Негоже ей спать в твоей комнате, – побурчал он, не отрывая взгляда от разделочной доски. – Весь город чешет языки на ее счет. Ей, конечно, плевать, что о ней болтают, но твое дело оградить девушку от сплетен.

Но каким образом, Венцель? Она – оборотень. И об этом тоже будет судачить весь город, когда Ренсман наденет ей на палец кольцо, а потом увидит, что она носит под платьем. А что, если он уже видел, Джекоб? Неподъемные мысли для больной головы. На какое-то мгновение Бесшабашный представил себе Лиску, идущую через городскую площадь с двумя детьми. Нет-нет, не такой жизни она себе желала… или такой?

Как бы то ни было, отдавать своего первенца эльфу в ее планы точно не входит.

Венцель задумчиво мешал суп. Что, если он тоже влюблен в нее? Ни за кого нельзя поручиться.

– Твой брат отправился в сторону Задней горы. – Лиска появилась в дверях так внезапно, что Джекоб почувствовал себя застигнутым с поличным.

– Клара с ним?

– Нет. – Лиска стряхнула с рыжих волос дождевые капли.

Дай ей свободу, Джекоб. Свободу от чего? Брось, не обманывай себя, вы оба увязли.

– Он взял у кузнеца лошадь, – продолжала Лиска. – И он не один. Конюхи видели с ним гоила, Бастарда, судя по описанию. Они выехали вместе.

Бастард с Уиллом? Только этого не хватало.

Известие окончательно убедило Джекоба: надо ехать за Уиллом, как бы там ни расстраивался по этому поводу эльф. Вряд ли Оникс повез его в одну из гоильских крепостей. То, что Бастард решил продать Уилла Людоеду, чтобы отомстить за поражение в замке мертвого короля, казалось Джекобу еще менее вероятным.

– О провианте и лошадях я уже позаботилась. – Лиска погрузила половник в кастрюлю с супом. Джекоб заметил, что, когда она приблизилась к Венцелю, тот покраснел. – Ах да… – Она пошарила рукой под курткой. – Пришел ответ от Данбара.

Глаза Джекоба все еще болели, поэтому Лиска зачитала телеграмму сама.

Лиска рассмеялась, прочитав последнюю фразу.

– Ответь ему, что это срочно.

Собственно, что делать лучшему историку Альбиона в Тасмании? Колония, куда ссылали не только убийц и мародеров, но и повстанцев вкупе с партизанами, конечно же, располагала библиотекой минимум вполовину меньше, чем Большая Пендрагонская. Джекоб редко жалел об оставшихся в том мире чудесах «новой магии», но вот компьютер, переносное хранилище знаний, Данбару точно понравился бы. Хотя о вещах, с которыми имел дело пендрагонский историк, молчали даже пожелтевшие пергаментные свитки.

Итак, Бастард и Уилл. Неужели гоил опустится до того, чтобы взыскивать с младшего брата долги старшего?

Когда Джекоб вечером явился к Хануте попрощаться, тот все еще дулся. При этом, правда, необыкновенно расчувствовался, но последнее лишь свидетельствовало о том, что ему опять худо. Впрочем, о нем есть кому позаботиться. Джекоб все еще злился на Сильвена, однако его радовало, что старик остается не один. Чтобы хоть как-то отплатить хозяину за стол и крышу над головой, Сильвен собрался было помогать Венцелю на кухне, однако Ханута великодушно отклонил это предложение, объявив, что с друзей денег не берет. Последнее оказалось для Джекоба новостью. Впрочем, Венцель уговорил хозяина переменить свое мнение, после того как Сильвен остановил драку в пивом зале и одного за другим повышвыривал за дверь восьмерых зачинщиков.

Похоже, Сильвен Калеб Фаулер пришелся в Шванштайне ко двору и вписался в жизнь Зазеркалья, как имбирный пряник в стену деткоежкиного дома.

Джекоб не смотрел на визитку Игрока с тех самых пор, как прочитал его последнее послание, однако, следуя за Лиской на конюшню, не смог устоять перед искушением.

Эльф откликнулся на его решение незамедлительно.

Джекоб уже рассказал Лиске о предыдущем послании. Она должна знать, какой опасности он подвергает их обоих, игнорируя предупреждение эльфа.

– Он Игрок, – отозвалась Лиска, разглядывая прямоугольный кусочек картона. – Разве он сам не сказал тебе, что имя означает род занятий? Он нарочно отводит тебе глаза от самого важного. Что он задумал? Давай найдем Уилла и выясним.

Но тут на карточке проступили новые зеленые буквы, и Джекоб пожалел, что дал ее в руки Лиске.

Лиска сунула визитку в карман куртки Джекоба.

– Какой должок, о чем он?

Джекоб побагровел от ярости. Неизвестно, что было бы для Лисы больнее – напоминание о Синей Бороде или новость о его сделке с эльфом.

– Он помог мне – вот все, что я могу сказать.

– Когда?

«Не ври», – предупреждали ее глаза.

– В лабиринте.

Уточнять было излишне.

– Ты заключил магическую сделку, чтобы выбраться оттуда? – Лицо Лисы стало бледным, как цветы, отнимавшие память у жертв Синей Бороды. – Ну конечно… как я сразу этого не поняла.

– Я тогда ни о чем таком не думал.

Конечно, кто думает в замке Синей Бороды? Джекоб потянулся приобнять Лиску за плечи, но она увернулась.

– И чего он хочет?

– Не сейчас, нам пора ехать.

– Чего он хочет, Джекоб?

– К тебе это не имеет никакого отношения.

Он поклялся себе, что так оно и будет. Прозвучало, однако, неубедительно.

– Что же это может быть? Все, что имеет отношение к тебе, касается и меня.

Она права. Лгать ни к чему.

– Что они обычно требуют…

Ведьмы, гномы, водяные, Темные Феи… Но разве могло такое прийти в голову Джекобу даже в этом чертовом лабиринте? Страх за Лиску – вот все, что он тогда чувствовал.

– Нынче пеку, завтра пиво варю, у королевы первенца отберу… – как в полусне, проговорила Лиса.

Те же слова, что и в его мире, только здесь они гораздо весомее.

Лиска повернулась к нему спиной, но он успел увидеть ужас на ее лице.

Им приходилось встречать женщин, заключивших такие сделки и пытавшихся потом спасти своих детей. Среди них была кружевница, которой принесли дочь только затем, чтобы девочка с криком отвернулась от матери. А другой ребенок превратился в уродливого карлика на руках отца и расплавился, как восковая кукла.

Джекоб сжал ладонь Лиски и заглянул ей в глаза.

– Это моя вина. И никому не придется платить, кроме меня. Тебе и подавно.

Она хотела что-то возразить, но он приложил к ее губам пальцы.

– Останемся друзьями, как это было до сих пор. Не так уж мало, правда?

Она тряхнула головой и отвернулась, чтобы не показывать ему своих слез.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – продолжал Джекоб, – вот все, что мне нужно. Чтобы ты произвела на свет ребенка, не опасаясь его потерять. Он бессмертный, Лиска. Он может ждать сколько угодно, ты – нет. Найди себе кого-нибудь.

Джекоб смахнул слезы с ее ресниц, провел пальцами по щеке, поборов почти непреодолимое желание ее поцеловать. Ради нее. Он все делал ради нее, но до сих пор не было ничего тяжелее этого.

– Мне все равно, – отозвалась Лиска.

– Нет.

Он ответил и ей, и себе.

Нет, Джекоб.

Лиска молча вскочила на лошадь. За весь оставшийся день она не произнесла ни слова.

К руинам Альма выехала, как всегда, засветло. На крышах Шванштайна лежал утренний туман, и все вокруг дышало первозданной свежестью. Джекоб и Лиса вот уже два дня как покинули город. Отправились искать Бесшабашного-младшего, как выразился Ханута.

Уилла Альма видела один раз, да и то мельком. Джекоб говорил, что его брат вечно что-то ищет, хотя и сам толком не знает что. Уилл не очень-то доверял людям, зато был открыт миру. Как двенадцатилетний подросток, он с любопытством заглядывал под каждый камень, и никакие людоеды не могли остановить его неустанные поиски.

Джекоб не придавал всему этому большого значения, зато у Альмы сложилось другое мнение. Ей казалось, что Уилл, напротив, прекрасно представляет себе то, что должен найти, но этот предмет его пугает. Если бы она ближе знала Уилла, возможно, постаралась бы ему объяснить, что прятаться от судьбы бессмысленно. Будь ты зверь, человек или дерево – жизнь заставит тебя дорасти до самого себя. Всяк пройдет предначертанный ему путь, сворачивать с него – лишь без толку осложнять себе жизнь.

Огород близ башни все еще окружал каменный забор, хотя от замковой стены осталась лишь груда обломков. На заросших бурьяном дорожках валялись лопаты и мотыги – лишнее доказательство того, что пламя застало врасплох не только господ, но и работников. На бывших грядках кое-где торчали полусгнившие колышки, но Альма знала, что здешние травы обладают удивительной целебной силой. Такие прячутся разве в непроходимых лесных чащах.

Альма склонилась над цветами редкого сорта чертополоха, когда ей почудилось, будто рядом кто-то плачет. Приглядевшись, она увидела на земле под листьями женщину ростом с палец, стоявшую на коленях.

В руинах гнездились сотни дупляков. Альме нередко приходилось вправлять им сломанные конечности и врачевать крысиные и осиные укусы, смертельно опасные для крохотных телец. Дупляки доверяли ей больше, чем собственному лекарю. Были у них и свой пастор, и бургомистр, и два школьных учителя. Домики дупляков прятались в зелени среди развалин замковой стены и на заброшенном кладбище возле часовни. Дупляки одевались как люди и перенимали человеческие обычаи, но бюргеры Шванштайна презирали их за то, что те бесплатно на них работали и так стремились жить под защитой человека, что даже позволяли порой продавать себя на рынке.

Альма сразу узнала эту малышку, из пятки которой всего пару недель назад извлекла занозу. Стоило дуплячке заметить старую ведьму, во взгляде ее затеплилась надежда, однако Альма содрогнулась при виде крохотного тельца у нее на руках. Такое впечатление, что некий искусный кузнец выковал ребенка из серебра. С крепостной стены, каркнув, слетел золотой ворон, и первые дупляки, осмелев, стали выползать из своих убежищ. Им стоило усилий убедить свою соплеменницу позволить знахарке забрать дитя с собой. Получив согласие матери, Альма сунула дуплячонка в карман.

Дверь в башню все еще была завалена камнями, но рядом со следами сапог, несколько дней тому назад оставленными Джекобом, Лиской и Сильвеном, Альма обнаружила странные отпечатки, словно выдавленные в земле горлышком одного из стеклянных сосудов, в которых она хранила свои снадобья. Альма с облегчением отметила, что они намного старше следов Джекоба и его спутников и принадлежат, судя по всему, двум существам.

Старуха заглянула в карман. Дуплячонок не шевелился, но достаточно было коснуться пальцем микроскопического ротика, чтобы убедиться в том, что он дышит. Серебро. Пленку с глаз Бесшабашного Альма согнала при помощи настоев, которые обычно применяла против действия заколдованных металлов. Собственно, о серебряной пленке не было ничего даже в самых древних магических справочниках. Равно как и о том, с чем она столкнулась сегодня.

Альма склонилась над странными следами. Такие ровные, закругленные края получаются, если вдавить стакан во влажную почву. Старуха подняла глаза к башне. Когда-то она собиралась разбить чертово зеркало, но потом появился Джекоб. Жаль, конечно, что она не расспросила его как следует о тех, кто посеребрил ему глаза, но везде не успеешь. Гномы, деткоежки, ночные духи, да еще Фея со своими проклятиями… Где уж тут вспомнить о давно исчезнувшем народе. К тому же, пока Джекоб рассказывал, Альма занималась больным ребенком и видела перед собой только его раскрасневшееся от лихорадки личико. Поэтому слушала она плохо.

Просто ты стареешь, Альма. Четыреста двадцать три года – возраст, согласись.

В это время начало накрапывать и небо помрачнело, словно желая напомнить о тех, кому эльфы объявили войну.

Вода и земля принадлежат феям, но есть еще и другие стихии – воздух, огонь. Феи погубили свою силу, когда стали заводить себе поклонников из человеческой породы. Так говорят деткоежки.

Феям некого винить, кроме самих себя.

Альма потрогала землю в круглой вмятине. Их двое, кто бы они ни были. Древняя сила возвращается в Зазеркалье, но эти, похоже, молоды. Или это мир Джекоба вселил в них новую жизнь? Они изменились… Ведьма выпрямила спину. Дуплячонок оттягивал карман. Но если их никто не помнит, как узнать этих посланцев? Скольких таких они уже переправили и, главное, зачем?

Ветер раскачивал над ее головой ветку бука. Тень листвы, цвета ржавчины в утреннем свете, пятнами играла на коже ведьмы, придавая ей сходство с другими деревьями, до ближайшего из которых отсюда день пути.

Но от них деревенеет язык.

Что, если найти более безопасное средство?

Восемь столетий в стволе дерева… Бедняги, должно быть, соскучились по хорошей беседе. А Альме удавалось разговорить даже камни.

Но пару серебряных ложек прихватить все-таки стоит.

Она уже в Лотарингии… Околдовала во Фландрии целую деревню…

Она собирает армию человекогоилов… Она превратилась в ядовитый пар… в воду… в стаю мотыльков…

Темной Фее не было необходимости скрываться. Они сами направляли друг друга по ложному следу – кучера почтовых карет, журналисты всех мастей, скучающая деревенщина. Где только не видели ее бродяги, нанюхавшиеся эльфовой пыльцы! Но Неррон, к счастью, располагал более надежными источниками. Им доверяла не только разведка Кмена, но и секретные службы князя Оникса. И это несмотря на неудачу с арбалетом – лишнее доказательство того, что в качестве двойного агента Неррон был непревзойден.

Один кучер, развозивший пивную бочку, слышал, что пятьюдесятью милями ниже по течению какая-то карета переправилась через реку, проехав по воде, аки посуху. А состоявший на службе Оникса дупляк – эти маленькие воришки давно зарекомендовали себя отличными шпионами – рассказывал, что на западной украинской границе двое солдат превратились в кусты боярышника, после того как заступили дорогу карете, запряженной парой зеленых лошадей.

Неррон уже не сомневался в том, что не только генералы Кмена, но и Горбун, и даже Уилфред Альбийский мучились этими ночами бессонницей.

Потому что Фея двигалась на восток.

Зачем? Ответ на этот вопрос Неррон предоставил искать профессиональным шпионам. Арбалет – вот все, что ему было нужно. Доказательство того, что нет и не может быть на свете охотника за сокровищами лучше Бастарда. Кмен и его яшмовый пес получат об этой операции самую исчерпывающую информацию, об этом он позаботится.

Кто же мог знать, что поездка в захолустный городишко принесет ему такую добычу? Разумеется, не без ложки дегтя: с местью придется подождать. А ведь с тех самых пор, как Бесшабашный ушел от него сквозь зеркало с арбалетом, Бастард только о мести и думал. Сколько разных сценариев прокручивал он в голове, сколько пыток напридумывал для изворотливого сопляка! Поистине этот щенок – подарок судьбы. Схватить брата Бесшабашного – даже самый изощренный из его планов не предусматривал столь совершенной мести.

В первые часы Бастарду хотелось связать себя, наложить на себя оковы – так сильно руки чесались двинуть в это невинное личико, выместить на щенке хотя бы часть той злобы, что распирала Неррона после Мертвого Города. Выбить его из седла, втоптать в пыль конскими копытами, написать братцу послание на его окровавленной коже и передать через одноногого повара из «Людоеда». Закатать мягкую плоть в стеклянные банки, заполнить предсмертным криком бутылки, закупорить…

Уфф… Но самого себя гоил обрек на куда более страшные муки, взяв этого агнца в попутчики. Чего стоило выносить нежности, которыми тот буквально осыпал всякую попадавшуюся на их пути тварь, его придурковатую невинность. И он еще утверждает, что когда-то носил нефритовую кожу! Все сплетни. Только человек с больным воображением мог поверить, что младший брат Бесшабашного и есть нефритовый гоил.

Черт! Неррон продаст щенка ближайшему людоеду.

Неделя, самое большее две, потом они отыщут эту Фею. А после щенок проведет его к брату, и Неррон снова получит свой арбалет. Вот тогда и настанет час расплаты.

Терпение, Неррон… Ты – кошка возле мышиной норки. Утешайся мечтами до поры.

Первое время ночевали прямо в лесу, но на третью ночь разбудили дрекавака, огласившего окрестности жуткими криками, и Неррон перенес стоянку в заброшенную избушку лесоруба.

У Щенка не хватало духу освежевать кролика, которого пристрелил Неррон, зато получалось развести огонь. Гоил заметил, что парень внимательно наблюдает за ним, стараясь, чтобы это не особенно бросалось в глаза, однако не увидел в его взгляде и намека на то, что без труда читалось на лице его старшего брата: отвращения к каменной коже, неприязни, непреодолимой пропастью разделяющей их расы. Ничего удивительного, если Щенок сам побыл гоилом.

Но заставить себя поверить в это Неррон не мог, как ни старался. Небесно-голубые глаза, мягкий женственный рот, прямые светлые волосы… Какой принц этого мира не мечтал иметь внешность Уилла Бесшабашного, а принцесса – видеть такого поклонника под окнами своих покоев? Сколько слащавости в одном только взмахе длинных девичьих ресниц! Неррона давно тошнило от бесконечных извинений и изъявлений благодарности. «Большое спасибо, Неррон», «доброе утро», «позволь мне тебя сменить»… Так хотелось двинуть кулаком в этот чистый лоб и бить, пока он не станет темнее оникса. Черти подземные и кислотные саламандры! Щенок кинулся вытаскивать из костра жука, чтобы спасти его! Он делал привал, когда уставала лошадь, и расседлывал ее, не успев глотнуть воды. И на каждую перепелку, которую приносил с охоты Неррон, смотрел с такой болью в глазах, что разве что не умирал вместе с ней.

– Ты помнишь Кровавую Свадьбу?

Они сидели у костра и ели добытого гоилом зайца. Уилл уронил кусок горячего мяса прямо в огонь – метко!

– Твой брат очень гордится тем, что снова сделал тебя человеком, разве не так? Он любит корчить из себя героя, но он и представить себе не может, как злятся феи на тех, кто вмешивается в их планы. Сам услышишь, как он будет кричать, когда у него в груди закопошится черная моль.

Каким взглядом одарил его Щенок!

Конечно, ведь об этом старший брат ничего ему не рассказывал. Хотя он и не спрашивал. Уилл Бесшабашный предпочитал держать свои мысли и вопросы при себе.

– А ты знаешь, что лейб-гвардия Кмена до сих пор тебя вспоминает? – продолжал Неррон. – Они признаются, что любой из них не стоит и когтя нефритового гоила. – На какое-то мгновение Бастарду почудилось, что Щенок усмехается. – Думаю, они все-таки преувеличивают. Или как?

Уилл рассеянно посмотрел на свои руки.

– Я не помню.

Ложь. Неумелая ложь – глаза выдают его. Ему знакомо упоение боя. И общего у него со старшим братом гораздо больше, чем он думает. Хотя Неррон никогда не понимал, что за удовольствие можно получать от драки. Что хорошего в том, чтобы подставлять свою голову под пули? Сам он всегда отдавал предпочтение тщательно спланированной засаде или ловушке вроде той, куда однажды заманил Джекоба Бесшабашного. Вот только зря Неррон оставил его тогда волкам. Глупо было на них полагаться.

– Ты видел ее? – снова подал голос Щенок.

Ее. Прекраснейшую Фею. Старший брат мог бы спеть ему целую балладу о том, как опасно хранить в памяти ее имя.

– Только издали.

И каждый раз она казалась ему краше прежнего, и он думал: какой же дурак Кмен, если предпочел ей кукольное личико.

– Говорят, мотыльки – ее мертвые поклонники.

О небо, он даже этого не знает!

Щенок так бы и пялился в огонь до утра, если бы Неррон не отправил его спать. Тот едва держался на ногах, возвращаясь в избушку. Очевидно, парень не привык проводить в седле столько времени. Черт, где братец прятал его до сих пор?

Не в этом мире, Неррон.

Интересно, каково оно там? Если бы воображение Неррона не было занято картинами грядущих мук Джекоба Бесшабашного, он попытался бы себе представить.

Убедившись, что Щенок спит, Неррон обыскал его заплечную сумку. Гоил давно заприметил при парне мешочек, который тот так часто ощупывал пальцами, словно хранил там особенно дорогую для себя вещицу. Неррон подозревал какую-нибудь сентиментальную чушь, вроде засушенного цветка или локона любимой. Поначалу Бесшабашный-младший носил свое сокровище под рубахой, однако, промокнув пару раз под дождем, тайком переложил в рюкзак.

Компас, нож, пара талеров, смена белья – поначалу не удавалось извлечь ничего интересного. Однако потом пальцы добрались до мешочка… Бездонный кисет! Вот так-так… Запустив руку вовнутрь, Неррон нащупал деревянную рукоять в металлической обшивке, гладкую, будто стеклянную, тетиву и… сам застыдился охватившего его щенячьего восторга.

Такого не могло быть, но факт оставался фактом: бездонный кисет с могущественнейшим оружием этого мира лежал у него на коленях.

Неррон прикрыл глаза. Где теперь те бессонные ночи, беспомощные фантазии, клятвы живьем содрать кожу с плута Бесшабашного… Неужели Щенок стащил арбалет у братца? Кого это интересует, Неррон? Как они насмехались над ним, когда он вернулся из Мертвого Города с пустыми руками! Теперь-то он им припомнит. Ониксам, Кмену, Горбуну, Моржу – всем высокородным разбойникам. Сам Хентцау будет ползать перед ним на брюхе. О, он еще пустит их по миру! Они заплатят за все – золотом, замками, дочерьми… А потом он положит арбалет к ногам Кмена, чтобы ни Морж, ни Горбун отныне не смели ставить условий королю гоилов. Ни тем более ониксовый самозванец. Они уже мертвы. Все.

Неррон оглянулся на избушку. Невероятно, но он действительно сорвал с Щенка маску невинности. Игра окончена. Никакой пощады Бесшабашному-младшему! И к черту нефритового гоила, Кмен больше не нуждается в лейб-гвардии.

Неррон засунул арбалет в бездонный кисет. Бывал ли он когда-нибудь счастливее? Нет, счастье – не то слово. Он вознагражден – да. Он у цели. Про нефритового гвардейца можно забыть. «Бастард лучший» – вот что будет теперь шептать каждый гоил во сне.

Историю о том, как арбалет попал ему в руки, нужно, разумеется, доработать. Почему бы не отомстить сопляку прямо сейчас? Заманить дрекавака в хижину запахом крови, а потом послать одноногому повару обглоданные косточки Бесшабашного-младшего. Пусть передаст брату.

По поляне прошелестел ветерок, слишком теплый для такой прохладной ночи. Неррон кожей почувствовал, как оживилось пламя костра. Он спрятал бездонный кисет за пазуху и нащупал пистолет.

Так и есть. Там, за деревьями. Словно кто-то держал зеркальце, от которого отражался огонь. Потом в мерцающем свете костра нарисовались два силуэта. Их очертания были едва различимы даже для зорких глаз гоила. Прозрачные тела отражали листву, деревья, коней, костер и темноту ночи. Однако постепенно проступила кожа, волосы и одежда.

Что за чертовщина, Неррон? Хватай арбалет и беги. Но насколько благоразумно подставлять этим существам спину?

Кто бы они ни были, они никак не могли решить, с каким лицом перед ним предстать. Похоже, оба располагали богатым выбором. Как же они уставились на него своими зеркалками! Как будто это не они, а Неррон только что соткался из воздуха у них на глазах.

К нему приближалась девушка, красивая, как оса или плотоядное растение. Руки до сих пор оставались прозрачными, только ногти были из серебра.

– Где он? – В ее голосе звучало вполне человеческое беспокойство.

Неррон показал на избушку. Что бы там ни искали эти двое, Щенок отвлечет их, и Бастард выиграет время. Черт с ней, с местью. Неррон осторожно попятился. Лошади стояли всего в нескольких метрах. И все-таки что за странная парочка? Люди из стекла – какая-нибудь местная нечисть?

Девушка скрылась в избушке. Ее спутник, к сожалению, не выказывал намерения последовать за ней. Напротив, он так и пожирал глазами Неррона.

Чего только не повидал Бастард на своем веку! Приходилось ему и пробираться в пряничные домики деткоежек, и воровать янтарь, на котором спали падкие на мясо гоилов саламандры. Но фигура юноши, который сейчас надвигался на него, медленно, как гипнотизирующая добычу кобра, буквально дышала невиданной доселе жутью. Вероятно, ужас исходил из глаз, слишком напоминающих цветное стекло. Одежда юноши поначалу походила на ту, что была на Щенке во время их первой встречи в Шванштайне, однако по мере приближения менялась, пока не превратилась в точную копию куртки и штанов самого Неррона. Ящеричная кожа, только из стекла!

Когда Нечто, Что-бы-это-ни-было, встало перед ним, зрачки Неррона отразили его собственное лицо.

– Отдай кисет.

Проклятье. Откуда им известно про арбалет? Существо требовательно протянуло руку. Теперь его лицо стало человеческим, с кожей понежней, чем у Бесшабашного-младшего. Черт с ним, если бы только не глаза… и не стеклянные руки.

– Ты получишь его, – ответил Неррон. – Но содержимое принадлежит мне.

Нечто так и расплылось в улыбке.

Оно придвинулось к Неррону и коснулось щекой его лица. Кожа существа оказалась на ощупь теплой и гладкой, как нагретое стекло.

– Я могу сделать из твоего сердца кусочек серебра, – прошептало Что-бы-это-ни-было гоилу на ухо. – Или стекла, если тебе так больше нравится. Я не раз проделывал такое и с человеческой кожей, и со звериной шкурой, и с панцирем насекомого, но никогда с камнем в прожилках. Я просто сгораю от нетерпения.

С этими словами Что-бы-это-ни-было залезло ему под куртку и вытащило кисет. Ящеричная шкура подернулась серебром, словно изморозью, которая растаяла, стоило существу убрать руку.

– Кто вы?

Неррон удивился, что еще может шевелить языком. Сердце тоже пока билось, хотя, пожалуй, слишком быстро.

– Об этом тебе лучше спросить того, кто нас сделал, – отвечало существо. – Он называет меня Семнадцатым.

– Сделал? – пробормотал Неррон, не в силах оторвать глаз от кисета.

Еще один владыка вселенной, а Бастард снова остался ни с чем. Он сжал кулаки. Ему захотелось сорвать с Семнадцатого все его лица, одно за другим, словно кожуру, однако дело могло кончиться серебряными руками. Дважды найти и дважды потерять!

– Он же создал и этот арбалет, – добавило существо.

Что за чушь? Эльфийское оружие! Сейчас Что-бы-это-ни-было расскажет ему о возвращении великанов и драконов.

К удивлению Неррона, существо снова засунуло кисет в рюкзак Уилла, а потом так пристально посмотрело на гоила, словно захотело, помимо его одежды, скопировать и душу.

– Думаю, тебя следует убить. Он терпеть не может воров.

Он?.. Боги огненной лавы… Неррон попятился, почувствовав на лице серебряные ногти существа.

– Подожди! – закричал гоил. – А как же послание для Феи? Это ведь от него, правда? От того, кто вас сделал… Передай ему, что без Бастарда ничего не получится. Или вы всерьез полагаете, что Щенок сам ее отыщет?

Семнадцатый оглядел Неррона с головы до ног, словно прикидывая, как тот будет выглядеть посеребренным, однако руку от его лица отнял.

Неррон перевел дыхание, все еще чувствуя на щеке его смертельное прикосновение.

– Согласен. Почему бы и нет? – рассудило Что-бы-это-ни-было. – Убить тебя мы всегда успеем, а с твоей помощью он доберется до Феи быстрее. В конце концов, это не наш мир.

Неррон понятия не имел, о чем говорило существо. Он не хотел иметь вместо сердца кусок серебра, не говоря о стекле, – вот все, что его сейчас волновало.

Семнадцатый внимательно осмотрел свои пальцы, будто искал на них следы оникса.

– Среди моих лиц нет похожего на твое. Ты тоже не такой внутри?

Хороший вопрос. Семнадцатый был по-своему забавен. Как дрессированная гадюка, Неррон.

– Не такой, как кто? – переспросил он. – Как мягкокожие, за которых вы себя выдаете? Да, я совсем другой.

Семнадцатый снова сменил лицо. Похоже, он часто это делал, когда задумывался. Он продемонстрировал Неррону впечатляющую коллекцию, пока разглядывал две полные луны в ночном небе, – не особенно, впрочем, удивляясь.

– Не могу понять, почему они так хотят сюда вернуться?

Они? Вернуться? Очевидно, существо имело в виду исчезнувших эльфов. Тех, что построили покинутые серебряные дворцы так глубоко под землей, что там плавится даже каменная гоильская кожа. Это единственное, что знал о них Неррон.

– Вернуться откуда?

Оставь, Неррон. Но существо все равно его не слушало. Оно разглядывало избушку, в которой спал Уилл, с откровенным презрением на лице.

– Только посмотри, какое убожество! И какая грязь кругом! Нет, тот мир гораздо приятнее.

– Какой тот? – Неррон тут же забыл и об арбалете, и о Щенке, и о мести.

– Разве ты там никогда не был?

Существо смахнуло со лба муху, словно слизало языком.

– Проведи меня туда, а я проведу тебя к Фее, – сказал Неррон и сам устыдился своего заговорщического шепота.

Это было его сокровенное желание, его слабое место. Затаившийся в душе щенячий восторг – вот что позволило тогда сопляку Бесшабашному взять над ним верх.

Что-бы-это-ни-было внимательно вгляделось в его лицо. Соберись, Неррон!

– Это ведь за зеркалом, так?

По крайней мере, ему удалось взять себя в руки, не выдать своих чувств.

– Да. – Семнадцатый разжал пальцы, на его ладони лежала серебряная муха. – Вот ты говоришь, что другой внутри. Ты имеешь в виду душу? Шестнадцатая боится, что у нас ее нет. А у тебя?

Час от часу не легче.

– Признайся, тебе нечего ответить. – Семнадцатый повернул ладонь, и муха упала в траву. – Потому что никакой души нет. Я всегда это знал, но Шестнадцатая не верит.

Семнадцатый прислушался, словно пытался разобрать какие-то слова в шепоте ветра, а потом его лицо превратилось в маску из черного стекла.

– Я удалюсь ненадолго, – сказал он. – Берегись Шестнадцатой, она несдержанна.

И тут же как сквозь землю провалился. Неррон напрасно вглядывался в ночь. Он нагнулся, чтобы подобрать муху. Застывшее насекомое превратилось в ювелирное изделие столь совершенной работы, что любой мастер от зависти изгрыз бы себе локти.

Неррон бросил ее подальше в траву.

Берегись Шестнадцатой…

Он помедлил, однако потом направился к избушке.

Неррон привык к тому, что ночной мрак делает его невидимым, однако Шестнадцатая оглянулась сразу, стоило ему только проскользнуть в дверь. Она стояла на коленях перед Уиллом.

– Я думала, мой брат убил тебя, – удивилась она. – Он любит это делать.

Брат. Неррон сомневался в существовании породившей их обоих матери.

Шестнадцатая трогала лицо Уилла. Теперь она прятала руки под кожаными перчатками.

И только глаза оставались стеклянными.

Когда она взглянула на Неррона, тому показалось, что он разговаривает с ножом. С кинжалом тонкой ювелирной работы в ножнах из цветного стекла.

Она склонилась над Бесшабашным и долго смотрела на него, как кошка на миску с молоком.

– Какая глупость, что я должна показывать ему только ее лицо. У меня ведь есть и другие, намного лучше.

Но лицо, которое она повернула к Неррону, было настолько красивым, что на время заставило его забыть про стеклянные руки.

– Уйди, – прошептала девушка. – Я хочу остаться с ним наедине.

Неррон решил проявить благоразумие. Когда у самой двери он оглянулся, Шестнадцатая целовала Уилла в лоб. Должно быть, Щенку виделись приятные сны.

На третий день пути на горизонте замаячили вершины Карпатских гор. Уилла и его спутника пока видно не было, однако следу, который Лиса взяла неподалеку от украинской границы, было меньше суток.

Захватнические притязания гоилов не распространялись на эти земли, но это не означало, что здесь царит мир. Казацкие князья вели постоянную борьбу за украинский трон. После первой же перестрелки на границе Джекоб даже порадовался тому, что Уилла сопровождает Бастард, – хотя и не имел оснований подозревать гоила в добрых намерениях.

Карпаты служили богатой украинской земле неприступной крепостной стеной. Горные склоны и в июне покрывал снег, в ущельях, заросших непроходимыми хвойными чащами, лежал непроглядный туман. Обитатели лесов, зачастую настроенные отнюдь не дружелюбно, большей частью были для Джекоба в диковину, он даже не знал, как их называют. Между деревьями мелькали лидерцы – призрачные порождения тумана; из-за прикрытых ветками ловушек лошадей приходилось вести под уздцы. Под ногами путались гоблины величиной с кошку – местные жители звали их маноками. Похожая на дупляков мелюзга бросалась с веток вороньим пометом, а травяные эльфы, каждый величиной со шмеля, так густо роились над тропинками, что путникам и много часов спустя приходилось вытряхивать их из одежды.

Но в скалистых горах Лисица была лучшим проводником, чем Бастард. Ближе к вечеру третьего дня она объявила, что след, по которому они идут, оставлен не больше пары часов назад.

Почти все время они молчали. Иногда пререкались из-за пустяков, чтобы ненароком не помянуть главного. Это внезапное отчуждение угнетало Джекоба, так что он почти перестал следить за дорогой и, конечно, не заметил пахну́вшего в лицо теплого ветерка.

Его спутница спешилась, когда ее лошадь споткнулась о камень. Ни о чем не подозревая, Лиска повернулась спиной к нарисовавшемуся между деревьями прозрачному силуэту. Семнадцатый кутался в серый, под цвет скал, плащ, а его зеркальное лицо отражало дрожание листвы под ветром, пока не обрело черты, знакомые Джекобу по их последней встрече.

Бесшабашный закричал, но было поздно. Семнадцатый уже схватил Лиску за плечо. Его губы четко сформировали слово: «Война». Семнадцатый прижал ладони к лицу Лиски, а когда отнял, вместо лица мерцала серебряная маска.

Джекоб, пошатываясь, пошел на него, вытащил пистолет и выстрелил. Что вообразило себе это чучело, в конце концов? Что Игрок сделал его неуязвимым к действию человеческого оружия? Но пуля вошла в тело Семнадцатого, как в расплавленный металл.

Лиска не двигалась. Джекоб тоже замер, словно парализованный. Семнадцатый отпустил ее застывшее тело и направился к Бесшабашному.

– Тебя предупреждали, не так ли? – Он прижал руки к груди Джекоба.

Дышать стало тяжело, словно в груди засел камень и кровь остановилась. Но мысль о том, что отныне он не сможет защитить Лиску, разбивала сердце Джекоба на тысячи серебряных осколков.

Война… Игрок протер свой «третий глаз», как он называл зеркальце в медальоне. В нем мелькали изображения того, что отражалось в разбросанных по всему миру мельчайших стеклышках. Случалось, птицы и насекомые глотали их, ни о чем не подозревая, а дупляки вставляли в амулеты и украшения. Иного уговаривали поносить такое за пару монет. После переселения система стала давать сбои, однако сейчас «третий глаз» показывал Игроку именно то, что он хотел видеть: два серебряных тела на дороге, затерянной в Карпатских горах. Чудное зрелище! Будет знать, как перечить эльфу. Игрок часто прощал старшего сына Розамунды, но теперь все кончено. Баста. Он захлопнул медальон. Восемь столетий ожидания даже бессмертного сделают нетерпеливым.

Младший сын, напротив, до сих пор их не разочаровывал. Воин давно предлагал посвятить Джекоба в их планы, чтобы тот со временем выполнял поручения вроде того, что сейчас доверили младшему. Но Игрок отсоветовал категорически.

Старший сын Розамунды – бунтарь по натуре. Он не слушает ни просьб, ни приказов. Джекоба можно использовать лишь при условии, что сам он этого не замечает, – так он доставил им арбалет. Уилла же легко склонить на свою сторону. Он покладист и доверчив.

Конечно, пришлось повозиться, чтобы заставить его в первый раз пройти через зеркало. Уилл всей душой стремился туда, где так часто пропадал его возлюбленный братец, но уж очень боялся огорчить матушку. Лишь после смерти Розамунды он осмелился последовать за Джекобом, после чего оставалось надеяться только на гоилов – они единственные могли сделать его неуязвимыми для чар Феи. Игрок поставил на Уилла, которому и в самых дерзких мечтах не мерещился такой конец истории с каменной кожей. Провидец, разумеется, утверждал, что уже много веков тому назад видел нефритового гоила во внутренностях ворона. Но почему ни жертвенные кишки, ни замызганный кристалл не предупредили его тогда о проклятии Феи? Н-да…

Игрок прикрыл глаза, силясь вспомнить лицо Розамунды. Уилл похож на нее. Бедняжка так и не поняла, кто она и откуда взялась в ней эта странная тоска, преследовавшая ее всю жизнь. Быть может, она просила сына найти ответы на эти вопросы, но опоздала. Странная все-таки судьба. По крайней мере, он успел взять у нее лицо, когда она еще не успела состариться, и наделил им вот уже трех из своих созданий.

Големы. Из них Фаррбо ближе всех к совершенству. Стекло всегда было послушно Игроку, но в случае с Фаррбо оно буквально пело под его руками. Фаррбо единственный охотно принимал обличия уродцев. Горб, выбитый глаз – здесь он проявлял неистощимую фантазию. Это он убедил Игрока брать не только красивые лица. Их ведь требовались сотни и сотни, эльфы не сразу это поняли. Не меньше трех для одного голема. Остальное было несложно. В землю легко вдохнуть жизнь, такова ее природа, но стекло и серебро пробуждаются лишь через то, что составляет величайшую тайну проклятого народа: один из эльфов должен дать голему свое настоящее лицо. К этому готов далеко не каждый, особенно после того, как выяснилось, что создания ни в коей мере не защищены от проклятий. Первые из них жили по ту сторону зеркала не больше нескольких дней, но потом счет пошел на недели. Шестнадцатая и Семнадцатый носили эльфийские лица под двумя сотнями человеческих.

Но они, в конце концов, посланы в Зазеркалье не для отлова травяных эльфов и не для сбора любимых цветов Воина. Они охраняют оружие, призванное положить конец изгнанию, и того, кто его везет.

Люди не раз предавали и обкрадывали их. Гуисмунд, Робеспьер, Стоун, Земмельвайс… список длинный. Один только Ди работал более-менее добросовестно. Нет. Юношу должны охранять стеклянные стражи, слишком уж многое зависит от него.

Игрок подошел к статуе, которую больше трех столетий тому назад заказал одному из известнейших мастеров этого мира в память о тех, кому не удалось избежать плена. Скульптор сумел передать весь драматизм превращения. В качестве модели Игрок показал ему лицо своего друга и теперь, глядя на изваяние, каждый раз спрашивал себя: суждено ли им когда-нибудь свидеться снова? Кое-кто предлагал поделить старый мир лишь между теми, кто не дал заточить себя в стволе дерева. Воин вообще хотел уничтожить серебряные ольхи, вместо того чтобы освобождать узников. Но Игрок не находил эту идею удачной. Восемь веков изгнания не примирили между собой оставшихся на свободе две сотни эльфов. Кто знает, где приведется в будущем искать себе союзников?

Голем доложил об очередном посетителе. Кто на этот раз, Воин, Писарь? Они не дают ему покоя с тех самых пор, как узнали о новом посланнике. Не хватало только привлечь к острову внимание людей!

Игроку доводилось селиться в разных уголках Земли, но нигде ему так не нравилось, как на острове Норт-Бразер. Он питал слабость к Новому Свету, вероятно, потому, что сам до мозга костей был порождением Старого.

Некоторые из его соплеменников и здесь разъезжали в каретах. Какая чушь! Они так и не поняли, какие возможности предоставляет им эта страна.

Иногда Игроку казалось, что он единственный, кому удалось бежать, и в такие минуты его переполняла гордость.

Темная Фея была достаточно наслышана о реке, что изгибалась перед ней к югу среди влажных от росы лугов. Гоилы звали ее Глубокой, потому что питалась она подземными источниками, боялись, как боялись любой большой воды. В молодости Кмен чуть не утонул в ней, несколькими милями севернее того места, где сейчас остановилась карета.

Сколько еще нужно проехать, чтобы не вспоминать этого имени?

Бледное, как луна, утреннее солнце дрожало на волнах. Фея стояла на берегу и вслушивалась в шелест течения. Сколько всего отразили эти воды? Сколько воспоминаний хранит каждая их капля – судеб, лиц, забытых всеми историй? Фея впитывала их в себя, вместе с чуть слышным журчанием, чтобы заглушить собственную боль.

Она сняла туфли, ставшие привычными за годы странствий по дорогам смертных, и вошла в реку. Ее платье сияло в лучах утреннего солнца. Прохладная вода бодрила и ласкала тело, напоминая объятия тех, что были до Кмена. «Делай как я, – шептала волна. – Беги, не останавливайся. И тогда связь порвется – быть может, ты ничего не заметишь».

Хитира распряг лошадей. Прошептал имена, которые им придумал, и отпустил на волю. Лошади потерялись в высокой траве, словно вернулись в стихию, из которой Фея когда-то вызвала их к жизни. Как тихо на этом берегу… Лишь жаворонок звенит в вышине, как будто только для того, чтобы эта земля не погрузилась в вечное молчание.

Фея вышла на сушу. Доннерсмарк стоял возле кареты, опустив голову. Он до сих пор избегал встречаться с ней взглядом. Но своего чувства не боялся и – что особенно нравилось Фее – не притязал на взаимность. Он добавлял себе в еду стружку оленьего рога, а раны на груди прятал под сюртуком, который носил теперь вместо мундира личного адъютанта Амалии. Но Фея все видела. Скоро олень снова почувствует себя в человеческом теле и зашевелится. Как объяснить старому солдату, что иногда лучше сдаться, чем продолжать бессмысленное сопротивление?

– Он набирается силы. Ты обещала помочь мне его побороть.

Фея подняла руку, и за спиной Доннерсмарка нарисовалась тень, увенчанная оленьими рогами.

– Ты неправильно меня понял, – ответила она. – Я обещала научить тебя жить с ним, но для этого ты должен перестать его бояться.

Она оставила его наедине с тенью, пусть привыкает. Если бы она могла так просто оторвать от себя свою боль!

Между молодыми ивами на берегу мотыльки сплели для Феи кокон. Здесь она проведет день. Ивы напоминали Фее о той ночи, когда благодаря своей красной сестре она сама едва не превратилась в дерево. С тех пор она стала понимать, как жестоко были наказаны эльфы за кражу воды из озера Фей для своих зеркал.

Хитира украсил ее ложе цветами своей родины, которую Фея видела только в его глазах. Присутствие бледного возницы до сих пор смущало Доннерсмарка, привыкшего отделять жизнь от смерти непроницаемой границей, как это свойственно животным и людям. Иногда Хитира, как бы невзначай, проходил сквозь него, после чего Доннерсмарк, к своему удивлению, вспоминал княжеский дворец в Бенгалии и чужое детство под солнцем далекой страны. Фея запретила своему вознице подобные шутки, но принцы, даже мертвые, своевольны.

Сейчас Хитира флиртовал с русалками, Фея слышала их похожий на журчание ручейка смех. Русалки дружелюбнее лорелей, водившихся в реке по пути к замку короля гоилов. Кмен очень любил это место, хотя не бывал там месяцами. Он никогда не потакал своим чувствам.

На свою беду, Фея поняла это слишком поздно.

Она опустилась на покрывало из цветов и прогнала мотыльков, решивших было прикорнуть у нее на груди. Среди них замелькал один с красными крыльями – посланник сестер. Что-то они зачастили в последние недели. Красные феи боятся всего: жухлого листа, кусочка картона, случайно залетевшего на их озеро, арбалета мертвого короля… Как будто никогда не сталкивались со всем этим раньше. «Возвращайся! Здесь ты будешь в безопасности. Мы все рискуем из-за тебя!» Возможно, но у нее нет никакого желания прятаться. Она хочет остаться свободной. За годы в замке Кмена она почти забыла, каково это.

Ей незачем наступать на старые грабли.

Фея прихлопнула красного мотылька, и буквы послания отпечатались на ее пальцах.

Здесь ты будешь в безопасности.

Разве есть на земле такое место, где можно укрыться от обманутой любви?

Или для нее не осталось другого выхода, кроме как вздыхать с сестрами под плакучими ивами и насылать смерть на Кмена, как нередко поступали феи со своими неверными возлюбленными?

Фея уже легла, когда сквозь русалочий смех и песню жаворонка, все еще заливавшегося где-то в поднебесье, до ее ушей донеслись куда менее идиллические звуки: глухой стук копыт по влажной земле и голоса. На какое-то мгновение Фея представила себе Кмена – на белом скакуне, в окружении лейб-гвардейцев, посреди сверкающей под утренним солнцем зелени. Хотя он ненавидел ездить верхом и мастерски скрывал свой страх от всех, но не от нее. Стыд хлынул в лицо, на какое-то время заглушив тоску, преследовавшую Фею со дня отъезда.

Однако всадники, приближавшиеся к ней через луг числом не меньше полусотни, были не гоилы. Ветер трепал традиционные разноцветные одежды, заменявшие им воинские доспехи. Казаки. Хентцау шутил, что они станут по-настоящему опасны не раньше чем поймут, насколько обычные солдатские штаны в бою удобнее широких шаровар. В противоположность гоилам, казаки не стремились идти в ногу со временем. Опасаясь походить на своих исконных врагов – подданных варяжского царя, – они тщательно брили подбородки; сами выбирали себе вождей, держались подальше от женщин и брали за то, что в изобилии произрастало на их полях, охотнее лошадьми, чем деньгами.

Правда, вороной, на котором сейчас восседал их атаман, стоил во всяком случае не меньше, чем бронированный поезд Кмена. И уж точно смотрелся лучше. Молодой всадник вскинул голову, словно боевой петух, возвестивший ему сегодня наступление этого чудесного утра, – с величественной рекой, сверкающим лугом и Феей, имевшей неосторожность переправиться на этот берег.

Хотя при чем здесь неосторожность? Вероятно, он держит ее за дуру, как и всех женщин. За отвергнутую королевскую игрушку. Как умалила ее любовь!

Мужчины смотрели на нее с обычным смешением страха и восхищения. Все они одинаковы, во что бы ни рядились.

В гуще всадников показался слепой певец, без которого ни один атаман не выезжает в поле. Вероятно, казаки полагали, что только тем, кто не видит настоящее, открыты тайны прошлого. Большинство слепых гусляров побиралось по базарам, лишь немногим счастливчикам выпадала участь примкнуть к степным воинам. Вот только так ли уж завидна была эта доля? Казаки были не прочь увековечить свои подвиги в песнях, но, случалось, расстреливали певцов за иную поэтическую вольность.

Атаман не снизошел до того, чтобы обратиться к Фее напрямую. Отделившийся от отряда всадник опасливо отводил глаза в сторону. С гладко выбритого черепа свисал один-единственный длинный локон – чуприна; такую прическу разрешалось носить только самым опытным воинам. Даже при дворе Амалии знали историю этого казака – Демьяна Разина, бежавшего из застенков туркмарского султана, где его не сломили самые страшные пытки. Не далее как год назад этот Разин пытался купить у гоилов оружие, но получил вежливый отказ Кмена и отбыл домой несолоно хлебавши. Гоилы уважали казаков за мужество, однако союзниками предпочитали иметь куда более могущественных восточных соседей: варяжского царя, волчьих князей или хана монгольских гуннов. Похоже, этим солнечным утром юный атаман надеялся изменить положение.

Разин нервно пригладил усы – как и все казаки, он их холил не меньше, чем королева Амалия свои золотые волосы, – и выпрыгнул из седла. Он все еще не решался встретить взгляд незваной гостьи. Доннерсмарк смотрел на казака с нескрываемым презрением, но Фея прониклась к нему сочувствием: страх перед тем, чего нельзя одолеть при помощи оружия, не умаляет солдата.

– Мой господин великий князь Емельян Тимофеевич рад приветствовать вас на землях своего отца.

Емельян Тимофеевич? Фея слышала это имя при дворе Кмена. Она не раз принимала участие в военных советах. Амалия, к неудовольствию генералов, переняла у нее эту привычку.

Разин ждал ответа, разглядывая траву под ногами и положив ладонь на рукоять сабли. Казаки, как и гоилы, отдавали предпочтение этому виду холодного оружия. Правда, их сабли были обоюдоострыми, у Кмена хранилась одна такая.

Опять Кмен. Как легко она отыскивает предлоги лишний раз о нем вспомнить!

– Великий князь Емельян Тимофеевич и его отец… – Разин быстро поднял глаза, и его лицо залилось краской, – просят вас почтить своим пребыванием их королевство.

Их королевство? Вот это новость! Насколько ей известно, его отец, наравне с множеством других местных князьков, вот уже много лет ведет борьбу за украинский трон.

– Князь Емельян предлагает вам свою защиту. Его воины отныне ваши. Эти леса и эта река принадлежат вам, со всеми зверями, цветами и птицами.

Доннерсмарк вопросительно посмотрел на Фею. Конечно, это он должен ответить Разину. Потому что иначе заговорит ее оскорбленная гордость, гнев, который она уже не в силах сдерживать. Как она устала от смертных…

– И что вы хотите взамен?

Голос Доннерсмарка прозвучал так холодно, что не только посланник, но и великий князь настороженно вскинул брови.

Казаки лучшие наездники, чем гоилы, но храбрость делает их легкомысленными. Доннерсмарк достаточно долго был солдатом, чтобы это понимать. Сдаться на поле брани, чтобы потом подкарауливать врага в темных чащах и окутанных туманом карпатских ущельях, – не их стиль. Но смерти они боятся. Даже если это не мешает им очертя голову бросаться в бой.

Великий князь не пожелал разговаривать с Доннерсмарком и, дернув поводья, осадил коня в нескольких шагах от Феи.

– Мы здесь, чтобы проводить вас в замок моего отца.

Он обратился к ней на языке гоилов! Каменному народу всегда легче удавалось наладить контакты с Востоком, нежели с Западом. Когда-то Кмен рассказывал Фее о загадочных землях за владениями варяжского царя, подземных городах из янтаря и малахита, обезлюдевших во время эпидемий. Он хотел показать ей все это.

– Мы здесь, чтобы проводить вас в замок моего отца, – повторил великий князь.

Что же такого произошло с Феей, если сынок захолустного князя осмеливается так с ней разговаривать? Но его взгляд оскорблял ее еще больше, чем слова. Он смотрел на нее как на одну из наложниц, ублажавших его отца. «Вот она, Темная Фея, – говорили его глаза. – Она все отдала своему любовнику, а он ее бросил. И теперь она ищет ему замену».

Именно так все они и думают. Но она сама себя унизила. Она оказалась недостойна собственной силы, которую поставила на службу прихоти смертного. И вот теперь за это расплачивается.

– Какое великодушное предложение!

Они ответила князю на языке его страны.

Молодой дурень заулыбался, польщенный. Он не расслышал ни насмешки, ни гнева в ее голосе. Старый воин оказался менее легковерным. Он подъехал к своему господину, хотя и понимал, что не сможет его защитить. Фея видела молодого дурня насквозь. Все его честолюбивые планы легко читались на гладком лбу: «Собственно, почему я должен довольствоваться украинским троном? С ней я стану таким же могущественным, как Кмен. Или даже нет, еще могущественней. Потому что не настолько глуп, чтобы ее потерять».

Она оглянулась. Зеленые поля, золотые нивы – очарование этой земли велико, но не настолько, чтобы разорвать узы, связывающие Фею с Кменом. Есть только одна страна, которой это под силу, но до нее еще далеко.

– Убирайся, покуда цел, – ответила Фея молодому дурню.

И тут же пожалела о своих словах. Вся эта суета ей не к лицу. Это удел смертных – жалких тщеславных мух, рядящихся в шелка и бархат.

Как же она устала…

Князь Емельян схватился за саблю. Он, конечно, боится, что об этом разговоре прознают волчьи князья и варяжский царь. Как будто иметь дело с ними опаснее, чем с ней. Но он видит перед собой всего лишь женщину в сопровождении двух мужчин, один из которых бледен как смерть и к тому же безоружен.

– Ты поедешь с нами или повернешь обратно.

Разин дрожащей рукой потянул из ножен саблю. Остальные казаки последовали его примеру. В воздухе потемнело, словно на землю возвращалась ночь.

Фея знала, что не эти злосчастные всадники подняли в ней надвигающуюся волну гнева. Вся боль последних месяцев, все ее одиночество сгустились тучами над зеленой равниной.

Дождевые капли на лету превращались в острые кусочки алмазов. Они кололи, рубили, сдирали с лиц кожу и исчезали в траве в лужах крови.

Лошадей она пощадила, как и старого воина, и слепца. Пусть поет о том, что бывает с теми, кто осмеливается ей приказывать. Фея махнула рукой – и пенящиеся потоки смыли в реку то, что осталось от отряда великого князя.

Доннерсмарк наблюдал, как окрашивались кровью воды Глубокой. Небо прояснилось, словно вместе с трупами река унесла ее гнев.

Что же такое произошло с Феей?

– Они будут преследовать нас, – сказал Доннерсмарк.

– Держу пари, ты видел бойни похлеще, – отозвалась она.

– Да, но мы, смертные, легче прощаем друг другу.

Хитира стоял в воде, глядя вслед удаляющимся по течению телам.

Они умирают. Стареют и умирают, как странно…

Темная Фея однажды обещала Кмену не отдавать его во власть смерти. Интересно, он до сих пор на это рассчитывает? Во всяком случае, смерти он никогда не боялся. Или только делал вид.

Хитира нарвал в воде каких-то черных цветов и ждал Фею на берегу.

– Я дал тебе неправильное имя, Деви, – сказал он, бросая букет ей под ноги.

– Какое же правильное?

– Кали[7].

В его богах Фея смыслила так же мало, как и в гоильских. Однако новое имя понравилось ей больше.

Она опустила глаза. Цветы смерти. Неужели это все, что она посеяла на этой земле?

Фея провела ладонью по волосам – и мотыльки вспорхнули, окружив ее темным облаком. Отныне она станет невидимой – для людей, сестер, гоилов, – иначе гнев ее задушит. Фея шептала слова, которые мотылькам предстояло разнести по свету. Их будут повторять на рыночных площадях и дорогах торговки и солдаты, бродяги и извозчики.

Пусть все знают, что отныне Темная Фея – гроза Запада и надежда Востока.

Тело словно плавилось, но дышать было тяжело, будто Джекоб заново учился это делать. Где-то рядом горел огонь, разгоняя серебро по жилам. Если бы еще не было так горячо…

Глаза опять покрывала пленка, однако Джекоб все же узнал склонившееся над ним лицо. Не первый раз, очнувшись, он видел его в лучах утреннего солнца.

– Ну вот пожалуйста. – На этот раз хрипота в голосе Хануты означала нескрываемый восторг.

Старый разбойник влил ему в рот какую-то солоноватую жидкость. По крайней мере, это была не водка, которой до сих пор Ханута пробуждал его от смертного сна.

Потом рядом с Ханутой нарисовалось другое лицо.

– Voilà! Salut!

Джекоб попытался сесть, но Ханута решительно надавил ему на плечи.

– Лежи. В тебе еще столько серебра, что хватит не на одну дюжину подсвечников.

Как же, Семнадцатый.

Джекоб повернул голову. Волосы Лиски отливали рыжиной, но были серебряными. Он сбросил руку Хануты. Перевалившись тяжелым, словно отлитым из металла, телом, встал на колени и подполз к Лиске. Коснувшись пальцами ее щеки, Джекоб не почувствовал ничего, кроме нагретого металла.

– Ей досталось больше, чем тебе. – Ханута подкинул в огонь веток. Пламя взметнулось, и в воздухе запахло палеными листьями. – Скажи спасибо старой ведьме, что мы отправились за тобой. Она нашла в руинах серебряного дуплячка и заподозрила неладное в башне. А рецепт, что поднял тебя на ноги, нашептали ей серебряные ольхи, но она не советовала нам с тобой якшаться с ними.

– И давно вы нас нашли?

– Два дня назад.

Два дня. За это время Уилл мог заехать куда угодно. Семнадцатый свое дело сделал. Хотя какое это теперь имеет значение? В щеках Лиски отражались пляшущие язычки пламени.

Джекоб приложил к ее губам палец. Дыхание едва чувствовалось.

– Почему на нее не действует снадобье Альмы?

– Сам не видишь? – кивком показал Ханута. – Мы не можем раздвинуть ей челюсти, чтобы влить отвар.

Он избегал смотреть в ее сторону. Лиска была Хануте как дочь.

– Как вы нас нашли?

Завиток волос на ее лбу сделал бы честь самому искусному ювелиру.

– Разве есть на свете что-то, что не под силу найти Альберту Хануте? – Он кашлянул, выплюнув в платок кровавый сгусток. – Вот только не надо на меня так смотреть. – Ханута быстро убрал платок в карман. – Альма хотела послать за тобой Ручейника, который помогал ей выгнать острозуба из Белого источника, но какой же из него следопыт? А я давно тебя знаю и могу найти с завязанными глазами.

Кашель утих, но Ханута выглядел так плохо, будто поднялся не с постели, а со смертного одра.

– Можешь представить себе, как разозлилась Альма, когда Ручейник сказал ей, что мы с Сильвеном уже отправились по твоим следам. – Смех Хануты быстро перешел в кашель. – Удивляюсь, что она не приковала меня к постели своими заклинаниями.

– Жаль, что она этого не сделала.

– Когда же ты наконец научишься рассчитывать только на себя!

Ну вот, все кончилось дружеской перебранкой, как в старые времена.

– Он взял с собой то, что ведьма называет могильной горечью, – подал голос Сильвен. – Хотя непохоже, чтобы она придавала этому снадобью большое значение.

– Зачем только я взял тебя с собой… – качая головой, пробурчал Ханута.

– Могильная горечь? Тебе что, жить надоело? – Джекоб попытался встать, но с трудом сумел даже поднять руку – она оказалась тяжелой, словно Семнадцатый залил ее свинцом. Или нет, серебром. Похоже, огонь лишь расплавил металл, который тек теперь в его жилах вместо крови.

Но мерцающая пленка на коже говорила о том, что часть серебра вышла вместе с потом.

Ханута сплюнул.

– Что за чушь ты мелешь! Я всего лишь хотел оказаться здесь как можно быстрее.

Сильвен пригладил мерцающие волосы Лиски.

– Ciboire. Я убью их всех. Клянусь.

Джекоб не стал уточнять, как он собирается это сделать. У него и самого в голове крутилась та же мысль: «Убить всех. Даже ту, с лицом Клары».

– Это один из тех зеркальных человечков, которых видел Сильвен?

Ханута подбросил в огонь дров. Даже тепло костра напоминало Джекобу о Семнадцатом.

– Да.

Он не хотел о них говорить. Ни о Семнадцатом, ни об эльфе. Он схватил рюкзак и достал визитку. На ней ничего не было.

– Что это у тебя? – Ханута заглянул ему через плечо.

Джекоб повернулся к нему спиной и уставился на пустую карточку.

Оживи ее. Сделай это, и я поверну обратно, обещаю.

Мысли путались, в голове словно стоял туман.

– Ta-bar-nak! Что за лес! Никогда не был в таком, – раздался за спиной возглас Сильвена.

«Потому что там, откуда ты явился, таких лесов давно уже не существует», – мысленно ответил ему Джекоб.

Что он еще мог предложить эльфу? Чем заплатить за жизнь Лиски?

Я уничтожу вас. Я найду способ, и проклятие фей покажется вам детской сказкой. Верни ее мне!

На этот раз эльф ответил.

Война. Джекоб оглядел верхушки деревьев. Цена, как же… Он получит свое сполна. Обещаю. Прекрати, Джекоб. Ты готов поднести ему на блюде собственное сердце, лишь бы она жила.

– Черт, я совсем забыл, как это здорово! – не умолкал Сильвен. – Я слишком долго жил в городе. – Он ласково погладил ствол ели, словно потрепал собаку по загривку. – Проклятые города! Каменная плесень. Accouche qu’on baptize, Альберт! Поедем в Канаду!

Канада? Интересно, как она выглядит по эту сторону. Радужные форели, деревья с золотыми листьями…

– Канада? Где это? – оживился Ханута.

– Он имеет в виду Аркадию, – пояснил Джекоб. – По эту сторону зеркала в окрестностях Онтарио много стран. А Запад принадлежит индейцам и эскимосам.

Давай, давай, Джекоб. Самое время поговорить о канадских провинциях.

– Правда, что ли? – удивился Сильвен. – Tabarnak!

– Войско, которое последний раз посылал туда Горбун, превратилось в стадо тюленей. – Судя по тону, Ханута вполне одобрял такой способ ведения войны. – Тамошние дикари смыслят в колдовстве побольше наших ведьм.

Дикари. Джекоб снова взглянул на карточку.

Скажи же что-нибудь, только не молчи.

И ответ появился. Невидимая рука вывела его каллиграфическим почерком, словно смакуя каждую букву.

«Он игрок, – вспомнил Джекоб. – Он нарочно уводит тебя прочь от самого главного».

Эльф все еще хотел, чтобы он вернулся. Не дождется! Джекоб не сомневался, что Лиска бы его поддержала. Джекоб нагнулся к корням старой ели, туда, где из-под хвои торчали невидимые случайному глазу невзрачные цветочки. Щавель вечности. Сильвен прав: таких лесов больше нет. Где еще встретишь такое, даже по эту сторону зеркала?

Но ему надо дальше, туда, где место елей заступают буки, дубы и черный терновник. Большинство ведьм предпочитают лиственные леса.

– Что ты задумал? – встревожился Ханута. – Что-то мне твоя улыбка не нравится.

– У тебя еще осталась синяя пыльца?

– А зачем тебе?

– Осталась или нет?

– Сначала скажи, что задумал.

– Будто сам не догадался.

Ханута отстегнул от пояса потрепанный кожаный мешочек.

– Даже если ты ее найдешь… ты едва стоишь на ногах, посмотри на себя! С каких это пор ты стал самоубийцей? И того, что ты хочешь, она не отдаст даже в обмен на твою душу.

– Я знаю. – Джекоб взял мешочек. На вид он был сшит из той же кожи, что и протянувшая его мозолистая рука. – Или забыл, кто меня учил?

Их лошадей Семнадцатый не тронул. Джекоб почувствовал угрызения совести, вытаскивая из сумки своей спутницы лисью шкуру, но Ханута одобрительно хмыкнул.

– Разумно. Хотя она, конечно, пристрелит тебя, когда очнется.

Джекоб едва застегнул рюкзак негнущимися пальцами.

И в таком-то состоянии он хочет торговаться с ведьмой, с которой сама Альма могла сравниться разве что в свои лучшие годы!

Ханута преградил ему путь.

– Я иду с тобой.

– Нет. Ты останешься поддерживать огонь и отпугивать рудняков.

Разумеется, в горах водились духи и пострашней, но для таких искателей сокровищ, как рудняки, серебряная девушка уж очень соблазнительная добыча.

– Ну хорошо, – буркнул Ханута. – Тогда возьми, по крайней мере, Сильвена.

– Чтобы было о ком заботиться в походе? Спасибо.

В этот момент Сильвен позади них на удивление искусно каркнул по-вороньи. Вероятно, Ханута еще не успел ему объяснить, насколько опасны подобные шутки в этом мире.

Джекоб в последний раз посмотрел на Лиску.

– Да зачем я вообще напрягаюсь? – закричал ему вслед Ханута. – Ты еще ребенком был упрям как осел. Или я рисковал здоровьем только ради того, чтобы проводить тебя в последний путь? Одноногий Венцель и тот передвигается быстрее со своим костылем.

Его забота тронула Джекоба. В какие только колдовские притоны ни приходилось отправлять его Хануте, но никогда прощание не было столь тревожным. Или это годы размягчили сердце старого охотника? В любом случае для Хануты это ничего хорошего не предвещало.

Как всегда, Амалия заставляла себя ждать. Правда, делала она это не из тех соображений, что Кмен, часами томивший просителей в коридорах. Обычно королева задерживалась, чтобы в последний момент сменить платье или припудрить личико, к которому никак не могла привыкнуть, будто боялась потерять свою красоту так же внезапно, как и обрела.

Она принимала Кмена в любимой комнате своей матери. Амалия велела отделать ее заново, на свой вкус, как и большинство дворцовых покоев. Новая мебель, ковры и картины на стенах больше подошли бы кукольному домику. Вероятно, декораторы хотели воссоздать обстановку замка рыцарских времен, но получился дешевый китч. Притом что золота на него потратили немало. Терезии стало бы дурно в этих интерьерах.

Впрочем, Кмен чувствовал себя не лучше.

Он уже собирался послать своего адъютанта за Амалией, когда любимая горничная королевы объявила ее выход. Амалия свято чтила этикет. Держалась, как всегда, подчеркнуто прямо – жалкая попытка подражать манерам Темной Феи – и выглядела так, будто чудом освободила для Кмена минутку в своем плотном деловом графике. И это при таком количестве горничных и слуг.

Разумеется, белое платье – цвет невинности – она надела не случайно. Выбирала его долго, – рассуждала, прикидывала, как ребенок. Но если ум и расчетливость Амалия унаследовала от матери, то с уверенностью в себе дело обстояло гораздо хуже. Возможно, с тех самых пор, как мать купила принцессе новое лицо, потому что ее собственное оказалось недостаточно красивым.

Разумеется, Кмен об этом знал, когда брал ее в жены. Его шпионы разнюхали об Амалии такое, о чем не догадывалась и ее мать. Однако до недавнего времени король не подозревал, насколько жестокой и эгоистичной может быть его жена. И куда может завести ее непревзойденный талант в любой ситуации выставлять себя жертвой, а виновниками – других. Амалия любила себя, и только себя, притом что не была особенно высокого мнения о своих дарованиях.

Как же так, она ли не боготворила Лунного Принца? Кмен никогда не был уверен, любит ли Амалия его самого, но сына он любила безусловно.

Он не испытывал ничего похожего на сострадание, однако преступление сделало ее еще желаннее в его глазах. Плод становится более соблазнительным, когда он запретный. Ниоми всегда понимала это. Ниоми. Лишь через год она назвала свое имя, если оно действительно настоящее. На языке ее народа оно означает «зеленая».

– Хорошо, что ты здесь… – Фиалковые глаза Амалии утопали в слезах. На какое-то время Кмен даже поверил в их искренность.

Амалия протянула к нему руки и подставила губы для поцелуя. Кмен невольно залюбовался их изящными линиями и сжал кулаки, чтобы не дать волю своему гневу. Больше всего ему хотелось ее ударить. За лживую игру, в которую она хотела его вовлечь, за боль, которую ему причинила.

Ниоми всегда чувствовала его гнев. Равно как и его нетерпение и желание всегда идти наперекор, понимать запрет как вызов, оборону как наступление.

Он мягко высвободился из объятий Амалии. В ее затуманенных слезами глазах мелькнула настороженность.

– Кмен, любимый, что с тобой?

– Ты ведь спрятала его у своего дяди? – Король старался говорить спокойно, и это делало его голос еще более зловещим. – За какого же дурака ты меня держишь…

Щеки Амалии покраснели под слоем пудры, как это бывает с теми, кого уличили во лжи. Какой же она все-таки ребенок! Человеческий ребенок, потому что гоилы с детства умеют скрывать свои чувства – неоспоримое преимущество каменной кожи.

– Я сделала это только ради его безопасности. Я спрятала его от нее.

Похоже, она заранее продумала, чем оправдаться, если он вызнает правду.

– А спектакль с окровавленной колыбелью?

Кмен отвернулся. Еще два часа тому назад он не знал, что и думать. Сын! Кмену мало дела до того, из какого камня у него кожа. Главное, что он рожден от человеческой женщины. Таков был ответ Кмена тем, кто все эти годы смотрел на него как на насекомое. Хотя разве их переубедишь? До сих пор морщат носы, стоит ему отвернуться.

– Ты доверила его охотнику, который не умел даже читать.

От ее внимания не ускользнуло, что Кмен говорит об охотнике в прошедшем времени. Настороженность в фиалковых глазах сменилась страхом.

– Я должна была тебе это сказать.

Кмен шагнул к окну. Он уже не слушал, что бормотала Амалия в свое оправдание, всхлипывая за его спиной. Там, за конюшнями, стоял павильон, где жила Фея.

– Но ребенка больше нет у твоего дяди.

Она смолкла как по команде. Никогда еще ее красивое лицо так не походило на маску.

– Я послал на его поиски сотню человек. Одного вида пыточной камеры твоему дяде хватило, чтобы во всем сознаться. «Это все план Амалии!» – передразнил Кмен, подражая грубоватому аустрийскому выговору. – «Она собиралась вернуть ребенка, как только Фея уедет».

Щеки Амалии стали белее лилий, которым она была обязана своей красотой.

– Все ложь.

– Теперь это не имеет для меня никакого значения. Где мой сын?

Амалия затрясла головой.

– Он обещал заботиться о нем, как о собственном ребенке, пока… – Она осеклась, как человек, вдруг обнаруживший, что земля под его ногами осыпается в пропасть.

«…пока ты не уберешь из дворца свою любовницу, чтобы любить одну меня», – читалось в ее глазах.

– Где мой сын? – повторил Кмен.

Глупа как курица. Как он мог так ошибиться на ее счет? Какой любви можно ждать от женщины, лишившей его самого дорогого существа… Феи или сына? Какая разница, если ни его, ни ее больше нет.

– Отныне этот дворец – твоя тюрьма, – продолжал Кмен. – Слуги не должны ничего заподозрить, мне не нужна лишняя шумиха. Я даю тебе месяц. Если за это время ребенок не объявится, живой и невредимый, ты и твой сообщник будете казнены.

Адъютант распахнул двери, когда Кмен шагнул прочь из комнаты, но на пороге король оглянулся. Сейчас белое платье Амалии напомнило ему то, в котором она была в день Кровавой Свадьбы. К чему может привести брак, начавшийся с предательства?

– Лотарингцы отрубили голову одной из твоих прабабок. Мы не такие варвары. Я отдам тебя под расстрел.

– Но я не знаю, где он! – взмолилась вдруг Амалия. – Ведь он и мой сын тоже, я не хочу его терять!

Кмен уже переступил порог, когда она задала ему последний вопрос:

– Ты вернешь Фею?

– С какой стати? Она предала меня так же, как и ты.

Он словно забыл о том, что предал ее первым.

Шагать было тяжело, как будто на плечах Джекоба лежало по мешку серебра.

Нет, Джекоб, это не мешки наполнены серебром, а твои кости, кожа и мускулы.

Тысяча шагов на восток, там он должен ее увидеть.

Однако не успел Джекоб отсчитать и сотни, как уперся лбом в ствол бука. Отлично. Значит, хвойный лес постепенно сменяется лиственным.

Неужели ее избушка действительно стоит на курьих ножках?

Иногда сказки описывали зазеркальный мир на удивление точно, однако пару раз Джекоб едва не поплатился жизнью за свою доверчивость.

И в каждом стволе ему мерещилось искаженное лицо ольхового эльфа.

Сто пятьдесят… двести… Заросли папоротника доставали ему до плеча. Он пересек подлесок, покрытый пушистым лишайником, словно голубой пылью. Молодой волк шмыгнул в кусты, стоило навести на него пистолет. Наивный. Нажать на курок у Джекоба вряд ли бы получилось.

Триста. Следующие сто тянулись, как сотня тысяч. Как будто, кроме мешков, Джекоб нес на плечах серебряное тело Лиски.

Паршивый все-таки из тебя спаситель…

Он натер голубой пыльцой опаленную кожу. Запах пота усиливался, а ведь у них чувствительные носы. Внезапность может спасти ему жизнь.

Девятьсот пятьдесят… Тысяча.

На первый взгляд сказки не лгали. С мелькавшего между деревьями частокола скалились черепа.

Избушку за частоколом сверху донизу покрывала резьба: цветы, листья, звери, человеческие лица… Фигуры и орнаменты напоминали те, что Джекоб видел на картинках в сборниках сказок. Точнее сказать, те картинки напоминали узоры, которые он сейчас видел перед собой.

Джекоб остановился, чтобы отдышаться и дать отдых усталым ногам. В первые годы ученичества он мечтал подарить Хануте один из знаменитых скалящихся черепов в качестве светильника. Чего он тогда добивался, дурень? Что стремился доказать всему миру и в первую очередь себе? На мгновение ему почудилось насмешливое лицо Лиски.

Внезапно смолкла овсянка в кроне дуба. Под сапогом хрустнула замшелая ветка.

Воздух словно пропитался запахом ясменника и гнилой древесины. Огромная жаба уставилась на него с палисадника горящими кошачьими глазами и издала сдавленный звук. В ответ избушка поднялась из травы, показав покрытые чешуей толстые, неуклюжие лапы, скорее ящеричные, чем куриные. Все как в сказках и все-таки не совсем.

Она на удивление резво развернулась, прежде чем снова опуститься в траву. Заскрипела на петлях дверь. Жаба сразу исчезла внутри, но хозяйка медлила. Вероятно, хотела дать черепам возможность как следует разглядеть незваного гостя.

Наконец от притолоки в дверях отделилось костлявое лицо. У Джекоба зарябило в глазах при виде цветочного орнамента на платье, в складках которого мелькали руки, больше похожие на покрытые бурой корой сучья. Краски переливались, пока Баба-яга шла к нему через двор. Замысловатая вышивка диких в своей яркости цветов рассказывала о мире и древнем колдовском искусстве. Пусть ткань была не первой чистоты – поговаривали, ее хозяйка любила умащать кожу лесным перегноем, – сочность красок посрамила бы и королевскую мантию. Женщины в украинских деревнях, подражая Бабе-яге, носили вышитые шали, которые передавали из поколения в поколение. В них заворачивали младенцев, ими укрывали усопших. Знали лесных ведьм и в Варягии. Там поговаривали, что их носы дорастают порой до чердачных стропил, а пальцы заканчиваются загнутыми вороньими когтями.

Если яге так хотелось, все это становилось правдой. Потому что она, как и все ведьмы, выбирала облик по своему усмотрению. Представшая в то утро перед Джекобом выглядела на свои годы, то есть старше леса и избушки, где вековала уж точно не первую сотню лет. Волосы имели цвет поднимавшегося из трубы дыма, а глаза горели красным, как дикий мак по ту сторону частокола.

– Фу-фу… – Старуха щелкнула узловатыми пальцами, и Джекоба окутало облачко серебряного пара. – Я-то думала, старая… Томятся под корою древесною, листвою удушены, опутали коренья резвы ноженьки… – Не приближаясь к Джекобу, яга словно выбивала из него серебряную пыль, которая мерцающей пленкой оседала на черепах. – Стало быть, кто-то из них выбрался и ты умудрился с ним повздорить? Это скверно. Где мне, старой, с ними тягаться.

Джекоб приблизился к забору и остановился в шаге от него.

Он знал, что в ее владениях нет ни воспоминаний, ни времени. Говорили, что время Баба-яга, съедает, намазывая на хлеб, точно масло.

– Я никому не выдам, что ты мне помогла. Я ведь кое-что принес в обмен на один из твоих рушников.

Ведьмы любят переходить к делу сразу. Эта не была исключением, судя по улыбке, в которой расплылось костлявое лицо.

– Значит, сделка? Но почему ты не заходишь?

– Ты знаешь почему.

Она просияла.

– Жаль. Твое лицо словно нарочно сделано для моей двери.

Лиц между цветочными завитками и птицами Джекоб насчитал не меньше дюжины. Одно из них принадлежало его знакомому охотнику за сокровищами, известному глупостью и жадностью и имевшему привычку кормить свою овчарку дупляками. Интересно, что он хотел стащить у яги? Волшебное яйцо или курицу, что их несет? А может, то домотканое чудо, за которым явился Джекоб?

Старуха протянула руку и оторвала от деревянной стены одну из украшавших ее фигурок. Это оказался ворон, он взлетел, мигом обрастая черными перьями. Птица опустилась на голову Джекоба и принялась рыться у него в волосах, словно в земле, – ощущение не из приятных, – а потом села к яге на плечо и что-то прокаркала в самое ухо. Или, скорее, прохрипела осипшим стариковским голосом.

– Рушник нужен не ему, а кому-то другому? – озадаченно переспросила старуха.

Деревья вокруг одобрительно зашумели, будто хотели сказать, что прежде не видели такой самоотверженности.

– Моей подруге, – подтвердил Джекоб.

Тут Баба-яга сощурилась, словно впервые по-настоящему заинтересовалась пришельцем:

– Ну-ка посмотрим, что ты принес нам взамен…

Ее красные глаза жадно вспыхнули, когда Джекоб вытащил из рюкзака лисью шкуру.

– О… это получше моих лохмотьев. – Старуха просунула голову между кольями и сморщила нос. – Фу-фу, как странно пахнет. Издалека пришел, добрый молодец? – Она нетерпеливо протянула руку.

– Издалека, издалека… – Джекоб отодвинулся от забора. – Ты знаешь, что случится, если попытаешься забрать ее у меня силой.

– Ты прав, и это обидно, – с сожалением заметила старуха. – Обожди минуту.

Яга направилась к дому и исчезла в нем, на этот раз воспользовавшись дверью и, как почудилось Джекобу, что-то напевая себе под нос.

Она отсутствовала целую вечность. Все это время ворон на крыше не сводил с гостя глаз. Наконец хозяйка появилась в дверях с кусочком ткани, покрытым еще более замысловатой вышивкой, чем платье.

– Ты знаешь, что он может спрятать тебя от врагов? – спросила она уже возле забора. – Даже от тех, кто томится в деревьях. Мой рушник ослепит их всех.

Джекоб схватил рушник правой рукой, одновременно протягивая через забор левой лисью шкуру. Он вызвал в памяти серебряное лицо Лиски, чтобы не одернуть руку в последний момент. Но когда Баба-яга поковыляла к избушке, сжимая в костлявом кулаке шкуру, Джекоб понял, что продал Лискину душу. У него не было другого выхода. Он повторял это снова и снова, весь обратный путь до поляны, показавшийся ему необыкновенно долгим, пока между деревьями не забрезжил огонек костра.

Лиска лежала все в том же положении, словно запертая в своем металлическом теле. Ханута при помощи ножа снял с нее посеребренную одежду и укрыл старым одеялом, которое повсюду носил с собой, – подарок потерянной любви, как подозревал Джекоб.

– Ну-ка, отвернись, – велел Ханута Сильвену, подсаживаясь к Лиске с рушником яги.

Тот безмолвно повиновался. Сильвен так расчувствовался, что даже не нашел в себе силы выругаться.

Пожалуйста, помоги!

Джекоб и сам не знал, к кому обращает эту просьбу. Ни боги, ни духи, к которым взывали по обе стороны зеркала, не играли в его жизни никакой роли. Но Лиска-то в них верила. Он погладил ее серебряные волосы.

Пожалуйста, помоги!

Разумеется, она пристрелит его, как только узнает, что́ он отдал за этот платочек. Или того хуже – она от него отвернется.

Ханута опустился на колени рядом с Лиской.

– Если только она очнется… – Он прокашлялся, как будто это «если» комом встало у него в горле. – Я имею в виду… жалко смотреть, как вы без толку бегаете друг за дружкой. Черт тебя подери, Джекоб. Людовик Ренсман и тот ведет себя как мужчина.

– При чем здесь это? – Джекоб растерялся от неожиданности. – У меня на этот счет свои соображения. Мы друзья, разве этого мало? Или напомнить тебе о той актрисе, чей портрет ты носишь на груди, вместо того чтобы сделать ей предложение?

– Я много раз его делал, да она отказывала. – Ханута провел ладонью по лицу, словно обращая внимание Джекоба на то, какое оно безобразное.

Ее фотография до сих пор стояла в комнате Хануты. Элеонора Данстид… Актриса она была так себе – Джекобу приходилось видеть ее на сцене в Альбионе, – но имела армию поклонников.

На серебряном лбу Лиски проступили узоры ведьминого рушника.

Она должна найти себе другого. В крайнем случае, ты сам должен ей помочь. Другого… как бы тебе ни было больно об этом думать, Джекоб.

Как бы то ни было, рассуждения о дальнейшей Лискиной судьбе его утешали. Как будто она в любой момент могла ему ответить, наморщить лоб, как это делала, когда злилась.

Если только она очнется… она должна очнуться.

– Вы просто созданы друг для друга, даже Сильвен это видит.

Когда у Альберта Хануты развязывался язык, легче было уговорить ворона не каркать.

– Забудь об этом.

Джекоб не хотел рассказывать ему ни о сделке с Игроком, ни о последней ссоре с Лиской.

– А-а, я вижу, Джекоб Бесшабашный опять играет в загадки.

Ханута обиженно вздохнул и направился к Сильвену, с унылым видом сидевшему под деревом.

Час проходил за часом, вышивка Бабы-яги стала издавать похожие на пение звуки. Цветы, деревья, горы, звезды и луна дергались и подпрыгивали на серебряном теле Лиски. Джекоб забылся, наблюдая этот странный танец, как вдруг Лиска вздохнула. Губы ее приоткрылись, словно лепестки серебряного цветка.

Джекоб крикнул Хануту, и тот, спотыкаясь, подбежал к костру. Сильвен недоверчиво вытянул шею. Оба с удивлением наблюдали, с какой осторожностью однорукий охотник вливал ведьмино зелье в рот Лиски.

Джекоб встал. Тяжесть в теле уже была не больше, чем та, что бывает от обычной усталости. Он поднял глаза к небу, где сгущалась ночь, – самое время нанести визит ведьме. На Западе или на Востоке, они редко бывают дома, пока на небе стоит месяц.

– Соврите ей что-нибудь, когда очнется, – кивнул Джекоб на Лиску. – Скажите, что я пошел искать Уилла, только не пускайте следом за мной.

– Что ты задумал? – Ханута поднялся на ноги. – Я не пущу тебя обратно за этой шкурой, это самоубийство. Лиса обойдется…

Нет, не обойдется. Он продал Лискину душу, как ей жить без нее?

Река оказалась широкой, противоположный берег едва просматривался. Глубокие следы колес спускались к самой воде. И эта стихия, наводившая на гоилов ужас, породила ту, кого их король взял в любовницы. Неррон невольно восхитился бесстрашием Кмена.

Не только борозды в прибрежном иле свидетельствовали о недавнем пребывании Феи. В зарослях ивы неподалеку виднелись остатки сплетенного мотыльками кокона. Но главное – трупы, на мили вокруг прибитые течением к берегу, тела мужчин с изуродованными лицами, с которых лохмотьями свисала кожа. Они как будто пали жертвами чудовищного града… причем довольно дорогого… Неррон подобрал алмаз, запутавшийся в волосах мертвеца.

– Ты все еще хочешь, чтобы я проводил тебя к Фее?

Уилл взглянул на труп и кивнул. Быть может, все это напомнило ему бойню в соборе, когда мотыльки Феи растерзали больше трех сотен человек.

Неррон скосил глаза, высматривая своих стеклянных конвоиров. Их не было видно, что само по себе, естественно, ничего не означало. Бастард не сомневался, что его юный спутник до сих пор не подозревает об их существовании. При этом Семнадцатый не упустит случая лишний раз напомнить Неррону о себе.

Вероятно, зеркальные человечки между собой ругали их за медлительность. Гоилам, как и людям, надо есть и спать, в чем ни Семнадцатый, ни его «сестра», по-видимому, не нуждались. Фея же передвигалась быстро. Неррон не задавался вопросом, как далеко она ушла вперед, но и без человечков понимал, что миссия под угрозой срыва.

Бастарда так и подмывало расспросить Уилла о создателе этой парочки. Он готов был поставить свою шкуру со всеми ее малахитовыми прожилками на то, что Щенок встречался с этим типом и сейчас едет по его поручению. Но Семнадцатый наверняка не одобрил бы неуместного любопытства, а перспектива кончить, как серебряная муха, Неррона не вдохновляла. Оставалось с покорной миной следовать за двумя колеями и тешить себя фантазиями – например, о том, как он переплавит стеклянных человечков в стаканы и будет пить из них гоильскую водку.

Вчера Щенок прервал его радужные мечтания вопросом, верит ли Неррон в вечную любовь. «Что такого сделала с тобой стеклянная девушка?» – захотелось спросить Неррону в ответ. А может, с тех пор она навещает его каждую ночь под разными лицами?

Вечная любовь! Щенок посмотрел на него виновато, словно только что лишил невинности по меньшей мере трех принцесс.

Неррон никогда не понимал людей. Но каждый раз, когда желание побольше разузнать о миссии Бесшабашного становилось особенно нестерпимым, Бастард ощущал дуновение теплого ветерка, словно Семнадцатый и Шестнадцатая дышали ему в затылок.

В конце концов, он слишком много думает об этих улитках! Пора к ним привыкнуть, как к ручным саламандрам, которых когда-то держал Неррон. Никакие невинные глазки не заставят Бастарда забыть, чей брат Уилл Бесшабашный.

Проклятье.

В конце концов, какая разница, что он везет Фее. И какое Бастарду дело до этих с зеркальными лицами. Джекоб Бесшабашный обокрал его, и Неррон должен отомстить. Сейчас он играет роль проводника, но только затем, чтобы под конец отдать этого ягненка на заклание. Он не раз проделывал это с жертвенными телятами, голубями и говорящими рыбками. Кого интересует, вырежет ли покупатель сердце из груди жертвы или предпочтет для начала отрезать язык? (Неррон готов был поставить свои черные когти на то, что Шестнадцатая и Семнадцатый вынашивают похожие планы.)

Месть, слава, богатство – вот все, что интересует Неррона, причем именно в такой последовательности. Ну и заодно побывать в другом мире.

Единственное, что смущало Бастарда, – как час то ему приходится убеждать себя в этом.

Но как было иначе сдержать раздражение, когда Щенок приставал к нему со своими нежностями? Только представлять себе, что за него дадут на черном рынке или как он будет корчиться в низвергающемся потоке огненной лавы, куда ониксы живыми бросают своих пленников.

– И как, по-твоему, они переправились?

Гоил был в растерянности. Оставалось радоваться, что каменное лицо не столько выражало, сколько скрывало это его состояние.

– Проехали по воде, как же еще, – буркнул он. – Разве она этого не делала, когда ты охранял ее любовника и имел нормальную кожу?

Как он смотрел на него каждый раз, когда Неррон трогал его лицо рукой в бархатной перчатке! Как будто вдруг увидел перед собой людоеда.

Лава, Неррон, невольничий рынок.

– Не знаешь, как далеко до ближайшего моста?

– Гоилам они не нужны.

Похоже, Щенок уже забыл, как сам когда-то боялся воды.

Гоил и человек – два разных состояния одного существа, словно бабочка и гусеница. Гусеница не подозревает, каково это, быть бабочкой.

На мгновение Неррона ослепил луч, будто на берегу кто-то играл с зеркальцем. Это были они. Их лица отражали небо, реку, илистый берег. Неррон научился замечать их издали. На коже человечков одна картина сменяла другую, и все они казались случайными, как и их лица. Семнадцатый и его «сестра» держались на некотором отдалении как от ив, между которыми мелькало то, что осталось от Феиного ложа, так и от реки, из чего Неррон заключил, что они, как и гоилы, боятся воды.

Черта с два они без него нагонят Фею!

Ближайший туннель начинался в миле к югу от того места, где Фея расправилась с казаками. Мозаичные изображения нетопырей и ящериц над входом свидетельствовали о его тысячелетней древности. Страх гоилов перед водными пространствами намного старше любого человеческого моста, а в этой части Украины сеть подземных туннелей особенно плотная, потому что южнее простиралась область мертвых городов. Самый крупный из них выстроен из малахита, так говорила Неррону мать, когда он стыдился зеленых прожилок на ониксовой коже. Она описывала этот город в таких подробностях, что Неррону было достаточно закрыть глаза, чтобы увидеть его.

Большинство людей боятся входить в туннели, особенно в такие, где ступени сразу уходят вниз. Но только не Уилл Бесшабашный. Этот исчез внутри, не дожидаясь гоила. Смутные воспоминания из прошлой жизни?

Что касалось Шестнадцатой и Семнадцатого, им, конечно, не нужны ни туннели, ни мосты.

Тело Лиски словно состояло из ярких красок, образующих на ее костях и коже разноцветные узоры. Красные, зеленые, желтые. Открыв глаза, Лиска почувствовала на себе ткань, почти такую же теплую, как ее шкура.

Потом над ней кто-то склонился.

Ханута? Что он здесь делает? Где она?

Рядом с Ханутой появился Сильвен. К услугам, ma jolie…[8] Мысли в голове блуждали сами по себе, будто ей не принадлежали.

– С возвращением. – Ханута протянул единственную руку и с такой нежностью провел на Лискиной щеке, что она снова почувствовала себя ребенком.

В глазах у него стояли слезы – зрелище, мягко говоря, непривычное. Что же произошло? Лиска силилась вспомнить.

Она словно проспала сто лет или пришла в себя после долгой болезни.

– Принеси ее платье, Сильвен, – послышался голос Хануты. – В седельной сумке.

Ах, платье… Только сейчас Лиска почувствовала, что лежит голая под тонким покрывалом, и поплотнее завернулась в ткань. Потом, придерживая ее на груди, села. Сильвен отвернулся, протягивая ей одежду. Как здесь оказались Ханута с Сильвеном и где Джекоб? Лиска огляделась. Он ведь как будто был с ней?

– Альберт, где Джекоб?

Ханута что-то хмыкнул и принялся заряжать револьвер. Не такая уж простая задача для однорукого.

– Accouche qu’on baptize! – Сильвен отобрал у охотника оружие и патроны и занялся ими сам. – Скажи ей. Все равно узнает рано или поздно. Она поумней всех нас, вместе взятых.

Лиса посмотрела на покрывало, обернутое вокруг ее тела. Птицы, цветы – колдовская вышивка. Раздобыть такую очень трудно, и стоит она недешево.

– Где он, Альберт?

Непривычный к обращению по имени, Ханута с готовностью вскинул голову. Как послушный ученик, к которому обратился учитель.

– Альберт!

– Да, да, хорошо, – бормотал Ханута, принимая у Сильвена заряженный револьвер. – Пойду посмотрю, где он. Побудь с ней.

Сильвен оглянулся на ее лошадь. Лиска поняла почему, прежде чем схватилась за седельную сумку. Шкура и Джекоб – она лишилась самого дорогого. На мгновение этот лес показался ей самым мрачным местом на земле.

– Он ведь отправился к ней, да? – Снова этот страх – худшая расплата за любовь. – Как ты мог отпустить его?

– А как, ты думаешь, мы могли его удержать? – невозмутимо парировал Ханута.

Сильвен походил на виноватого пуделя. Он знал, каково бывает, когда теряешь главное в жизни.

Джекоб тщательно запутывал следы, но Лиска не раз видела, как он это делает. Теперь, когда серебра в ее теле совсем не осталось, она чувствовала себя заново родившейся, и все благодаря чудесной ткани. Склон, по которому поднимались следы Джекоба, становился все круче. Когда наконец лошади заупрямились, их отпустили на свободу, тем более что путники понятия не имели, какой дорогой доведется возвращаться обратно. Постепенно чернозем и прелая листва под ногами сменились мягким ковром хвои. Лиса торопилась. Ханута недовольно кряхтел за ее спиной. Сильвен же, напротив, шагал так легко, словно еще мальчиком исходил этот лес вдоль и поперек.

– Ah, мagnif que![9]

Ей и самой редко доводилось заходить в такие древние чащи. В кронах некоторых деревьев могли бы разместиться целые деревни. Под ними было так темно, что Сильвен с Ханутой полагались скорее за слух, нежели на зрение, поспевая за Лиской.

Послышался крик, не то женский, не то какой-то птицы. Лиска замерла.

– Она в гневе, – объяснил Ханута. – Это хорошо или… очень плохо.

На вопрос Лиски, приходилось ли ему когда-нибудь иметь дело с Бабой-ягой, старый охотник презрительно сплюнул:

– Ведьма и ведьма, что в ней?

Но Лиска слышала, что на встречу с ведьмами Ханута всегда посылал Джекоба первым.

Наконец за деревьями показался частокол с черепами, светящимися, как бледно-желтые фонари.

– Tabarnak! Как тыквы на Хеллоуин! – Сильвен смотрел на них с восхищением, словно увидел что-то красивое.

Черепа Джекоба среди них не было. Кости выглядели обветренными, словно проторчали здесь не один десяток лет. «Или не одну сотню», – мысленно добавила Лиса.

Она была рада, что даже без шкуры все еще ощущает в себе зверя. Как долго это будет продолжаться? И кем она станет без этого внутреннего голоса, хитрости, бесстрашия?

Селестой, просто Селестой.

Избушка за частоколом производила мрачное впечатление, несмотря на украшавшую стены резьбу. Как будто легкомысленные птицы, слетевшие выклевать из-под кровли насекомых, на лету превратились в изящные деревянные фигурки. И не только птицы, судя по лицам, выглядывавшим из-за извивающихся веток. Лица Джекоба Лиска среди них не увидела, как ни всматривалась, но само по себе это ничего не значило. В конце концов, это лишь передняя стена. А раз избушка повернулась к путникам своей парадной стороной, значит хозяйка их заметила.

Ханута подал знак Сильвену. Лиса предостерегающе покачала головой, но мужчины, разумеется, не придали этому значения. Вырвавшийся из пустых глазниц сноп пламени на мгновение окутал приблизившихся к забору незваных гостей. Огонь – излюбленное оружие любой ведьмы.

Ханута выругался, отшатнувшись, и одним выстрелом разнес ближайший к воротам череп. Сильвен палкой расколотил другой. Рубаха его загорелась, и Ханута, погасив пламя своей курткой, оттащил приятеля в лес.

Лиска мысленно выругалась.

– Хорошая работа, – прошипела она вслух. – Если до сих пор Джекоб оставался жив, теперь у яги есть все основания передумать. Я пойду одна, и не вздумайте ходить за мной.

Лиска расстегнула ремень с револьвером, вытащила из кармана нож и протянула все это остолбеневшему от ужаса Хануте. Все равно человеческое оружие бессильно против Бабы-яги. Единственным, что Лиска взяла с собой, был спасший ей жизнь волшебный рушник.

Черепа полыхнули огнем, осыпав незваную гостью градом искр, но к воротам подпустили. Створки распахнулись сами собой, стоило Лиске протянуть руку.

Хорошо это или плохо? Прекрати рассуждать, Лиска. Это сделает тебя слепой и глухой.

Приблизившись к стене, она еще раз оглядела деревянные лица. Джекоба по-прежнему не было видно, но Лиску это не утешило. Он мог стать дымом, поднимавшимся из трубы на крыше, или песком, что хрустел у Лиски под сапогами. Стоило сделать шаг – из-под земли прорастали цветы. Лиска старательно обходила их. Она переступала через улиток, несущих на спинах пестрые домики, через гусениц и сороконожек, так и шнырявших по тропинкам ведьминого садика.

– Кто несет смерть в избушку Бабы-яги, несет ее себе, – щебетали над головой птицы.

Человеческое ухо не расслышало бы их предупреждения, но Лисица все понимала. И она не хотела ослепнуть и оглохнуть, поэтому во что бы то ни стало должна была вернуть шкуру. Ради себя и Джекоба.

Венчики деревянных цветов закрылись, стоило ей постучаться. Трогать резную ручку Лиска не решилась.

Внезапно дверь открылась, и на пороге появилась девочка лет восьми-девяти по человеческим меркам и в платье из такой же пестрой ткани, что и рушник.

– Если вам нужна бабушка, то ее нет, – пропищала малышка. – О, как она разозлилась! Конечно, ведь он ее обманул.

Заливистый детский смех плохо вязался с мрачной обстановкой избушки. Внучка яги отставила руку, и между ее пальцами появилась тоненькая золотая нить, на вид не крепче паутины. Девочка поднесла ее к груди Лиски.

– Так я и знала. – Нить исчезла, стоило ребенку опустить руку. – Он твой.

Девочка взяла у Лиски рушник и втащила ее в избушку. За порогом стояла непроглядная темень, но маленькая хозяйка звонко хлопнула в ладоши.

– Эй, чего ждете? Несите свечи, гость недалече!

Не меньше дюжины огоньков задрожали под ветром, словно зажженные невидимыми руками.

– Эй, не спи-шевелись, молока наливай, каравай подавай, гостя привечай!

Невидимые слуги выдвинули из-под стола стул, и Лиска села.

«Где Джекоб? Что вы с ним сделали?» – хотелось спросить Лиске, но вместо этого она принялась уплетать сладкую булочку, запивая молоком. Все это время малышка не сводила с гостьи зеленых, как у кошки, глаз. Лишь только Лиска сделала последний глоток, девочка снова схватила ее ладонь.

Комната, куда они вошли, была еще темнее предыдущей. Во мраке бледным пятном проступало лицо Джекоба. Приглядевшись, Лиска увидела деревянные цепи, опутавшие его туловище, шею и ноги. На лбу и щеках зияли глубокие раны. Похоже, пленник потерял сознание.

– Он так и не открыл ей, где твое платье, – прошептала девочка. – Хотя она и напустила на него воронов. Оно просто исчезло прямо у бабушки из-под носа.

Как ни старалась Лиска, цепи не поддавались, но стоило девочке коснуться их, как они тут же разомкнулись и упали под ноги пленнику. Лиса подхватила его под руки. Джекоб пришел в себя, однако, похоже, ничего не помнил. Лиска сомневалась, что он узнал ее.

– Скорее, – торопила девочка. – Пока бабушка не вернулась.

Лиска потащила Джекоба к выходу. Она понимала, что сейчас спрашивать его о шкуре бесполезно.

– Почему ты нам помогаешь? – спросила она малышку, когда та открывала им дверь.

В ответ внучка яги показала ей золотую нить, натянутую между растопыренными пальчиками.

– Золотая пряжа и бабушку уважит. – И тут же серьезно добавила: – Но она очень хотела твое платье.

Джекоб ткнулся лбом в Лискино плечо.

– Дай ему время, – сказала девочка. – Его душа спряталась, чтобы ворон не разорвал ее в клочья.

С этими словами малышка наклонилась к росшему возле порога репейнику и протянула Лиске горсть колючих цветов вместе с платком, который достала из рукава.

– Бросишь за спину, когда закричат вороны, а если не отстанут, плюнешь в платок и тоже бросишь. А теперь идите. До ворот тебе придется тащить его без меня. Бабушка чует, когда я выхожу из дому.

Частокол с черепами казался совсем близко, но Лиска с трудом переставляла ноги, и он как будто отдалялся с каждым шагом. Из опасения, что душа Джекоба останется здесь, Лиска шептала на ухо его имя. Ханута и Сильвен ждали под деревьями. «Стойте где стоите», – одними глазами умоляла их Лиска. И Ханута понял. Он схватил Сильвена за рукав и потащил обратно, пока тот не бросился ей на помощь.

Еще пара шагов.

Лиска обернулась. Внучка яги стояла на пороге, задрав голову к вершинам деревьев. Похоже, прислушивалась, не возвращается ли бабушка.

Еще шаг. Всего лишь шаг, Джекоб.

Но он был далеко, быть может, все в той же мрачной избушке. Лиску охватила новая волна страха: что, если он так и не выберется оттуда, даже если им удастся удрать от яги?

Пальцы нащупали створку ворот. Лиска толкнула ее ногой, чувствуя, как бьется сердце Джекоба.

Девочка все еще стояла на пороге, однако лишь только Лиска закрыла створку, слилась с резной дверью, словно всегда была частью узора, – едва заметным человечком между фигурой ворона и старухи.

Ханута утер пот со лба, но с места не сдвинулся, пока Лиска не достигла деревьев. Сильвен взвалил Джекоба на плечи, и компания двинулась на северо-восток, где лес редел, постепенно сменяясь с лиственного на хвойный.

Воронов они услышали скоро. Стоило Лиске бросить горсть репейника, за спиной беглецов выросла изгородь высотой с самое высокое дерево. Проклятия яги разносились над топкими болотами, которые преодолевали путники, над ручьями, речушками и пышными лугами с кругами мокрой травы, обозначающими места русалочьих танцев.

Лиска вспомнила русалку в одном ярмарочном балагане в Лотарингии. Зазывала поливал бедняжку водой из ведра, но она увядала на глазах, как сорванный цветок. Отчим хотел потыкать ее палкой через прутья решетки, Лиска ударила его по руке и бросилась прочь – от этих несчастных русалок, лесовичков и отощавших болотных гномов.

Дальше. В незнакомую чащу, оглашаемую злобными криками ведьмы. Джекоб снова впал в беспамятство, а в Лиске проснулся страх, что его душа навсегда осталась в лесной избушке и они с Сильвеном несут лишь пустую оболочку.

Потом, как и предупреждала девочка, снова объявился ворон. Лиска бросила платок – и за спиной беглецов образовалось озеро. Птицу это не остановило, но яга позвала ее обратно. Она еще долго стояла на берегу, в платье с такой же замысловатой вышивкой, что и рушник, спасший жизнь Лиске, и глядела им вслед, пока не скрылась в лесу с вороном на плече. Возможно, старуха увидела в воде опечаленное лицо внучки и не захотела больше ее огорчать.

Но Лиса не остановилась. Лишь когда, миновав последний участок леса, они вышли на безбрежную равнину с лугами и полями, она позволила сделать первый привал. Ханута пыхтел и размахивал руками, как жук, опрокинутый на спину. Джекоб уснул. Он так и не пробудился, пока они пересекали луг за лугом с редкими деревьями, отдыхая под которыми Лиска мучилась одним-единственным вопросом: неужели в том лесу с мрачной хижиной навсегда осталось все то, к чему она привязалась в жизни?

Безлюдные луга серебрились в лунном свете. Услышав сквозь сон, как выругался Сильвен, Лиска поняла, что Джекоб открыл глаза. Какое-то время она не решалась в них заглянуть, из опасения, что не обнаружит там ничего, кроме пустоты, однако потом ей все же удалось совладать со страхом. В конце концов, не зря же они сюда его тащили! Кто знает, быть может, взгляд Джекоба отразит новые знания о темной стороне мира. Даже если яге удалось украсть у него пару лет жизни, душу на этот раз она, похоже, все-таки упустила.

Джекоб достал из кармана куртки перо, некогда белоснежное, но запачканное кровью. Лиска сразу его узнала. Несколько месяцев назад она сама вытащила его из гнезда человека-лебедя. Шрам до сих пор оставался у нее на плече.

Джекоб положил перо ей на колени, и шкура сразу соткалась из воздуха, словно перо воплотило самую заветную Лискину мечту. Все потеряно и снова обретено. Лиса гладила мех, утирая слезы.

– Все равно ты не должен был туда возвращаться. Это всего лишь шкура.

– Всего лишь шкура, – повторил Джекоб, потирая разбитый лоб.

Лиска едва не поцеловала его, чтобы ощутить на губах привкус его улыбки, однако сдержалась. Она совсем забыла, что это запрещено.

Темная Фея исчезла. Будто канула в реку, которую незадолго до того завалила казачьими трупами. Можно подумать, что она так и не пересекла границы с Варягией. После безуспешных двухдневных поисков Неррон остановил почтовую карету, и кучер поклялся, что видел ее на московской дороге. Ему вторили кузнец из приграничной деревни и бурлаки, встретившиеся Уиллу с Нерроном в то утро.

Итак, Фея направлялась к варяжскому двору, чтобы предоставить в распоряжение царя армию вервольфов и медведей-оборотней, и тогда Варягия повергнет в прах и лотарингского Горбуна, и разбойничий Альбион, и гоилов. О блаженные времена! Описывая их, скрюченный подагрой кучер захлебывался от восторга, точно счастливый ребенок. И даже бурлаки, не одну сотню миль протянувшие грузовую баржу по мутной речной воде, с истертыми в кровь плечами и полумертвые от усталости, с горящими глазами грезили вслух о грядущих победах.

Одни говорили, другие слушали… Неррон хотел бы иметь на руках что-нибудь помимо сплетен. Но Семнадцатый день ото дня становился нетерпеливее. На плечах Неррона уже красовались серебряные отпечатки его пальцев.

Почтовая карета давно скрылась за деревьями, а Уилл все стоял и смотрел на дорогу. В это хмурое утро даже Щенок был молчаливее обычного. Вероятно, никак не мог расстаться со своими сладостными снами. Еще бы! Шестнадцатая до сих пор сидела с ним каждую ночь. Неррон почти ревновал. Бездонный кисет с арбалетом Бесшабашный-младший все еще носил при себе, иногда под рубахой, иногда в кармане куртки. А ведь это коварное оружие – братец, похоже, так и не предупредил его. Неррон тоже умолчал, как под действием арбалета один из князей Ониксов заколол кинжалом двоих своих детей, равно как и о магическом мече, которым четвертовали одну альбийскую леди. Он не имел никакого желания откровенничать с улитками. Вместо этого он представлял себе лицо Джекоба Бесшабашного в момент, когда тот узнает, как благодаря Бастарду его брат снова получил каменную кожу. На некоторое время эти фантазии вытеснили из его головы все остальные, включая сцену, где он возвращал Щенка своему сопернику в виде серебряной статуэтки.

– Не думаю, что она двинется в Москву.

Это прозвучало неожиданно.

– В самом деле? Она сама тебе это сказала или ты слышал голос во сне?

Однако, в отличие от старшего брата, Уилл Бесшабашный совсем не понимал шуток.

– Я ее чувствую, – серьезно отвечал он. – Так чувствуешь, где встает солнце, даже если его не видишь. – Он схватился за сердце. – Мне кажется, она гораздо ближе, чем мы думаем.

Хорошо, если так. Неррону не хотелось лишний раз раздражать Семнадцатого, чей прозрачный силуэт уже маячил между деревьями.

– Займись лошадьми, пока я раздобуду чего-нибудь поесть.

Уилл кивнул. Он все еще смотрел на дорогу, как будто видел перед собой Фею.

– Ты что-нибудь слышал о летаргии Белоснежки?

– Ты еще спроси, видел ли я когда-нибудь лесовика, – усмехнулся гоил. – Конечно, феи часто прибегают к этому средству.

– Таких пробуждает только настоящая любовь, – задумчиво проговорил Уилл. – Это правда работает, не знаешь?

Тут Неррон не выдержал.

– Послушай, сколько тебе лет? Настоящая любовь… – передразнил он. – Так называют похоть, когда говорят с маленькими детьми. – Неррон сунул Уиллу в руку поводья. – Действуй, я сейчас.

Уилл проводил его долгим взглядом, словно чего-то недоговорил. Он выглядел таким потерянным, что Неррону захотелось вернуться и влить ему в глотку полбутылки водки, которую гоил на всякий случай всегда имел при себе. Неужели Щенок и в самом деле чувствует, где Фея?

Неррон углубился в лес. Убедившись, что его не видно с тропинки, остановился и негромко позвал:

– Семнадцатый…

Сразу пахнуло приятным теплым ветерком, листья папоротников поникли, и среди них проступили стеклянные контуры. В дрожащем воздухе замелькали ветки, земля, кусочек неба, а потом на глазах Неррона игра отражений остановилась, и у прозрачной фигуры появились одежда и лицо. Черт, как это работает? Зеркала, которые сами выбирают, что им отражать. Или запас картинок хранится у них в памяти?

Семнадцатый предстал с новым лицом, моложе того, что было на нем в прошлый раз. Однако, шагнув из папоротника, он опять сменил его на другое.

Кстати, почему Семнадцатый? Означает ли это, что у него в запасе семнадцать лиц? Очевидно, больше. Все это время женщина-нож, как гоил называл про себя Шестнадцатую, стояла в стороне и смотрела на Неррона так, словно хотела одним взглядом обратить его в серебряную статую. Быть может, она до сих пор не могла простить Бастарду, что он застал ее тогда со Щенком. На щеке Шестнадцатой Неррон заметил коричневое пятнышко. Стеклянная девушка быстро прикрыла его рукой в светлой перчатке. Похоже, кора. Семнадцатый носил похожую отметину на лбу. Выходит, и они не застрахованы от проклятий. Тогда неудивительно, что они его так торопят.

– Я не вижу следов Феи, – начал Неррон. – Говорят, она подалась в Москву, но Щенок считает иначе. Он как будто знает лучше.

– Ты должен ему верить. – Семнадцатый снял с дерева гусеницу. – Фея наложила на него заклятие, а значит, привязала к себе.

Он снова изменился. Неррон невольно содрогнулся при виде до боли знакомого лица.

– Где ты его взял?

– У его брата, где же еще? – Голем разглядывал серебряную гусеницу на своей ладони.

– Вы его видели?

– Он преследовал нас. Довольно легкомысленно с его стороны.

Так, значит, Джекоб Бесшабашный шел за ними?

– И где он?

Семнадцатый задумчиво кивнул на серебряную гусеницу.

Удивление, стыд, разочарование – что за каскад страстей, Неррон? Как это на тебя непохоже!

В любом случае мести это не отменяет.

– Ты убил его?

Семнадцатый со вздохом бросил гусеницу в траву.

– Была такая идея, но Бесшабашный выкрутился. Какое-то колдовство. Ведьмы, магия, грязь – здесь этого так много… Плохие дороги. И деревья, всюду деревья… – Голем посмотрел на дуб поблизости и скорчил презрительную гримасу. – Но не волнуйся, он потерял след.

Легко сказать «не волнуйся». Тем не менее Неррон был рад, что големам не удалось уничтожить Джекоба Бесшабашного. Даже если сопляк охотится за арбалетом, ему наверняка известно, кто сопровождает его брата. Последняя мысль наполняла душу Бастарда радостью.

Неррон тряхнул головой, прогоняя восторженное настроение, – как и всякий гоил, он считал его не более чем проявлением безрассудства.

– Так ты не любишь деревья? – Он кивнул на пятнышко, которое оставалось заметным и на новом лице Семнадцатого. – Похоже, скоро ты сам превратишься в нечто подобное, и твоя сестра тоже.

– Остерегись. – Пальцы голема сжали ониксовое запястье, оставляя клиновидные металлические следы. – Зачем ты нам нужен, если он знает, где Фея?

От неожиданности гоил вздрогнул. И как он сам об этом не подумал? Однако Неррон тут же нашелся и перешел от обороны к наступлению.

– Зачем? – переспросил он. – Чтобы не дать столь ценному посланнику погибнуть. Или вы решили посеребрить все на его пути? Это, знаете ли, привлечет слишком много внимания. – Неррон подобрал серебряную гусеницу. – Нельзя разбрасывать где попало такие штуки. Ты прав насчет грязи, но особенно много ее налипает на такие вот блестящие вещицы.

Семнадцатый взял гусеницу двумя пальцами и посмотрел на нее с таким интересом, будто только сейчас оценил ее совершенство.

– Согласен, – кивнул он. – Теперь я буду их собирать.

Кошель на поясе, куда голем сунул насекомое, был из такой же ящеричной кожи, что и рубаха Неррона. Или, скорее, просто отражал ее.

– А почему вы ему не показываетесь? – Неррон кивнул в направлении Уилла.

– Фея не должна знать про нас, – прошипела Шестнадцатая.

Сейчас она смотрела в сторону дороги и буквально плавилась. Может, они всегда выражают чувства таким образом? Плавятся… Интересная мысль. В любом случае страсть взаимна, так что переживает красавица напрасно.

Неррон подстрелил зайца и вернулся на дорогу. Бесшабашный-младший вытирал лошадей. Им бы сняться вдвоем, перед тем как тронуться в путь. Такую фотографию – только не старую сепию, а новомодную, цветную, – Бастард отослал бы одноногому повару для Бесшабашного вместе с другими трофеями.

– Ну и куда, по-твоему, направилась Фея?

Уилл поднял голову, словно желая удостовериться, что его спутник не шутит, а потом показал на юго-восток. Весьма неопределенно, но Москва точно не там.

Серебряное тело, бегство от Бабы-яги – Джекоб не помнил, чтобы когда-нибудь так уставал раньше. Ему казалось, что часть его – и, возможно, большая – навсегда осталась в замшелой избушке.

Но Лиса жива, и даже шкура при ней. Где же радость победы?

Ответ ясен: они потеряли след Уилла и теперь не имеют ни малейшего понятия, где искать их с гоилом.

– Я не знаю, – пожимал плечами Ханута. Они только что купили лошадь в приграничной с Варягией деревне, отдав за нее последние деньги. – Наверное, это для меня слишком. Что мне за резон путаться с бессмертными? Ничего хорошего из этого не выйдет, поверь. А твой брат достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Как насчет того, чтобы показать Сильвену Аркадию и Онтарио? Манитоба и Саскатчеван – тоже неплохо звучит, а? Вот где земля напичкана разными сокровищами! Чем помирать в постели в Шванштайне, пусть лучше какой-нибудь дикарь превратит меня в жука.

То есть сдаться.

У Хануты проблем с этим никогда не возникало. Когда охота становилась слишком опасной или тяжелой, старик не раздумывая сворачивал на сторону. Джекоб взглянул на Лиску. Сильвен рассказывал ей про резьбу, украшавшую конек крестьянского дома. Вся нечисть Варягии собралась на этой дощечке: волки и медведи-оборотни, птица печали и птица радости, крылатые кони и драконы – давно уже вымершие даже здесь, – была и Баба-яга, и русалки, которых в Варягии не меньше, чем на Украине.

Сильвен что-то шепнул ей на ушко – и Лиска залилась смехом. Давно с ней такого не случалось. А ведь он почти потерял ее… У Джекоба болезненно сжалось сердце.

С одной из приграничных станций удалось телеграфировать Данбару. Телефон, полцарства за телефон! Если уж отец снабдил этот мир самолетами и железными кораблями, что стоило ему протащить сюда это немудреное устройство? Пока Джекоб стоял у окошка телеграфиста, в голову лезли разные мысли. Он вспомнил, как его когда-то отругала мать, застав в разорванной рубахе в отцовской комнате, или как однажды вечером отец – если, конечно, это был действительно он, – разобрал при нем мотор самолета. Неужели Розамунда ни о чем не подозревала?

Джекоб не сомневался: вся эта ностальгия – не более чем эффект эльфийского зеркала. Что, если Семнадцатый видит то же, когда надевает его лицо? В таком случае Шестнадцатая знает про жаворонковую воду, она ведь носит лицо Клары…

Джекоб тряхнул головой.

Ханута снял комнату в единственной деревенской гостинице, пообещав хозяину освободить погреб от пары-тройки докучавших тому подвальщиков. Но приключение с Бабой-ягой отняло у старика последние силы, поэтому подвальщиков Джекоб в конце концов решил взять на себя. Беспокоить Сильвена, так весело проводившего время в компании Лиски, он не осмелился.

Сильвену вообще многое сходило с рук. Дошло до того, что он начал разыгрывать из себя ее защитника и даже подрался с троллем, которого Лиска по неосторожности сбила с ног. Всем известно, на что способен тролль, если его разозлить. Но этого так впечатлила манера Сильвена вести бой, что он даже извинился перед Лиской и в знак примирения подарил ей цветок, собственноручно вырезанный им из дерева.

Слева от немощеной улицы, на которой стояла гостиница, раскинулся луг с большим озером. На ближайшем к дому берегу несколько ив полоскали в воде зеленые ветки. На противоположном – стая гусей с криком поднялась в безоблачное летнее небо. У варяжского царя, как говорили, был целый отряд крошечных шпионов, путешествовавших на спинах диких птиц.

Джекоб опустился на мокрую траву между деревьями. В таком состоянии даже подвальщики были ему не под силу. В здешних погребах они вместо мышей и даже ростом примерно такие же. Когда-то Джекоб подарил Уиллу крохотную кирку, какими они прорубают пещерки в каменных стенах, чтобы устроить себе жилище.

Где теперь Уилл?

В детстве братьям казалось, что они чувствуют друг друга на расстоянии, особенно когда с одним из них случается беда. Но теперь, сколько Джекоб ни прислушивался, сердце его молчало. Словно они потеряли друг друга в этом мире.

Между ними как будто встала стена из стекла или серебра.

А может, из нефрита?

Заслышав за спиной шорох, Бесшабашный оглянулся и сам застыдился своей пугливости. Вокруг никого не было. Только легкий ветерок пробежал по ивняку. А потом на траву лег прямоугольный кусочек картона.

Джекоб задыхался от беспомощности и злобы. Он чувствовал себя рыбой на серебряном крючке. Что за удовольствие наблюдать, как он извивается? Конечно, рушник стоило бы оставить, но самой большой глупостью было попасться в эту ловушку.

Остановись, Джекоб. Возвращайся, пока не поздно. Ради нее. Увези ее, спрячь там, где никто не найдет.

Лиска все еще стояла рядом с Сильвеном, Джекоб видел их сквозь ветки.

Сдайся, Джекоб. Ради нее. Аркадия – почему бы и нет? Там ведь наверняка и слышать не слышали ни о каких ольховых эльфах. Или в Аотеароа, Теуэльче, Ойе… – так много мест в этом мире, где ты еще не бывал.

На карточке проступили новые слова. Одна буква перетекала в другую, словно невидимый паук тянул паутину.

Что такого хочет сообщить ему эльф на этот раз? Может, поздравить с победой? О, это что-то новенькое… Похоже, решил его вознаградить.

Игрок? Да он сам черт!

Между тем рыба заглотнула крючок еще глубже.

Джекоб отбросил карточку так далеко, как позволяла его онемевшая от усталости рука, но ветер тут же принес ее обратно.

– Зарой ее во влажную землю.

Лицо женщины на берегу пруда покрывала красная вуаль, а платье такого же цвета больше подходило для дворцовых покоев, чем для варяжской деревушки.

Джекоб поднялся.

Он искал одну фею, а нашел другую, свою неизменно прекрасную любовницу. Бесшабашный инстинктивно схватился за амулет, столько лет предохранявший его от смертоносных чар, но тут же вспомнил, что давно уже его не носит. Какое легкомыслие!

Она пришла, потому что устала ждать, пока Темная сестра его уничтожит. Она явилась сама, Джекобу было чем гордиться. В конце концов, в отличие от Темной, красные сестры почти никогда не покидали своего острова.

Только не смотри, Джекоб!

Легко сказать…

Что мне за резон путаться с бессмертными? Ничего хорошего из этого не выйдет, поверь.

Ханута прав.

Фея откинула вуаль. При дневном свете ее глаза казались темнее, чем ночью. Неужели он всерьез надеялся, что она его забудет?

– Так же, как ты меня?

Она и здесь не утратила способности читать его мысли.

Улыбка, которой она его одарила, многим мужчинам стоила по меньшей мере рассудка. Миранда. Джекоб один знал ее имя. И она никогда не простит ему, что он ее покинул.

– Ну конечно, у тебя ведь одна Лисица на уме, – усмехнулась Фея. – Хотя она и вполовину не так красива, как я.

В лучах закатного солнца небо горело красным, как и ее платье. Джекобу хотелось кричать, но он не мог из страха привлечь внимание Лиски.

На дороге показался крестьянин с тачкой. Он, конечно, принял их за парочку. Так и не узнает до конца жизни, что видел Фею.

Джекоб попятился, ивовые ветви упали на плечи. Они раздвинулись, точно занавес, пропуская его под сень зеленого шатра, но Фея шагнула следом.

Солнце проникало сквозь листву. На мгновение Джекоб снова почувствовал себя там, на их острове.

И она была рядом.

– Ты побелел как снег. – Фея коснулась его лица. – Думаешь, я хочу тебя убить? Ты прав. Мне не следовало спасать тебя, уже когда гоил прострелил твое неверное сердце. Но это слишком быстрая смерть для того, кто причинил мне столько боли. – Она положила шестипалую ладонь ему на грудь, и сердце Джекоба стало биться медленнее с каждой секундой.

«Взгляни на меня! – говорили ее глаза. – Как ты мог предпочесть мне смертную женщину?»

«Делай что хочешь, только быстрее, – мысленно ответил он ей. – Надеюсь, Сильвен задержит Лиску еще на некоторое время».

Это все, о чем он мог сейчас думать.

Ну же, Сильвен, пожалуйста! Говорят, они превращают соперниц в цветы и носят в волосах, пока те не увянут, а потом выбрасывают.

– Ты должен найти мою сестру.

Джекоб плохо понимал, о чем она. Его сознание слишком помутилось от усталости и страха.

– Она скрывается даже от нас. Она рискует нашими жизнями, но ей все равно. Ей известно, что часть эльфов избежала заточения. Она знала это уже тогда, когда связалась с гоилом. И есть только одно средство снять проклятие. Ну почему ты не оставил арбалет в Мертвом Городе?

Тут Джекоб заметил в ее глазах нечто такое, чего не видел раньше, – ужас. Бессмертным не знакомо это чувство. Чего им бояться? Но Красная Фея боялась. И явилась она вовсе не затем, чтобы его убить.

– Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты нашел сестру прежде, чем ее уничтожит твой брат.

– Кто? Уилл? Да он и мошки не прихлопнет.

– Чепуха. Я все видела. Сны и воды озера показали мне, как он убивает ее и все мы умираем вместе с ней. И все потому, что ты принес сюда этот чертов арбалет.

Теперь Джекоб почувствовал, что она действительно хочет его убить, но делать этого не станет.

– Знаешь ли ты, чего мне стоило прийти сюда? – Фея снова спрятала лицо под вуалью. – Возможно, это проклятие – самое глупое, что мы сотворили, но снять его мы не можем. Найди ее, пожалуйста.

Где-то в деревне залаяла собака. Магия, феи – что за чушь…

Уилл. Как ни старался Джекоб это забыть, но снова и снова видел его перешагивающим через трупы в забрызганном кровью гоильском мундире. Если арбалет и в самом деле у брата, дать оружие ему мог только Игрок. Что он рассказал Уиллу и почему Уилл так стремится убить Темную Фею? В конце концов, она в свое время отпустила его живым.

– Джекоб?

Лиска. Он видел сквозь ивовый занавес, как она приближается к ним по дороге. Красная Фея уже подняла руку, но он схватил ее за запястье.

– Тронь хоть волосок на голове Лисы, и я сам всажу стрелу в грудь твоей Темной сестры.

– Джекоб?

Судя по голосу, Лиска беспокоилась.

– Ты забудешь ее, как и меня, – прошептала в ответ Красная Фея.

Но руку опустила.

– Я слышала, сестра направляется в Москву, – продолжала она. – Как видно, хочет предложить царю свои услуги. Жизнь так ничему ее и не научила.

Она раздвинула ветви и шагнула в сторону озера. Джекоб пошел следом. Она оглянулась на него в последний раз, прежде чем ступить в воду. Сожаление, гнев, тоска – сколько всего было в ее взгляде. Быть может, и просьба не забывать ее.

Увидев Фею, Лиска остановилась как вкопанная.

– Стой где стоишь! – закричал Джекоб.

Но она, конечно, не послушалась.

– Береги сердце, лисья сестра, – обратилась к ней Фея. – У меня его нет, но он умудрился разбить и несуществующее.

В этот момент на дороге появился Сильвен.

– Не смотри на нее, – прошептала Лиска.

Но было поздно. Глаза Сильвена расширились, как у маленького ребенка. Миранда улыбнулась ему, погружая ладони в воду. Пышное, как роза, платье намокло и отяжелело.

– Чего ты боишься? – крикнула Миранда Джекобу. – Ты раздобыл арбалет, чего им еще от тебя требовать? Неужели ту жалкую плату? Ты рассчитаешься, если только они вернутся.

Вода уже сомкнулась вокруг ее плеч, потом исчезло красное платье и волосы.

– Куда она?

Сильвен выглядел растерянным, но, во всяком случае, дар речи не утратил. Многие мужчины немели и глохли от одного только взгляда Феи. Еще больше теряли рассудок. Лиска переводила взгляд то на Сильвена, то на Джекоба, словно желала удостовериться, что оба пережили неожиданный визит без роковых последствий. У нее были все основания в этом сомневаться. После первой встречи с Феей Джекоб пропал из ее жизни на целый год.

– Ты слышала, что она говорила насчет сестры? – спросил Джекоб.

Лиска кивнула.

– Мы едем в Москву, Сильвен. Аркадия и Онтарио подождут.

Москва не только город тысячи золотых куполов. В запасниках варяжского царя магических вещиц побольше, чем у лотарингского Горбуна.

Нежаркий июньский день клонился к вечеру, когда путники въехали в Москву. Лисьих и куньих шуб на улицах было как зимой в Шванштайне, но золотые маковки церквей, казалось, согревали даже холодный северный ветер, а яркие фасады, зеленые, мятного оттенка, и горчично-желтые, так и дышали Востоком.

В первый раз Джекоб приезжал сюда, еще будучи учеником Хануты. Тогда они разыскивали магическую куклу, некогда принадлежавшую прекрасной волшебнице Василисе. Но Ханута уже за завтраком перебрал варяжской картофельной водки, поэтому по московским улицам Джекоб отправился бродить один. С тех пор он не встречал ничего похожего на варяжскую столицу ни по ту, ни по эту сторону зеркала.

Варягия – страна полуночная, закатная и восточная одновременно. Чувствуется в ней и что-то южное, несмотря на то что воздух здесь уже в сентябре пахнет снегом. Один из последних царей, Владимир Друг Медвежий, увлекался итальянским искусством и перестроил целые улицы по образцу венецианских. Но в сердце Москвы – Восток. Драконы на ее крышах будто только что прилетели из Друкхула, а золотые кони, расправившие крылья на дворцовых фронтонах, напоминают о бескрайних тангутских степях. Что с того, что даже весной на московских мостовых попадаются трупики замерзших варяжских дупляков – «малых», как их здесь называют? Здешние бюргеры забывают о суровом климате в жарко натопленных банях, где грезят о беломорских пляжах и жарком константинопольском солнце.

В тот раз Джекоб предпочел бы задержаться в этом городе подольше, но Ханута, как это часто с ним случалось, внезапно изменил маршрут, прослышав в одном из местных кабаков о волшебном молоте из страны Суома. Тот молот они продали одному гольштинскому князю, взяв с него целое состояние, а вот Москву Джекоб увидел лишь много лет спустя.

Перед тем как сесть в поезд, Ханута телеграфировал об их прибытии одному своему знакомому.

– Алексей Федорович Барятинский обязан мне жизнью, – объяснил он на весь вагон в ответ на вопрос Сильвена. – Когда-то я спас его от зубов бурого волка, теперь пришло время взыскать долг.

В те времена Барятинский был всего лишь самозваным сыном обанкротившегося провинциального дворянина, но потом разбогател на поставках оружия во время Черкесской войны, так что нежданные гости вполне могли рассчитывать на достойный прием.

Предыдущие встречи со знакомыми Хануты не оставили у Джекоба приятных воспоминаний, но выбора не было: не имея заработка, оплачивать гостиницу путники не могли. Джекоб попробовал было залатать волшебный платок, столько лет снабжавший его золотыми талерами, но даже самые известные из украинских мастериц с сожалением качали головой. Чтобы заполучить этот платок, Бесшабашному когда-то пришлось поцеловать одну ведьму в обжигающе горячие губы. Теперь придется добывать новый.

Телеграмму Барятинский получил. В роскошном здании нового вокзала, куда путники сошли с поезда, их уже поджидал ливрейный слуга князя. На вопрос Джекоба, не объявлялась ли в городе Темная Фея, он истово перекрестился и выразил надежду, что «ведьма», превратившись в стаю черных мотыльков, уже упорхнула в Константинополь. Московские газеты, напротив, наперебой верещали, что Фея вот-вот нанесет царю визит. Ханута достаточно знал кириллицу и понимал по-варяжски, чтобы разбирать газетные заголовки: «Темную Фею ждут на балу в царском дворце», «Темная Фея всего в дне пути от Москвы», «Темная Фея уже здесь и скрывается в кремлевских палатах».

Пробираясь сквозь вокзальную толкотню к княжеской карете, Джекоб поймал себя на том, что высматривает в толпе Уилла и его спутника. Бесшабашному казалось куда важнее оградить младшего брата от мести гоила, чем спасти Темную Фею. Но полные страха глаза Миранды не шли у него из головы. Игрок давно не давал о себе знать, однако закопать карточку Джекоб так и не решился. Он признавался себе, что боится разорвать эту последнюю ниточку, связывающую его с эльфом.

Как ты будешь спасать ее в следующий раз?

Джекоб не имел об этом ни малейшего понятия и не исключал того, что когда-нибудь ему не останется ничего другого, кроме как уповать на милость Игрока, даже если он не имел никаких оснований на нее рассчитывать.

Он уже рассказал Лиске о коконе невидимой бабочки.

– Мы найдем ее, если только она существует, но сначала твой брат, – был ее ответ.

Далеко не сразу Джекоб решился повторить Лиске то, что говорила Красная Фея об Уилле.

– Как ты думаешь, ей можно верить? – спросил он под конец.

Лиска долго молчала, прежде чем ответить:

– Да.

После чего отвернулась к вагонному окну, словно пытаясь представить себе, как выглядит мир без фей.

Разговоров об Игроке и долге они по-прежнему избегали. Но каждое прикосновение к Лиске, каждый ее взгляд напоминали Джекобу о страшном соглашении с эльфом. С Лиской происходило то же самое – достаточно было посмотреть на нее, чтобы убедиться в этом. Феи волновали ее мало. Она, как и Ханута, больше беспокоилась о Джекобе. Для Лиски вся эта погоня была прежде всего единственным способом отомстить Игроку. Джекоб же чувствовал одно: случись что – он не сможет ее защитить. Даже впряженные в карету лошади редкой серебристо-серой масти напоминали ему о последней встрече с Семнадцатым.

Что поделать? Любовь делает нас трусливыми. Никогда раньше Джекобу не был так ясен смысл этой поговорки.

Ожидания Хануты насчет квартиры оправдались в полной мере.

Алексей Федорович Барятинский жил в самой богатой части города. Всего несколько кварталов отделяли его особняк от Кремля – средневековой крепости, которую нынешний царь, вопреки протестам дворянства, объявил своей резиденцией. Его предшественники правили из Санкт-Владисбурга – портового города, выстроенного по образцу западных столиц, но Николай III решил напомнить варягам, где их корни.

На одних только воротах перед особняком Барятинского золота было больше, чем во всем дворце аустрийской императрицы. Их охраняли стражники с собаками такой же серебристо-серой масти, что и лошади. Это были борзые – якутские овчарки. Легкие и тонкокостные, несмотря на внушительные размеры, они обладали удивительным мехом, который под ветром переливался всевозможными оттенками основного цвета – серебристо-белого или бледно-голубого. Голубые борзые ценились особенно высоко.

Красивая шкура едва не стала причиной полного истребления этих животных. Благо варяжское дворянство вовремя осознало, что использовать борзых в качестве сторожевых псов гораздо выгоднее, чем шить из них шубы. И борзые с лихвой оправдали доверие. Они обрушивались на нарушителя как молнии, двигаясь настолько стремительно и бесшумно, что это граничило с колдовством.

Вот и сейчас, стоило Лиске выйти из кареты, два серебристых красавца у ворот особняка как по команде вытянули острые морды.

Московские жители, независимо от достатка, не любили стеснять себя четырьмя стенами и даже в городе стремились устроиться с деревенским размахом. Князь Барятинский не был исключением. В просторном внутреннем дворе ворковали павлины, а между овощных грядок прогуливались индюки. Здесь же имелся дровяной сарай и теплица, чьи стеклянные стены надежно защищали нежные померанцевые саженцы от суровой варяжской зимы. Крыша особняка больше походила на пестрый ковер с выступающими кое-где башенками, похожими на золотые бутоны. Лиска и Джекоб обменялись насмешливыми взглядами. От таких апартаментов не отказался бы, пожалуй, и оборотень.

Сам князь, которого Ханута когда-то спас от клыков бурого волка, принял их далеко не сразу. Лицо старого охотника мрачнело с каждой минутой, пока он ожидал аудиенции, устроившись на кожаном диване, по стоимости превосходящем всю его гостиницу вместе с корчмой. Рядом Сильвен то и дело прикладывался к рюмке картофельной водки, поданной ему на серебряном персидском подносе. Джекоба радовало, что Ханута не соблазнился угощением, пусть даже причиной тому было не менее опасное колдовское снадобье под названием могильная горечь.

Лиса стояла возле занавешенного мехом окна – даже летом ночи в Москве бывают холодными – и смотрела на городские крыши, словно сложенные из цветной бумаги.

Джекоб хорошо знал это состояние, порой Лиска пребывала в нем часами. Картинки, звуки, запахи откладывались у нее в памяти, чтобы всплывать годы спустя. Он любил разглядывать ее лицо в минуты сосредоточенности, хотя с некоторых пор даже это удовольствие стало для него запретным.

Ханута вот уже в третий раз рассказывал историю спасения Алексея Федоровича Барятинского от клыков бурого волка, а Джекоб страдал от боли даже более жестокой, чем та, что причинили ему прикосновение голема и вороны Бабы-яги. Время от времени комната оглашалась гулким боем, и тогда дверки часов на каминной полке распахивались и из них выезжал золоченый медведь. Когда он появился во второй раз, Ханута разразился проклятием, которому научился у Сильвена, но тут, словно по волшебному слову, на пороге появился ливрейный слуга и пригласил их к князю.

Джекоб в жизни не видел человека дороднее. Даже ольхе-фроны, чьи тела защищены от арктического холода семью слоями жира, почтительно склонили бы перед князем головы. Барятинский участвовал в двух войнах, однако Джекоб не мог, как ни силился, представить его в офицерском мундире. Взгляды, которые князь бросал на Лиску, подтверждали его известную слабость к женскому полу. Другой его страстью была дуэль. На следующее утро во время завтрака один из слуг поведал гостям, что недавно князь прострелил руку первому пианисту Варягии, заподозрив того в связи со своей женой.

Быстро оглядев Джекоба, Барятинский остановился на Сильвене, точнее на татуировке, украшавшей его шею пониже затылка.

– Неплохо, – хмыкнул он. – Якутия или Константинополь?

И, не дожидаясь ответа, раскрыл Хануте объятия, с лихвой окупившие долгие часы ожидания.

– Прошу прощения… неожиданный визит… посол из Луизианы… – оправдывался князь между поцелуями. – Нигде не играют в карты лучше, чем в Варягии, но вчера я лишился целого состояния.

Голос у князя был соответствующий телосложению – зычный, как у оперного певца, и теплый, как медвежий мех на воротнике его камзола.

– Где ты потерял руку, друг мой? – громко спросил он, ткнув Хануте в грудь унизанным перстнями пальцем. – Что с тобой? Ты постарел. Не ты ли когда-то искал источник с молодильной водой?

– Я не нашел его, – хмуро отвечал Ханута. – Ну а ты как? Я вижу, тебе удалось-таки напасть на след кыргызских мясных мух, от укусов которых человек начинает испражняться золотом?

– Мух? – Барятинский самодовольно ухмыльнулся, поглаживая себя по животу. – Нет. Видишь ли, я поклялся вставить себе каменные зубы, если гоилы разобьют альбийский флот. – Тут князь оскалился, обнажив карнеоловые клыки. – С ними, пожалуй, умрешь с голоду. Но знаешь – все к лучшему. Я рад, что хоть кто-то приструнил островных псов. – Тут он впервые повернулся к Джекобу: – Вы ведь из Альбиона, не так ли? Один из моих лучших друзей родом оттуда, шпион на службе вашего короля. Об этом знает вся Москва, хоть сам он это и отрицает. – Барятинский хмыкнул. – Отличный товарищ и любит выпить. Я много раз уговаривал его работать на меня, но увы… Он слишком любит свою родину. Как можно любить какую-нибудь другую страну, кроме Варягии?

Тут Барятинский и Ханута дружно расхохотались, так что Джекобу стало не по себе.

– Да будет тебе! – Ханута хлопнул князя по могучему плечу. – Уверен, на тебя работают лучшие шпионы! Ну-ка выкладывай, Темная Фея уже в Москве?

– Фея, Фея… – Князь махнул рукой, едва не лишив глаза подвернувшегося слугу. – Варяги бьют своих врагов и без магии. Не говоря о том, что наш царь не настолько глуп, чтобы ссориться с гоилами из-за бабы. Но будет об этом… Ты в Москве – лучшем городе мира. Как насчет новой руки? Я знаю кузнеца, который изготовляет металлические протезы для инвалидов черкесской войны, – всяко посолиднее твоего жалкого деревянного обрубка. Ты сможешь даже двигать пальцами! А если заплатишь – он выкует ее из золота.

Ханута посмотрел на князя с таким недоверием, словно тот предлагал ему сорвать новую руку у него на грядке.

– Чепуха, – пробормотал он, поглаживая «обрубок», вот уже много лет служивший ему верой и правдой. – Но что ты там говорил насчет друга? Шпион? Тогда я должен его знать…

Альберт Ханута всегда был начеку.

– Его называют Борзой. – Барятинский достал из жилетного кармана часы и озабоченно взглянул на циферблат. – У него варяжские корни, если верить тому, что он говорил царю. Но это ложь. Я знаю из надежных источников, что он уроженец Каледонии.

– Борзой? – переспросил Джекоб. – Я знаю одного по прозвищу Овчарка. – Это лучший из альбийских шпионов в Левонии.

– Возможно, это он и есть. – Князь пригладил завитые волосы. – Прошу простить, но сегодня царь дает бал. Я должен переодеться и обсудить с поваром меню на оставшуюся неделю. К вопросам питания в Варягии отношение самое серьезное. – Он одарил Лиску карнеоловой улыбкой. – Однако мне нужна спутница. Жена с дочерью уехали в деревню, они так скучают в Москве.

Лиска вопросительно посмотрела на Джекоба.

– Сожалею, но мадемуазель Оже поедет на бал со мной, – ответил за нее тот.

– В самом деле? – переспросил князь. – Не слишком ли большая честь для заезжего бродяги – приглашение, которого напрасно добиваются влиятельнейшие граждане Москвы? Ничего личного, но мой кучер одевается лучше. – Князь презрительно фыркнул.

– У него будет приглашение, Алексей, – вмешался Ханута. – Это Джекоб Бесшабашный – ты, вероятно, слышал о нем. Один из лучших охотников за сокровищами, что неудивительно, поскольку обучение он проходил у меня.

– Бесшабашный? Да-да, как же… – Князь захватил у слуги с подноса начиненную орехами фигу и целиком отправил ее в рот. – Не вы ли нашли хрустальную туфельку для Терезии Аустрийской? Она не очень-то любит об этом вспоминать. Не говоря о кронпринце Лотарингии, назначившем за вашу голову хороший куш. – Тут князь печально улыбнулся Лиске, словно сожалея, что ей придется появиться на балу в компании столь никчемного кавалера.

Лиска улыбнулась в ответ и, прежде чем Джекоб успел раскрыть рот, сжала пустой карман его куртки. Бесшабашный намек понял.

– Я велел подготовить для вас лучшие комнаты, – продолжал князь. – Мой дом открыт… даже для альбийцев. – Он мрачно посмотрел на Джекоба. – Около полудня, когда на кухне заканчиваются последние приготовления, на крыше поднимают флаг. Это сигнал всему городу. Каждый имеет возможность убедиться в том, что на меня работают лучшие повара Москвы. Многих из тех, кто оказывается за моим столом, я не знаю в лицо, но жизнь так коротка, а наши зимы так суровы… Откуда вы? – обратился он к Сильвену, только что заглотнувшему фаршированную фигу. – Надеюсь, не из Альбиона?

– О, нет-нет, – ответил за приятеля Ханута. – Он из Аркадии.

– Варварская страна… – Барятинский с сожалением оглядел гостя. – Колония. Горбуна там не слишком-то привечают, но даст бог – мы избавим его от этого бремени.

Он рассмеялся собственной шутке и склонился перед Лиской в прощальном поклоне.

– До свидания, мадемуазель. За удовольствие видеть вас в своем доме я готов простить Альберту даже то, что он привел сюда альбийца. В Москве любят балы, а я здесь лучший танцор. Не лишайте же меня надежды.

Ханута едва обратил внимание, что его старый друг удалился.

– Железные пальцы, – пробормотал он, глядя на свою деревянную руку. – И они не заржавеют?

Лиска задумчиво изучала походный костюм Джекоба.

На что, собственно, покупать бальные наряды? Хороший вопрос. Вот если бы у Джекоба осталось в кармане все то серебро, которым одарил его Семнадцатый… Ханута уже приценивался к часам на каминной полке, когда Лиска сняла с пальца кольцо и сунула его в руку Джекоба.

– Вот. Думаю, прежняя владелица не стала бы возражать против того, чтобы обменять его на бальное платье.

Они подобрали это сокровище в пещере людоеда – тот как раз полировал оставшиеся от жертв драгоценности, когда Джекоб и Лиса убили его.

Зал гудел как пчелиный улей, и даже золото на стенах блестело, как мед.

А музыка! Когда в детстве Лиска заходила в лес и кружилась там между деревьями, представляя себя на таком балу, оркестр ей заменял птичий гомон да шелест листвы над головой. И теперь ей так не терпелось повторить этот танец здесь, в зале с малахитовыми колоннами, очевидно подаренными варяжскому царю какой-то волшебницей.

Зал был огромен, но гости потоком все шли и шли через высокие двери – впору испугаться, вместит ли он всех. Многие мужчины были в военной форме, от пестроты их мундиров – черных варяжских, голубых альбийских, алых лотарингских и изумрудных туркмарских – у Лиски рябило в глазах. Дамы, украсившие прически золотыми сеточками с русалкиными слезками, шуршали нарядами из шелка Поднебесной, отделанного лотарингским кружевом, расшитого эльфовым стеклом и бриллиантами.

Но и Лиска не затерялась среди этого великолепия. В платье цвета киновари она сразу оказалась в центре всеобщего внимания, когда шествовала через зал под руку с Джекобом.

– Я здесь как кровавое пятно на снегу, – прошептала она.

– Скорее как дикий мак в букете бумажных цветов, – ответил Джекоб и взял два бокала шампанского с подноса подвернувшегося слуги. – Я решил предложить царю свои услуги. Будь осторожна! Стоит мне отлучиться – и Барятинский, конечно, не упустит случая засвидетельствовать тебе свое почтение.

– Ну… если он действительно хороший танцор… – задумчиво рассудила Лиска, – хотя нет, я, конечно, отдавлю ему ноги. А туфли у нашего благодетеля о-очень дорогие.

Она уже пробовала танцевать с Джекобом на деревенском балу в Альбионе. Но не успели они сделать и пары шагов, как пьяные солдаты подпалили хвост крупнейшему альбийскому историку Роберту Данбару, и Джекоб тут же поспешил на помощь другу. А сейчас у Лиски из головы не шло проклятое соглашение с эльфом, лишившее ее того, что ей уже почти принадлежало. В последние месяцы они стали особенно близки, все чаще позволяли себе нежные прикосновения, взгляды… а теперь вот боялись лишний раз дотронуться друг до друга. И надежды на то, что все изменится, не было никакой. Лиса слишком хорошо знала Джекоба, чтобы сомневаться в его выдержке. Все бесполезно, пока он считает, что таким образом защищает ее счастье и душевный покой.

Известие о том, что знаменитый охотник за сокровищами прибыл в Москву, царь встретил с восторгом. Он не только пригласил Джекоба на бал, но и пообещал показать свои магические сокровищницы, недоступные, в отличие от коллекций аустрийской императрицы, широкой публике. Лиска поспорила в Сильвеном, что его величество поручит Джекобу поймать жар-птицу. Ханута же полагал, что первым заданием будет раздобыть оперение Василисы Премудрой – уже не первую сотню лет многие правители безуспешно пытались завлечь ко двору эту прославленную дочь царя морского.

Оплата в любом случае обещала быть достойной. А протекция царя позволит, ко всему прочему, беспрепятственно перемещаться в его владениях, избегая многочисленных трудностей, с которыми обычно сталкивались в Варягии иностранцы.

Варяжский офицер, пробегая мимо Лиски, едва не выбил у нее из руки бокал. Его улыбку можно было истолковать одновременно как извинение и комплимент. Швейцар Барятинского, коротавший дни за картами с мальчиками-посыльными, открыл Лиске, что здешние дворяне гордятся своим танцевальным искусством не меньше, чем дуэльными подвигами. У многих из них вошло в привычку плясать до утра каждую ночь, даже не на одном, а на нескольких балах подряд. На вопрос Лиски, приходится ли им так же часто стреляться, старик ответил многозначительным кивком.

Только оглянись, Лиска, как много мужчин вокруг…

Но глаза снова и снова останавливались на Джекобе, которого, судя по всему, что-то насторожило. Так и есть. Пять офицеров в серой форме. Ханута упомянул как-то, что в Москву собирался прибыть Кмен – не ради отвергнутой любовницы, как утверждали гоилы, но исключительно с целью заключения союза с царем. Двоих из них Лиска узнала сразу. Присутствие среди них Хентцау не стало для нее неожиданностью, Кмен редко показывался на людях без своего яшмового пса. Но офицер рядом с ним оказался женщиной, которую Лиска последний раз встречала в гоильской тюрьме, – не самые приятные воспоминания.

Хентцау тоже заметил их с Джекобом и вытаращил глаза, левый из которых оставался безжизненно-белым. Гоил сказал что-то своему товарищу и направился к ним. Женщина следовала за ним тенью.

Лиска видела, как напрягся Джекоб. Не каждому выпадает встретиться лицом к лицу со своим убийцей. Хентцау многозначительно усмехнулся, словно хотел напомнить о метком выстреле, поразившем когда-то Джекоба в самое сердце. Но это не Хентцау, а его «тень» едва не застрелила тогда Джекоба в долине Фей, а потом еще сажала скорпионов ему на грудь. Лицо Нессер оставалось непроницаемым, но Лиска чувствовала, ценой каких усилий ей это дается.

Воспоминания. Джекоб тоже выглядел невозмутимым, но Лиску ему было не провести. Ведь это Хентцау пытался тогда его сломить, а Уилла отослал к Темной Фее. Лиска замерла. Она буквально чувствовала исходивший от Джекоба холод – не знай она, что за ним стоит, то испугалась бы.

– А, угонщик самолетов. Или, лучше сказать, человек, который никак не хочет умирать. – Хентцау ударил себя кулаком в грудь – традиционное гоильское приветствие в этой ситуации можно было истолковать как напоминание о метком выстреле в долине Фей. – Мы отпраздновали твою героическую кончину уже после заварушки в Большом проливе. Говорят, после этого ты еще успел спалить Мертвый Город? Бастард божился, что видел тебя своими глазами, но я ему не верил.

– А, Бастард… – перебил его Джекоб. – Как он?

Лицо Бесшабашного не выражало ничего, кроме скуки и равнодушия.

– Откуда мне знать? – раздраженно отозвался Хентцау. – Он приходит и уходит. Я никогда не доверял ему – слишком много ониксовой крови течет в его жилах.

Похоже, Пес действительно не интересовался, где пропадает Бастард. Но после Кровавой Свадьбы гоилы с ног сбились в поисках нефритового гвардейца, и то, что Неррон до сих пор не выдал Уилла, наводило на тревожные размышления. Неужели Бастард действительно его не узнал?

Или он все-таки вынашивает план мести? Лиска не знала, какой из этих вариантов хуже. Даже ей было невероятно трудно читать по гоильским лицам – вот единственное, в чем она окончательно убедилась.

Хентцау взглянул на нее лишь мельком. Очевидно, он ее не узнал. Немудрено – в последний раз он видел ее грязной, тощей, заплаканной девчонкой.

– Ну и что же привело Бесшабашного в Москву?

– Я не изменил своему ремеслу, – отвечал Джекоб. – Как и вы своему. Но я вижу, вы обзавелись телохранительницей. Что ж, долгие месяцы под солнцем – тяжелое испытание для организма. Да и вы далеко не мальчик.

О, с каким наслаждением эти двое вцепились бы друг другу в глотки! Два бойцовых пса, так и не выяснившие, кто из них сильнее. Нессер смотрела на Джекоба с такой ненавистью, что Лиске захотелось встать между ними.

– Господин Бесшабашный? – Выросший словно из-под земли варяжский офицер произнес его имя почти без акцента. – Его величество царь Варягии Николай Третий желает с вами говорить.

Проводив взглядом Джекоба, Яшмовый Пес и не вспомнил о Лиске. Бежавшие пленники, угнанный самолет, Кровавая Свадьба, едва не стоившая жизни самому Хентцау, – эта встреча пробудила в нем воспоминания не менее тягостные, чем у Бесшабашного.

Но тут оркестр заиграл вальс. Гоил щелкнул каблуками и вместе со своей каменной дамой скрылся в гуще толпы. У Лиски отлегло от сердца.

В это время Джекоб уже стоял перед царем. Николай III расположился на хорах в противоположном конце зала. Волосы его новой фаворитки отливали зеленым – верный признак русалочьей крови. Мужчину, с которым она сейчас беседовала, Лиска впервые видела не в военной форме. Кмен, первый король гоилов, надел фрак. Вероятно, таким образом он хотел лишний раз напомнить, что его визит преследует исключительно мирные цели. Пламя свечей мерцало на карнеоловой коже Кмена, придавая ей медный оттенок.

Как ни напрягалась Лиска, не расслышала ни слова из того, что царь говорил Джекобу. Лейб-гвардейцы заметно нервничали, глядя на напиравшую у подножия хоров толпу. Неудивительно: с последнего организованного Ониксами покушения на Кмена прошло не так много времени, а ведь тогда погибли трое гвардейцев. И все-таки что заставило короля пуститься в столь дальний путь? Неужели все это только ради того, чтобы заручиться царской дружбой? Или сыграл роль страх перед брошенной любовницей и всем тем, что она может предложить варягам? «Кмен не знает, что такое страх», – так говорили о короле гоилов даже его враги. Но есть еще любовь, ревность, гнев, наконец… Хотя Джекоб с самого начала не верил, что Фея убила мальчика. И не он один. Тем не менее эта версия уже стоила жизни многим смельчакам, пытавшимся преградить ей путь.

Москва затаила дыхание в ожидании могущественной ведьмы. И где ей было еще явить себя, как не на царском балу. Поэтому зал на мгновение замирал всякий раз, стоило церемониймейстеру распахнуть дверь перед очередным гостем.

– Вы позволите?

Перед Лиской почтительно склонился офицер в варяжской форме. Красивый, как картинка.

Свет клином не сошелся, Лиска…

Она положила руку ему на плечо. Танец легко развязывает языки. Возможно, таким образом ей удастся разведать больше, чем Джекобу. Самые ценные сведения порой удается добыть при весьма неожиданных обстоятельствах. Дирижер взмахнул палочкой – и музыка разлилась по залу, как дурманящий аромат, противостоять которому и Селесте, и Лиске было одинаково невозможно. Красивый офицер ни слова не понимал на ее родном языке, равно как и по-альбийски, и по-аустрийски. Поэтому он только молчал и улыбался, не давая этим Лиске забыть, что она находится в далекой, чужой стране. Впрочем, и как танцор он сильно уступал Людовику Ренсману, который как-то раз, во время устроенного его отцом праздника, обучил Лиску нескольким новомодным виеннским па. Начищенные офицерские сапоги выглядели угрожающе, и Лиске приходилось быть начеку, чтобы спасти туфли и платье от их неумолимой поступи. А Джекоб все еще беседовал с царем и Кменом.

Красивого офицера сменил министр – не в пример лучший танцор, к тому же бегло изъяснявшийся по-лотарингски. Но из него ничего не удалось выудить, кроме дворцовых сплетен. О новой любовнице царя – о, совсем не та дама, что сейчас рядом с ним! – лучшей московской портнихе, знаменитом шляпном мастере… очевидно, министр полагал, будто круг женских интересов ограничивается подобными темами. Лиска пожалела, что музыка не может заглушить его болтовни. Голос министра встревал между струнными и кларнетом, как плохо настроенный инструмент.

Третьим был адмирал, чьи потные пальцы оставляли пятна на ее красном платье. Когда, с чувством чмокнув руку партнерши, он спросил «адресок», Лиске больше всего на свете захотелось поменяться с Джекобом местами.

В самом деле, почему она должна здесь отдуваться, пока он там обсуждает с царем сокровища Варягии?

Но тут прямо у нее над ухом кто-то прокашлялся:

– Простите… не уверен, что покажу себя достойным танцором… но обещаю стараться.

Овчарка – хотя его русское прозвище, Борзой, нравилось Лиске куда больше – все так же мало походил на шпиона. Он заговорил с ней по-лотарингски, и этот язык звучал в его устах так же естественно, как и не менее дюжины других. В то же время все в нем напоминало о Каледонии: о серо-зеленых склонах ее гор и аккуратных охряных домиках, об испещренных великаньими следами долинах, о руинах замков, отражающихся в соленых озерах, из которых древние чудовища выуживают рыбу при помощи железных лопат. Русалкины слезки – главное богатство тамошних рек, а из тумана в горных ущельях рождаются воины. Лиска любила Каледонию и искренне радовалась встрече с Овчаркой.

Он был красив и некрасив одновременно. Стройный, как тростинка. В Варягии ошибочно полагали, что прозвищем он обязан своей тонкокостности, придававшей ему сходство с борзой. Пепельного цвета волосы топорщились в разные стороны, так что Овчарка постоянно откидывал их со лба, когда говорил. Карие глаза – редкость для уроженца Каледонии – светились такой проницательностью, что это внушало беспокойство. Бесстрашие Овчарки давно вошло в поговорку. Равно как и беспощадность к себе и другим.

– Могу ли я узнать имя алой дамы?

Этот вопрос разочаровал Лиску. Она-то надеялась, что Овчарка ее узнал.

– Селеста Оже. А ваше?

Он улыбнулся. Как видно, был доволен, что правильно угадал ее родной язык.

– Теннант. Орландо.

Лиска удивилась. Она ждала услышать одно из его многочисленных прозвищ.

Хотя кто сказал, что это не прозвище?

– Мадемуазель Оже… – он подставил локоть, – к вашим услугам.

Орландо Теннант так и сиял. Игра ему явно нравилась. Лиска подозревала, что ко всему остальному он относится так же несерьезно. Совсем не то, что Бесшабашный.

– Мадемуазель чем-то обеспокоена?

Лиска как бы невзначай посмотрела в сторону Джекоба, все еще занятого беседой с царем. Фаворитка его величества так и пожирала глазами Кмена.

– Видите ли, – отвечала Лиска Теннанту, – я устала от бестолковой болтовни. Не могу больше обсуждать моду на шляпки.

Борзой рассмеялся:

– Жаль, это моя любимая тема. Но если вам так угодно, я постараюсь подыскать другую.

Лиска уверенно положила ладонь на его руку:

– И где веселее служится шпиону Уилфреда Альбийского, в Москве или Метрагрите?

Лицо Овчарки вытянулось. «Ах, ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе! – говорил его взгляд. – Так не пойдет».

– Служить вообще невесело, – отвечал он.

Ответ Лиске понравился: вполне искренний, он в то же время не открывал всей правды. И в нем не было ни злости, ни угрозы. Хотя тогда, с Синей Бородой, она тоже не почувствовала угрозы. Лиска содрогнулась, но тут же одумалась. Неужели до конца ее дней малейший знак внимания со стороны мужчины будет напоминать ей о том страшном замке? Даже лицо Джекоба навсегда осталось связано с Красной комнатой.

В свете люстр пол мерцал, как замерзшее озеро. Оркестр заиграл польку. Сердце Лиски забилось в ритме веселой музыки.

– Правда ли, что царь сделал своей любовницей дочь крепостного?

– О да. Он велел выстроить дворец для тайных встреч с нею. У девушки чудный голос, но она поет только для его величества. Всех остальных любовниц он держит для вида. Аристократы не должны думать, что царь пренебрегает их дочерьми ради крестьянки.

Отличный танцор, просто отличный! Никогда еще Лиска не получала такого удовольствия от своего человеческого облика.

– А вас устроила бы такая жизнь? Ну… быть любовницей царя, жить в отдельном дверце… это ведь все равно что плен!

– Любовь всегда плен, – вздохнула Лиска.

Слова, самовольно сорвавшиеся с ее губ, прозвучали как выстраданная истина.

– Вот как? – удивился Овчарка. – Интересно, что за этим стоит. Горький опыт?

– Мне не нравится эта тема.

– Touche. Мы уже поговорили о господах, которым служим, о женщинах, которых любим… что вы хотите обсудить со мной еще, мадемуазель?

– Это правда, что Темная Фея скоро прибудет в Москву?

Даже такому опытному шпиону, как Борзой, не хватило самообладания сохранить невозмутимый вид. Правда, если он и сбился с ритма, то лишь на пару мгновений.

– Сожалею, но мне об этом известно немногим больше, чем царским секретным службам. – Овчарка наклонился к самому ее уху и продолжил шепотом: – Ответ на этот вопрос я обещал телеграфировать Уилфреду Моржу самое позднее через неделю. Вы узнаете его раньше, обещаю.

Лиска рассмеялась. Как бы то ни было, рядом с ним ей сразу полегчало.

Это всего лишь танец, Лиска. У тебя закружилась голова.

Она продолжала спрашивать, чтобы Овчарка чего доброго не подумал, что Темная Фея интересует ее больше всего остального. «Какое сокровище в магических запасниках царя самое ценное?» «Правда ли, что у него есть крылатый конь?» «Правда ли, что царь сослал в Якутию сводного брата, потому что тот хотел заполучить его трон?»

Они танцевали и танцевали. И Борзой рассказал Лиске о Железном волке и ковре-самолете и описал ледяной дворец в Якутии, который Николай III велел выстроить для своего брата. Он вспомнил, как неделю назад под ногами москвичей вдруг содрогнулась земля и царь повелел искать в подземельях драконов, но там ничего не нашли, кроме крыс и сконструированной анархистами бомбы.

На последней фразе Лиска уловила в его голосе нотку разочарования.

Когда музыканты отложили инструменты, в зале стало непривычно тихо и неуютно. Лиска почувствовала себя одинокой, когда Борзой убрал руку с ее талии.

– Три дня, – говорил он. – Дайте мне три дня. В конце концов, я не спрашиваю, почему вам это так интересно.

Стоило Орландо Теннанту коснуться губами лискиной щеки, как признак Синей Бороды снова встал у нее перед глазами. Но она тут же отогнала его – назад, в Красную комнату, в прошлое.

– Смотрите-ка, Орландо Теннант! – Джекоб появился так неожиданно, что Лиска вздрогнула. – Или тебе прискучило жаркое солнце Метрагрита?

– Джекоб? – То есть его Овчарка все-таки вспомнил. Он наморщил лоб и с головы до ног оглядел Лиску. – Но это невозможно!

– Знаю, знаю… – закивал Джекоб. – Она по-прежнему слишком часто надевает шкуру. Скажи ей, может, хоть тебя послушает.

Лиска недоумевала, как ей истолковать взгляд Орландо. Одно было ясно: обличий у этого человека было гораздо больше, чем у нее. И за каждым стояла жизнь и целый мир с множеством людей.

– Боюсь, это не так просто, – ответил Орландо. – Извини, что держу ее так долго. Если бы я только знал, что это девушка Джекоба Бесшабашного…

– О нет, – перебил его Джекоб. – Лиска сама по себе.

Забота, нежность… что-то еще было в этом голосе. Боль, раскаяние, страх… Иди и будь свободна. Ты свободна, Лиска. Избавь меня от этого, я не хочу причинять тебе боль.

Музыканты снова взяли в руки инструменты. Царь поднялся, чтобы покинуть зал. Толпа расступилась перед ним, точно стая птиц перед ястребом, и оркестр заиграл гимн Варягии. Проходя мимо Джекоба, его величество кивнул ему, как старому знакомому.

Николай III был выше большинства своих офицеров, с вьющимися темными волосами и профилем, которому позавидовал бы и изображенный на гербе его страны двуглавый орел. Публика провожала его восторженными взглядами. «Он сделает Варягию великой!» «Он напомнит варяжскому дворянству, где его корни», «Он примирит сословия и даст свободу крестьянам».

За весь вечер Лиска не слышала ни одного худого слова в адрес царя. Хотя с другой стороны, это был его бал и его дворец.

Следом за Николаем III вышло не меньше дюжины офицеров его лейб-гвардии и Кмен. Хентцау с гоилами присоединились к ним уже возле двери.

– То есть союз дело решенное… – задумчиво проговорил Джекоб. – Твоему королю не понравится такой поворот.

– Еще бы, – отозвался Орландо. – Они ведь приготовили царю сюрприз. Поценней сувенирных мечей, которыми одаривали его до сих пор. Но это страшная тайна. Ты-то чего здесь ищешь? Жар-птицу, молодильные яблоки или череп с частокола Бабы-яги? А может, ты явился в Москву ради своей спутницы? – Орландо промолчал и продолжил, не дождавшись ответа: – Не думаю, что Темная Фея уж очень сюда торопится. – Он нагнулся к самому уху Лиски: – Может, хоть это задержит вас в Москве.

С этими словами Орландо Теннант оставил их и быстро смешался с толпой.

Там, где ступала ее нога, в остролистной траве распускались цветы. Ее ласкали струи дождя, листья шептали ее имя, но она ничего не чувствовала, кроме уз, ставших петлей после прибытия Кмена в Варягию.

Он совсем близко.

Зачем он здесь? Сколько можно себе лгать! Чего уж проще – приказать Хитире повернуть на Москву. Но стыд огнем жег ей глаза, заглушая даже гнев.

Поезжай дальше! Дождь насквозь промочил ей платье и волосы. Словно весь мир был готов превратиться в озеро, из какого она когда-то появилась на свет. Прочь, прочь от него… Почему же вместо этого она стоит посреди степи, под хмурым, чужим небом, и гадает, что думает о ней сейчас Кмен?.. Скучает ли? Или правда считает ее детоубийцей?

Он ведь так близко.

– Надо трогаться. – Доннерсмарк утирал с лица дождевые капли. – У меня такое чувство, что нас преследуют.

Преследуют. Тоже новость! Слезы Феи из стекла и нефрита, к чему такое расточительство? Стоит ли его Кмен, от которого она бежит?

Сестры никогда не понимали, что она хочет свободы. От них, от него, от себя самой. Поэтому сейчас она сядет в карету. Юноше, который следует за ней по пятам, она является в снах с тех самых пор, как он снова обрел способность думать. Он поможет ей освободиться. Он должен настигнуть ее и сделает это. Что же касается его сопровождения… Фее смутно виделись два прозрачных силуэта – едва заметные рядом с темной фигурой гоила. Она знала, кто их послал, хотя до сих пор ни ей, ни ее сестрам не доводилось встречаться с эльфами. Много лет тому назад Фея на ткнулась на серебряную ольху возле замка, где провела ночь с Кменом. Дело было зимой, и деревце стояло в снегу, однако под ним было душно, как в самую жаркую летнюю ночь. В ветвях ей слышались голоса. Ольха понравилась Фее, как и все, что внушало ужас ее сестрам.

И все-таки что привело Кмена на Восток?

Конечно же, он здесь не ради нее. А если даже и так, он ни за что в этом себе не признается.

Доннерсмарк не скрывал нетерпения, но она стояла. Словно хотела почувствовать гоила сердцем, которого у нее не было. Разве не было? Кмен дал ей его. Оно билось в ее груди, когда он был рядом.

Уже стемнело, когда Фея наконец села в карету. Хитира пустил лошадей вскачь, и невидимая нить, связующая ее с Кменом, натянулась как струна, вздыхала и пела.

И не ради серебра, золота и нефрита торопила Темная Фея своего мертвого кучера.

Она бежала.

С бала вернулись незадолго до полуночи.

Барятинский уехал к лотарингскому послу играть в карты, а Джекоб никак не мог уснуть, лежа на музыкальной кровати, вывезенной, конечно же, из Суомы. Но даже дивной мелодии, которую наигрывали ее резные столбики, было не под силу разогнать его тревожные мысли. Фея на балу так и не появилась. Ни ее следов, ни Уилла до сих пор обнаружить не удалось. Данбар тоже не давал о себе знать, а царь обещал определиться с первым заданием в течение ближайших двух дней. Значит, снова ждать. Джекоб никогда не умел этого делать. Лучше ему было, как Лиске, танцевать до упаду. С ней…

Летом ночи в Варягии коротки. Когда уже занималось утро, Джекоб сдался и надел походную одежду. Она стала смотреться ненамного пристойнее, после того как прислуга Барятинского выстирала и залатала ее. Даже жилет, подаренный бывшей императрицей Аустрии. Джекоб тщательно выбирал себе портных. Лиска вечно подтрунивала над этой его слабостью. Сам он объяснял ее необходимостью постоянно переодеваться при переходе из одного мира в другой, но оба они понимали, что дело не только в этом.

Из жилетного кармана выпала прямоугольная карточка.

Разжечь ревность – самый верный способ лишить рассудка. Может, стоило все-таки последовать совету Красной Феи и закопать карточку?

Каждое слово подобно ядовитой стреле. И бесполезно напоминать себе, кто автор этой записки.

Дворец Барятинского дремал чутким предутренним сном, когда Джекоб выскользнул из своей комнаты. В коридорах слышались разве осторожные шаги прислуги. Пришло время ставить перед окнами миски с медом для кикимор да выгонять вениками малы́х, пригревшихся в доме за холодную ночь.

Под дверью Лиски также было тихо. Джекоб хотел с ней поговорить, но будить не решился. Ему пришла в голову одна идея, но он еще сам не понял, чего она стоит.

Джекоб никогда не обращался ни к гадалкам, ни к прорицателям. Он не хотел знать ничего о будущем. Но московские ясновидящие, по слухам, могли рассказать и о настоящем, причем о том, что происходит в любой точке мира. Может, стоит расспросить их об Уилле, пока царь придумывает Джекобу поручение?

В Москве работали прорицательницы из Монголии, Казахстана и Поднебесной, но большинство все же составляли цыганки. «Цыгане – они везде и нигде, – говорила о них Альма. – У них нет ни своей земли, ни своего времени. Оседлые народы их боятся и завидуют их свободе».

Именно поэтому так часто полыхали цыганские таборы.

Запах свежеиспеченных булочек привел Джекоба на господскую кухню. Кухарка – не менее дородная, чем ее барин, – испугалась было при виде заблудившегося гостя, однако, придя в себя, налила ему чая из самовара и поставила полную миску каши, приправленной корицей.

– За скотобойнями, – сказала она в ответ на его вопрос, кивком указав направление. – Только ерунда все это. Правду они говорят только своим.

Тем не менее даже царь обращался к цыганкам.

Джекоб пустился в путь еще засветло. На тротуаре возле ворот барятинского особняка вповалку лежали нищие. Дворники, убиравшие с мостовых лошадиный помет, да несколько пьяных офицеров – вот все, кто встретился ему на улицах. Гоила он заметил случайно, оглянувшись на стеклянную витрину одной из лавок.

Стоило Джекобу обернуться, как его преследователь исчез. Но уже на следующем повороте Джекоб снова увидел его краем глаза. Кожа из лунного камня, под цвет человеческой. Такие гоилы чаще всего служили шпионами.

Джекоб остановился возле мастерской скорняка. Выставленная в витрине лисья шкура вызвала у него приступ отвращения.

Он решил было не обращать на гоила внимания – ну узнает Хентцау, что Джекоб Бесшабашный ходит к гадалкам, и что с того? Нет, так нельзя: вдруг гоил выведает, о чем он спрашивал…

Оставалось плутать по улицам – только так можно оторваться от севшего на хвост преследователя. Гоил оказался опытным шпионом, но и Джекоб был не лыком шит.

Нищие к этому часу уже успели выйти на промысел.

Ступени перед входом в главный собор – красивейшую церковь Москвы в самом центре города – так и кишели мужчинами, женщинами и детьми, добывавшими пропитание, взывая к совести и состраданию сограждан.

Некоторые из них пытались смягчить сердца прохожих при помощи музыкальных инструментов, другие обнажали шрамы и язвы. Калеки, прокаженные, инвалиды всевозможных войн – выходцы из самых разных краев Варягии. Только на первый взгляд могло показаться, что беда уравняла их всех. Иерархия в мире московских нищих была построже, чем при царском дворе. Имелись здесь и свои князья, и крепостные, и придворные, случались мятежи и заговоры.

Пока ручные обезьяны и дети хватали Джекоба за ноги, гоил внизу отворачивался от навязчивой прокаженной. Джекоб усмехнулся: «Ты еще не знаешь, каково иметь дело с Бесшабашным» – и полез в карман куртки, где звенела мелочь, оставшаяся после продажи Лискиного кольца.

Джекоб не стал дожидаться, пока на него обратит внимание нищенская «элита» на верхних ступеньках церкви. Поддержка «черни» – вот что ему было нужно. Он бросил перед собой горсть монет – и ковер грязных тел под ногами превратился в бушующее море. Гоил растерянно топтался у подножия лестницы. Джекобу стало почти жаль его. Представить только, что сделает Хентцау со шпионом, отступившим перед толпой попрошаек!

Значит, между заброшенным монастырем и скотобойнями… Цыгане выбрали для стоянки не самое веселое место, но яркие, как рушник Бабы-яги, палатки радовали глаз. Между ними, под заунывные звуки аккордеона и гитары, щипали траву забавные мохнатые лошадки. Странствующий народ издревле зарабатывал себе пропитание музыкой. Сам царь не гнушался завтракать под цыганскую гитару.

У разукрашенной повозки спал, развалившись, медведь, кольцо в носу было знаком его рабства. Куры клевали червячков возле палаток. Кот следил за игрой двух собак единственным глазом, цветом похожим на янтарь. Джекоб словно переместился на много веков назад.

Мужчина, которого Бесшабашный спросил о гадалках, задумчиво подбрасывал на ладони бородатого дупляка. Он указал на группу палаток, стоявших обособленно возле самой стены заброшенного монастыря. Ходили слухи, что тамошние монахи поклонялись дьяволу. Джекобу на ум сразу пришли ольховые эльфы, но он запретил себе думать о них. Карточку Игрока он не доставал с тех самых пор, как тот попытался разжечь в нем ревность.

Найди себе кого-нибудь… Разве не сам он говорил ей это? Отчего же не Овчарка?

Потому что он недостаточно хорош для нее.

И никто не будет достаточно хорош, Джекоб.

В первой палатке сидела похожая на мумию старуха. При появлении Джекоба она сплюнула три раза и, крикнув беззубым ртом по-варяжски: «Серебро!» – вытолкнула его вон.

Женщина из второй палатки вернула ему деньги, как только увидела в стеклянном шаре черных мотыльков. Означало ли это, что Уилл уже нашел Фею? Ответа на этот вопрос Джекоб так и не получил.

В последней палатке никого не было. Джекоб уже собирался уйти, как вдруг из-за цветного полога появилась молодая женщина в странном платье, не то монгольском, не то аннамитском. Наброшенное на иссиня-черные волосы покрывало – очевидно, из Прамбанана – украшал узор как на крыле тропической бабочки.

– Обычно желающие погадать приходят ночью. – Она застенчиво улыбнулась, задергивая за Джекобом входной полог. – Хрустальные шары цыганок лучше видят в темноте.

Сама она обходилась без шара – ей хватало собственного третьего глаза над переносицей. Третий глаз сохранился у некоторых видов нимф, встречались его обладатели и среди людоедов, однако высокие скулы и почти прозрачные веки прорицательницы выдавали в ней дочь бамбукового народа.

– Чего ты хочешь?

Она прикрыла лоб покрывалом – привычный жест, вероятно усвоенный с детства. Третий глаз у всех народов считался недобрым знаком.

– Я ищу своего брата. Он пропал. Может, хоть ты поможешь мне его найти?

Джекоб достал фотографию Уилла. Когда-то она была цветная, но так потерлась и измялась, что выглядела как сепия, какие только и знал этот мир. Поэтому ни у кого не вызывала подозрений.

Бамбуковая девушка посмотрела на снимок и тут же вернула его Уиллу.

Она зажмурилась, в то время как глаз над переносицей, наоборот, расширился и заблестел, Джекоб видел это даже сквозь покрывало. Снаружи заржала лошадь, заплакал ребенок. Внезапно прорицательница стала задыхаться.

– Он… он обманул его… сказал, что вернет все как было… о, он хитрый…

– Что вернет? – Джекоб схватил ее за руку, маленькую, как у ребенка. – Ты видишь, где он? Он один?

Она затрясла головой.

– Гоил с ним?

Но женщина ничего не слышала.

– Они из стекла и серебра, – шептала она, – а внутри пустые, хоть лиц у них и много. – А у него кожа из камня. И он убьет ее, она всегда знала это.

Гадалка упала на колени и прижала лоб к полу. Джекоб опустился рядом, но все равно не мог понять, что она бормочет. Он впервые слышал этот язык. Женщина закачалась из стороны в сторону и затянула песню. Казалось, она пела во сне.

В это время полог откинулся, и на пороге возник цыган, который упражнялся в жонглировании дупляками.

– Так она может сидеть часами, – кивнул он на гадалку. – Надеюсь, ты хорошо ей заплатил?

– Конечно, – соврал Джекоб.

Он вышел из палатки. Снаружи двое мужчин – вероятно, вербовщики из какого-нибудь московского театра – отрабатывали с детьми головокружительный акробатический трюк. Слова прорицательницы не шли у Джекоба из головы. Он обещал вернуть все как было… Что за чушь? Может, цыганка видела не Уилла? Дурацкая была идея с гаданием…

Дети влезли друг на друга, образовав фигуру дракона. Застыв в таком положении, они ожидали реакции публики. Маленькие акробаты не знали, что публика нарочно сдерживает восторг, чтобы меньше платить артистам.

«Они из серебра и стекла…» Ну, хорошо. И плохо одновременно. Во всяком случае, это объясняет внезапное исчезновение Семнадцатого и Шестнадцатой. «У него кожа из камня» – вот что напугало Джекоба больше всего. Что видела эта женщина, настоящее или прошлое?

Нет, такое просто невозможно. Джекоб ведь едва не отдал жизнь за то, чтобы Уилл снова стал человеком. Неужели все напрасно?

Значит, ты мертв, Джекоб.

Жонглер дупляками все еще стоял возле палатки прорицательницы. По его лицу было видно, что больше он никого к ней не пустит.

Игрок прав. Кого интересует, убьет ли Уилл Темную Фею?

В конце концов, она заслужила это. А если снова сделала Уилла гоилом, Джекоб собственноручно уничтожит ее и ее сестер.

«У него кожа из камня».

Джекобу, как никогда раньше, хотелось поговорить с Лиской. Никто лучше ее не поможет ему разобраться в собственных мыслях, никто не может дать лучшего совета. Обратный путь до особняка Барятинского растянулся на целую вечность. Увидев наконец золоченые ворота, Джекоб испытал невиданное облегчение.

Но Лиски в ее комнате не оказалось. Убиравшая постель горничная пробормотала на ломаном варяжском что-то вроде «мадемуазель Оже ушла».

Джекоб не стал допытываться, одна ли была мадемуазель Оже.

Яд.

Вернувшись в свою комнату, Джекоб стал смотреть в окно. Во дворе хлопотали слуги. Ему захотелось вдруг поменяться местами с мальчиком, чистившим на конюшне лошадей, или с одним из посыльных князя, для которых не было дела важнее, чем доставить письмо. Он никогда не жил нормальной человеческой жизнью, с ежедневной рутиной, день за днем повторяющейся работой. День за днем, Джекоб? Неделя за неделей, год за годом. Что ж, тоже неплохо. Не знать большей опасности, чем мчащиеся по улице кареты, не решать вопросов жизни и смерти, не иметь дела с эльфами и феями, не скитаться из мира в мир… только бы Лиска была рядом.

Джекоб решил записать то, что сказала бамбуковая женщина, пока слова были еще свежи в памяти, но тут слуга принес телеграмму.

Увидев имя Данбара, Джекоб сразу повеселел, однако сам текст навел его на тревожные размышления.

Роберт Данбар и перед концом света не забыл бы прочитать газету.

Не уверен, хорошо это или плохо… Вероятно, Игрок мог бы ответить Данбару на мучивший его вопрос, действительно ли Артур Альбийский был сыном ольхового эльфа и феи.

Джекоб отложил листок, на котором успел набросать слова бамбуковой прорицательницы, и стал писать ответ:

Ищи дальше. Боюсь, мы еще встретимся с серебряными, когда найдем Уилла. Мне нужны их уязвимые места, слабости. Действует ли азотная кислота на живое стекло? Хотя, по мне, колдовство будет вернее химии. О Темной никаких известий, но ее сестра пыталась меня завербовать. К черту этих бессмертных. Джекоб.

Все предельно ясно. И незачем прибегать к симпатическим чернилам.

Джекоб отдал бумажку с текстом мальчику-посыльному и решил утопить тоску в вине щедрого хозяина. Спустя некоторое время он вдруг осознал, что вовсе не зеркалики – причина его беспокойства. Это ревность корчила ему рожи со дна бокала.

Отвлечься от мрачных мыслей помогли подоспевшие Ханута с Сильвеном. Щедро пересыпая свой рассказ изощреннейшими проклятиями, канадец поведал об их визите к протезисту, которого так расхваливал Барятинский. Идея познакомиться с этим человеком, без сомнения, принадлежала Сильвену. Ханута то и дело прерывал его восторги насмешливыми репликами, однако Джекоб видел, что протезы со стальными пальцами не на шутку впечатлили старого охотника. Но лишь только Сильвен заговорил о ценах, огонь в глазах Хануты погас, и он снова превратился в старого, больного человека из затхлой каморки в Шванштайне. Джекоб невольно схватился за кошель, хотя прекрасно знал, что его содержимого и на стальной палец вряд ли хватит. Чтобы хоть как-то поддержать старика, он сообщил ему, что на следующий день их примет царь.

– Я рассчитываю на аванс, – намекнул Джекоб.

Аванс за что? Об этом он не имел ни малейшего понятия, но лицо Хануты сразу просветлело, и Сильвен пустился в обсуждение планов предстоящей охоты.

Лиска подошла только через два часа. С первого взгляда на нее Джекоб понял, с кем она коротала время. Борзой показывал ей золотые церкви, Драконьи ворота и коней, в мгновение ока переносящих царских курьеров в Якутию или Поднебесную. Захлебываясь, Лиска рассказывала о поющих караваях, которые выпекают возле кремлевской стены. Никогда после Синей Бороды она не выглядела такой беззаботной.

Ревность грызла его, словно болезнь. Этого эльф и добивается, Джекоб.

Но никакие доводы разума не помогали. Когда он сказал, что назавтра приглашен ознакомиться с сокровищами царской кунсткамеры, Лиска посмотрела странным, отсутствующим взглядом, словно мыслями все еще оставалась там, с Овчаркой.

– Орландо должен кое с кем встретиться завтра, – сказала она. – Надеется разузнать о Фее. Он просил меня составить ему компанию.

Орландо. Как она произнесла это имя! Что с тобой, Джекоб? Ты просто свихнулся от ревности.

Он ведь даже не успел пригласить ее с собой. Что ему теперь делать в царских сокровищницах одному?

Но она такая счастливая… Почему бы и нет? Борзой ничего не должен ольховому эльфу.

Джекоб протянул Лиске телеграмму от Данбара, а потом, как бы между прочим, рассказал о бамбуковой женщине. Но так и не задал тот вопрос, что вертелся у него на языке.

Ольховый эльф прав, и это самое страшное.

Но Лиска по-прежнему выглядела счастливой.

– С каких это пор ты веришь гадалкам? – Она вглядывалась в его лицо, как всегда, когда подозревала, что он что-то от нее скрывает.

А чего он, собственно, ожидал после того, что наговорил ей тогда, в Шванштайне? Чему удивляться? Разве тому, что все произошло слишком быстро. Черт. Он не проживет без нее и пары недель.

Самое время привыкать, Джекоб.

– Даже если она права, Уилл жив, – сказала Лиска.

– Да, но если он снова…

Он не договорил, но Лиска все поняла. Она взяла его за руку. И Джекоб не отпрянул, как раньше, – не смог себя заставить. Слишком уж хорошо ему было.

– Помнишь, что говорила Альма о предсказаниях? Их мало кто понимает, потому что будущее говорит на своем языке.

Орландо. Завтра. Только представить себе… Прекрати, Джекоб.

– И она видела при нем гоила? – спросила Лиска.

– Об этом она не сказала.

В любом случае Бастард не может снова сделать его нефритовым. Лучше мести не придумать, но с некоторых пор это не работает. У него каменная кожа. Нет, теперь только Темная Фея способна вернуть ее Уиллу.

За эти несколько месяцев Уилл, должно быть, забыл, каково это, быть нефритовым гоилом.

За несколько месяцев? И как часто ты с ним виделся за это время, Джекоб? Что, если Уилл сейчас сам не хочет, чтобы ты его нашел? Как не хотел тогда…

– Ты устал, – заметила Лиска. – Почему бы тебе не вздремнуть?

Голос звучал спокойно. Ей нравилось здесь, в Москве. Даже если мыслями она была с другим.

Человеческий кинжал с перламутровой рукояткой. Его брат нашел такой в пещере, где они возводили каменный город. Да… Этот кинжал стал первой вещью, которую Кмен возжелал всем сердцем. В конце концов он украл его у брата. За это Скала отломил ему два пальца. Четыре года спустя Кмен убил его на поединке и закопал вместе с кинжалом. Отломанные пальцы до сих пор болят в сырую погоду.

То, чего мы желаем…

Дворец, куда привел его царь, оказался полон таких вещиц. На вкус гоила, помещение было оформлено аляповато: слишком много золота и картин, перегруженных фигурами человеческих богов и героев. Но искусство мастеров поражало. Кмен и сам удивлялся, откуда в нем слабость к этой человеческой чепухе…

Если ножки кровати сделаны в форме львиных лап, от этого на ней не спится слаще. Князья Ониксы держали во дворце черных львов. Последнего убийцу, подосланного Ониксами, Кмен велел отдать львам на съедение.

Ну и конечно, зеркала. Как людям без них? Едва ли не с каждой стены смотрело на Кмена его собственное отражение. Первое время ему нравилось себя разглядывать. Каменное лицо не выражало ни гнева, ни любви, которыми он так легко воспламенялся, ни решительности, ни гордости, свойственной всем изгоям. Ведь гоилы – народ-изгой. Каждый из них с детства привыкает к унижениям, как к подземному жару.

Кмен отвернулся от зеркала.

Неужели она так и не приедет?

Плеснув в стакан воды, он поймал себя на желании увидеть в ней лицо Феи. Он любил ее сильнее всего на свете и предал, променяв на то, к чему так стремился: на власть, трон враждебного государства и сына с человеческой кожей. Все это оказалось нужнее любви. Любовь сделала его трусом, она размягчила и ранила его сердце.

Охранник доложил о прибытии Хентцау. Кмен поставил у дверей гоильских солдат только ради того, чтобы успокоить яшмового пса, которому везде мерещились шпионы Ониксов.

По лицу Хентцау, как всегда, было невозможно определить, с какими вестями он явился. Хотя в последнее время он приносил королю только хорошие новости. Северные мятежники готовы к дальнейшим компромиссам; человекогоилы возвращаются к армию; Уилфред Альбийский тяжело болен, и это ставит под угрозу союз Альбиона и Лотарингии; среди Ониксов царит раздор и смятение, вот уже троих своих князей они объявили гоильскими королями.

Однако на этот раз новости Хентцау были другого рода.

– Есть сведения, что дядя Амалии передал вашего сына посланцу Терезии.

То есть? Терезию Аустрийскую держали под землей, на глубине больше двух миль. Выходит, не напрасно Хентцау подозревал, что ей каким-то образом удается поддерживать связь с внешним миром?

– Что за посланец?

– Мы не можем выйти на его след.

Даже о самых неприятных вещах Хентцау умел доложить обстоятельно и по делу. Кмен ценил это качество.

Принц Лунного Камня был его пятый ребенок и единственный, кто по-настоящему завоевал отцовское сердце. Кмен догадывался почему. Это был ее сын в той же мере, что и его. Он объявил официально, что не считает ее убийцей, но мальчика это не вернуло.

– Что значит «не можем»? – переспросил он Хентцау. – Раньше ты, как никто, умел разговорить задержанных.

Хентцау выпрямил спину. Как она болела, было видно даже по его каменному лицу. На теле яшмового пса не осталось ни одного здорового мес та – и все ради короля. Или нет, скорее ради старого друга. Кмен знал наверняка: не короне он обязан преданностью Хентцау, а их общему прошлому. В отплату он хотел подарить яшмовому гоилу вторую молодость и просил об этом Ниоми. Она отвечала, что не знает такого колдовства, но Кмен почти не сомневался: это ложь.

– Они не скажут того, чего не знают. – В голосе Хентцау послышалось раздражение, и Кмен пожалел, что обидел его. – Трое из бывших карликов Терезии имели дело с мальчиком. Двоих мы нашли, но третий исчез бесследно. Подозреваю, что это Оберон, ее старый слуга. Не думаю, что двое других чем-то нам помогут. Никто, включая дядю Амалии, не знает, куда Оберон дел принца.

Кмен почувствовал, как в нем поднимается волна гнева. Сколько раз это лишало его рассудка, сводило на нет всю его расчетливость. Король отвернулся к окну, чтобы Хентцау не видел его лица. Что его возмущало, коварство Терезии? Скорее, собственное легкомыслие. Амалия готова на все, чтобы убрать с дороги Фею, он должен был это предвидеть. Она ненавидела ее не меньше, чем боялась. Но сделать собственного ребенка орудием мести – такого он не ожидал даже от нее. Кмен женился на дочери врага и пригрел на груди змею.

Во дворе под окном маршировали царские войска. Теперь это его союзники. Кмен еще утром подписал договоры.

Варягия – могущественная страна на Востоке. Заключив с ней союз, король основательно насолил Альбиону. Правда, Кмену пришлось расстаться со своим лучшим инженером, который проектировал самолеты и подземные поезда. Но, к счастью, гоилы многому успели научиться у Джона Бесшабашного, прежде чем он бежал в Альбион и стал Джоном Брюнелем.

– Разве вы не спрашивали Терезию Аустрийскую о том, где мой сын?

– Конечно. – Хентцау прокашлялся. – Она утверждает, что не имеет никакого отношения к этому похищению. Опасаясь более серьезного допроса, она уже сказала, что не знает о местонахождении принца. Терезия ведь не глупа.

– Но она знает, что ее дочери грозит расстрел, если принц не вернется?

– Да. Она велела передать, что вы чудовище.

Чудовище. В устах Терезии это звучало почти как комплимент. «Расстреляй их обеих, – нашептывал ему гнев. – Сделай из них чучела и выстави на всеобщее обозрение. Так люди поступали с твоими предками».

Но Кмен знал, что победы ему приносит не гнев, а умение его укрощать.

– Распусти слухи, что мы напали на след карлика, – велел он Хентцау. – И объясни Амалии, что за игру ведет ее мать.

Хентцау прижал кулак к груди. Приказ расстрелять обеих женщин обрадовал бы его куда больше, но яшмовый пес понимал, что это означало бы смертный приговор принцу. К сожалению, Терезия тоже это знала.

– Вашему величеству следует вернуться в Виенну, – продолжал Хентцау. – Не исключено, что в Альбионе скоро сменится король. Человекогоилы готовы воссоединиться с нашими войсками, еще двое их вождей сели за стол переговоров. Анархисты в Лотарингии ждут наших приказаний. Ветер переменился, ваше величество.

«Что бы там ни вытворяла ваша бывшая возлюбленная», – мысленно добавил Хентцау, и Кмен прочитал эту фразу на его лице.

Он оглядел московские крыши. Почему же она до сих пор не объявилась? Неужели потому, что он здесь?

Кмен вдруг почувствовал на сердце такую тяжесть, словно потерял нечто куда более важное, чем марширующие во дворе солдаты или сын, появившийся на свет только благодаря ей. Что же это могло быть?

Он знал, но больше всего на свете боялся себе в этом признаться.

Все дальше и дальше, куда укажут.

Неррону не впервой было идти по следу, однако полагаться на чужие глаза он не привык.

И если бы на глаза! Уилл Бесшабашный даже не смотрел на землю. Да и что могло остаться от следов после стольких дней проливного дождя, который и не думал стихать. Фея все смыла его холодными струями. Ничего не осталось ни на земле, ни на мокрой траве, походившей в этой стране на жесткую щетину. Но укрыться от юноши, которого она сама к себе привязала, даже ей оказалось не под силу.

Когда бы не редкие деревеньки да мелькавшие время от времени на горизонте силуэты церквей, можно было бы подумать, что эта земля безраздельно принадлежит зверям. Они попадались на каждом шагу – косули и дикие кабаны, бобры и куницы, зайцы, змеи и жабы. Как будто Фея поручила им сбивать с толку погоню. Сами преследователи в отличие от нее оставляли заметный след, и запах его был, похоже, вкусным. Иначе откуда бы взялись эти стаи волков, черных медведей и под конец даже гигантского роста людоед, ошибочно посчитавший Бесшабашного-младшего легкой добычей. Стеклянные големы не дремали и действовали так бесшумно, что Щенок не успевал ничего заметить. У Неррона сердце кровью обливалось при виде брошенного в варяжской тайге серебра. Кое-что Семнадцатый, следуя совету Бастарда, правда, убирал в сумку. Остальное Неррон прятал, отмечая места на карте. Серебряный клад всегда пригодится. Один только медведь, не говоря о людоеде, стоил целое состояние.

Засунув руку в застывшую пасть волка, Неррон почувствовал дыхание. Даже посеребренные, жертвы големов жили. Интересно, как долго?

Один раз Уилл едва не увидел зеркаликов. Семнадцатый повел себя крайне легкомысленно: кора уже пробивалась повсюду на его теле, и он забыл о камуфляжной магии, сдирая ее с рук. Хорошо, что Неррон вовремя отвлек Щенка, напугав его лошадь. Бастарду нравилось держать Уилла в неведении – это создавало иллюзию, будто все идет по плану Неррона. Но общество Щенка нравилось гоилу все больше, и это не могло его не тревожить.

Бастард привык считать себя волком-одиночкой. Он еще кое-как терпел в спутниках Водяного, но и от того был рад в конце концов избавиться. Меньше всего Бастард мечтал о попутчике, который останавливает лошадь, чтобы послушать трель соловья, и считает злодейством стрелять в оленя, когда тот на тебя смотрит. Но самое смешное, что он привык к Щенку. Быть может, Неррона тронул интерес Бесшабашного-младшего к истории гоилов. Во всяком случае, Бастарду доставляло удовольствие часами рассказывать юноше о заброшенных городах или забытых войнах, о заселении Пещер Смерти или экспедиции к Безбрежному озеру. Никто другой на памяти Неррона не слушал так подолгу. Иногда Бастарду даже хотелось показать Щенку все то, о чем он ему говорил.

Он сам не понимал, что с ним случилось. Может, все из-за той скудной пищи, дождей и холодов? А может, он подцепил какой-нибудь человеческий вирус? Черт…

Уилл оглянулся, словно услышал его мысленное проклятие. Да, Бастард посылает тебя к черту, Щенок. И он продаст тебя. Он украдет, предаст – это у него в природе. Волк не станет вегетарианцем ради ягненка.

Неррон загадочно улыбнулся, и этот белокурый принц улыбнулся в ответ. Или нет, не принц – в сказках так выглядят скорее невыносимо честные пастухи, которым, вопреки их глупости, достаются в жены принцессы. Ох уж эта сладкая невинность, заставляющая желудок Неррона выворачиваться наизнанку! Но капля камень долбит, и в сердце гоила Щенку удалось пробить маленькое пятнышко, размером с монетку, такое же мягкое, как его улиточья кожа. Все благодаря его бесконечным вопросам. Когда Неррон в первый раз увидел человека? В каком возрасте гоилы впервые выходят на поверхность? Казалось, и сам Щенок кое-что начинает припоминать – о Королевской крепости, аллее Мертвых, Сторожевом мосте. Рассказывая, Неррон будто возвращался домой, под землю, и пускался в описание того, чего Бесшабашный-младший никак не мог видеть: живых сталактитов, зеркальных пещер, голубых лугов… Щенок слушал с открытым ртом, как ребенок.

Забавно. И опасно.

– Слишком много болтаешь. Мы спешим, или ты забыл? – шипел ему по ночам Семнадцатый. И прямо-таки корчился от злобы.

Нет, Неррон ничего не забыл. Конечно, серебряным не терпится со всем этим покончить, вон как обросли корой.

Но и Неррон дорожил своим каменным сердцем. Чтобы чувствовать себя живым, ему нужна была боль. Унижения, поражения, предательства… это закаляет.

А пятнышко между тем все росло.

Помни о мести, Неррон.

Порхающий по карете мотылек подобен частичке ночи.

Зачем сестры окрашивают их крылья в красный цвет? Черный куда больше подходит душам, выбравшим столь призрачную жизнь ради любви. Фея уже не помнила, кем был тот или этот. Их так много… мужчин, утопившихся в замковом пруду или озере близ деревни ради нее или ее сестер.

Теперь они причиняли боль другим, и это казалось ей справедливым. Справедливым? Раньше она никогда не употребляла этого слова, даже мысленно.

Плоды боли, плоды любви…

Зачем ей все-таки понадобился этот младенец? Фея чуть было не прогнала мотылька, принесшего ей на крыльях его изображение. Она и сама несколько дней подряд стояла над его колыбелью, пока нянька спала.

Фея загибала его крохотные пальчики, трогала лоб, чтобы оградить малыша от опасностей своим колдовством. Она сама боялась того, что заставляло ее это делать. Все исчезнет, когда разорвутся узы, связующие ее с его отцом. Или нет?

Фея поймала на руку мотылька и увидела принца.

Здание окружала побеленная известью стена. Между поросших густым лесом холмов протекала речка. Фея услышала удары колокола и детский плач. Отчетливый, как будто ребенок звал ее. Из ворот вышла женщина в черном. Монахиня? Амалия ненавидела церкви и монастыри. Это Терезия, ее мать, даже в гоильских застенках каждое утро стояла на коленях. Она обращалась с Господом, как с одним из своих слуг. «Смотри, я зажгла свечи. Защити же меня, выполни мои желания». Но почему монастырь? Вероятно, Амалия верила, что от Феи остается лужа воды, стоит только ей переступить порог церкви. Какая глупость!

В здании было много окон, но мотылек показал ей то, за которым плакал ребенок. Он лежал на руках юной монахини, почти невидимый в складках ее одежды. Но крохотный кулачок, сжимавший край черной ткани, имел матово-розовый оттенок лунного камня.

До рассвета оставалось еще несколько часов, но Фея велела Хитире остановиться. Она чувствовала этого ребенка как часть себя, и это ее пугало.

Фея вышла из кареты. Эта страна совершенно не походила на ту, которую она видела на крыльях мотылька. Лотарингия? Нет, там монастыри выглядят по-другому.

Что делать? Она все еще держала мотылька между ладонями. Так или иначе, ребенка нужно защитить.

Она отпустила мотылька, поручив ему показать ребенка Кмену. Он любит сына и должен его найти.

Ночь выдалась светлая. Казалось, две полные луны вот-вот готовы опуститься на землю. Фея встретилась глазами с Доннерсмарком. «Он становится сильнее, – говорил его взгляд. – Помоги мне». Но она думала о ребенке, который до сих пор оставался жив только благодаря ей. Что стоило заняться им раньше, вместо того чтобы сидеть сложа руки в стеклянной клетке?

И как ей было объяснить Доннерсмарку, что в этой борьбе бесполезен весь его опыт, как военный, так и жизненный? Хотя он и сам, должно быть, об этом догадывался. Но выражение ужаса смотрелось на лице солдата так странно, придавая ему сходство со зверем, который шевелился у него в груди, что Фею это тронуло.

Она взяла за поводья его лошадь и заглянула ему в глаза.

– Чего ты боишься – забыть, кто ты есть? Что тебе в этих воспоминаниях, кроме боли? Он не отнимет у тебя ни радости, ни силы, ни любви. Ты будешь есть, спать и дышать, как раньше. Правда, он ничего не знает ни о прошлом, ни о будущем. Зато понимает толк в настоящем, поверь.

Доннерсмарк слушал, недоумевая.

– Не оставляй его, – велела Фея Хитире.

Мертвые знают об этом больше живых.

Доннерсмарк смотрел, как она тает в ночном сумраке. Фея хотела побыть одна, чтобы обрести силу, которой все так от нее ждут. Раскинувшаяся перед ней земля так же мало знала о времени, как и она. Даже Фея помолодела здесь и стала такой огромной, что в волосах, вместо снежных хлопьев, белели облака. Ей приходилось колдовать, чтобы оставаться маленькой, под стать миру смертных.

Гоил прятался за афишной тумбой. Джекоб предупреждал, что Хентцау установил за ней слежку. Однако на сей раз шпион был другой, с кожей из бледно-желтого цитрина.

Лиска не спрашивала Джекоба, как он оторвался от топтуна, у нее были свои методы. Пока она ждала у ворот охранника, за спиной нарисовался Сильвен.

– Я с тобой, – прошептал он. – Он там.

И показал в сторону гоила, даже не пытаясь сделать это незаметно. Сильвен вообще ничего не умел делать незаметно. Лиску трогало, что он вызвался ее защищать, однако она плохо представляла себе, чем это может для нее обернуться. Она вообще не привыкла, чтобы ее опекали. Даже Джекоб знал, что она в состоянии позаботиться о себе сама и страшно раздражается, когда у кого-то возникают в этом сомнения.

– Сильвен, – сказала Лиска, – я уже взрослая, и мне не нужен папа.

«А тот, что нужен, давно умер», – мысленно добавила она.

Сильвен задумчиво почесал щетину на подбородке. Темная и колючая, она уже оттеняла его щеки, хотя и часа не прошло с тех пор, как он скреб их бритвой. Курчавая шевелюра делала его похожим на мягкогубого, кареглазого фавна. Впечатление усиливали заостренные уши, не говоря о волчьем аппетите и пристрастии к спиртному.

Сильвен являл собой редкую смесь взрослого мужчины и нежного мальчика, ранимости и силы. Иногда Лиске казалось, что все мужчины время от времени предаются мечтам, как девятилетние дети. Те, кого она любила, так уж точно.

– Прости, это все твои волосы. – Брошенный через улицу мрачный взгляд Сильвена должен был, по-видимому, послужить гоилу предупреждением. – Они напоминают мне о дочке. О рыжей, так-то у меня их три. Tabarnak, разве я не рассказывал? – Он проводил глазами удаляющиеся дрожки, как будто хотел отпустить свои воспоминания вместе с ними.

Лиска поняла: Сильвена что-то мучит. Ему надо выговориться.

Охранник терпеливо дожидался, пока она пройдет в ворота.

– Что случилось, Сильвен?

Он задумчиво посмотрел на костяшки пальцев.

– Не знаю, как и сказать… Ты и Джекоб… вы нашли столько разных волшебных штучек… Нет ли какого-нибудь средства, чтобы вернуть потерянную любовь?

Он старался, чтобы это прозвучало как бы между прочим, но Лиска видела, что́ стоит за его словами – надежда и боль.

Ей хотелось бы ответить утвердительно, но такого средства она припомнить не могла.

– Спроси лучше Хануту, – посоветовала Лиска. – Он знает побольше нас с Джекобом.

Сильвен решительно затряс головой.

– Нет. Мне стыдно. Ханута будет надо мной смеяться.

– Пустяки, – успокоила его Лиска. – В вопросах любви Альберт Ханута серьезен, как никто. Кто знает, может, он немедленно отправится на поиски. Спроси.

Сильвен поднял глаза к окну Хануты. Так он и остался стоять, даже после того, как охранник захлопнул ворота за Лиской.

«Вернуть потерянную любовь…» – мысленно повторила она, пересекая улицу. Интересно, что за любовь не дает покоя Сильвену и каково чувствовать, что ее больше нет?

Такого с ней еще не бывало…

Она оторвалась от гоила за цветочным киоском. Превратилась в лису и убежала, прежде чем он успел что-либо сообразить.

Церковь, возле которой ждал ее Орландо, казалась довольно скромной на фоне золоченых соборов, окружавших царские палаты. Да и сам Овчарка в простой серой куртке выглядел куда неприметнее, чем во фраке. Но взгляд, которым он окинул Лиску, с головой выдавал его профессию. Платье лотарингского покроя, недешевое, но изрядно поношенное… волосы рыжие от природы… кольцо, возможно магическое… в рукаве спрятан нож.

Таким Борзой нравился ей еще больше.

Церковь была деревянной, как и большинство тех, что попадались им на пути в Москву. Подняться на колокольню было нелегко, но открывавшийся сверху вид стоил усилий. Под ногами Лиски до самого горизонта раскинулся черепичный ландшафт, усеянный причудливыми башенками и каменными истуканами. Но не ради всего этого Орландо заставил Лиску преодолеть такое множество ступенек.

На спине примостившегося на столбике балюстрады орла, двуглавого, как и на гербе Варягии, восседал больший, в крохотной шляпке и курточке из оленьей кожи. На первый взгляд от аустрийских дупляков эти человечки отличались лишь цветом волос.

На шее большего вместо амулета висел золотой зуб. Он принял альбийские талеры, однако, судя по лицу Овчарки, тот получил за них не много. Большему нечего было предложить, кроме сплетен: Фея направляется в Москву в образе черной лошади, а может, она уже здесь и порхает по кремлевским палатам в виде мотылька. Она обещала поставить царю армию людей-медведей.

Не успел Орландо опомниться, как дупляк убрался восвояси на своем орле. Маленький плут боялся, и не без оснований, что Борзой потребует свои деньги обратно.

– У меня есть более надежный информатор, – сказал Орландо, жестом подзывая на улице дрожки. – Людмила Ахматова – лучшая шпионка Москвы. Мы договорились встретиться у меня на квартире по другому поводу, но, думаю, имеет смысл расспросить ее и о Фее. Присоединишься или высадить тебя возле Барятинского?

Лиска медлила. Время было раннее, и перспектива клевать носом в четырех стенах под бесконечные дискуссии Хануты и Сильвена о преимуществах картофельной водки перед вином вдохновляла ее мало.

– Присоединюсь, – ответила она, к нескрываемой радости Орландо.

Лиске нравилось его общество, даже слишком. Но когда Борзой распахнул перед ней дрожки, ей припомнилось другое лицо, такое прекрасное, что за его красотой могло спрятаться все зло этого мира. И Лиска отпрянула от дрожек, сама застыдившись своей мнительности. Воспоминания оказались сильнее доводов рассудка. Последний мужчина, провожавший ее к себе домой, наполнил ее страхом графин.

Орландо отпустил кучера взмахом руки.

– Собственно, почему бы нам не пройтись пешком? – предложил он. – Такие погожие дни случаются здесь гораздо реже, чем в Метрагрите.

Лиса посмотрела на него с благодарностью. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова. Мимо мелькали разноцветные дома, церкви, палаты… Молчать рядом с Орландо было легко.

– И как часто ты превращаешься?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Лиска поначалу не поняла, стоит ли отвечать правду. Даже Джекобу она ни разу не призналась, как иногда скучает по звериной шкуре, и ей казалось предательством откровенничать об этом с посторонним. С другой стороны, Лиска чувствовала потребность высказаться, дать выход своей тоске.

– Хотелось бы чаще, – сказала она.

И замерла в ожидании следующих вопросов, обычных в разговоре с оборотнем и исполненных непонимания, страха, нередко даже отвращения и презрения.

Ничего подобного лицо Орландо не выражало.

– Этим невозможно насытиться, ведь так?

Он достал из кармана расческу. На первый взгляд самую обычную, из бивня, за какие платят жизнями слоны и прочие саблезубые. Однако орнамент на рукоятке говорил Лиске о другом: эту штучку вырезала ведьма из человеческой кости.

Орландо провел большим пальцем по мелким зубьям.

– На черном рынке в Дин-Эйдине я отдал за нее свое годовое жалованье. И она очень помогает мне в работе. Но купил я ее не только для работы.

Обыкновенные люди не так часто становились оборотнями. Большинство из них, как и Лиска, скрывали свою двойную натуру. Тех же, кто намеренно ее афишировал, Лиса обычно избегала.

– У тебя это тоже отнимает годы? – спросила она Овчарку.

– Не знаю. Разве птицы старятся быстрее, чем люди или лисы? – Он озорно улыбнулся.

Действительно, Орландо выглядел как мальчишка, хотя и был старше Джекоба. Тот одно время тоже носил с собой ведьмин гребень. Джекоб стащил его в пряничном домике деткоежки и никогда не использовал, пока, за ненадобностью, не обменял на лошадь.

Орландо остановил взгляд на открывшихся в промежутке между домами воротах. Внутренний двор за ними сразу заставил Лиску забыть, что она находится в городе. Между овощными грядками и конюшнями рос старый бук, чья крона загораживала выходившие во двор окна дома. Орландо опасливо огляделся и провел расческой по пепельным волосам, потом снял куртку и закатал рукав рубахи. Перья пробивались на коже, словно трава весной. Лиска потрогала одно у основания.

– Это больно?

– Да.

Они были серыми, как свет зимнего солнца.

– Дикий гусь, – прошептала Лиска.

– Гусак, – насмешливо уточнил Орландо.

Он выдернул одно перышко, и оно упало к его ногам. Потом еще и еще… будто кошка только что позавтракала на мостовой своей добычей.

Или лисица.

Орландо прикрыл рукавом покрасневшую кожу.

– Надеюсь, в следующий раз ты вспомнишь обо мне, прежде чем решишь полакомиться гусятиной?

– Но почему не ворон? – Лиска задумчиво подобрала с земли перо.

– Не хотелось выклевывать глаза повешенным. Человек, который продал мне расческу, уверял, что я сам смогу выбрать птицу. В детстве я очень любил сказку про мальчика, который превратился в дикого гуся.

Лиска одобрила его выбор и навсегда вычеркнула гусятину из своего звериного меню.

Орландо застегнул куртку и спрятал расческу в карман.

– А у тебя это так же легко получается?

Лиска замялась. До сих пор эта сторона ее жизни оставалась для других тайной, но Орландо понимал все.

– С каждым разом все труднее, – ответила она.

Времена, когда превращение происходило как бы само собой, давно канули в прошлое.

Доходный дом, где жил Орландо, был светло-зеленого цвета, модного нынче в Москве. Высокие окна, каменные фризы и кованые балконы напомнили Лиске особняки Лютеции, разве штукатурка облупилась от дождей.

– Суди сама, сколько мне платит король Альбиона, – сказал Орландо. – На дворец, правда, не хватает, но и тут неплохо – нет кикимор, что в Москве редкость. Я их терпеть не могу, хотя и знаю, что от них есть польза. В соседнем доме тем, кто забывает поить их молоком, они подбрасывают под дверь дохлых кошек.

Проходившая мимо пожилая женщина внимательно оглядела Орландо и Лиску. Вероятно, вспомнила молодость. Интересно, что она себе вообразила?

А что вообразила себе ты, Лиска?

В нише рядом с входной дверью стояла раскрашенная гипсовая скульптура. У ее ног лежали цветы.

– Василиса Премудрая, – объяснил Орландо. – Видишь миску рядом с букетом? Там соленая вода. Василиса – дочь морского царя и хранительница многих московских домов.

Орландо присовокупил к цветам гусиное перышко и отпер дверь. Рука, сжавшая ладонь Лисы, была горячей. Может, хоть она навсегда сотрет с Лискиной кожи прикосновения Синей Бороды или заставит Лиску разлюбить другого? Цветам забудкам последнее удалось быстро.

Стайка дупляков-малых прошмыгнула под лестницу. В палатах Барятинского эти плуты воровали по утрам из столовой сахар.

Апартаменты Орландо располагались на третьем этаже. Обстановка была скудной, словно жилец боялся, что вещи расскажут о нем лишнее. Серые, как гусиные перья, стены. Простой письменный стол возле высокого окна. Три стула, диван и буфет с самоваром. После роскоши барятинских интерьеров Лиске пришлась по сердцу эта скромность. Два других окна стояли открытыми. Лиса почувствовала запах леса, пробивавшийся сквозь спертый городской воздух, и ее потянуло наружу. Но Селеста хотела остаться.

После Синей Бороды Лиска пыталась водить знакомство с другими мужчинами, когда Джекоб подолгу пропадал в разъездах. Так она подружилась с сыном лесоторговца и молодым солдатом, едва не ставшим свидетелем ее очередного превращения. Оба только усугубили тоску по Джекобу.

Горничная, принявшая у гостьи плащ, говорила только по-варяжски. В устах Орландо этот язык звучал так же естественно, как родной. Оборотень. Девушка налила из самовара чая.

– Она скоро будет. – Орландо подошел к окну. – Когда Людмила опаздывает, это серьезный повод для беспокойства.

Чужой дом, пустые комнаты… Они напомнили Лиске другие, где также ничего не было, кроме пары трупов.

Она тряхнула головой, принимая у горничной чашку чая. Что она себе вообразила? Ей никогда не избавиться от этих воспоминаний. Они останутся навсегда, как и шрамы на запястьях. Внезапно воздух наполнился сладким цветочным ароматом.

– Я должна уйти.

Ей уже чудился за дверью слуга с окровавленными рогами. Кто-то схватил ее за руку, но Лиска увернулась и оттолкнула его. Орландо снова взял ее запястье и погладил шрамы, оставшиеся от цепей Синей Бороды.

– Мы, люди, думаем, что с первого взгляда знаем друг о друге все, – сказал он. – Как будто уже встречались друг с другом тысячу раз, в другом мире или другой жизни. Но потом становится ясно, какая это чушь. Как ты выглядела, когда была ребенком? Какие кошмары мучили тебя по ночам?

Он разжал пальцы, словно возвращая Лиске ее руку, вместе со всеми воспоминаниями.

Горничная все еще стояла с чашкой. Она едва не пролила чай себе на передник, когда в дверь позвонили.

– Это она, – сказал Орландо. – Лучшая шпионка Варягии.

Карлица, которую ввела в комнату горничная, была одета по последней моде, что редкость среди ее народа, гордого древностью своих традиций, намного превышающей возраст человечества. Гномы старятся медленно. На менее искушенный взгляд, гостья Орландо была молодой – и довольно красивой – девушкой, однако Лиска дала ей не меньше семидесяти лет. Возможно, кто другой и не увидел бы спрятанного под плащом пистолета, но Лиска привыкла замечать такие вещи в первую очередь.

– Позволь представить тебе Людмилу Ахматову, – объявил Орландо. – А это Селеста Оже.

Огромные и выразительные глаза гостьи, казалось, едва умещались на ее крохотном лице. Они были черными, как и волосы.

– Ах, Лиса, – воскликнула гостья низким, как и у всех карликов, голосом и протянула Лиске нежную, как у ребенка, руку. – Какая честь. Я с большим интересом слежу за вашими успехами. Среди охотников за сокровищами женщины еще большая редкость, чем у нас.

– Но Лиска училась у мужчины, – заметил Орландо.

– Которого, судя по тому, что я слышала, давно бы не было в живых, если бы не мадемуазель Оже. – Ахматова улыбнулась Лиске с дивана. – Ну и о чем ты хотел со мной побеседовать?

В это время появилась горничная с медовым кексом на подносе.

– К сожалению, это слишком секретно. – Орландо виновато улыбнулся Лиске. – Но есть еще одно. Мадемуазель Оже ищет Темную Фею. Тебе ничего не известно о ее планах?

Людмила Ахматова взяла кусок кекса и глотнула чая.

– Знаешь, что рассказывают о ней царские шпионы? Звучит невероятно, но есть все основания им верить.

Орландо выдвинул Лиске стул.

– Интересно было бы послушать, Людмила, – сказала она.

Карлица смахнула с воротника крошки.

– Они говорят, что Фея направляется на Камчатку, чтобы предложить свою силу Крестьянскому принцу. Вероятно, это один из волчьих князей. Не исключено, что хан заплатил ей в надежде, что она подвигнет Николая убить принца, прежде чем их замки атакуют восставшие крестьяне. Мы живем в интересное время.

Ахматова сделала следующий глоток.

– Но ты ведь так не думаешь? – Орландо с опаской посмотрел на карлицу.

– Разумеется, нет. Ни одна женщина не поверит в эту чушь. – Людмила подмигнула Лиске.

– На что ты намекаешь? – не понял Орландо. – Что Фею больше не интересуют коронованные мужчины? Вон их сколько! Все троны, кроме аустрийского, где сидит ее соперница, и нихонского, заняты ими. Но до Нихона очень далеко.

Лиска и Ахматова обменялись взглядами. Орландо по собственному опыту знал, каково быть оборотнем. Но пропасть, разделяющая зверя и человека, по-видимому, не так глубока, как между мужчиной и женщиной.

– Мне кажется, Людмила имела в виду не это, – пояснила Лиска. – Темная Фея помогала Кмену вовсе не потому, что он король. Причина ее благосклонности в другом.

– Это правда, – кивнула Ахматова и макнула кекс в чашку с чаем, темным и крепким, какой любят в Варягии. – Она любит гоила, Орландо. Даже феям больно, когда их предают. Она едет на Восток не затем, чтобы найти союзника против бывшего любовника. Ей нужна та, кто может перерезать невидимую нить между ней и Кменом.

Лиска вопросительно посмотрела на Орландо. Тот схватил ее за руку.

– Извини, Людмила. Я попрошу Ольгу принести альбийский пирог, который ты так любишь. Я вернусь раньше, чем твой чай успеет остыть, и мы обсудим подробности.

В комнате, куда он втащил Лиску, ступить было некуда из-за книг и разных бумаг. Лиска обратила внимание на аптечный шкафчик у двери. Орландо выдвинул один из его ящиков и достал покрытые чешуей перчатки.

– Память о родине, – объяснил он, надевая их. – Как-то раз Морж поручил мне выяснить, не путался ли его министр иностранных дел в молодости с русалкой. Собственно, с первого взгляда на дочку министра все становилось ясно. Но я не выдал ни ее, ни отца. В благодарность девушка подарила мне перчатки, которые якобы могут распознать настоящую любовь. Ты позволишь?

Орландо щелкнул в воздухе пальцами, и вдруг в его руке появилась тоненькая золотая нить, совсем как у внучки Бабы-яги.

– Любовь, – кивнул он, – самозабвенная и глубокая, как океан. – Он протянул руку, и нить замерцала в воздухе, подобно лучу. – Боюсь, отношения тут ни при чем. Нить появляется несколькими днями позже, чем чувство.

Стоило Орландо опустить руку, как нить исчезла. Как будто и впрямь была не более чем заблудившимся в захламленной комнате солнечным лучиком.

– Золотая пряжа, или невидимые узы. Она прочна, как и все нити судьбы. Лишь той, что ткет из них узоры, под силу их разорвать.

– La Tisseuse de la mort et l’amour[10]. – Лиска повторила имя, которое помнила с детства. В Аустрии ее называли Ткачихой.

До сих пор Лиске и в голову не могло прийти, что когда-нибудь она сможет сочувствовать Темной Фее. Но слова Орландо напомнили ей лицо Феи в день Кровавой Свадьбы, когда она взглянула в глаза Другой, и дни, когда сама Лиска, измученная любовью, была готова отправиться на поиски Ткачихи.

– Ткачиха, да, – кивнул Орландо. – Так называют ее на всех языках. Некоторые народы даже верят, что их три сестры. Но в одном все легенды сходятся: смертным очень опасно иметь дело с ней или с ними. Потому что вместе с нитью любви Ткачиха может перерезать нить жизни. – Орландо стянул с руки перчатку. – Однако за Фею можно не волноваться. В конце концов, она бессмертна.

«И могущественней всех королей в мире», – добавила про себя Лиска.

– Не могу поверить, чтобы Фея сама не могла разрезать эту нить, – сказала она вслух.

– Такое не под силу даже ей. Мы ведь все пытались когда-нибудь сделать нечто подобное, разве не так? Вот и Фея здесь так же беспомощна, как и остальные. Пусть слабое, но утешение.

Возможно.

– Но что случится, если она все-таки разорвет нить?

Лиска спрашивала о Фее, и только о Фее.

– Любовь пройдет, я полагаю. Как заживают раны, после которых остаются только шрамы.

Только шрамы.

Орландо положил перчатки обратно в ящик.

Лиска любила его лицо. Оно успокаивало и внушало веру в лучшее. Она коснулась губами его рта прежде, чем успела что-либо сообразить. Золотое волокно. Но есть ведь и другие цвета.

Красный, например. Стоило Орландо ответить на ее поцелуй, комната Синей Бороды превратилась в цветущий луг, а тени прошлого взмыли в небо серыми гусями. С каждым поцелуем Лиске дышалось все легче, и вскоре ее пальцы уже не отличали кожу Орландо от ее собственной. Селеста. Никогда раньше собственное человеческое тело не доставляло ей такой радости.

Но Орландо не мог не видеть в ней лису, слишком хорошо знал он, что означает быть оборотнем. Он касался ее и кожей, и перьями и вместе с ней блуждал по лесу, куда до сих пор она никого не пускала, кроме Джекоба. Они потерялись там вместе. А потом Орландо услышал стук ее сердца, и оно забилось у него в ладонях, оплетенное золотыми и серыми нитями.

Минуты складывались в часы, но не существовало ничего, кроме прикосновений. Ни единого слова не слетело с ее губ, даже имени Джекоба. Одни поцелуи.

Лиса. Орландо называл ее только так. Он шептал это слово снова и снова, словно хотел убедить ее, что, целуя Селесту, любит и Лису. Они совершенно забыли о карлице и о том, что хотели у нее выведать, равно как и о горничной, которая ушла за альбийским пирогом для Людмилы.

Обо всем этом Лиска вспомнила слишком поздно.

Орландо спал так крепко, что не проснулся, когда она выскользнула из его объятий. Труднее оказалось оторвать взгляд от его лица. Лиска будто боялась, что тут же обо всем забудет. Теплое одеяло пропиталось потом Орландо и ее собственным, Лискин нос различал эти запахи. Она погладила Орландо по руке. Мягкая и теплая… Была ли Лиска счастлива? И да, и нет. Потому что все слова как-то выветрились у нее из головы, вместе с именем того, кто оплел ее сердце золотой нитью, так что Лиса совсем забыла, каково ей было когда-то без нее.

У двери она обернулась на спящего Орландо.

Серое и золотое. Она не хотела расставаться ни с тем ни с другим.

Лиска подобрала одежду с похожего на цветущий луг ковра. Вместе с человеческим платьем на полу валялась ее шкура. Как могла она так легкомысленно ее бросить?

Людмила Ахматова уже ушла, оставив для Орландо письмо. В нем содержались секретные сведения, поэтому читать его Лиска не стала.

До палат князя Барятинского путь был неблизкий, но Лиска решила идти пешком. Она успокаивалась, глядя в стеклянные витрины, но все еще не знала, плакать ей или смеяться, поэтому не делала ни того ни другого. Она словно от чего-то – или кого-то? – освобождалась, петляя по улочкам Москвы, – не то от Селесты, которая до сих пор сидела за столом Синей Бороды, не то от рыжей девочки, столько лет бегавшей за Джекобом.

Лиска все еще не знала, кто пришел им на смену. Проходя мимо ворот парка, она облачилась в шкуру. Теперь это получалось у нее не так просто, как раньше. Лиска поцарапала спину, пролезая под воротами, но освободиться от человеческих воспоминаний было большим облегчением. Если бы еще не солнечные лучики в кронах деревьев, так похожие на золотые нити!

Охранник у особняка Барятинского молча пропустил ее в ворота. Блеск в его глазах показался Лиске эхом прошедшей ночи.

Владимир Молотов был не просто смотрителем царской кунсткамеры. Он преподавал историю Варягии в Московском университете, в чем не без гордости признался Джекобу, прежде чем начать экскурсию. Но уже через десять минут Бесшабашный искренне посочувствовал студентам, имевшим несчастье попасть на его курс. Нет, коллекция и вправду оказалась уникальной, а аустрийский Молотова безупречным. Но гнусавое бормотание, сопровождающееся монотонным покачиванием на подагрических ногах, сводило на нет все магическое очарование экспонатов.

Броня, делающая своего обладателя неуязвимым. Печь, на которой достаточно вздремнуть, чтобы обрести медвежью силу. Целых два зала было отведено под грибы-невидимки, волшебные орехи, магический шиповник и лыко Бабы-яги. В трех следующих оказались резные идолы со всех концов земного шара. С их помощью можно было призвать на помощь любое древнее божество, будь то Громовик из Фрона, божественная змея из Бенгалии или Огненная Фея из Савайи… Экспонаты всё не кончались. Опасаясь заснуть под бурчание Молотова, Орландо вспомнил о Лиске. Где она, чем сейчас занимается со своим Орландо?

Просто смешно, с какой настойчивостью его мысли снова и снова возвращались к ней. Словно кто-то указывал им их естественное русло, как ни старался Джекоб сосредоточиться на лекции.

Седьмой зал был от пола до потолка набит колдовскими книгами. Нечто подобное Джекобу доводилось видеть разве в Большой библиотеке Пендрагона да в одном лигурийском монастыре. Молотов взял в руки книгу, чей серебряный переплет напомнил Джекобу об ольховых эльфах. Имеющий неосторожность ее открыть, объяснил профессор, обретает дар воплощать все написанное на бумаге в реальность. Джекоб никогда не слышал о таком колдовстве. Он уже собирался спросить Молотова о мастере, сделавшем для книги такой красивый переплет, когда вдруг увидел, что ждет его в следующем зале.

Ковры-самолеты. Они ниспадали со стен, подобно застывшим водопадам, заклинали, шептали, очаровывали ткаными узорами на тысячах языков самых отдаленных стран.

Бормотание Молотова больше не имело значения, сердце Джекоба забилось сильнее. С помощью этой магии он мог найти Уилла.

А ведь именно этой коллекцией и знаменита в первую очередь царская кунсткамера. Как он мог о ней забыть! Ревность лишила тебя разума, Джекоб. Большинство ковров-самолетов могли доставить человека в любое место, куда он прикажет. Однако некоторым из них достаточно было назвать цель путешествия или имя того, которого нужно найти. Узор на таких редких коврах отличался особой замысловатостью. Даже самые опытные ткачи редко воспроизводили его без ошибок.

Первые ковры в зале Молотов оставил без внимания. Они были ткаными, а не плетеными, как более ценные, и предназначались, вероятно, для полетов на небольшие расстояния. Незамысловатые узоры тех, что шли за ними, также не свидетельствовали ни о дальности, ни о высоте полета, не говоря уже о дополнительных магических свойствах. Тем не менее Молотов подробно рассказал о каждом из них. Джекоб терял терпение. Он едва сдерживался, чтобы напрямую не спросить профессора о том, что ему было нужно.

Постепенно узоры усложнялись: вытканные цветы и звери, геометрические фигуры и созвездия.

– Стоит покатать на этом ковре девушку в полнолуние, и она влюбится в вас без памяти, – мямлил профессор.

Отлично, дальше!

– А этот сбрасывает пассажира, если произнести зашифрованное в узоре слово. С его помощью удобно избавляться от неугодных людей.

Очень интересно, дальше!

Ковры, на которых высоко над землей можно попробовать самые изысканные яства.

Ковры, защищающие коронованные головы от солнца, и ковры-телохранители. Ковры-воры, ковры – похитители людей…

Что, если Джекоб слишком рано обрадовался? В конце концов, тех, которые ему нужны, не более десятка по всему миру. Неудивительно, если они никогда не покидали сокровищниц своих венценосных владельцев.

– А вот и самый ценный экземпляр нашей коллекции. – Ковер, на который указал Молотов, висел на поперечной перекладине, украшенной головой дракона. – И дело здесь не только в размерах. – Молотов равнодушно кивнул на экспонат, словно речь шла о коврике, о который посетители вытирали ноги. – Он куда угодно доставит шестерых человек и столько же лошадей, достаточно лишь назвать цель путешествия.

Ковер в зелено-голубоватых тонах не только загораживал всю стену, но и ниспадал на пол бесчисленными складками, так что Джекоб оценил его длину самое меньшее в пятьдесят метров. Однако интересен он был замысловатым узором, в котором лишь наметанный глаз мог различить слова заклинания, написанные на лахмидском – тайном языке ткачей.

Любой уважающий себя охотник за сокровищами знает хотя бы главные заклинания и умеет их более-менее правильно произносить, даже если не понимает смысла. В самой середине ковра, между причудливыми изгибами цветов, Джекоб разобрал одну-единственную фразу:

Блеяние Молотова стало невыносимым. Напрасно Джекоб уверял себя, что другой возможности осмотреть царскую коллекцию ему не представится и что он рискует попасть в неловкое положение, если предложит Николаю III раздобыть то, что у него уже есть.

Теперь он найдет Уилла.

Зачем? Неужели только ради того, чтобы насолить эльфу? Нужно ли это Уиллу?

Джекоб не знал.

– Ну… и… – преодолевая очередной лестничный пролет, профессор так запыхался, что Джекоб не на шутку испугался за его жизнь, – переходим к последнему залу нашего собрания.

Молотов вытер лоб цвета восковой свечки и остановился возле двери. Замок на ней блестел пуштунской медью. Приглядевшись, Джекоб заметил внутри огненную нить. Все это обещало настоящие сокровища.

«У него кожа из камня».

Интересно, чего хочет его братец? Да и когда Джекоб знал об этом наверняка? Давно.

Прежде чем открыть замок, Молотов велел ему отвернуться.

Собственно, для таких случаев у Джекоба имелось карманное зеркальце, но суетиться было неохота. Все эти сокровища напомнили Бесшабашному о подарках, которые он раньше привозил брату из Зазеркалья. Каким восторгом горели глаза Уилла! Этот мир притягивал его не меньше, чем Джекоба. Или даже больше? Он дал ему другую кожу. Что, если она ему нравится?

Быть может, даже Игрок понимал Уилла лучше. «Ты говоришь с эльфом, не забывай. Я знаю ваши тайные желания, ведь моя задача их исполнять».

Резкий запах, ударивший в нос из-за тяжелой створки, недвусмысленно давал понять, что ждало их за следующей дверью. В этом отношении магические животные мало чем отличались от обычных.

Терезия Аустрийская не любила зверинцы, и сказочные существа имелись в ее дворце разве в виде чучел. Живых отправляли поварам или использовали для получения косметических эликсиров. Большинство обитателей этой комнаты могли лишь мечтать о такой смерти.

В первой клетке была гусыня, несущая золотые яйца, во второй – с золотыми прутьями и намалеванным на задней стене пейзажем далекой родины – томился ослепленный василиск. Русалка делила мутную воду аквариума с парой водяных гномов, а рядом, за непроницаемым для заклинаний стеклом, сидел говорящий ворон.

Теперь Джекоб радовался, что Лиска не пошла с ним.

Козлик, чьи серебряные копыта не имели никакого отношения к магии ольховых эльфов, три пчелы Василисы Премудрой и Серый Волк. Этот Волк спас троих царей, а последний из них в качестве благодарности упек его за решетку. Помимо всего прочего, несчастная тварь наверняка была бессмертна. Когда Джекоб приблизился к клетке, в погасших золотых глазах блеснул огонек жизни. Шкура зверя, размером не больше пони, и после стольких лет заточения мерцала в полумраке лунным светом. Его клетка стояла последней. За ней темнела еще одна дверь, но профессор Молотов уже раскланивался.

– Надеюсь, моя экскурсия вам понравилась, мистер Бесшабашный. Шофер с машиной ждет вас внизу. Передавайте ему привет, в молодости я служил под его командованием.

Но Джекоб был не менее настойчив, чем любопытен. Поэтому он указал Молотову на закрытую дверь:

– Что там? Насколько мне известно, его величество поручил вам показать всю коллекцию.

Оставь, Джекоб.

Но для Бесшабашного запертые двери существовали, чтобы их отпирать.

– Это секретное крыло кунсткамеры. – В голосе Молотова послышалось скрытое раздражение. – Из соображений госбезопасности в него не пускают никого, кроме доверенных лиц его величества.

Ради бога, Джекоб. Оставь свои дурацкие вопросы. Ни одна кунсткамера не обходится без такого тайника. Аркадий Ветрук – лучший в Варягии охотник за сокровищами – попытался как-то проникнуть сюда на спор, за что и отбывает сейчас срок в одном из лагерей Якутии.

Джекобу удалось разглядеть кодовый замок на двери, как ни загораживал его Молотов своим телом. Ничего особенного, он открывал такие в Помбале.

Прекрати, Джекоб.

Он поплатился за свои дурацкие вопросы. Отныне Молотов не спускал с него глаз, не предоставив ни малейшей возможности изучить охранное устройство на двери зала с коврами.

У подъезда действительно стоял безупречно отполированный автомобиль с двуглавым орлом на капоте. Даже такой консерватор, как Николай III, не смог устоять перед искушением завести пару-тройку самодвижущихся карет. За свою жизнь Джекоб повидал слишком много забитых насмерть лошадей, чтобы питать романтическую слабость к каретам. Однако цокот копыт звучал куда эстетичнее плюющегося ядовитыми газами мотора.

За такие слова Лиска наверняка высмеяла бы его и напомнила, что ни одна лошадь не носит подков по своей воле.

Лиска? А кстати, где она?

Оставь, Джекоб, тебе запрещено об этом думать.

Где только не принимали Джекоба коронованные особы по эту сторону зеркала! В тронных залах и походных палатках, на конюшнях, в каретах и поездах…

Баня была впервые. Ее влажный пар пах березовой листвой, лесными травами и дровами из печки. Но вот двое слуг замахали свежесрезанными вениками, и из белых клубов проступило тело царя.

Бассейн, из которого Николай III вышел в чем мать родила, был выложен мозаикой, представляющей варяжский сказочный мир во всем его многообразии. Русалки, водяные духи, гигантские каракатицы словно двигались и дышали под слоем прозрачной воды. Царь взял у слуги полотенце и обернул его вокруг талии. Его обычно бледная кожа имела янтарный оттенок. Очевидно, за счет защитного крема, изготовленного по гоильскому рецепту и способного, как говорили, противостоять даже револьверной пуле. В дверях парной стоял охранник с саблей наголо. Джекоб поежился – слишком уж беззащитна была его обнаженная кожа перед холодным лезвием.

– Ну, господин Бесшабашный… – начал царь, принимая у слуги миску с нарезкой сырого мяса, – надеюсь, моя кунсткамера не разочаровала самого удачливого на Западе охотника за сокровищами?

Из клубов пара показалась медвежья морда. Почуявший угощение зверь носил поверх черного меха вышитую жилетку. Царь появлялся на люди только в его сопровождении. Для официальных приемов медведя наряжали в форму офицера кавалерии. Джекоб ожидал увидеть его и на балу, однако в тот день Иванушка-дурачок подавился рыбьей костью и остался дома. Николай III назвал своего любимца в честь героя русских сказок, большую часть жизни проведшего на печи, что, однако, не помешало ему преуспеть в борьбе со злом. Бросив Иванушке последний кусок мяса, царь протянул пустую миску слуге и остановил взгляд на груди Джекоба.

– Гоилы утверждают, что один из них прострелил сердце Джекобу Бесшабашному. Но я не вижу шрама, следовательно, это ложь?

– Это правда, – ответил Джекоб. – Выстрел оказался метким, хотя шрама действительно не осталось.

– И как вы выжили?

– Я не выжил.

Царь как будто совсем не удивился. Без сомнения, шпионы изложили ему всевозможные версии этой истории. Некоторые из них Джекобу особенно нравились. Например, как Красная Фея вживила ему в грудь мотылька вместо сердца.

– Ну и каково это, быть мертвым?

– Я был им совсем недолго, так что сказать не могу.

Слуги внесли подушки, украшенные не менее замысловатой вышивкой, чем рушники Бабы-яги. Варягия и Украина имели не только общих ведьм. Эти страны были похожи как сестры, причем старшая норовила поглотить младшую.

Венценосный хозяин устроился на подушках и кивком велел Джекобу сделать то же самое.

– Моя коллекция не ограничивается тем, что вы видели сегодня, – продолжал он. – Есть еще два дворца, расположение которых вот уже несколько веков хранится в глубокой тайне. Однако кое-чего все же не хватает. Например, двух расписанных эмалью яиц с живой и мертвой водой. Говорят, один из наших предков дожил с их помощью до ста девяноста восьми лет, но потом их следы затерялись.

По-лотарингски царь говорил без акцента. В дворянских домах Варягии долгое время бытовала традиция нанимать детям гувернеров из Лотарингии, однако двумя войнами с Горбуном Николай III положил ей конец. Восток должен остаться Востоком. Что означал для Лотарингии и Альбиона союз Варягии с гоилами? Этот вопрос Джекоб охотно адресовал бы Орландо Теннанту, когда бы не… Лиска с ним, Джекоб, только представь себе…

С ним Лиска. В царской кунсткамере были волшебные орехи, попробовав которые человек влюбляется в первую встречную женщину. Джекоб едва удержался от того, чтобы не стащить их за спиной у Молотова. Он и раньше слышал о них от одной московской нищенки.

Черт подери, Джекоб. Что за мысли внушает тебе вид собственного голого тела?

– Коллекция впечатляет, ваше величество, – ответил он, – и я сделаю все, чтобы ее пополнить.

Медведь положил голову на обнаженное плечо хозяина и уставился на Джекоба такими же янтарными, как царская кожа, глазами. Согласно легенде, когда-то давным-давно один из пращуров Николая III избавил медведя от голодной смерти, предложив ему на съедение собственное тело. Зверь ограничился левой рукой своего спасителя. Быть может, поэтому московские мастера делают такие замечательные протезы.

– В решении политических проблем от магических вещей мало толку, – рассуждал царь, почесывая медведя за ухом. – Кто и когда завоевывал страну при помощи семимильных сапог или ведьминого зелья?

«То, что тебе нужно, лежит в заплечном мешке моего брата», – мысленно ответил ему Джекоб.

Хотя в принципе Николай был прав. Большинство колдовских предметов исполняли только личные желания. Молодость, красота, любовь до гроба… Джекоб знал в Каледонии женщину, у которой был необыкновенно долгий роман с Овчаркой. Она и притащила его в Левонию.

Хватит, Джекоб.

Царь отвернул медвежью морду в сторону. Дыхание зверя, пусть даже одетого, зловонно.

– Я хочу поручить вам поиски одного колокола… – (Слуга протянул Иванушке горсть листьев, и Джекоб почувствовал запах мяты.) – Его звук возвращает к жизни мертвецов. Вы, конечно, знаете о таком? Кому искать его, как не охотнику, побывавшему в царстве смерти?

Ни о чем подобном Джекоб никогда не слышал, однако признаваться в этом царю не собирался.

– Разумеется, – кивнул он. – Колокол висит в одном храме в предгорьях Ямантау. Но колдовство действует, только если намочить его язык соленой водой. Эта штука посвящена морскому царю.

Он почти сам себе поверил. Неплохо, Джекоб. Остается надеяться, что медведь не распознает ложь по запаху, как о нем говорят. Его хозяин, во всяком случае, был впечатлен.

– Мне неизвестны такие подробности, – сказал он. – Когда планируете отправиться в путь? Я дам вам самого быстрого из своих коней.

Все оказалось проще, чем предполагал Бесшабашный.

– В горах Ямантау с лошадьми тяжело. Куда уместнее был бы один из ковров-самолетов вашего величества.

Профессиональный плут! В конце концов, он лгал в печи лотарингской деткоежки и в гробу одного каталонского вампира.

Николай III наморщил лоб. Капли пота блестели, как жемчужины, на его янтарном лбу.

– Не знаю, право. Это чужеземное колдовство… Вы уверены? Может, лучше все-таки лошадь?

Чужеземное колдовство. Типичные для Зазеркалья страхи. Но даже если ковры сделали фарсы, пуштуны или альмохады, их магия не коварнее варяжской.

– Не беспокойтесь, – ответил Джекоб. – Я собираю сокровища по всему миру, это моя профессия. Хотя, быть может, мне потребуется некоторое время, чтобы во всем разобраться.

– Как хотите. – Николай взял бокал, который принес ему слуга. – Мне даже легче будет расстаться с ковром, чем с лошадью.

Второй бокал предназначался для Джекоба. В нем оказалось приправленное травами вино. В жаркой парной холодная вода была бы уместнее.

– Простите за вопрос, ваше величество, но кого вы хотите воскресить?

Пустой бокал вдребезги разлетелся о стену. Слуги тут же бросились убирать осколки. В Варягии верили, что разбитое стекло прогоняет призраков прошлого.

– Сына, – ответил царь. – Максима.

– Как давно он умер?

– Триста дней и пять часов с минутами тому назад. Привезите колокол, и я вас озолочу. – Царь поднялся с подушек, давая тем самым понять, что аудиенция окончена.

– Я добуду вам колокол.

На этот раз ложь далась Джекобу тяжело. Она сделала царя Варягии его врагом, и это было гораздо обиднее, чем в случае с императрицей Аустрийской или кронпринцем Лотарингским.

Слуга плеснул на каменку розовой воды. Густой пар повис над полом белыми облачками.

– Будь по-вашему, – вздохнул царь. – Я пришлю вам ковер. Надеюсь, Молотов знает, какой именно?

– Да, но это самый дорогой экспонат вашей коллекции.

Чтобы оживить ковер-самолет, ткачи должны были десять дней топтаться по нему босыми ногами. Так рассказывал Роберт Данбар: «Но главное – это искусство. Каждый, кто стал мастером своего дела, уже маг». Халат, который предоставил Джекобу царь, являл собой настоящий шедевр: диковинные птицы на его полах раскинули огненные крылья по золотому фону. Можно ли назвать волшебником автора этого узора? И главное, сделало ли его мастерство кого-нибудь счастливее?

Николай махнул медведю в сторону двери:

– Я пришлю вам ковер завтра. Вы все еще живете у Барятинского?

Джекоб вздохнул. Как все просто!

– До свидания, господин Бесшабашный, – сказал царь по-варяжски, протягивая гостю руку. – И благодарю за честь, как у нас говорят.

С этими словами Николай III последовал за своим медведем. Слуга вытер Джекоба полотенцем и проводил в предбанник одеваться.

– Сколько лет было царевичу, когда он умер? – спросил его Джекоб.

– Седьмой годок, барин, – отвечал слуга. – Скончался в тифозной лихорадке.

На душе стало совсем скверно. Джекоб поклялся себе во что бы то ни стало раздобыть злополучный колокол. Они сделают это вдвоем с Лисой, как когда-то в старые времена. Без фей и эльфов – только они и потерянные сокровища мира.

Однако стоило Джекобу потянуться за рубашкой, как на пол упала картонная карточка.

В самое сердце.

Надежды на аванс оправдались. Попросив шофера остановиться возле дворцовых ворот, Джекоб вместе с серебряным рублем сунул в шапку мальчика-попрошайки мятую карточку.

– Закопай возле речки, будь добр. Но тысяча проклятий на твою голову, если выбросишь.

Ревность от этого не утихла, однако на душе заметно полегчало.

Теперь держи ухо востро, Неррон. Шестнадцатая едва переставляет ноги и постоянно соскребает с них кору. Ее братец тоже то и дело пускает корни и обрезает их собственными ногтями. И с каждым днем все хуже: пробивающийся сквозь туман влажный свет и тени в листве. Колдовство Феи проняло стекляшек, теперь это очевидно. Остается рассчитывать только на себя. А как быть с мечтами о сокровищах потерянных городов и путешествии в другой мир? Черт тебя подери, Неррон! Похоже, ты забыл мозги в седельной сумке.

Заслышав движение в дубовой кроне над головой, гоил поначалу ничего не заподозрил. Это все ветер и дождь, который тянется за Феей, словно мокрый шлейф. Но потом раздался пронзительный свист – и с дерева упало что-то похожее на ощипанную птицу.

Старые легенды предупреждали: здешние леса так и кишат ими. Соловьи-разбойники промышляли бандами и превращались в стаи птиц, когда их настигали. Один охотник за сокровищами как-то показывал Неррону флейту, звуки которой имитировали разбойничий свист: некие ловкачи с ее помощью якобы обчищали целые деревни. Неррон не поверил и назвал того охотника лжецом. И вот теперь их с Уиллом окружили герои этих легенд. Хотя походили они скорее на нищих. Грязные и оборванные, они одним только запахом за милю, должно быть, выдавали свое присутствие.

У одного не хватало уха, у другого глаза. И перья не росли из их тел, а были кое-как воткнуты в лохмотья. И не только соловьиные, но и зябличьи, и вороньи. Бездельники умудрились даже ощипать не тех птиц!

Их было двенадцать. В день Кровавой Свадьбы Уилл убил гораздо больше, но тогда он носил нефритовую кожу. Вдвоем они зарубили троих, прежде чем банда успела спрыгнуть с дерева. Неррон крикнул Шестнадцатую и Семнадцатого, когда почувствовал, как вокруг его шеи затягивается петля. Негодники хотели заставить его болтать ногами в воздухе! Они едва не сломали ему шею и вздернули-таки, но не раньше, чем хрустнула еще пара носов. Щенок отрубил кому-то руку, однако потом и сам уже повис рядом с гоилом. Извивался он, как рыба на крючке, – каменная кожа защищала от веревок гораздо лучше. Вскоре Щенок обмяк и начал задыхаться.

Тем временем разбойники увели их лошадей. Арбалет они, скорее всего, не нашли. Во всяком случае, их тупые рожи оставляли такую надежду. Пальцы Неррона нащупали спрятанный в рукаве клинок, лишь только банда скрылась за деревьями.

Торопись, гоил. Кожа у Щенка нежная.

Веревку на руках он перерезал сразу, а вот с шеей все оказалось не так-то просто. Сделав последний рывок, Неррон упал на спину, чудом не набив себе шишку. Лицо Уилла было синим, оттенка ляпис-лазури, и вообще он больше походил на брошенную охотниками в траве битую птицу. Но задышал, лишь только Неррон ослабил петлю.

Заслышав за спиной шаги, гоил схватился за подвернувшийся под руку камень. Однако в кустах нарисовался силуэт Семнадцатого. На этот раз он даже не потрудился принять человеческий облик. Хотя, возможно, теперь это было ему и не под силу: на месте одной руки голема висела сухая ветка, лицо отражало лес.

– Он умер? – Зеркалик кивнул на Уилла, сдирая кору с омертвевшей руки.

– Выжил, – прохрипел Неррон, удивляясь тому, что его горло вообще может издавать какие-то звуки. – Только вот не ваша это заслуга. Будешь еще спрашивать, зачем я вам нужен?

– Лучше спрошу, почему мы до сих пор не нагнали Фею, – огрызнулся голем. Когда он злился, в его голосе слышался металлический лязг. – Проводник из тебя никудышный. Посмотри на мою сестру!

Сестру? С каких это пор у стекляшек появились сестры? Неррон склонился над своим спутником и тут же забыл про свой больной затылок. На месте содранной конопляной веревкой кожи мерцала гладкая зеленоватая поверхность. Нефрит! Настоящий, как на амулетах, которые можно купить только в королевском замке.

Неррон подался назад, когда Уилл сел и закашлялся. Щенок стал ощупывать свою поврежденную шею, и пальцы его тоже были из матово-зеленого камня, и камень уже проступал на лбу и затылке. Шестнадцатая с ужасом уставилась на Неррона, но Семнадцатый потянул ее в лес. Неррон не заметил, как оба голема скрылись в чаще.

Бастард не придавал большого значения ни богам огненной лавы, которым посвящали Ониксы черные гроты, ни малахитовым идолам своей матери. Он ничего не чувствовал, переступая порог храма, в честь какого божества тот бы ни был воздвигнут. Даже древние жертвенники, сохранившиеся кое-где в ольховых рощах и по берегам прудов, где обитали водяные, не впечатляли Неррона. Но, увидев нефрит на теле Уилла Бесшабашного, гоил впервые пережил то, что называется священным трепетом. Нефритовый гоил! Детская сказка стала былью! Разве не ради таких мгновений Неррон и искал сокровища? Не это ли чувство он больше всего ценил в своем ремесле?

Он встретил взгляд уже подернувшихся золотом глаз. Щенок даже передвигаться стал иначе, когда поднялся на ноги. Ладно, ловко – как гоил. Как один из них.

Ну и что теперь, Бастард? Но Неррону не хотелось думать. Только смотреть.

– Арбалет у них, – сказал он, хоть и не был уверен, что это все еще имеет значение.

– Ты видел, куда они пошли?

Неррон кивнул. Нефрит все еще распространялся по лицу Уилла. Щенок осторожно потрогал лоб, матово блестящие щеки.

– Я сам так захотел – и это произошло, – объяснил он.

– Хорошо, – прохрипел Неррон.

Теперь все будет хорошо.

Для того, кто терпеть не может путешествовать, Роберт Данбар в последние месяцы слишком часто паковал свой чемодан. Доклады в Бенгалии, Нихоне, а теперь вот еще Танзания. Есть ли смысл выступать с лекциями в стране, где добрая половина жителей – каторжники и бывшие заключенные? Профессор имел все основания в этом сомневаться.

Тем не менее он принял приглашение в надежде подыскать в этой части света местечко, где его отец мог провести бы остаток жизни, не опасаясь преследований и оскорблений. Но в Тасмании даже с исконными жителями-людьми обращались не слишком почтительно, и уже первые дни пребывания в этой стране разочаровали Данбара. Климат, правда, пришелся фир-дарригу по душе – не то что в Альбионе, где от сырости топорщится шерсть. Кроме того, не мешало немного отдохнуть от суеты Лондры и Пендрагона. Правда, профессору недоставало книг Большой Пендрагонской библиотеки – неисчерпаемого источника знаний, к которому время от времени так жаждут припадать ему подобные. После телеграммы Джекоба Данбар ощущал эту утрату особенно остро.

Ольховые эльфы. Даже в Пендрагоне найти их следы стало весьма затруднительно. Некоторые из его коллег выставили себя на посмешище, однажды заикнувшись об этом. С тем же успехом можно искать древних богов вроде Зевса, Аполлона, Одина или Фрейи. Существовали ли они вообще?

На последний вопрос Роберт Данбар сам себе давал утвердительный ответ, однако ни за что не осмелился бы озвучить его прилюдно. С зеркаликами оказалось проще. Обыкновенные големы, судя по описанию Джекоба, не исключено, что производства Джона Брюнеля, на этот раз предложившего свои услуги ольховым эльфам.

Их имена – Шестнадцатая и Семнадцатый – обнадеживали еще больше, позволяя предположить существование как минимум еще пятнадцати. Если этих загадочных существ так много, рано или поздно они себя обнаружат.

Свидетельства об исчезнувших эльфах Данбар искал в Тинтагеле и Камелоте. Именно там хранились бесчисленные источники об Артуре Альбийском, как исторические, так и фольклорные. Ольховые эльфы упоминались только в последних. Серьезные историки смеялись над гипотезой о происхождении знаменитого альбийского короля от феи и эльфа. Большинство из них даже не знали, что ольховые эльфы – лишь одна из ветвей древнейшей расы.

Что касается зеркальных человечков, руководитель исторического семинара в Пендрагоне, выглядевший так, словно десятилетиями жил без солнечного света, встретил как-то в путевых заметках одного писателя упоминание о серебряной женщине. Автор утверждал, что видел ее на поле в Аустрии. Заметки были столетней давности. Одно время Данбар даже пытался привлечь к изучению серебряной ольхи одного сведущего в ботанике коллегу. Увешанное металлическими побрякушками дерево росло неподалеку от городской стены… Но где Альбион, а где Тасмания и недавно основанный университет в Парраматте, чья библиотека и рядом не стояла с книжными сокровищницами Пендрагона.

Если бы еще тон телеграммы не был таким тревожным… Непохоже на Бесшабашного. И это беспокойство передалось Данбару, когда он изучал содержимое полок убогой библиотеки местного университета.

– Могу я спросить, что вы ищете? Судя по всему, вам нужна помощь?

Библиотекарша пыталась удержать огромную кипу книг, придавив ее сверху подбородком. Седые волосы были убраны кое-как, однако глаза, блеснувшие Данбару из-за горы фолиантов, светились неподдельной детской радостью.

Профессор улыбнулся в ответ.

– Боюсь, нужная мне информация поставит в тупик даже самого опытного библиотекаря моей университетской родины. Но по вашему акценту я вижу, что вы тоже из Альбиона? Роберт Данбар.

Она опустила кипу на стол и пожала профессору руку, нисколько не смутившись шерстью на тыльной стороне его ладони.

– Джоселин Багеналь. Я действительно родилась в Альбионе. Однако много лет миновало с тех пор, как пароход доставил меня в эту часть света. Что же это за информация вас интересует?

– Свидетельства о существах из стекла, превращенных в серебро людях и животных, а также… об эльфах. – Голос Данбара дрогнул.

Обычно, услышав последнее слово, люди вспоминали о маленьких порхающих созданиях – травяных и песочных эльфах… Сам по себе список их разновидностей отдавал психическим расстройством.

– Значит, вас интересуют забытые легенды?

Джоселин Багеналь начала разбирать свою стопку: альбийская колониальная политика, история народов кори и анагну, рудники в Нью-Кэмри. Библиотекарша? Скорее, жрица храма знаний. Именно так Роберт Данбар определил бы для себя ее профессию. Мисс Багеналь – он так и не обнаружил обручального кольца на сухих от книжной пыли пальцах – поставила на полку последний фолиант.

– Фир-дарриг?

Она произнесла это слово почти правильно.

– Именно так.

– И в моих жилах есть пара капель крови фирдарригов, – сказала мисс Багеналь. – Но ее хватило разве на то, что у одного из моих прапрадедушек довольно странно росла борода. – Она заложила седую прядь за ухо, и в сережке закачалась жемчужина. Каледонская, насколько успел разглядеть Данбар. Такие еще называют «русалочьи слезки». – Надеюсь, что смогу вам помочь. Дело в том, что я собираю забытые легенды. Забытые, заброшенные, вычеркнутые из жизни… Альбийские и иммрамские, нам-вьетские и альберикские и разные другие. Любой в Парраматте знает о коллекции Джоселин Багеналь. Мне постоянно что-нибудь приносят, но скоро я смогу принимать книги только от карликов, потому что в комнате не останется места даже для кровати. – Она записала на бумажке адрес и протянула Данбару: – С пяти до десяти.

После чего исчезла между полками, словно сошла со страниц одной из книг только ради того, чтобы помочь Данбару. Она и передвигалась с проворством двенадцатилетней, если не более юной, девочки.

Данбар достал листок из кармана.

Джоселин Топанга Багеналь.

Что, если Парраматта – именно то место, которое ему нужно?

Ханута был на седьмом небе. Старость, болезни – все осталось в прошлом.

Он сидел на кожаном диване Алексея Барятинского и учился заряжать пистолет стальной рукой.

В ответ на вопрос Лиски, откуда деньги, Сильвен лукаво усмехнулся.

– Я продал свой «ролекс». Видела бы ты лицо часовщика! Tabarnak, я думал, он умрет на месте. Это, конечно, был не «ролекс», а дешевая копия, но кого это здесь интересует?

Похоже, картофельная водка отняла у Сильвена последние мозги. Джекоб убьет его, если узнает, – четвертует, собственноручно отрежет голову. Однако, выслушав возмущенную тираду Лиски, Сильвен сердито наморщил лоб и прошипел, что ему, Сильвену Калебу Фаулеру – tabarnak câlisse! – начхать на все разговоры о двух мирах и их разделенности, когда речь идет о новой конечности для его друга Альберта Хануты.

Что ж, может, он и прав.

Когда Хануте наконец удалось заткнуть заряженный пистолет за пояс, он смеялся, как ребенок. Вот уже восемь лет прошло с тех пор, как людоед отнял у него руку.

– Гляди-ка, ma puce. – Сильвен вытащил из кармана позолоченный медальон. – Хозяин лавки божился, что достаточно вложить в него прядь волос моей бывшей жены.

Достаточно для чего? Лиска взяла вещицу на ладонь и поднесла к носу. Лиса, прежде всего лиса… Однако здесь и не пахло магией. Сильвен смотрел на нее глазами охотничьей собаки, только что положившей под ноги хозяину свежепойманную дичь, а потом схватил медальон и выбросил в окно, прямо на грядки Барятинского, разразившись при этом отборнейшими канадскими проклятиями, каких от века не слышали стены московского особняка. Облегчив душу, Сильвен плеснул в стакан настоянной на корице горилки, какой князь обычно потчевал своих гостей, и погрузился в изучение «Лондра иллюстрейтед ньюс» трехдневной давности, где-то раздобытой Ханутой. Витиеватый шрифт навевал на Сильвена сон, но он упорно вглядывался в заголовки, надеясь вычитать хоть что-нибудь об интересующих его сокровищах. У Лисы так и не хватило духу лишить его последней надежды.

Снаружи стояла городская ночь, разбавленная мутным светом фонарей. Даже луна казалась окутанной газовым туманом. Тем не менее Лиска не скучала по дому. Было в этом городе нечто, что заменяло ей и леса, и звездное небо. Другой вопрос – как долго это продлится. Лиска даже не пыталась дать название своему чувству.

– «Открытие Лондрского туннеля пройдет без участия его архитектора, – прочитал Сильвен. – Болезнь Джона Брюнеля представляется более серьезной, чем утверждает пресс-служба королевского дома». Лондра? Звучит почти как «Лондон». Или это он и есть?

Лиска бросила на Сильвена предупреждающий взгляд.

Она наполнила бокал сладковатым портвейном из запасов Барятинского, хотя уже успела выпить более чем достаточно, и погрузилась в свое чтение. Но сколько она ни таращилась в книгу, ни одного слова так и не усело в голове. Лиска чувствовала на коже чуткие пальцы Орландо. Так касаются звериной шкуры венчики цветов на лугу. Может, это и называется счастьем? В любом случае до несчастья здесь один шаг. Напрасно Лиса напоминала себе, как часто смахивала с камзола Джекоба следы чужой пудры и чувствовала на нем запах незнакомых духов.

Интересно, где он на этот раз пропадает?

Ханута не уставал любоваться своей новой рукой и настоятельно требовал разделить его восторг. В конце концов Лиска не выдержала и огрызнулась на него так, что Сильвен, опустив газету, посмотрел на нее с упреком. К черту Сильвена, к черту Хануту с его рукой, к черту ее саму! Она хочет в постель к Орландо, и точка.

Сильвен как раз спросил Хануту, кто такие человекогоилы, когда к дому подъехала карета. Лиска услышала, как охрана отворяет ворота, и с бьющимся сердцем поспешила к окну.

Однако из кареты вышел не Джекоб, а Барятинский. Духи, которые князь подарил Лиске, она отдала горничной.

Сильвен поднялся, чтобы налить себе еще, однако стальная рука опередила его, сжав бутылочное горлышко. Ханута победно ухмыльнулся, но уже в следующую секунду разразился громовым проклятием. Стекло лопнуло между металлическими пальцами. Слуги вздрогнули от громогласного «Oupelai!» Сильвена, а когда Ханута расхохотался, и вовсе растерялись. Самый молодой из лакеев от неожиданности порезался осколком. Сильвен пробормотал что-то вроде извинения и опустился рядом с ним на корточки, помогая собирать осколки, чем окончательно смутил молодого человека. Сам Сильвен, конечно же, не обратил на это ни малейшего внимания.

– Ayoye tabarnak! – простонал он, падая на диван с таким довольным видом, словно только что спас мир от уничтожения. – Как же мне повезло, что я оказался в одной камере с Джекобом Бесшабашным! Только представить себе, что остаток жизни я мог провести безвылазно в том мире!

Встретив грозный взгляд Лисы, Сильвен осекся и зажал рот ладонью, как нашкодивший мальчишка. Однако настроения ему это не испортило, во всяком случае, виду он не подал.

– Могу я доверить тебе одну страшную тайну?

Лиска не была в этом уверена, но он не дал ей и слова вставить:

– Мы с Ханутой едем в Аркадию! Да, да, уже купили билеты и обсудили маршрут. Это далекое путешествие. Сначала речным пароходом до Камчатки, вместе с охотниками за пушниной, а оттуда на Аляску. Или нет, здесь она называется Альеской. Мы еще не решили, как далеко продвинемся. Предстоит переход через земли индейцев, а они таких, как мы, обращают в сусликов, – если верить Хануте, по крайней мере.

Лиска вопросительно посмотрела на Хануту. Насколько ей было известно, Джекоба они в эти планы пока не посвящали.

– И когда это будет?

Сильвен заговорщически улыбнулся:

– Как только Джекоб уедет из Москвы. Ханута говорит, что нам он там не нужен. Третье колесо в повозке. Наверное, он имел в виду пятое колесо, с арифметикой у Хануты проблемы. Вообще, если тебя интересует его мнение, он и вам советует угомониться. Теперь зеркалики наверняка оставят вас в покое, поскольку их интересует только брат Джекоба, а его след вы потеряли. Джекоб и не представляет себе, какое опасное дело он затеял. В конце концов, у каждого своя дорога, то же относится и к братьям. Ну да ты знаешь Хануту не хуже меня, он всегда говорит что думает.

Вероятно, Ханута надеялся переубедить и самого Джекоба. Хотя нет, он ведь знает своего ученика, не то что Сильвен. Но Лиска представила себе лицо Бесшабашного в тот момент, когда Ханута ему все это выскажет.

– И когда вы намерены объявить о своем решении Джекобу?

Сильвен пожал плечами:

– Это уж как получится.

Ханута велел слуге принести новую бутылку и торжествующе взглянул на Сильвена, поднимая ее за горлышко стальными пальцами.

Мотылек опустился на грудь Кмену, когда тот вместе с царем принимал парад. Вокруг теснились варяжские генералы, среди которых затесался и медведь, в такой же форме, что и марширующие на плацу солдаты. Разумеется, Кмен сразу догадался, от кого прилетел черный посланец, но зачем – понял, только услышав детский плач.

Что заставило Ниоми сделать это? Желание отомстить Амалии? Или окончательно отвести от себя подозрения и попенять Кмену на несправедливость его подозрений? Во всяком случае, это оставляло надежду, что Фея не окончательно потеряна для Кмена. И что его сын все еще жив.

Сразу после парада Кмен набросал на бумаге то, что увидел на крыльях черного посланца: реку, монастырь и монахиню с ребенком на руках. Один из офицеров предположил, что нечто похожее находится в Лотарингии, другой высказался за Ломбардию, но Хентцау взглянул на рисунок и покачал головой:

– Бавария.

Вполне правдоподобная версия. Дружественная Лотарингии страна, король которой к тому же состоял в родстве с Горбуном. (Все они друг другу кумовья.) Спрятать принца там – очень неглупая идея. А Терезию Аустрийскую никто и не считал дурой.

Выяснить местонахождение монастыря не трудно, но кто поедет за мальчиком?

Бавария – враждебная каменному народу территория. Единороги и те попадаются там чаще гоилов. Люди, работавшие на Хентцау, будут смотреть на принца как на чудовище, выродка, которому лучше было бы не рождаться на свет. И некоторые офицеры из гоилов разделяют эту точку зрения.

Кого же послать?

Кмену приходил в голову только один вариант ответа.

Хентцау пытался его отговорить. Он напоминал о баварских организациях, открыто провозглашающих своей целью уничтожение гоилов и человекогоилов и не запрещенных тамошним правительством. Но этот аргумент лишь окончательно убедил Кмена в правильности его решения. Король гоилов сам поедет за своим сыном. Он один сможет доставить ребенка домой живым и невредимым.

– Но что, если это ловушка? – волновался Хентцау. – Ведь это она послала мотылька! Что, кроме мести, могло подвигнуть ее на это?

И правда, что? У Кмена не было на это ответа. Во всяком случае, такого, который понял бы Хентцау.

Он отдал приказ готовиться в дорогу.

Ночью дворец Барятинского выглядел еще более фантастически. Он хорошо смотрелся бы в стеклянном шаре из тех, в которых, стоит их встряхнуть, падают похожие на снег хлопья. Выходя из предоставленного царем автомобиля, Джекоб огляделся в поисках шпиона, однако ничего подозрительного не заметил. Без малого три часа Владимир Молотов повторял с ним правила пользования ковром-самолетом и заставлял подписывать разные бумаги. Доверить столь ценный экспонат иностранцу, да еще говорящему с альбийским акцентом, – Молотов не скрывал, что не одобряет царского решения.

Куда интереснее было бы похитить злосчастный ковер.

Тени бесчисленных драконов и летающих коней дрожали на земле в свете газовых фонарей. Впервые за время пребывания в Москве у Джекоба забрезжила надежда отыскать Уилла. Однако в особняк Барятинского он вернулся усталым и в плохом настроении. Мало того что Бесшабашный обманул царя, нажив себе еще одного могущественного врага, ему вспомнилось обещание, данное как-то в Шванштайне. Идиот, чертов идиот! Решил по играть в благородство. Как он только мог подумать о себе такое!

– Джекоб? – Из-под лестницы, которые в особняке Барятинского вились подобно лестницам в небо на варяжских иконах, вынырнула тень.

Орландо Теннант. Только этого не хватало.

Лиска сама по себе… Он сам предложил ее Овчарке. О нет! Лучше вырви у меня сердце, оно мне не так нужно.

– На два слова, если позволишь…

О чем? Чего стоит Джекобу видеть Лиску такой счастливой? Разве в этом причина того, что имя Овчарки так и тает у нее на языке?

Интересно, он уже спал с нею? Прекрати, Джекоб. Но ни о чем другом он просто не мог думать, когда видел перед собой Орландо Теннанта. Те самые мысли, которые он строго-настрого себе запретил, гасили малейшую искорку здравого рассудка.

– Полагаю, ты слышал о подарке, который приготовили царю гоилы?

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Стало быть, Овчарка пришел сюда вовсе не ради Лиски?

Ты увяз в своей любви, как в трясине, Джекоб.

– Слышать-то слышал, – отвечал Джекоб. – Но если ты надеешься узнать от меня, что это такое…

– Я знаю, что это, – перебил его Орландо. – И я должен похитить подарок. Но для этого мне необходимо проникнуть в секретное крыло царской кунсткамеры. Ты ведь только оттуда, если не ошибаюсь?

Вот так-так… Похоже, Джекоб Бесшабашный – не самый сумасбродный охотник за сокровищами в этом мире.

– Я видел лишь дверь, – ответил Джекоб. – Там отравленный лак, стеклянные зубы, ножевая проволока. Забудь об этом.

В Лискином окне зажегся свет. Где она провела последнюю ночь – вот все, о чем Джекоб хотел поговорить с Овчаркой.

– Я умею управляться и с ножевой проволокой, и со стеклянными зубами, – сказал Овчарка. – Но как быть с отравленным лаком?

– Карлики производят одно средство, которое его обезвреживает. Только они в этом ни за что не признаются, разве если хорошо заплатить.

Или Овчарка пополнит и без того обширный список неудачливых взломщиков. Но вещество карликов опаснее нитроглицерина. У Овчарки все шансы погибнуть во цвете лет.

– Забудь об этом, – повторил Бесшабашный, как будто отвечая собственным мыслям.

– Не могу, – сказал Овчарка, – у меня королевский приказ. А у тебя что с работой?

– Скоро отправляемся. Царь дал одно поручение.

Что такое? С каких это пор Джекоб Бесшабашный информирует о своих планах конкурентов?

По крайней мере, он не солгал.

Теннант поднял глаза к окну Лиски.

– Полагаю, она поедет с тобой? Верная спутница Джекоба Бесшабашного.

В том, как он это спросил, содержался ответ на вопрос, который так и не решился задать Джекоб. Где-то за спиной охранники препирались с виновозом, подкатившим свою бочку прямо к парадному входу вместо черного.

– Я ни за что не осмелился бы пригласить ее, но ты сам сказал, что она свободна.

Спор за спиной перешел в перебранку.

– Я и сейчас готов это повторить: она свободна.

Теннант посмотрел на Джекоба как на ненормального.

– Я давно научился врать, – сказал он, – но со мной такие штуки проходят редко.

Он заглянул Джекобу через плечо. На лестнице стояла Лиска. Встретив взгляд Овчарки, она улыбнулась. У Джекоба болезненно сжалось сердце, словно ее улыбка была его собственностью.

– Ханута уже хотел объявлять тебя в розыск, – крикнула она Джекобу.

– Но господин Бесшабашный отсутствовал по весьма уважительной причине, – ответил за Джекоба Орландо и продолжил, обращаясь только к Лиске: – Я только что узнал, что не сегодня-завтра вы отправляетесь за сокровищами для царя. Может, уделишь мне утром часок? На площади Вольского есть кафе, где подают блинчики со съедобным золотом.

– С удовольствием, – кивнула Лиска, избегая взгляда Джекоба.

Ты сам предложил ее Овчарке, Бесшабашный. И то, что ты сделал это ради ее же блага, не имеет никакого значения.

Ни малейшего. Но она принадлежит ему. Так иногда правда всплывает наружу не раньше, чем станет ложью.

Охранник отправился ловить для гостя извозчика. Пока Орландо их ждал, сторожевые собаки лизали ему ладони. Борзой. Лиска проводила извозчичьи дрожки глазами, а потом смотрела, как Джекоб поднимался по лестнице. Тяжелый взгляд. Идиот! Тебя всегда пугало, что ты не можешь без нее обойтись. И вот пожалуйста, доигрался.

Любит ли она Овчарку больше, чем его? Джекоб скорее откусил бы себе язык, чем спросил об этом. И дал бы отрубить себе правую руку, только чтобы не знать ответа.

– Ты слышал о золотой пряже? – поинтересовалась Лиска, когда он уже стоял с ней на одной ступеньке.

– Что это?

Она снова перевела взгляд на ворота, пропустив его вопрос мимо ушей.

– Царь доверил нам свой самый дорогой ковер-самолет, – сказал Джекоб. – Есть шанс найти Уилла, можно сниматься с места.

Самое раннее через три дня, Джекоб. Именно столько времени требуется, чтобы заговорить ковер. Почему же он ей этого не сказал? Потому что видел, как тяжело ей расстаться с Москвой. До сих пор он не причинял ей боли намеренно, такое впервые. Любовь – жестокая штука, зря ее так превозносят.

– Хорошо, – ответила Лиска.

Но голос звучал грустно и виновато.

– Ты уверена, что хочешь со мной? В конце концов, это мой брат, а не твой.

Какое-то мгновение Джекоб боялся, что Лиска откажется. Уж очень долго она молчала.

– Чтобы потом разглядывать тебя в какой-нибудь сокровищнице в виде серебряной статуи? – спросила она наконец.

Джекобу показалось, что Лиса хотела сказать что-то совсем другое.

– Давай сначала найдем его, – бросила она через плечо, удаляясь по коридору. – А там посмотрим.

Ковер прибыл, как и было обещано, на следующее утро. Джекобу пришлось сдвинуть мебель, чтобы хотя бы частично развернуть его на полу. И это притом, что комната, которую выделил ему Барятинский, не уступала по размерам корчме Хануты. Прежде чем запереться с ковром на три дня, Джекоб отменно позавтракал в господской столовой. С портретов на ее стенах смотрели мужчины и женщины в медвежьих шубах и вышитых шелковых тюрбанах, с белыми, как драконья кость, и темными, как эбеновое дерево, лицами. Галерея предков Барятинского – если это были действительно они – наглядно показывала, сколь обширны земли Варягии и сколь многообразны ее народы.

Джекоб предпочел бы порассуждать на эту тему, вместо того чтобы пялиться на пустой стул, где обычно сидела Селеста Оже.

Блинчики со съедобным золотом…

Он допивал третий мокко, когда в зале появились Ханута с Сильвеном. Однако желания поболтать с приятелями у Бесшабашного не возникло, а взгляды, которые они бросали на Лискино место, ранили его до глубины души. Эльф, Фея, Уилл – сейчас он все бы отдал в обмен на улыбку, которой Лиска одарила Овчарку. «Сначала найдем, а там посмотрим, – повторял Джекоб, покидая комнату. – Найдем, а там посмотрим…»

Он запер дверь изнутри и уселся на ковер.

Теперь главное – выпасть из времени, забыть про настоящее. Только погрузившись в прошлое, можно настроить ковер на поиски Уилла. Джекоб не любил туда возвращаться, но в это утро он был даже рад бежать из настоящего от мучительных раздумий.

Итак, давным-давно…

Воспоминания. Что за узор повторяют их причудливые переплетения? Почему в памяти Джекоба отложился именно тот день, когда он водил Уилла в парк? До сих пор стоит перед глазами улыбка брата, а множество других картинок стерто навсегда, хотя связанные с ними чувства живы до сих пор. Как все-таки мало остается от бесконечной череды недель, месяцев, лет…

Мой брат не дерется… Память сохранила слова и ощущение ладошки Уилла в его руке. Тогда брат был совсем маленьким, настолько, что родители стучали в дверь Джекоба, когда младший долго не мог уснуть. И Джекоб злился, что на него вешали заботы о малыше. Нетерпение, ревность… Вспомни, Джекоб.

Но дальше пошли другие картины. Первые следы нефрита на плече брата. Ссора в пещере, драка в императорском дворце в Виенне, Кровавая Свадьба… Человекогоилы.

«У него кожа из камня».

Только не это. Но Джекоб заставил себя идти дальше. Ему требовались картины из другого мира, картины с тем Уиллом, которого он знал лучше, чем самого себя.

Он прикрыл глаза, мысленно прошел сквозь зеркало и увидел Уилла в его комнате, полной игрушек и звериных чучел. А вот они вместе на школьном дворе, а вот – в бакалейной лавке, хозяин которой согласился продать Джекобу дюжину сигарет, только ради того, чтобы тот передал от него привет матери. Уилл еще хотел поскорей оттуда уйти, дергал его за руку…

Он походил на нее как вылитый. И на него… Или нет, это неправда. Картинки сменялись, как в калейдоскопе. Потом стали появляться те, которых он не хотел… И все они словно вплетались в узор ковра, так что Джекоб сидел на собственном прошлом. И вдруг у него кольнуло сердце: следующая картинка явилась непрошеной. Непонятно откуда взявшаяся, она была не менее отчетливой, чем остальные. Игрок в их гостиной, с лицом, которое видел Джекоб в той комнате на острове, когда поднимался с пола со сломанной рукой. Эльф стоял рядом с матерью, слишком близко – посторонние и случайные знакомые так не могут… Видение настолько ошеломило Джекоба, что вернуло в настоящее и заставило оглядеться.

Что, если это Игрок навевает ему ложные воспоминания? Ведь если нечто подобное действительно происходило, Джекоб должен помнить это лицо из детства. А с другой стороны, какого ребенка интересуют знакомые отца или матери, тем более когда их много… Или же эльф приходил к Розамунде, только когда детей не было дома?

Джекоб поднялся с пола и открыл окно.

Лиска стояла возле конюшен рядом с Сильвеном. Стало быть, вернулась. Сколько же он просидел на ковре? Сколько бы то ни было, Орландо Теннанта с ней нет. От этой мысли Джекобу полегчало так, что самому стало смешно.

Воспоминаний о Лиске ему хватило бы на все ковры этого мира. Думай о брате, Джекоб. Ты же не хочешь, чтобы ковер высадил тебя рядом с ней?

Он захлопнул окно и снова погрузился в прошлое, словно вдохнул запах увядших цветов.

Джекоб опустился на пол и прикрыл глаза. Теперь ему вспомнилась ночь, когда гоилы ранили Уилла. О нет!

Кто-то постучал в дверь.

Джекоб строго-настрого наказывал слуге никого к нему не пускать. Неужели Сильвен купил очередную псевдомагическую фальшивку? Или это Хануте не терпится похвастаться новыми фокусами со стальной рукой? А может, Лиска?

Он открыл, в надежде увидеть за дверью ее лицо, но коридор был пуст.

– Слишком высоко берешь! – вздохнул женский голос.

Карлица была красива, как фарфоровая кукла из коллекции Амалии Аустрийской. Нет, гораздо красивее.

– Мистер Бесшабашный? – спросила она. – Меня зовут Людмила Ахматова. Могу я поговорить с вами с глазу на глаз? Мне поручено передать вам кое-что от одного вашего друга. В любом случае, я предпочла бы сделать это за закрытыми дверями.

Разумеется, Лиска рассказывала ему о первой шпионке Варягии, но Джекоб представлял ее иначе. Этой точно хватило бы историй, чтобы загрузить все ковры мира. Он жестом пригласил карлицу наверх, в гостиную, где слуги после обеда обычно накрывали чай. Для обедов, завтраков и ужинов в доме Барятинского существовали отдельные помещения, равно как и для многочисленных хобби хозяина. Так, три комнаты были отведены под музыкальные салоны, две под коллекции бабочек и оружия и пять – Сильвен специально сосчитал – посвящены памяти бывших любовниц князя. Кроме того, в доме имелась довольно богатая библиотека.

Людмила Ахматова терпеливо ждала, когда Джекоб закроет за ними дверь.

– Я пришла по поручению Орландо Теннанта, – сообщила она, стягивая с руки кожаную перчатку. – Он просил вас кое-что передать от его имени одной вашей общей знакомой. Надеюсь, вы подыщете нужные слова для его, без сомнения, печального известия.

– Что за известие и о ком идет речь?

– О мадемуазель Оже. Орландо просил передать, что, к его величайшему сожалению, он не сможет сегодня сходить с ней на балет.

То есть ему предлагают поработать у Лискиного любовника мальчиком на побегушках. Жестоко и совсем не похоже на Овчарку.

– Причина – неотложные государственные дела, – продолжала Ахматова. – Но это для мадемуазель Оже. Орландо считает, что до поры будет лучше не открывать ей правды. Это может толкнуть ее на необдуманные действия.

– Необдуманные? – удивился Джекоб. – Что за странные опасения. И в чем же настоящая причина?

Карлица печально улыбнулась.

– Орландо арестован, и по приказу царя завтра на рассвете его расстреляют. – Ее спокойный голос дрогнул.

Только теперь Джекоб заметил красноту вокруг глаз гостьи, тщательно замаскированную пудрой. Что он сам чувствовал в этот момент, он понять не мог. А может, просто не задумывался.

– Я предупреждал Орландо, – сказал он. – Хотя кто из нас слушается предупреждений?

Людмила Ахматова открыла сумочку размером не больше визитной карточки и вытащила оттуда носовой платок.

– Орландо должен был спасти одного человека, незаменимого для Альбиона. Мы узнали, что царь не стал переманивать его на свою сторону, как рассчитывали гоилы, а приговорил к смерти. Здесь его можно понять: этот инженер, которого гоилы привезли Николаю Третьему, – главный виновник поражения Варягии в войне с Альбионом.

Так вот что за подарок преподнесли гоилы царю…

До какой же степени эльф затуманил его мозги ревностью! Сколько раз Джекоб слышал, что Джон Брюнель не показывается в обществе по болезни, и у него не хватило ума сложить два и два.

– Где они схватили Орландо?

– В секретном крыле кунсткамеры. – Людмила высморкалась в платок – единственное проявление бушевавших в ней чувств. – Замок Орландо удалось открыть, я сама снабдила его средством против ядовитого лака. Но дверь захлопнулась, и сработала сигнализация.

Ножевая нить… Очевидно, Овчарка умел обращаться с ней не так хорошо, как ему казалось.

– Мне будет его не хватать, – всхлипывала Ахматова, промокая платком припудренные щеки.

Женщины этого мира пользовались самодельными косметическими средствами: немного сажи, пара капель сока бузины… Бывало, конечно, обращались и к ведьмам – например, чтобы нарастить ресницы.

– Такого шпиона больше на всем свете не сыщешь, – продолжала Ахматова. – И такого танцора. В том, что его расстреляют вместе с лучшим инженером этого мира, есть определенная справедливость… Хотя я очень разочаровалась в нашем царе. Мне казалось, он должен питать большее уважение к таланту.

В салоне рядом с дверью висело полотно, изображавшее морскую битву и, как и все картины в этом доме, достойное украсить собой коллекцию любого музея. Оно напомнило Джекобу, как всего несколько месяцев назад гоильские самолеты потопили в Большом проливе первый железный корабль этого мира. А на голдсмутских верфях уже строились еще три, и все по чертежам Джона Кристофера Брюнеля[11]. Благодаря этому инженеру Лондра получила подземные поезда, благодаря ему мосты Альбиона были самыми легкими и прочными в Зазеркалье. Джон Бесшабашный – миссионер, учитель, адепт новой магии – многократно оправдал свое новое имя, и только Джекоб знал, что оно пришло из его родного мира.

Ахматова снова взяла себя в руки. В противоположность другим карлицам, она одевалась по последней варяжской моде и, судя по всему, искренне гордилась своим народом и страной. Оставалось только удивляться, что заставило ее шпионить в пользу Альбиона. Во всяком случае, гостья Бесшабашного не производила впечатления беспринципного человека.

Она опасливо покосилась на закрытую дверь и понизила голос:

– Разумеется, мы попытаемся спасти их обоих. Если получится, спрячем их в квартале Володья, пока суматоха более-менее не уляжется. Там живут люди-волки, поэтому даже тайная полиция не осмеливается заходить во многие дома. А туда довезем на мусорной повозке. Их много разъезжает по городу с наступлением темноты.

Зачем она ему все это рассказывает?

С наступлением темноты…

– Вы хотите попытаться уже нынешней ночью?

– Когда же еще? Завтра утром Орландо и Брюнель будут мертвы.

– Сколько у вас помощников?

– Двое.

И они хотят вломиться с секретное крыло кунсткамеры? Бред.

– Полагаю, хоть один из них умеет обращаться с магическими замками?

Людмила Ахматова потупила глаза.

Ну как же… Известие для мадемуазель Оже. Возможно, Орландо действительно передавал нечто подобное, но пришла она явно не за этим.

– Вынужден вас разочаровать. – Джекоб жестом показал, что отказывается. – Мы с Орландо едва знакомы.

«И в последнее время у меня были все основания желать ему смерти», – мысленно добавил он. Но это никак не касалось его гостьи.

– Тогда помогите нам хотя бы переправить их в Альбион. Это же ваша родина.

– И что с того? – удивился Джекоб. – Или я похож на того, кто готов умереть за родину и короля?

С другой стороны, помощь Людмиле будет лучшим доказательством того, что он не желает Овчарке зла.

Но ты ведь желаешь, Джекоб.

Карлица улыбнулась.

– Благодарю, господин Бесшабашный, – сказала она по-варяжски, натягивая перчатку на миниатюрную ручку. – Не сомневаюсь, что могу на вас рассчитывать. Итак, в первом часу ночи. – Она протянула ему маленький конверт. – Здесь адрес.

Проводив ее до двери, Джекоб нос к носу столкнулся с Сильвеном.

– И нечего на меня так смотреть! – замахал руками тот. – Это Ханута послал меня подслушивать. И потом, отвлекающий маневр будет вам весьма кстати.

Теперь его сердце билось в другом ритме, Уилл чувствовал это так же отчетливо, как и боль в шее. И свет в глазах, как тогда. Почему же на этот раз он почти не боялся? Неужели только потому, что однажды уже пережил все это?

Нет. На этот раз он сам призвал на помощь камень, какой бы страх или гнев ни заставили его сделать это.

Сам.

Разбойники даже не пытались замести следы. Собственно, с какой стати, ведь они считали их с гоилом мертвыми. Уилл и Бастард углублялись в лес, пока не наткнулись на их убогий домишко. Бледно-голубая штукатурка облупилась, деревянная резьба наличников полусгнила и покрылась мхом. Остатки беседки среди заросших бурьяном грядок напоминали о привольном дачном житье бывших хозяев, однако разбросанные вокруг кости и пустые бутылки явно появились тут благодаря новым жильцам, равно как и закрепленная на двери медвежья голова с оскаленной пастью. Лапы зверя были прибиты к дверному косяку внизу.

– Смотри-ка, страж. – Неррон ткнул пальцем в медведя. – Его сердце они наверняка закопали под порогом. Только не бойся, даже если он на тебя покажет. Нам он ничего не сделает. В Лотарингии для этих целей используют больше собак и кошек. Лично я никогда этого не понимал. Почему дух животного должен защищать своего убийцу?

Изнутри послышался грохот, а потом кто-то закричал. Грязное оконное стекло разлетелось вдребезги, и в столб полусгнившего забора ударила пуля. Разбойники забрали все оружие, но у Неррона оставался нож, а Уилл подобрал на грядке мотыгу.

Задняя дверь, через которую они прошмыгнули в дом, вела на захламленную кухню. Там обнаружился склад оружия, которым разбойники почему-то не спешили воспользоваться. Причина открылась в следующей комнате, где на изгрызенном мышами ковре валялось шесть серебряных тел.

Уилл остановился, пораженный. Те самые оборванцы, которые только что затягивали веревки на их шеях, превратились в металлические скульптуры, каждый завиток на голове являл собой чудо совершенства. Уилл перевел взгляд на своего спутника, но тот, похоже, был не слишком впечатлен.

Снаружи послышалось ржание. Уилл подошел к запыленному окну. Рядом с пятью испуганными лошадьми лежали еще трое мертвецов. Над ними склонились две полупрозрачные фигуры, отражавшие грядки и грязно-голубую стену дома. Уилл отпрянул от окна, когда одна из них повернула голову в его сторону. Это была девушка со стеклянными глазами. Ее лицо играло всеми оттенками неба, однако по мере приближения девушки к дому обрело цвет человеческой кожи.

– Ну вот наконец и ты их увидел, – прошептал Неррон, срезая серебряную прядь с головы одного из разбойников. – На всякий случай, – объяснил он. – Парня зовут Семнадцатый, ну а с Шестнадцатой ты, кажется, знаком.

Все так. Но появившаяся в дверном проеме девушка выглядела совершенно по-человечески, как будто всю жизнь прожила в этом доме. Уилл не раз видел ее лицо во сне. Только вот пятнышка на левой щеке там не было. Шестнадцатая прикрыла его рукой, заметив внимание Уилла.

– Что ты здесь делаешь? – Кожа нарисовавшегося рядом с ней юноши все еще оставалась зеркальной.

Он привлек девушку к себе и потянул в сторону. Та споткнулась, не в силах оторвать от Уилла стеклянных глаз.

Семнадцатый вошел в дом. В его руках появился арбалет, который он положил Уиллу под ноги. Из-под стеклянной кожи на его плечах пробивались зеленые ростки, и он стал срезать их острыми ногтями.

– Забудь, что видел нас, – обратился голем к Уиллу. – Она не должна была сюда входить. Мы здесь, чтобы защищать тебя – не более. Чтобы помочь тебе выполнить твою миссию.

– И должен сказать, пока вы не слишком-то преуспели в этом. – Неррон поднял с пола арбалет и вручил его Уиллу. – Так кто, говорите, вырезал его из дерева, вы?

Лицо Семнадцатого стало серебряным. Неррон застонал, когда голем ткнул ему в грудь острый палец.

– А ты, насколько я помню, обещал доставить его к Фее, и что? Теперь-то тебе придется поторопиться, слышишь, каменный истукан?

Серебро плавно перетекло в стекло, и Уилл увидел на лице голема свое собственное отражение, гоила и убогую комнатушку. В ту же секунду Семнадцатый исчез.

– Осторожнее с ним, – шепотом предупредил Неррон. – Он может становиться невидимым. Правда, Семнадцатый? – Гоил протянул руку и поводил ею в воздухе. – Теперь вас нельзя даже потрогать. Вы дурное воспоминание, не более. Кошмарный сон.

Шестнадцатая все еще стояла в дверях, прикрывая ладонью щеку.

– Он ушел, Каменнокожий, – объяснила она и тут же стала стеклянной, как и ее брат.

Если только големы могут иметь братьев.

Неррон вытащил из рук одного из разбойников серебряный ломоть хлеба и, громко выругавшись, бросил его через порог. Раздался стук. Гоил облегченно вздохнул и шагнул к двери.

Уилл последовал за ним, перешагивая через металлические тела, однако замер в дверях, где только что стояла Шестнадцатая. Откуда она вообще взялась в его снах? Там должна была быть совсем другая девушка.

Клара. Уилл силился вызвать в памяти ее образ, однако видел лишь бледное лицо на больничной подушке, безжизненное и чужое. Он вытащил бездонный кисет из-под мертвого разбойника и с недоверием уставился на собственную руку. Человеческая кожа. Разочарование было таким сильным, что Неррон невольно проникся к Уиллу сочувствием.

– «И был ему нефрит одежды войны», – процитировал гоил. – Так моя мать каждый раз заканчивала сказку о нефритовом гоиле. «Боги огненной лавы, – думал я, – что бы это значило?» Уверен, когда будет нужно, камень к тебе вернется.

Уилл провел ладонью по мягкой коже. Он хотел, чтобы она снова стала нефритовой, и проклинал себя за это. Неужели он опять ее предал? Клару…

Наконец-то ты вспомнил ее имя. Когда ты в последний раз повторял его, Уилл?

Он не думал о ней даже во сне. Он забыл ее, как тогда.

Да свершится предначертанное.

– Давай вернемся, – раздался над ухом голос Неррона. – Кого теперь интересует эта Фея? Нефритовый гоил вернулся. Подождем до следующего дождя, чтобы отвязаться от наших друзей, и исчезнем. Еще пара ненастных дней – и они окончательно пустят корни. Не могу сказать, что мне будет их недоставать.

Вернуться? Нет.

Уилл покачал головой.

– Я должен найти Фею, я обещал.

– Обещал? – переспросил гоил. – Или мне напомнить тебе о другом обещании? Не ты ли присягал Кмену на верность? А он, между прочим, в трех днях пути отсюда, в Москве.

– Но арбалет принадлежит не Кмену.

– В самом деле? Тогда кому же?

– Тому, кто его сделал.

– Ах да… Похоже, он твой хороший знакомый. Ну и как выглядят исчезнувшие эльфы?

Эльфы… что, если незнакомец на скамейке и вправду эльф?

Уилл засунул арбалет в бездонный кисет.

– С одним из них я встречался. Думаешь, это он их подослал?

– Наших серебряных друзей, ты имеешь в виду? – Гоил поскреб себе грудь. – У меня нет желания говорить о них. Никогда не знаешь, откуда они вынырнут в следующий раз. Такие приставучие…

Ящеричная кожа его куртки, в том месте, куда Семнадцатый ткнул пальцем, подернулась серебром, словно изморозью. Уилл заметил на ней капельки прозрачной влаги и вспомнил, что кровь у гоилов бесцветная.

– Эй, вы, стекляшки немытые! – закричал Неррон. – Непротертые зеркальные чехлы! – Он огляделся и сплюнул. – Похоже, их действительно здесь нет. Наверняка сдирают с себя кору где-нибудь в кустах.

Серебро и стекло, Уилл. Это тебе ничего не напоминает?

Внезапно перед ним встал Неррон и взял его за подбородок. Уилл дернулся.

– Прекрати, – успокоил его гоил. – Я всего лишь хочу посмотреть тебе в глаза. Признавайся-ка, что они тебе обещали? С какой стати ты решил поработать у них мальчиком на побегушках?

Уилл отступил на шаг. Рука сама нащупала рукоять сабли. Бастард отпрянул, изменившись в лице. Глядя на него, Уилл понял, что нефрит проступил снова, прежде чем увидел свои руки.

– Девушка, – прошептал Уилл, пряча кисет за пазуху. – Бедняжка Шестнадцатая, у нее такой нездоровый вид.

Неррон расхохотался.

– Можно подумать, ты видел ее настоящее лицо. Проклятие фей… Ольховые эльфы… Ты понимаешь, о чем я? Хотя… пусть они объясняют тебе сами, я не хочу кончить, как эти… – Он показал на мертвых разбойников.

Пусть объясняют тебе сами…

Уилл шагнул через порог. Тишина как на кладбище. Ощупав пальцами лицо, он почувствовал и кожу, и камень. Нефрит будто растворялся.

Он будет проступать и исчезать снова, его каменные одежды войны. Солнечный свет резал глаза, и земля под ногами дышала, словно Уилл стопами чувствовал ее живые недра. Такого с ним раньше не было.

Нет. Он должен об этом забыть, как сделал это однажды. Ради Клары, ради себя самого. Потому что, что бы там ни казалось Уиллу, нефрит нисходит на него не по его воле. Это проклятие. Проклятие, Уилл! Тебя околдовали… Это слово с детства внушало ему ужас. Околдовали…

В лицо пахнул теплый ветерок, несмотря на то что солнце висело между облаками огромной медной монетой. У подножия замшелой лестницы показалась Шестнадцатая. Контуры ее тела едва прорисовывались в дрожащем воздухе.

– Ты ведь никогда не найдешь Фею.

Руки ее покрывала кора. Уиллу вспомнился день, когда он впервые обнаружил на своем теле нефрит. На этот раз все прошло иначе, без ужаса и отвращения. Хотя, быть может, это и есть самое страшное.

– Посмотри, во что она меня превратила. – Шестнадцатая отколупнула от руки кусочек коры. Кровь под ним походила на расплавленное стекло. – Ты тоже не стал краше от ее колдовства, почему?

– Шестнадцатая!

Она обернулась на брата. На миг Уиллу почудилось, что у того лицо Джекоба, но видение быстро исчезло.

– Оставь его. – Птица в руках Семнадцатого выскользнула в траву серебряной игрушкой. – Не задерживай их, нам надо торопиться.

Девушка медлила, на ее серебряных щеках проступил кровавый румянец, прежде чем оно снова стало прозрачным и заиграло всеми красками двора и заросших грядок.

Прошлой ночью она опять являлась Уиллу во сне. Сегодня же он увидел ее наяву. И там, и здесь она появлялась внезапно, словно вдруг распускался прозрачный серебряный цветок. Только коры с каждый разом становилось все больше. И похожей на жидкое стекло крови.

Уилл вскочил на лошадь.

Ты ведь никогда не найдешь Фею…

Он должен ее отыскать. Он обязательно нагонит ее, потому что наконец-то понял, зачем это ему надо.

Нет, Уилл. Ты сделаешь это только ради Клары.

Однако лицо этой Клары было из стекла и серебра.

«Осторожно, злые собаки!»

Увидев табличку на садовых воротах Джоселин Багеналь, Роберт Данбар едва не крикнул кучеру поворачивать. Постройка на северной окраине Парраматты была типичной для архитектуры колониальной Тасмании: рискованное смешение дерева, камня и кованого железа. Белые колонны террасы и железный бордюр под крышей роднили ее с пряничными избушками деткоежек. Ничего особенного, такие дома в разобранном виде привозили из Альбиона, чтобы здесь, на чужбине, они напоминали своим жильцам о далекой родине. Но вместо этого они становились частью чужбины и прекрасно вписывались в тасманийский пейзаж, с его жарким синим небом и эвкалиптами.

Данбар проклинал свои близорукие глаза, вглядываясь в цветущие кустарники вокруг дома в поисках упомянутых собак. Слишком много вечеров корпел он над книгами, да еще и при плохом освещении. Когда-нибудь он станет слеп, как летучая мышь, – фу!.. чертовы твари, Тасмания так и кишит ими… Фир-дарриги не очень-то ладят с собаками, однако Данбар вспомнил, как рисковал Джекоб Бесшабашный, когда спасал его от пьяной солдатни, и решительно толкнул ворота. Он был уже на ступеньках парадной лестницы, когда из дома раздался многоголосый лай, но Данбар снова взял себя в руки и нажал кнопку звонка.

Их было четыре. Самая маленькая, песочного цвета, – размером с мышь, самая крупная – с волка, бурой масти. И они не нашли лучшего способа засвидетельствовать гостю свое почтение, кроме как с ног до головы перемазать его слюной. И это несмотря на настойчивые увещевания хозяйки.

В отличие от большинства библиотекарей – по крайней мере, тех, с кем доводилось встречаться Данбару, – Джоселин Багеналь не придавала слишком большого значения порядку в доме. Комната, посреди которой очутился Данбар, напоминала помещения Археологического института в Пендрагоне с их беспорядочными нагромождениями глиняных черепков, предметов искусства и оружия, наворованных в разных странах, – профессор не скрывал своего неодобрительного отношения к разбойничьим методам альбийской археологии. Коллекция мисс Багеналь по меньшей мере не уступала Археологическому институту многообразием. В жертвенном котле из Эйры хозяйка, судя по всему, варила пищу – альбийские археологи, как заметил про себя Данбар, в лучшем случае приговорили бы ее к расстрелу за такое преступление. Гномьи веретена из Баварии, колдовские горшки из Ломбардии (в них хозяйка выращивала комнатные цветы), самовар с драконами из Варягии, копье из Тилафейги…

– Я понимаю, что все это прекрасно собирает пыль, – Джоселин наморщила лоб, оглядывая коллекцию, – но у меня не хватает духу хранить их под стеклянными колпаками. Есть ли лучший способ понять вещь, кроме как опробовать ее на практике?

Интересный тезис, хотя и спорный. Данбар вспомнил шкатулку из Каледонии с захлопывающейся, как звериная челюсть, крышкой: когда он опробовал ее на практике, это едва не стоило ему руки.

Подумать страшно, как выглядит ее библиотека.

Хозяйка пригласила профессора в душный коридор, в самом конце которого темнела дверь с прибитой к ней магической маской – такие вешают на дома жители Нихона, чтобы отпугивать воров.

В этом мире не существовало места, которое Данбар мог бы с уверенностью назвать своим домом, но чувство возвращения к чему-то родному, привычному возникало всякий раз, когда профессор переступал порог книгохранилища. Коллекция забытых историй Джоселин Багеналь была едва ли не самым интересным книжным собранием, какое Данбар когда-либо видел в жизни. В середине зала стоял дорожный указатель с множеством стрелок. Судя по трухлявой древесине, хозяйка подобрала его на каком-то перекрестке, только таблички с направлениями написала сама. Данбар разобрал названия стран и городов, как реальных, так и мифических, затопленных островов, исчезнувших океанов… Такие же таблички на полках помогали сориентироваться путнику, затерявшемуся среди бесконечных книжных рядов.

С каким бы удовольствием он задержался здесь на пару дней! Данбар едва не забыл о неотложном деле, что привело его сюда. С тяжелым сердцем прошел он мимо желтой тасманийской полки и сине-зеленой с легендами народов Аотероа. Нужная ему информация с большой долей вероятности хранилась в отсеке стран Старого Света. Альбийский стеллаж оказался выкрашенным в подходящий этой стране, как показалось Данбару, насыщенно-зеленый цвет, каледонский – в чуть более темный. Легенды Гельвеции хранились на бледно-серой полке, а боландские – на синей.

Сборники сказок народов Левонии, Свериги и Норги, легенды Эллады… Рядом с фольклорными источниками попадались путевые заметки, газеты, биографии мореплавателей и землепроходцев, дневники, иллюстрированные атласы и определители видов растений и животных. Многие книги были зачитаны буквально до дыр, другие и вовсе представляли собой кипы разрозненных листов. Тематический диапазон поражал широтой, но во всем присутствовал строжайший порядок. Система классификации источников по странам показалась Данбару куда удобнее той, которой он пользовался в Большой Пендрагонской библиотеке.

– Мне нравится выражение вашего лица, – заметила Джоселин. – Этот зал вам милее всех прочих комнат в доме, не так ли? Только напомните мне, что мы ищем.

Одна из собак мисс Багеналь проникла в библиотеку, но даже это не смогло отвлечь Данбара от книг.

– Существа из стекла, одним прикосновением способные превратить в серебро что угодно, включая человеческое тело, – повторил Данбар, – и способы противостоять их магии. Один мой друг имел несколько весьма неприятных встреч с «зеркальными человечками».

– Вот как? Интересно!

Данбар уловил нотки зависти в голосе мисс Багеналь.

– Свет мой зеркальце, скажи… – пробормотала она, – или нет, вряд ли… Полагаю, я знаю, где их искать. Подскажите какое-нибудь другое ключевое слово… Может, «ольховые эльфы»?

Данбар кивнул. Библиотекари редко жалуются на плохую память. Иногда Данбару казалось, что слова удерживаются в их сознании при помощи специальных липучек.

– Отец короля Артура… мы ведь говорим об особой разновидности эльфов?

– Именно так.

Джоселин Багеналь задумчиво оглядела полки:

– Из всех забытых историй эти самые забытые. Боюсь, мои источники недостаточно древние. И все же… почему бы не попробовать?

Главное – не лгать. Джекоб не забыл ни той ночи, ни данного Лиске обещания. Но и то и другое в его памяти оказалось неразрывно связано с замком Синей Бороды и серебряной маской вместо Лискиного лица.

Разумеется, царская кунсткамера – не избушка Бабы-яги, но она куда более опасна. Снова подвергать опасности жизнь Лиски – Джекоб боялся одной этой мысли. Куда привычнее рисковать собственной головой, пусть даже ради ее любовника.

Он подмешал ей сонного порошка в гороховое пюре, которое повар Барятинского подал в качестве гарнира к фаршированным фазанам. Аптекарь уверял, что Лиска проспит как минимум двадцать часов без каких-либо последствий. Значит, если все получится, когда она проснется, Овчарка будет на свободе. Если нет – их схватят и расстреляют вместе с ним. Второй вариант казался Джекобу более вероятным.

Ханута и Сильвен с таким азартом ухватились за отведенные им роли, что это стало для Бесшабашного еще одним поводом для беспокойства. Всего в нескольких улицах от царской кунсткамеры располагался парк с концертным павильоном в центре, куда высшее московское общество приходило слушать музыку. Там и планировалось устроить поджог – излюбленная практика местных анархистов. Павильон стоял достаточно далеко от жилых домов, так что огонь не мог перекинуться на город.

Сильвен бросился изучать нравы анархистов. Мальчик с конюшни Барятинского вспомнил для него все лозунги, которыми те пачкали московские стены. Один из них Сильвен собственноручно вывел на фронтоне барского свинарника. Когда Джекоб застал его за этим занятием, канадец перечислил ему все здания Нью-Йорка, где он оставил похожие автографы. Сильвен Калеб Фаулер был полон сюрпризов.

Собственно роль поджигателя отводилась Хануте, в то время как Сильвен должен был расписать лозунгами несколько окрестных зданий и памятники в парке. Джекобу пришлось во всех подробностях выслушать воспоминания старого корчмаря о том, как однажды двое пьяных посетителей спалили его деревянный протез. Металлический для поджигателя куда удобнее – к такому выводу подвел свой рассказ Ханута.

Надежда на то, что они переживут ближайшую ночь, становилась все призрачнее. Джекоб уже не раз пожалел о том, что не успел взойти с Лиской на ковер-самолет, прежде чем схватили Овчарку.

Впрочем, ему было не впервой вламываться в хранилище магических вещей. В виеннской кунсткамере его выручила слизь особых улиток, способная сделать человека невидимым. Еще в коридоре барятинского особняка Джекоб спросил Людмилу Ахматову, нет ли таких улиток в Москве, но она только улыбнулась и шепотом ответила, что приготовила кое-что получше. Тогда же карлица пообещала избавить его от шпиона, теперь уже постоянно дежурившего возле афишной тумбы через улицу.

Летом в Варягии солнце если и заходит, то ненадолго. Лиска вот уже несколько часов как легла – снотворное подействовало быстро, – а небо над Москвой все еще оставалось светлым, когда слуга вместе с тысячей извинений принес полученную еще утром телеграмму от Данбара.

«Держись от них подальше…» Данбар и не представлял себе, как хотел бы Бесшабашный последовать этому совету.

Колокола многочисленных московских церквей пробили полночь, когда Джекоб в последний раз заглянул в комнату Лиски удостовериться, что она спит. Не слишком ли много наобещал аптекарь? Джекоб видел из окна, как две тени выскользнули за ворота. Сильвен и Ханута – точно сбежавшие из-под родительской опеки мальчишки. «Альберт Ханута, охотник за сокровищами. Все еще в поиске» – такую надпись хотел бы видеть Ханута на своем могильном камне. Он приносил Джекобу набросок, чтобы тот проверил его на предмет орфографических ошибок.

Этой ночью старику предоставлялся хороший шанс упокоиться в московской земле. И он, безусловно, предпочел бы такую кончину медленному угасанию в Шванштайне от старости и болезней.

Серое перо на ночном столике возле Лискиной кровати было явно не из хвоста человека-лебедя. «Дикий гусь», – определил Джекоб, поднеся его к свету.

Лиска повернула голову, словно специально для того, чтобы Джекоб прочитал на лбу, что ей снится.

Он погладил ее по щеке. Почему бы не оставить Овчарку там, где он есть? Сама Лиска не захотела бы, чтобы Джекоб рисковал головой ради него. При этом она, конечно, не простит Бесшабашному, если он хотя бы не попытается спасти ее друга. Да и сам Джекоб будет остаток жизни считать себя виновником ее несчастья.

Ахматова сдержала слово – на этот раз шпиона-гоила возле ворот не было. Однако жизнь на московских улицах кипела вовсю. Нищие, пьяницы, девушки-цветочницы, группы офицеров по пути на бал, или в какой-нибудь притон, или игорное заведение. На каждом углу Джекоба поджидали торговцы вразнос, цыгане с ручными медведями и гадалки, однако по мере приближения к зданию кунсткамеры город пустел. Одно время коллекцию собирались переместить в Кремль, но дальше разговоров дело не пошло – к счастью для Джекоба и его компаньонов, потому что в этом случае их ночное предприятие было бы обречено на неудачу.

Вокруг дворца, где хранились магические сокровища Варягии, стояли правительственные здания и несколько школ. Когда Джекоб отпустил извозчика, ни в одном окне не горел свет.

Ахматова ждала его в одном из неосвещенных переулков, почти невидимая в черном платье. Рядом с ней стоял еще один карлик, и его имя было так же хорошо знакомо Джекобу, как и его бородатое лицо, – Василий Сокольский.

Именно так звали артиста, выступавшего в одном из крупнейших цирков Москвы под псевдонимом Муха. Джекобу доводилось восхищаться его головокружительными трюками, когда труппа гастролировала в Альбионе. Нетрудно было догадаться, какую роль отвела Ахматова Мухе в предстоящей операции.

– Бесшабашный? – переспросил Сокольский. – Не вы ли тот охотник за сокровищами, за голову которого некий карлик назначил килограмм чистого золота?

Любому, кто был хоть мельком знаком с Эвенаугом Валиантом, было ясно, что тот никогда не заплатит обещанного. Тем не менее Джекоб чувствовал себя польщенным. Очевидно, его заклятый друг не на шутку обиделся на то, что Джекоб выставил его дураком в Мертвом Городе.

Людмила вслушивалась в ночь. В отдалении надрывались колокола пожарной команды.

– Ваши друзья пунктуальны. – Карлица доверительно улыбнулась Бесшабашному.

– Ну а где еще один ваш герой? – прошептал ей в ответ Джекоб, совершенно не думая при этом, что еще один человек может повлиять на успешный исход дела.

Ахматова кивнула в сторону темного переулка. Приближавшееся оттуда существо выдавал не только огромный рост, но и ловкая звериная походка. Человек-волк. Среди них попадались удачливые охотники за сокровищами и идеальные убийцы. Подобно Лиске, они могли обрастать мехом когда заблагорассудится, однако, будучи от рождения оборотнями, были вынуждены превращаться в человека каждый день, чтобы держать в узде свою животную половину. Те из них, кто забывал это делать, выли на луну, подобно вервольфам. Людмила не предупреждала о таком помощнике, и Джекоб в очередной раз обрадовался, что не взял Лиску. Несколько лет тому назад ей пришлось убить человека-волка, не исключено, что они способны учуять такое.

Оборотень не представился. Как и ведьмы, они предпочитали хранить свои имена в тайне. Он кивнул, приветствуя карликов, и вперился в Джекоба бледно-золотистыми глазами. В некоторых странах матери топили детей с волчьим взглядом, но в Варягии оборотней уважали. В конце концов, родоначальниками царской фамилии считались медведи и волки.

– Сработало, – оскалился человек-волк. – Под носом привратников теперь можно хоть армию провести – они ничего не заметят. – Легко было представить, как этот хриплый шепот переходит в звериный рык. – Видели бы вы их…

Тут все вытянули шеи, словно собирались заглянуть поверх крыш.

– Главное, чтобы наша доблестная пожарная команда не управилась с огнем раньше, чем нужно, – добавил человек-волк.

Тут Людмила Ахматова запустила руку в карман пиджака и сунула каждому из присутствующих нечто похожее на пыльный клубок шерсти. Сокольский раскрыл ладонь и восхищенно присвистнул.

– «Кожа ночи»… Такие нити прядут пауки на изгороди Бабы-яги.

– И раздобыть ее так же непросто, как и трехглавого орла, – добавил человек-волк. – Сразу четыре! Как тебе это удалось?

– Один мой воздыхатель торгует ими, – объяснила Людмила, разматывая серую нить.

Связанные из такой пряжи плащи делали невидимым любого, кто их наденет. Участники операции исчезали по частям – странное зрелище.

– Не пойми меня превратно, но Орландо ты ведь тоже снабдила чем-то подобным? – шепотом поинтересовался у Людмилы Сокольский.

– Да, и «кожа ночи» позволила ему беспрепятственно пройти мимо стражников, но не через дверь секретного крыла, – ответила Людмила. – Надеюсь, господин Бесшабашный поможет нам избежать подобных проблем.

Джекоб кивнул в знак того, что постарается оправдать доверие.

План Людмилы предусматривал штурм задней стены до уровня третьего этажа. При этом веревка оставалась видимой, однако вызванная пожаром суматоха должна была отвлечь караульных от постоянных обходов здания. Джекоб уже не первый раз благодарил судьбу за то, что звуковая охранная сигнализация в Зазеркалье оставалась делом будущего. Окружавшую дворец стену защищали разве торчавшие из нее штыри с острыми шипами, которые Сокольский выдернул из камня, точно сорную траву из влажной земли. Единственным металлом, способным остановить карлика, было серебро, однако большинство строительных подрядчиков считали излишним тратиться на дорогостоящий металл.

Ханута с Сильвеном справились со своей задачей превосходно. Ни один из охранников даже не оглянулся, когда Муха перемахнул через забор во внутренний двор. Возбужденные голоса и звон пожарных колоколов эхом разносились по переулкам. Оставалось надеяться, что Ханута не увлечется настолько, чтобы угодить в тюрьму. Одной спасательной операции за ночь более чем достаточно.

Сокольский в полной мере оправдал свой сценический псевдоним. Скользя по стене без каких-либо видимых усилий, он походил издали на маленькое черное насекомое. С оконными решетками сильные руки карлика справились так же легко, как и со штырями на стене.

Надежно скрытые от глаз «кожей ночи», участники операции подавали друг другу знаки при помощи свиста, чтобы разом не уцепиться в выброшенную Мухой из окна веревку. Человек-волк как раз собирался начать подъем, когда один из охранников вдруг вспомнил о своих обязанностях. Незадачливый страж едва не налетел на Джекоба. Однако благодаря «коже ночи» не заметил ни его, ни веревки, которую Бесшабашный прикрыл своим телом. Невидимый… Джекобу никогда не нравилось это состояние, хотя его ремесло требовало невидимости довольно часто.

Шпионы Людмилы предупредили, что после случая с Орландо Теннантом царь велел пустить в кунсткамеру сторожевых овчарок. Они оскалились, почуяв перемахнувшего через окно Джекоба, но человек-волк, сняв «кожу ночи», почесал у каждой за ушами, и грозные сторожа стали смирными, как комнатные собачки.

В зале, где оказалась команда, хранились волшебные яйца.

Джекоб был рад взглянуть на них еще раз, без наводящих сон комментариев Молотова. Одни экземпляры были не больше куриного яйца, другие посрамили бы и страусиные. Золотую скорлупу покрывал слой эмали. Внутри, в соответствии с размерами, умещались целые сады, леса и экзотические острова. Ювелир Езекия Август Якобс, из мастерской которого вышли все эти чудеса, по слухам, учился у рудных гномов, и его потомки до сих пор работали на царскую семью.

Джекоба так и подмывало стянуть парочку яиц для Лиски – ей всегда хотелось носить в кармане собственный лес. Но похищение всемирно известных шедевров Якобса наделало бы слишком много шуму.

В соседней комнате имелся предмет, способный обезвредить ножевую проволоку, – элемент охранного устройства, погубивший Теннанта. Плавящая секира из Нихона, выкованная не менее изящно, чем тамошнего производства мечи. Молотов подробно рассказал Джекобу, как она оказалась в царском собрании, но о ее магических свойствах знал не много. Открывая витрину, Джекоб слишком уж сосредоточился на внешнем охранном устройстве, да и ревность сделала его невнимательным… А ведь он сам неоднократно предупреждал легкомысленных музейных архивариусов о ядовитых укусах крошечных мух-болеголовок, гнездящихся в деревянных рукоятках магических мечей и секир. Джекоб почувствовал укол, лишь только коснулся стекла. Сразу закружилась голова и обмякли колени. Прекрасная работа, Джекоб. Рука распухла, едва он взялся за секиру. Теперь вся надежда на то, что в более спокойной обстановке тело сумеет справиться с ядом.

Остальная команда уже вошла в зал с магическими животными. Оборотень как вкопанный встал возле клетки с Серым Волком.

– Мы освободим их, как только доберемся до пленников, – прошептал ему Джекоб. – Они отвлекут стражников снаружи.

Людмиле эта идея не понравилась. Карлица боялась магических животных, явно обеспокоенных происходящим, однако понимала, что человек-волк не уйдет из кунсткамеры без своего серого сородича. А Джекоб считал, что должен помочь этим несчастным хотя бы ради Лиски.

На двери, возле которой Молотов закончил свою экскурсию, до сих пор виднелись следы взрывчатого порошка. Джекоб спрашивал себя, что применил Орландо против ножевой нити. Плавящая секира справилась с ней, не затронув сигнализации. Дальше пошло проще, потому что оставшиеся элементы системы и так были повреждены врывчаткой. Джекоб спрятал секиру в рюкзак и толкнул дверь. Если их схватят, кража секиры вряд ли существенно повлияет на приговор.

В Варягии хватало консерваторов, принимавших в штыки каждый шаг на пути к прогрессу. Сам царь открыто пел дифирамбы старым добрым временам. Но любому переступившему порог секретного крыла стало бы ясно, что не такие уж они были и добрые. Прошедшие века отложились на его слепых стенах слоями грязи и копоти, а предназначение тесных камер не скрывалось за золотым декором. Сторожевые псы испуганно поджали хвосты, когда фонарь Людмилы выхватил из темноты усеянные шипами прутья клеток. Плитки пола хранили следы знаменитых узников, чьи когти, мощные лапы и колючие хвосты не только царапали, но порой и прожигали камень.

В первой клетке обнаружилось странное существо – женщина, словно высунувшаяся по грудь из птичьего тела. Сирин – птица печали. За десятилетия плена ее бледно-голубое оперение утратило блеск. Историй о Сирин ходило по Варягии несчетное множество. Ее отловил один из предков нынешнего царя, возжелав навсегда избавить мир от печали. Но несколькими неделями спустя сестру Сирин Алконост, птицу радости, обнаружили мертвой в том же лесу.

Найденное в ее теле яйцо хранилось в соседнем зале. Не один царь пробовал вывести птенца Алконост. Но то, что находилось под голубой скорлупой, несмотря на все усилия, не подавало признаков жизни.

При виде собак Сирин отчаянно захлопала крыльями – золотые перья зазвенели о железные прутья – и так пронзительно закричала по-птичьи, что даже человек-волк зажал ладонями уши. Было странно видеть человеческое лицо, исторгавшее такие звуки. Людмила погасила фонарь, опасаясь, что шум привлечет внимание охраны, но никто так и не появился. Все, что они слышали, – скрежет металлических когтей Сирин о ее стальной насест. Бедная птица сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, как сидела уже более сотни лет.

Людмила снова зажгла фонарь, и его свет выхватил из мрака фигуру следующего узника. Джекоб вмиг забыл и о головокружении, и об укушенной руке. Эта клетка размерами не уступала вагону пассажирского поезда, однако для пленника была тесна. Существо являло собой подтверждение слухов о том, что последние драконы нередко спаривались с другими животными. Из тела гигантской амфибии выходили три покрытые чешуей шеи, венчавшиеся рогатой головой. Рога были витые, как у горных козлов, водившихся в Варягии. Но кто бы ни были предки этого животного, вид оно имело не менее жалкий, чем томившаяся рядом Сирин. И все-таки сердце Джекоба забилось сильнее. Дракон… Джекоб не утратил надежды встретиться с кем-нибудь из них по эту сторону зеркала. На огнедышащее чудовище из сказки это существо с потухшими глазами походило так же мало, как осел на скаковую лошадь, и все же это был дракон.

Следующие камеры имели литые железные стены, и лишь маленькое окошечко в двери позволяло заглянуть вовнутрь. В таких обычно запирали ведьм и разного рода чародеев. Первая оказалась пуста, в следующей на железных решетках спали двое мужчин.

Брюнель выглядел невредимым, зато над Орландо царские тюремщики, похоже, поработали основательно. Не сумев справиться с замком, Ахматова уперлась локтями в смотровое окошко, – женщины-карлицы не слабее мужчин, – и Сокольский помог ей расширить отверстие, отогнув наружу металлические края. Орландо с трудом встал на колени, зато Брюнель вылез наружу с таким проворством, словно не в первый раз совершал побег из тюремной камеры. Увидев Джекоба, он застыл как вкопанный. Странно, подумал Джекоб, неужели Джон Брюнель его запомнил? Офицер, представивший их друг другу в Голдсмуте, заливался соловьем, однако сам Брюнель не выказал к новому знакомству ни малейшего интереса.

Орландо молча кивнул – вряд ли имело смысл требовать от него большего. Оборотень подставил ему плечо. Остальные клетки они лишь приоткрыли, чтобы успеть добраться до окна, прежде чем узники поймут, что они свободны. Вскоре за спиной послышался стук, скрежет и хлопанье крыльев, и участники операции снова надели «кожу ночи». Людмила достала еще два клубка для Орландо и Брюнеля.

Ослабевшего Овчарку обвязали канатом – спуститься сам он был не в состоянии. На озабоченном лице Людмилы читался вопрос: назвал ли он палачам какие-либо имена? Однако задать его вслух она не решалась. Небо над парком так и полыхало красным. Глядя на него, Джекоб невольно испугался, не взлетел ли Ханута на воздух вместе с павильоном.

Человек-волк уже стоял на земле, когда один из охранников заметил канат. Солдат находился всего в двух шагах, однако успел выстрелить лишь один раз, прежде чем Оборотень навалился на него всем весом. Когда сбежались другие охранники, Джекоб держал пистолет наготове, но птица Сирин предотвратила побоище. Караул в страхе попадал на землю, когда она вылетела из окна, оглашая окрестности гневными криками. Следом за ней в воздух взмыл Серый Волк. Джекоб к тому времени уже бежал от стены через улицу.

Повозка мусорщика ждала в условленном месте. Оглянувшись, Джекоб увидел вытянутые лица охран ников. Похоже, бедняги не только напрочь забыли о своих служебных обязанностях, но и утратили всякое представление о времени и пространстве, глядя на парящих в небе сказочных животных.

На рассвете «кожа ночи» стала прозрачной, как паутина, и ее сняли, прежде чем сесть в повозку. Брюнель торопливо полез в вонючий мусорный бак. Джекоб ожидал встретить больше мужества в этом талантливом человеке. Хотя с другой стороны, что, как не трусость, заставляет людей разрабатывать новое оружие?

Орландо и Сокольский уже сидели в повозке, когда огромный полупрозрачный волк легко, словно на него не действовало земное притяжение, перемахнул через стену. Оборотень принимал человеческий облик не так, как это делала Лиска, а постепенно. Когда он еще пересекал улицу, шерсть сошла с лица. Человек-волк хромал, однако кровь на его руках явно была не его.

Один из стражей, забыв про волшебство в небе, прицелился в оборотня через решетку ворот. Людмила тут же пристрелила его и с таким равнодушным видом убрала пистолет в сумочку, будто проделывала подобное каждый день. Джекоб вспомнил, как сегодня утром Молотов расспрашивал одного из охранников о здоровье больной сестры. Все они были не старше Уилла. Джекобу тоже приходилось убивать, но каждый раз оборачивался для него большим потрясением.

Между тем яд мух-болеголовок распространился по всему телу. Джекоб почувствовал головокружение и упал оборотню на руки. Он хотел показать укусы на руке, чтобы объяснить, что происходит, но не нашел сил даже для этого. Последним, что видел Джекоб, когда его втащили в вонючую мусорную повозку, было испуганное лицо Брюнеля.

Семнадцатый на чем свет стоит честил дождь. Он вонзил серебряные когти в ствол дерева, словно чтобы заставить его заплатить за все Феины штучки. И еще они постоянно ругались с Шестнадцатой. Семнадцатому не нравилось, что она больше не прячется от Уилла. А зря, лучше бы поблагодарил ее за это: Щенок с каждым днем становился все беспокойнее, и Неррон не сомневался, что виной тому она. Он уже воображал себе, как Уилл превращается в серебряную статую от поцелуя Шестнадцатой, хотя фантазия, в которой он переплавлял зеркаликов в серебряные ночные горшки, нравилась ему куда больше.

Но был еще нефрит.

С некоторых пор один взгляд Уилла заставлял сердце Неррона трепетать. Хотя нефритовый гоил его детства имел мало общего с невинным лицом Бесшабашного-младшего. Тот топил Ониксов в водах подземного озера, куда они бросали бастардов. Ребенком Неррон так часто видел этот сон, что стал внимательно изучать свое лицо на предмет следов зеленого камня. Боги огненной лавы, каким же он был идиотом! Жизнь быстро опустила его с небес на землю.

Она научила его презирать собственную кожу и сердце, не доверять историям с хорошим концом и посылать подальше благородных героев и прочих спасителей мира. Но теперь словно что-то зашевелилось под каменной кожей, и фантазии прошлого ожили. Как жаль, что в этой стране нет ведьм-деткоежек, они хорошо умеют прогонять подобную блажь!

Когда они остановились напоить лошадей – единственная причина, по которой Семнадцатый разрешал делать остановки, – гоил не в первый раз заметил, с каким чувством Щенок запускает руку в бездонный кисет и поглаживает рукоятку арбалета. Он натягивал стеклянную тетиву без малейшего усилия, словно обладал силой великана. Неррон спрашивал себя, был ли причиной тому нефрит, или оружие имело собственную волю. Щенок прицелился в дерево – и попал. Похоже, арбалет действительно признал в нем своего хозяина.

А может, даже был сделан специально для него.

Проклятье.

Бастарду послышалось, что его позвали, – совсем как тогда, под землей. Он выругался, и лошадь недоуменно подняла от воды мокрую морду.

«Послание для Феи» – и он считал его простачком!

Неррон опасливо огляделся. Хотя, к черту! Пусть зеркалики знают: он видит их насквозь. Они достаточно использовали его в своих целях.

Когда гоил вывел лошадь на берег, Щенок выдергивал засевшую в стволе стрелу.

– Ты ведь собираешься убить ее, так? – Неррон взял его за плечи и прижал к дереву. – Дело вовсе не в нефрите.

В глазах Уилла блеснула золотая искорка. Неррон схватил руку, сжимавшую стрелу.

– Полагаю, с ее бессмертием арбалет легко справится. Но вспомни казаков. Даже если ты пристрелишь ее прежде, чем она успеет убить тебя, что, если она заберет нефрит?

Щенок одним рывком вырвался из объятий гоила.

– Я надеюсь, что она его заберет.

– Что ты сказал? – испугался Неррон. – Да этот нефрит – лучшее, что было у тебя в жизни.

Бастарду захотелось двинуть кулаком в это мягкое лицо, чтобы еще раз увидеть, как проступает зеленый камень, но тут появились они. Что и говорить, вид у зеркаликов был неважный. Кора нарастала быстрее, чем они успевали ее соскрести.

– Оставь его.

Шестнадцатая. Шестнадцать лиц, и все как одно не сводят глаз с Уилла. Интересно, как ей нефрит? Или девушка падка только на человеческую мякоть?

Щенок застыл, как каменное изваяние, уставившись на нее. Что ж, как говорится, совет да любовь.

Семнадцатый шагнул к гоилу. Кровь – если только это действительно была она – стекала с его рук прозрачными маслянистыми струями. Похоже, бедняга перестарался, отдирая с них кору.

– Ступай своей дорогой, Каменнокожий, ты ведь сам этого хотел. Ему ты больше не нужен.

То есть как «не нужен»? Щенок все еще стоял со стрелой в руке. Похоже, они здорово посеребрили ему мозги, арбалет и Шестнадцатая.

– В самом деле? На кого же отныне возлагается задача помешать ему стать добычей ворон? – Неррон сделал шаг навстречу зеркалику. – Подожди, дай сообразить… Ты отпускаешь меня на все четыре стороны, так? Но ведь, насколько я помню, мы заключили сделку…

Неррон осекся: у него на глазах стеклянная поверхность словно расплылась, заиграв всеми красками леса. Он спросил себя, украл ли голем эту зловещую улыбку вместе с лицом, или она порождение самого зеркала?

– Зеркала… зеркала… – пробормотал голем, словно прочитав его мысли. – Поверь, ты сам не захочешь видеть того, что за ними.

Семнадцатый носил человеческий облик как неудачную маскарадную маску.

– Мы оставили тебе жизнь – по-моему, это достаточная плата за твои услуги, Каменнокожий. – Шестнадцатая встала рядом с «братом», чтобы придать своей угрозе вес. – Разве ты нашел Фею? Нет. За что же ты требуешь вознаграждения?

Грязная стекляшка.

Бастард снова остался ни с чем – обманут, оболган, оскорблен. И во всем должен винить только самого себя.

Шестнадцатая выпустила из пальцев серебряные когти.

Убирайся, покуда цел, Бастард!

Но он не мог, он был слишком зол. Проклятая несдержанность! И гордость, которую слишком часто втаптывают в грязь.

Шестнадцатая была бы рада превратить его в груду металла, Неррон читал это желание у нее на лице. После Щенка это стало самой большой ее страстью. Серебряный гоил. Ты будешь первый, Неррон. Не такой славы он себе хотел.

– Ты так уродлив… – Шестнадцатая уставилась на него, словно хотела предъявить отражение в стеклянных глазах в качестве доказательства. – Как и весь этот мир… Надеюсь, они сделают его лучше, когда вернутся.

Она прижала ладонь к его груди, и страшная, жгучая боль запульсировала у сердца.

Проклятье!

Неррон подался назад, но она схватила его руку, и на его коже, словно сыпь, тут же проступили серебряные пятнышки.

– Пусть идет. – Щенок взял Шестнадцатую за плечо и оттащил от гоила.

Она по-детски заморгала и виновато опустила глаза. Но Семнадцатый смотрел на руку Неррона. Просто чудо, что она не стала серебряной. Так-то, стекляшки!

Неррон попятился к лошади, опасаясь подставлять големам спину.

«Да, исчезни, исчезни, Каменнокожий, – говорил взгляд Семнадцатого. – Иначе я займусь тобой сам, и тогда никакой Щенок не защитит тебя».

Пусть так, но Неррон не прощается.

Потому что, если дождь будет лить и дальше, скоро Бастард накормит вашими деревянными тушками костер.

Не спуская глаз с големов, гоил вскочил в седло. Щенок не стал его удерживать, однако, когда спустя некоторое время Неррон оглянулся, Уилл все еще смотрел ему вслед.

Скоро и они тронутся с места. Неррон будет следовать за ними на безопасном расстоянии. Щенок оставляет слишком заметные следы.

Да, он пытался его защитить. Но при этом позволил своим стеклянным друзьям прогнать Бастарда прочь, словно приблудившуюся собаку. И Неррону будет нелишне вспомнить об этом, когда нефрит разбередит его каменное сердце в следующий раз.

С чего он, собственно, взял, что все произойдет именно ночью?

Солнце еще высоко стояло на небе, когда олень вернулся. Фея спала в своем коконе, лошади паслись под деревьями неподалеку, а карета была пуста. В дневное время кучер Хитира предпочитал облик мотылька.

«Я должен помешать ему любой ценой». Доннерсмарк повторял это, словно мантру, с тех самых пор, как покинул домик деткоежки. Он уже тогда был настроен решительно.

В конце концов, он солдат. Он знает, что такое побороть в себе зверя. Сколько раз падал он на колени в траву, выкрикивал его, выбивал, вытаптывал, топил в чужой крови. И всегда побеждал. Но то, что поселилось в его груди после замка Синей Бороды, не оставляло времени на борьбу.

Оно пустило корни и разрасталось с той же стремительностью, с какой когда-то в него вошло. Лишь когда пробились рога, Доннерсмарк почувствовал, что ему разорвало грудь, на этот раз изнутри, и, не успев понять, что случилось, затрубил на весь лес. И в тот же миг его имя стало чем-то малозначащим, вроде мундира, который он когда-то носил. Он потер рога о ствол, соскребая человеческую кожу, и взглянул туда, где между деревьями висел кокон. Олень, некогда бывший Доннерсмарком, знал, кто в нем спит. Он забыл многое, но она оставалась последней нитью, связующей его с тем, кем он был. Воспоминания о ней – вот все, что он взял в свою новую жизнь из прошлого, исчезая между деревьями.

И почему непременно подвал?

Лишь воспоминания о железной камере, где он провел последнюю неделю – или все-таки больше? – помогали Джону кое-как сдерживать панический страх перед подземельями. Сюда, по крайней мере, проникало хоть немного света через зарешеченные окошки. Зато шибал в нос острый запах скипидара и масляной краски.

В подвале, где они укрылись, некий художник писал иконы. Не слишком, видно, он был избалован успехом, коль скоро ему приходилось довольствоваться такой темной мастерской.

Их освободители обсуждали возможные способы бегства из города. Джон не понимал по-варяжски, однако в разговоре то и дело мелькали альбийские фразы, поскольку по крайней мере один из команды точно был его соотечественником. И то, что понял Джон из этих скупых отрывков, не сделало провонявшийся скипидаром погреб более сносным. Судя по всему, царь поднял на ноги всю Москву. Теперь никому не дозволялось пересечь границу города в каком-либо направлении без специального разрешения. Полицейские перегораживали улицы, проводили в домах обыски. Все силы были брошены на то, чтобы схватить и расстрелять их.

Напрасно Джон уговаривал себя, что такое бывало с ним и раньше и каждый раз ему удавалось выйти из передряги невредимым. Одышка, сердцебиение, потливость – обычные симптомы проступали неумолимо. Врач из карликов, которого пригласили для его бывшего сокамерника, едва ли не посмеялся над бедами инженера. За это Джон обрушил на его крохотную головку все мыслимые проклятия – не вслух, разумеется.

Почти все сырье, необходимое для производства спроектированного Джоном оружия, гоилы получали от карликов. Даже в Альбионе они были главными поставщиками. Немало часов провел Джон в жарких спорах, обсуждая с ними цены и сроки доставки. В распоряжении карликов находилось больше шахт и рудников, чем у Альбиона и Лотарингии, вместе взятых, а их торговые дома имели представительства даже в самых отдаленных колониях.

«Богат как карлик» – эта поговорка звучала одинаково на разных языках по всему миру. И карлики не упускали случая намекнуть, что в отличие от людей сколотили свои состояния не на работорговле. Тем не менее Джон их не любил. И даже то, что двое из них приняли участие в его освобождении, ничего в этом плане не изменило.

Бесшабашному льстило, что Морж ради его спасения рисковал жизнью своего лучшего шпиона. В камере Орландо Теннант большую часть времени пролежал без сознания, тем не менее Джон его узнал. Каледонский акцент Овчарки бередил старые раны, напоминая ему о доме.

Дом? Что ты имеешь под этим в виду, Джон?

Он покосился на соломенные матрасы, валявшиеся между деревянными досками и сложенными мольбертами на запачканном краской полу. Он лежал там, другой пациент доктора-карлика. Твой сын, Джон, подумать только! Джекоб пришел в сознание и, как это бывало с ним еще в детстве, проявлял нетерпение в общении с врачом. Джон с трудом сдерживал желание открыто посмотреть в его сторону, он боялся, что человек-волк заметит его интерес и заподозрит неладное. Оборотень и без того, похоже, не радовался, что ему пришлось спасать виновника поражения своей родины в войне против гоилов. Даже предатели в этой стране остаются патриотами. С другой стороны, люди-волки всегда смотрят так, словно собираются тебя немедленно сожрать.

Джекоб оттолкнул руку оборотня и попытался встать. Но человек-волк мягко уложил его обратно.

Сколько же лет прошло, боже… А ведь как будто совсем недавно держал его на руках.

Запас семян морозного папоротника, который Джон вшил в подол своей рубахи, подошел к концу, а попытки синтезировать искусственную замену успеха не имели. Тем не менее новое лицо до поры надежно хранило тайну Джона, избавляя от необходимости объясняться с сыном. Собственно, зачем вообще нужно это объяснение? Джону нечего было сказать в свое оправдание. Честолюбие, эгоизм, разочарование в нем Розамунды – вот то, что заставило его бросить семью. Причины едва ли уважительные.

– Брюнель!

Хозяин подвала протягивал ему тарелку с борщом. Он рисовал только старых варяжских богов, быть может, именно поэтому его работы не имели успеха. Джон разглядывал прислоненные к стенам иконы: Василиса Премудрая, Николай Бессмертный… Нет, он всего лишь плохой художник.

Джон принял тарелку, хотя голодным себя не чувствовал.

Интересно, что заставило иконописца связаться с альбийскими шпионами?

Из всей команды один только Оборотень время от времени покидал подвал. Джекоб все еще спорил с ним. Хватит пялиться, Джон!

За мыслями о сыне Джон почти забыл о главном – он свободен! Еще в Голдсмуте Джон заметил, что с возрастом Джекоб стал походить на него даже больше, чем в детстве. Трогательно, конечно, но и тревожно. Иногда в его лице Джон видел и черты Розамунды. Неужели Джон Бесшабашный все еще способен любить? И ведь вовсе не Розамунда заронила в него искорку надежды на это. Сын, боровшийся с оборотнем в какой-нибудь паре шагов от него, – только он был еще способен пробудить в душе Бесшабашного живое чувство.

Разве сейчас он любил его? Едва ли – угрызения совести не оставляли места ни для чего другого. К тому же взрослый Джекоб был ему чужим. Джон хотел вернуть того мальчика, что с благоговением ловил каждое его слово. Нынешний Джекоб не будет питать к отцу такого почтения. И все же Джон жалел, что не нашел мужества открыться сыну прошедшей ночью. Мужество – то, чего ему всегда недоставало. Но его надо заслужить, карабкаясь по отвесным, каменистым тропам, Джон же всегда предпочитал более удобные дороги. Или отступление.

Вот и Джекоб тоже покосился в его сторону. Что он думает о человеке, называющем себя Джоном Брюнелем? Даже имя Джон украл у лучшего из инженеров его прежнего мира. Оборотень показал на Теннанта, и Джону почудилось, что Джекоб произнес имя брата. Младший навсегда остался любимцем матери. Доктор отсыпал Джекобу на ладонь несколько пилюль. В Альбионе лжеведьмы продают одну траву… она смывает воспоминания, точно морская волна следы на песке. Но вместе с памятью стираются и чувства, а любовью к сыну Джон дорожил – даже если не имел сил признаться себе в ее существовании. Потерять ее означало навсегда исчезнуть в пустоте, а он и без того ощущал ее в душе слишком часто.

На мгновение Джону захотелось, чтобы Джекоб сорвал с него фальшивое лицо, словно маску, как это сделал Хентцау. В конце концов, его старший сын тем и знаменит, что умеет отыскивать пропавшие вещи. Но Джекоб отвернулся от него и подвинулся к Теннанту.

Столько лет прошло, Джон…

И все же сын последовал за ним и в этот мир.

В полдень Лиску разбудили колокола.

Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь спала так долго. Дворец Барятинского гудел, как пчелиный улей. Что-то произошло, но что именно? Лиске так и не удалось ничего понять из лепета горничной – девушка заикалась от волнения и говорила по-варяжски. Одно было несомненно: ни Джекоб, ни Ханута с Сильвеном не ночевали в своих комнатах.

Она искала какую-нибудь записку среди вещей Джекоба, но обнаружила только наполовину свернутый ковер на полу – напоминание о скором отъезде. На миг Лиска представила себе, каково это – никуда не ехать, оставить охоту за сокровищами и навсегда переселиться в квартиру Орландо – место, которое она, возможно, когда-нибудь смогла бы назвать своим домом. Но хочет ли того Орландо? Гусь и Лиса – что и говорить, славная парочка. Впрочем, от него тоже никаких известий. Овчарка отбыл в неизвестность по какому-то секретному поручению – вот последнее, что Лиска о нем слышала.

Она так и застыла посреди комнаты, не в силах оторвать глаз от ковра.

Все дальше и дальше… а их с Джекобом странствиям конца не видно. Ты сама хотела себе такой жизни, Лиска.

Разве? Она не то чтобы засомневалась, просто устала. Все эти долгие годы Джекоб оставался ее путеводной звездой, и она следовала за ним повсюду, так ни разу и не поинтересовавшись, существуют ли на свете другие пути-дороги и куда они ведут. Ни разу.

Пока остальные обитатели дома еще не вернулись с обеда, Лиска, вместо того чтобы сложа руки ждать известий от Джекоба, решила осмотреть одну московскую церковь, о которой ей рассказывал Орландо. Здешние церкви так не походили на лотарингские унылые каменные храмы. Московский бог был теплый, даже горячий, как окружавшее его золотое сияние, несмотря на печальные лица его святых, смотревших со стен темными глазами. Если этот бог так любит окружать себя золотом, он должен помогать искателям сокровищ.

Лиска намеревалась поймать извозчика, однако не успела выйти за ворота, как замерла, пораженная непривычным зрелищем. Все вокруг от мала до велика, включая кучеров на козлах, запрокинув головы, что-то высматривали в небе. Оказавшаяся рядом группа лотарингских туристов объяснила Лиске, что некая гувернантка из Лютеции видела летающего над Москвой волка, а сборщик налогов из Калиаса посоветовал Лиске заткнуть уши при появлении женщины с телом птицы.

Что же произошло за то время, пока она спала?

Лиска вернулась, чтобы расспросить работников на конюшне, однако дорогу ей преградил охранник с письмом от Джекоба. Конверт был маленький, какими обычно пользуются карлики, но рука, без сомнения, его.

Прежде чем вскрыть письмо, Лиска заперлась в своей комнате. Общие фразы – о погоде, здоровье и настроении – лишь подтверждали важность основного, невидимого послания.

Из всех видов тайнописи Джекоб предпочитал соловьиную. Выведенные перышком неприметного ночного певца, невидимые буквы обвивали видимые, как плющ. Достаточно было прошептать заклинание, чтобы они проступили:

В первых строчках послания Джекоб просил у Лиски прощения за то, что подсыпал снотворный порошок в ее гороховое пюре. Эти фразы, несколько раз перечеркнутые и переписанные заново, убедили Лиску в искренности признания и в том, что Джекоб действительно хотел ее защитить. Ложь давалась ему гораздо легче. Злость на Джекоба и Орландо, посмевших иметь от нее тайны, сменялась в душе Лиски страхом как за того, так и другого, пока наконец подо всем этим не зашевелилась любовь, словно просочившаяся сквозь витиеватые строчки. Лиска чувствовала ревность Джекоба и его стыд, желание спасти Орландо и желание смерти последнему. Проступающее сквозь страх мужество и любовь, любовь… столько любви, что она была вынуждена встряхнуть листок, пока буквы не расплылись от слез в чернильные пятна. За всеми этими объяснениями и извинениями будто крылось нечто сильное и громадное, что уже невозможно было спрятать.

Разумеется, Джекоб кое о чем просил. Она должна была помочь ему обмануть Орландо. Он хотел от нее слишком многого.

Лиска перечитала строчки, где говорилось о месте и времени встречи, а вот на указание сжечь письмо не стала обращать внимание. Решила сохранить на всякий случай.

Барятинский заметно расстроился, когда Лиска объявила ему, что обстоятельства службы вынуждают ее срочно покинуть Москву. Князь приказал упаковать пожитки Хануты и Сильвена – среди которых слуги, по счастью, не заметили вещей своего хозяина – в самые дорогие чемоданы и предложил Лиске своего персонального кучера. В отличие от царя Барятинский никак не мог привыкнуть к автомобилям и очень расстроился, услышав, что о транспорте Джекоб уже позаботился. Доставленного из кухни провианта хватило бы на два кругосветных путешествия. Хлеб, закуски, кулебяки, блины… Лиска пробовала на язык слова, словно изысканные блюда. Отныне их звук будет напоминать ей о городе, где она была по-настоящему счастлива.

Она пообещала заглянуть к Барятинскому, когда снова объявится в Москве, чтобы вернуть ковер царю. Она надеялась, что такая возможность ей представится, и что князя не арестуют по подозрению в сообщничестве, и что в конце концов они найдут Уилла, что она останется с Джекобом… или все-таки с Орландо? Даже на этот вопрос ответа Лиска не знала.

Гоил, дежуривший за афишной тумбой, исчез. Куда он подевался? Трудно было поверить, что Хентцау вдруг утратил интерес к гостям князя Барятинского.

В ответ на вопрос, почему он работает на гоилов, Ашемез Чурак рассказывал о девушке с аметистовой кожей, которая в далекой юности открыла ему секрет получения сияющих красок неземной красоты. Хентцау не верил ни единому слову этой трогательной истории. В конце концов Чурак так и не смог ему объяснить ни куда подевалась потом его муза, ни почему, владея такой тайной, он так и остался никудышним художником.

Истинную причину Хентцау видел в происхождении Чурака. Его родину Черкассию варяги разоряли на протяжении веков. Уважительная причина для мести, с точки зрения яшмового пса.

Это же объясняло, почему на этот раз Чурак действовал во вред не Варягии, а Альбиону – стране, поработившей его маленькое отечество в результате последней кровавой кампании. И потом, этот оборотень. Освободитель Брюнеля и не догадывался, что один из его собратьев на всю жизнь оставил брата Ашемеза Чурака калекой. Но девушка… чем бы были секретные службы без подобных историй! Месть, зависть, честолюбие – вот истинные мотивы предательства, хотя типы вроде Чурака всегда выдвигают более благородные, один другого фантастичнее.

Чурак во всех подробностях расписал исходившие от пленников отвратительные запахи и ужасный вид человека-волка, прежде чем перейти к самому главному. Очевидно, они намеревались как можно скорее вывезти Брюнеля из города. И Хентцау немедленно послал бы в мастерскую Чурака группу захвата, когда б не опасался раскрыть одного из самых ценных своих шпионов. Даже секретная царская полиция не спешила лишний раз заглянуть в трущобы, где проживал художник. Нет, куда разумнее будет расставить ловушки на выезде из Москвы.

Здесь Чурак начал ставить условия. Он укажет место пересечения беглецами границы города, если Хентцау не будет подключать к делу царскую полицию, а участников спасательной операции, включая оборотня, отпустит на все четыре стороны. Первое условие для Хентцау не составляло проблемы. Он и сам не мечтал ни о чем другом, как только вернуть бывших узников московским идиотам, показав тем самым превосходство каменной расы над мягкокожими, будь они варягами, альбийцами или кем еще. Но вот со вторым условием возникали сложности. Как мог Хентцау вот так запросто дать уйти Орландо, без сомнения располагавшему ценнейшей информацией об альбийской шпионской сети?

– Так ты говоришь, среди них еще один альбиец? Кто таков, как выглядит?

Чурак пожал плечами.

– Молод, лет двадцати с небольшим. Темные волосы.

Без сомнения, это он. Не так-то много людей умеют обращаться с плавящей секирой, если только они не уроженцы Нихона. Столько мух одним ударом! Интересно, что думает Бесшабашный о своем отце? Если, конечно, он вообще узнал его.

В полночь, спустя четыре дня после взлома царской кунсткамеры, в одном из переулков на окраине Москвы из темноты вынырнули четыре фигуры. Поджидавшая их на углу пара похоронных карет понравилась Джекобу гораздо больше, чем повозка мусорщика, запахи которой до сих пор не выветрились из его одежды. Брюнель же, напротив, был настроен пессимистично и называл абсурдной идею миновать уличные посты в гробах. Он успокоился, лишь когда из дрожек за каретами вышла Ахматова в траурном платье и объяснила, что ночные погребения в Москве дело обычное и лучшего способа покинуть город у них нет.

Со дня спасательной операции карлица появилась на людях впервые. Для надежности прикрытия она велела положить в один из гробов самый настоящий труп, который по ее просьбе оборотень тут же продемонстрировал Брюнелю. На вопрос Джекоба, нет ли среди ее многочисленных поклонников директоров похоронных агентств, Ахматова загадочно улыбнулась.

Орландо, уже вполне пришедший в себя после пыток в царских застенках благодаря целительскому искусству карликов, тут же улегся в гроб. За последние четыре дня Джекоб проникся к нему симпатией и не мог понять, стал ли от этого еще больше ревновать его к Лиске или наоборот. Они успели обсудить много тем. Говорили о политической ситуации в Альбионе и Левонии, об опасности и ее притягательной силе… О чем угодно, только не о том, что так волновало их обоих.

Людмила поехала впереди на дрожках, с оборотнем в качестве кучера. Черная вуаль придала ее лицу неповторимое очарование, и Джекоб подумал, что, пожалуй, рискнул бы усесться с ней рядом только ради удовольствия полюбоваться, как взглядом из-под вуали она будет завораживать караульных.

Что и говорить, не таким они представляли себе прощание с Москвой. Кто бы мог подумать, что они будут трястись на булыжной мостовой, лежа на красном похоронном шелке. Джекоб пытался угадать маршрут и настраивался сыграть мертвеца каждый раз, когда карета останавливалась. Оборотень хорошо выбелил их лица пудрой и, в дополнение к трупу в карете Брюнеля, сунул между гробами для запаха трех дохлых кошек. Однако гроб Джекоба так ни разу и не открыли.

Джекоб ясно дал понять, что предоставит царский ковер-самолет в распоряжение команды лишь при условии, что к ней присоединится выпавшая из поля зрения пара поджигателей. Хануте, впрочем, удалось передать Людмиле через посыльного, что они с Сильвеном благополучно пережили суматоху и нашли укрытие в другом конце города. Ахматова приняла условие Джекоба без восторга. Карлица представляла собой одну сплошную загадку, и Бесшабашного так и подмывало спросить, зачем она шпионит в пользу Альбиона, если так любит свою родину. «Морж хорошо платит», – так ответил на этот вопрос Орландо, но Джекоб понимал, что главная причина не в этом. Каждый из них имел свои тайны и наловчился их оберегать. О том, что Джекоб не намерен переправлять Брюнеля и Орландо в Альбион, знала только Лиска, и исход этой ночи – свобода или тюрьма – целиком и полностью зависел от того, получит ли она его известие.

На вопрос о конечной цели путешествия Людмила на каждом полицейском посту называла кладбище на восточной окраине Москвы. Однако ближе к границе города, когда заставы стали реже, кучер внезапно изменил маршрут. Дорога сделалась хуже – Джекоб чувствовал это каждой своей косточкой, теперь он даже не пытался угадать, где именно их везут. Когда же наконец карета остановилась и человек-волк открыл крышку, Джекоб увидел зеленую лужайку с древними дубами, поросшую бурьяном дорожку и сломанные скамейки.

– Парк привидений, – по-варяжски прошептала Людмила, откидывая вуаль. – Царство духов и излюбленное место московских дуэлянтов. Многие знаменитости последних двух столетий на шли здесь смерть. И все они, как говорят, остались здесь навсегда. Они и сейчас с нами.

Вероятно, так оно и было. Фонари не горели вдоль дорожек, на которых из темноты проступали призрачные фигуры. На некоторых из них светились пятнышки цвета свежепролитой крови – признак насильственной смерти.

Брюнель следил за ними расширенными от ужаса глазами.

– Не давайте им пройти сквозь себя, – шепнул ему Джекоб. – Если, конечно, не хотите потом всю жизнь мучиться их воспоминаниями. В остальном они безопасны.

Брюнель нервным движением отбросил со лба волосы и уставился на свои белые от пудры пальцы.

– Не слишком ли много для одной ночи? – спросил он. – Не думаю, что когда-нибудь смогу спокойно размышлять о собственной смерти. Остальных, похоже, это не трогает.

Один из духов остановился возле карет, вероятно напомнивших ему его собственные похороны. Но красные огоньки задрожали и исчезли, стоило Людмиле хлопнуть в ладоши. Джекобу почудились под деревьями два зеркальных силуэта, но ветер, колыхавший занавески на окнах карет, оставался прохладным.

От Хануты с Сильвеном все еще не было вестей, и Джекоб вспомнил, сколько раз без толку дожидался в условленных местах своего однорукого учителя. Ханута не наблюдал ни часов, ни дней. Будучи одним из самых удачливых охотников за сокровищами, он на удивление легко терял ориентацию в пространстве и во времени. Вся надежда была на ответственность Сильвена.

– Могу я спросить, чего мы ждем? – раздался за спиной голос Брюнеля.

– Ковер, – ответила Людмила.

– Кто? Откуда? Куда?..

Насупившийся полицейский подозрительно уставился на ковер, слишком дорогой для такой жалкой повозки. Его начальник долго вглядывался в подорожную Лиски, прежде чем дать кучеру знак отправляться. Это была очень опасная поездка. Но ни страх ареста, ни черные ружья полицейских не могли заглушить радости по поводу предстоящей встречи с Джекобом и Орландо. Равно как и страха, что оба, мучась одним и тем же вопросом, станут искать в ее глазах ответ, которого она не знала.

Тем не менее Лиса вздохнула с облегчением, увидев перед собой кованые ворота парка. Все точно так, как описывал Джекоб. Духи Парка привидений поджидали новую гостью у входа, радуясь возможности развеять скуку. Однако лошади проследовали мимо них лишь после того, как Лиска взяла поводья у кучера.

Ей нередко приходилось иметь дело с духами, и не только во время охотничьих рейдов. Еще ребенком видела она утопленников, серых, как воды моря, где они нашли смерть. А солдаты, которых они с Джекобом встречали на полях былых сражений, имели на теле такие же красные огоньки, как призраки Парка привидений.

Друзья поджидали у обелиска, воздвигнутого в память о варяжском поэте. Выходя из кареты, Лиска вспомнила его историю: поэта застрелил на дуэли любовник его жены. И тут, будь она в шкуре, шерсть бы встала дыбом: от мужчины рядом с Ахматовой так и несло волком. Орландо стоял, опершись на памятник, рядом с каким-то незнакомцем. Вероятно, Брюнель. Странно… Лиске показалось, что запах этого человека не подходит его лицу.

Кого приветствовать первым? Орландо избавил ее от необходимости выбора. Он сам шагнул к Лиске и обнял ее так, словно они виделись в последний раз. Однако первым, что он сказал, были слова благодарности в адрес Джекоба – мол, без него Орландо уже упокоился бы в безымянной московской могиле.

Никогда еще Лиска не обнимала Джекоба с такой нежностью.

Можно ли любить одновременно двух мужчин? Джекоб все еще беспокоился, что она не простила ему снотворный порошок, но заметно расслабился, после того как Лиска еще крепче прижала его к себе – за то, что вычитала из его письма и что он так и не нашел в себе сил ей высказать.

Хануты с Сильвеном все еще не было. Лиска догадывалась, почему старый охотник не торопится показаться на глаза Бесшабашному, но от объяснений воздержалась. Так или иначе, Джекоб обо всем узнает от Хануты.

Ковер начал мерцать и переливаться, лишь только его развернули, как будто звездный свет оживил краски. Он был такой большой, что казалось, поднял бы и двадцать человек, однако в ответ на вопрос Лиски, не желает ли Людмила присоединиться к компании, та покачала головой.

– Карликам неуютно в воздухе. Мы – дети земли. Хотя, возможно, в скором времени и мне придется покинуть Москву. Его брат, – она показала на оборотня, – работает у волчьего князя на Камчатке. Он наверняка не откажется от хорошей шпионки. А может, мне, для разнообразия, пошпионить на царя? Женщина всегда на стороне любви, лисья сестра. – Она подмигнула Лиске. – Мужчинам нужна только власть, даже Фея поняла это. Ради нее они предают нас постоянно, почему же мы не можем ответить им тем же? Если, конечно, осталось желание отвечать. – Она протянула обтянутую перчаткой руку. – Надеюсь увидеться с вами снова. Берегите сердце, золотая пряжа больно ранит его.

Тут она многозначительно посмотрела на Джекоба.

В воротах показались две фигуры. Они пробирались крадучись, словно ожидали встретить не друзей, а врагов. Однако при виде их на лице Джекоба появилось облегчение, по мере приближения фигур сменившееся сердитым выражением, и он прошипел Хануте и Сильвену, что – черт возьми! – им обоим следовало бы поторопиться.

Первым делом Ханута привлек Бесшабашного к себе, а Сильвен тем временем подошел к Лиске. Она заметила, что он хромает. Очевидно, из пожарной суматохи канадец вышел не таким уж невредимым, как утверждал. И все же он явно был доволен жизнью.

– Он разозлится, как ты думаешь? – кивнул Сильвен в сторону Джекоба.

Конечно разозлится, как же иначе? Лиска не слышала их разговора, но видела лицо Джекоба. Он крепился, стараясь скрыть изумление, разочарование, даже ревность к Сильвену, – но все напрасно.

Лиска встала рядом с ним. Сама не понимая, хочет ли тем самым его утешить или защитить от него Хануту.

– И что будет с «Людоедом»?

О да, он был зол… Обижен, как мальчик, которому подставил ножку лучший друг. Ханута, конечно, делал вид, что ничего не замечает.

– Я телеграфирую Венцелю, он обо всем позаботится. Мы еще вернемся с полными сумками золота, вот увидишь.

Джекоб избегал смотреть в глаза Сильвену. Он питал к нему симпатию, однако в эту минуту больше всего на свете хотел послать его к черту. Или, по крайней мере, в серебряную клетку ольховых эльфов.

– Вам пора. – Людмила сделала шаг вперед.

Джекоб кивнул. «Знаешь, что задумали эти двое?» – спросил он Лиску одними глазами. И прочитал ответ на ее лице. Сильвен крепко обнял Джекоба и Лиску. Никакие канадские проклятия не могли выразить того, что у него на сердце.

– Пошли Венцелю телеграмму, как только прибудете на место, – попросила Лиса Хануту. – Где бы вы ни оказались.

– Телеграмму? – улыбнулся он. – Это лишнее. О наших приключениях вы узнаете из газет.

Расчувствовавшись, Ханута всегда повышал голос.

– Не оставляй его, – напутствовал он, прижимая Лису к груди. – Ты знаешь, что сам он себя не убережет.

Лиске это было известно, как никому другому. Но если она и дальше будет опекать его, в конце концов это разобьет ей сердце.

Орландо уже стоял на ковре и разглядывал узоры. Возможно, он сумел прочитать зашифрованные в них слова, но уж точно понятия не имел о том, на какое направление заговорил ковер Джекоб. Как скоро он поймет, что они движутся в противоположенную Альбиону сторону? Гуси умеют читать созвездия не хуже лис.

Людмила и оборотень завели на ковер четырех лошадей. Брюнель с недоверием смотрел себе под ноги. Ему уж точно было бы спокойнее на самолете собственной конструкции. С таким же подозрением Лиска глядела на Брюнеля. Несоответствие запахов лица и имени – такое встречается нечасто.

Ковер был мягкий и одновременно жесткий. Как прикрытое болотным мхом каменное ложе. Перед полетом на нем полагалось потоптаться, чтобы дать ему привыкнуть к весу. «Лучше помолиться на нем, стоя на коленях, – советовал Лиске один магрибский колдун, с четырехлетнего возраста безостановочно перебиравший в пальцах четки. – Они тоже имеют душу и требуют уважения и веры в их силу, чтобы, преодолев земное притяжение, поднять тебя в воздух. Без этой веры они не более чем пыльные половики».

Джекоб все еще стоял рядом с Ханутой. Наконец он обнял его так, словно никогда не собирался отпускать. Если кого в этой компании Джекоб и мог называть отцом, так это Хануту. Брюнель с удивлением переводил взгляд с одного на другого.

Но времени оставалось мало, Людмила была права.

Орландо опустился на колени рядом с Лиской. Она чувствовала себя уверенней в его присутствии, хотя провела с ним рядом всего несколько дней. На руках Овчарки темнели следы ожогов, на шее осталась зловещая красная полоса, а в глазах читалась усталость, какой Лиска никогда не видела раньше. Она сжала его пальцы и, виновато опустив голову, скосила глаза на Джекоба.

Тот смотрел на них с Орландо и медлил подать команду к отлету. А потом тоже опустился на ковер, на самом большом расстоянии от нее и Овчарки, какое только позволял узор. Сердце Лисы сжалось.

Ханута придвинулся к Сильвену, смахнув слезу с небритой щеки. Человек-волк ободряюще кивнул Брюнелю, и только после этого тот опустился на колени. Лиска вглядывалась в небо, но летающим царским шпионам, как видно, и в голову не пришло высматривать их в Парке привидений.

Джекоб прочитал заклинание, и по ковру пробежала дрожь. Лиса тоже разбирала такие узоры и повторила за ним:

Ковер оторвался от земли так мягко, что даже лошади не заржали, перестав ощущать под копытами твердую почву. Они поднимались все выше. Людмилу и оборотня, Хануту с Сильвеном и мертвецов в парке постепенно поглощала темнота. Орландо лег, вытянувшись во весь рост, и тут же уснул. Брюнель тоже не смотрел на звезды, по которым только и можно было понять, что Джекоб направил ковер в противоположную от Альбиона сторону.

По мнению Хентцау, ничто так не демонстрировало абсурдность человеческой натуры, как кладбища.

Хоронить истлевающие останки в деревянных ящиках, подверженных разложению так же, как и их содержимое, и увековечивать память о гниющем теле при помощи каменных статуй – что может быть нелепее? Куда больше смысла было в обычаях гоилов. Целые аллеи под землей стояли, выложенные телами их героев. Для камня не существует смерти. Остаться скалой или осколком плиты, воссоединиться с породившей тебя землей – вот единственно достойный конец.

Хентцау видел выражение брезгливости на лицах солдат, когда привел их на то самое кладбище, через которое, если верить иконописцу, освободители Брюнеля хотели покинуть город. Чурак так и не смог объяснить, почему беглецы выбрали именно это кладбище, однако божился, что человек-волк не раз упоминал его в разговорах в качестве места сбора.

Хентцау предполагал бегство через подземный ход – самый естественный путь, с точки зрения гоила – или в карете альбийских спецслужб. Автомобиль привлек бы к себе слишком много внимания.

Однако ничего, кроме могил, на кладбище не обнаружилось.

Вот уже добрых два часа пряталась команда Хентцау за грубо обтесанными камнями и аляповатыми статуями, которых застыдился бы даже начинающий гоильский скульптор, когда на один из памятников опустилась белая голубка. На ее ножке мерцала красная капсула, в каких московское дворянство рассылало друг другу приглашения на балы и званые обеды.

Нессер поймала птицу и протянула капсулу Хентцау.

Сообщение было написано на гоильском языке.

Как и следовало ожидать, в мастерской, куда яшмовый пес ворвался со своими солдатами, никого не оказалось. Кроме никудышного шпиона-художника. Хентцау оставил его в живых, хотя бедняга так и не смог ему объяснить, кто скрывается под инициалами Л. А.

Ониксовая кожа не помогает оставаться незамеченным, когда на мили вокруг – сплошная зеленая трава. Теперь Неррон боялся попасться на глаза Щенку. Он даже подумал о том, как хорошо было бы стать зеркаликом вроде Семнадцатого, чтобы слиться с ландшафтом. Щенок, похоже, спал мало, совсем как гоил. Он и есть гоил, Неррон. И всегда им был, даже с улиточьей кожей. Забудь о том, как он разыгрывал перед тобой человека. Бесшабашные обманули Бастарда, оба. Почему же он так легко простил это младшему? И зачем его преследовал, когда от одной мысли о стеклянных стражах по каменной коже пробегали мурашки?

К черту все «почему».

Зеркала… зеркала… Поверь, ты сам не захочешь видеть того, что за ними.

Неправда. Неррон хотел туда заглянуть, что бы там ни было. Уж очень часто в последнее время у него уводили из-под носа добычу.

Наконец трава сменилась камнем.

Дорога пошла в горы, они поднимались все выше и выше, пока на вершинах и в ложбинах не засверкал снег. Вперед, через ущелья, темнее оникса, вслед за мальчишкой, который хочет убить бессмертную Фею.

Скорее всего, конечно, он вообще ее не найдет. Но что, если ему это все-таки удастся? Станет ли Кмен оплакивать свою сбежавшую любовницу? Найдется ли на свете хоть одна живая душа, что пожалеет о Фее и ее сестрах?

И что будет со всеми этими влюбленными утопленниками, спящими принцессами, черными мотыльками и прочими идиотами?

Дай ему уничтожить их, Неррон. Твоя месть настигнет Щенка, лишь только он управится с заданием эльфа. Зеркалики уже не смогут защитить его, но вот Фея… Что она унесет с собой?

В том-то все и дело. Нефрит. Неррон уже ненавидел это слово. Стоило его вспомнить, как душу охватывал непонятный трепет – не то страх, не то кое-что похуже.

Боги огненной лавы… Страх перед чем, Неррон?

Склоны становились все круче. Щенок передвигался все медленнее. Это, должно быть, не нравилось его стеклянным провожатым, равно как и влажная земля в тени скал.

В то же время Неррона не покидало неприятное чувство, что они приближаются к Фее. Черные цветы распространяли тяжелый запах в расщелинах скал, над которыми с криками кружили стаи птиц, и повсюду петляли оленьи следы. Неррон и сам не знал, почему увидел во всем этом близость могущественной колдовской силы. Но что, если стащить у Щенка арбалет прежде, чем он настигнет Фею? Каменная кожа способна защитить его от зеркаликов на каких-то несколько секунд. Они и сами это заметили, и это им не нравится. Неррон представлял себе, как ломает их деревянные пальцы и бросает в огонь. Он помнил покрытые корой руки, их физиономии. Может, стоит заступить им дорогу в этой непроходимой глуши? Спровоцировать Уилла, чтобы выступил нефрит…

Зачем же он лгал сам себе, что ничего этого не хочет!

– Бастард! Бастард! Бастард!..

Он осадил лошадь. Что за чертовщина?

Голоса. Когда-то они эхом отзывались в подземных коридорах, отскакивали от стен малахитовых дворцов.

Неррон спешился.

– БастардБастардБастард…

Кто это?

Неррон взобрался на скалу, чтобы лучше видеть горы у горизонта. Ему показалось, что голоса доносятся с той стороны. Они становились громче, когда ветер дул оттуда. Но горы были далеко. Их смарагдовая полоска сливалась с бескрайним небом.

Покинутые города – быть того не может! Они должны быть дальше, к северу!

– БастардБастардБастард!

На мгновение Неррону показалось, что вершины у горизонта приняли цвет его кожи. Он уже различал башни, колонны, трон и себя на нем. А у его ног ползали на коленях Хентцау, Горбун и Морж… и множество принцесс, каждая прекраснее любой Феи. Они карабкались по подножию трона, срывались, карабкались опять…

– Где ты так долго был, Бастард? ГдебылГдебылГдебыл?..

До них не меньше пяти дней пути. Подожди, Неррон.

Остановись, черт тебя дери…

Он, кряхтя, прислонился к зубчатой скале. Что произошло? Когда ему успели вложить в голову мозг летучей мыши вместо его собственного? Это не горы зовут тебя, Неррон. Это ветер.

Ветер!

Ты, бродячая собака, привлеченная пением сирен. Ты сам увяз в их серебряном клее.

Он вытащил подзорную трубу из футляра на поясе. Ну конечно. Щенка и след простыл.

Неррон заслужил быть вздернутым на ближайшем дереве, растерзанным коршунами, которые кружили над его головой.

Соберись, Неррон.

Он ударил себя по щеке – раз, другой. Пока каменную кожу не обожгло как огнем.

Неррон должен найти его. Щенок не мог уйти далеко.

И он его найдет. И чем больше он разозлит Щенка, тем лучше.

Когда ясная ночь сменилась пасмурным утром, под ними проплывали степи, простирающиеся к востоку от Москвы. Возле старого монастыря в Новгороде Лиске удалось поймать жар-птицу. Быть может, она испугалась ковра, накрывшего ее гнездо черной тенью. Так или иначе, птица взлетела, и Лиса успела ее схватить. Брюнель так и вперился глазами в девушку, помогая подбирать огненные перья. Вероятно, раньше ему не приходилось общаться с оборотнями. Перьев набралось немало – за них можно было выручить больше, чем получил Джекоб в качестве задатка.

Когда Орландо впервые спросил Джекоба о курсе, тот пробормотал что-то насчет шторма и невозможности двигаться в западном направлении. Занятый мыслями о Лиске, Борзой проглотил эту жалкую отговорку. Иногда, наблюдая за Орландо и Лиской, Джекобу хотелось стать невидимым. Впрочем, Лиса старалась держаться от обоих на одинаково почтительном расстоянии. Замкнуться в себе, оградиться от всех и вся – Джекобу, в отличие от Орландо, было хорошо знакомо это ее состояние. Лиска пребывала в мире, сотканном из одной ей известных воспоминаний, и никто не мог пробиться туда.

Теперь под ними колыхались бескрайние моря зелени, сменявшиеся бурыми прямоугольниками возделываемой земли и серыми полосами рек. Лето выдалось холодным. Ковер пролетал над церквями, монастырями и барскими усадьбами, окруженными убогими крестьянскими домишками.

Царь наложил запрет на ввоз сахарного тростника, потому что на плантациях, где его растили, трудились рабы. Однако работавшие на этих полях варяжские крестьяне мало чем отличались от невольников, которых доставляли из Ойо и Дагомеи в трюмах пиратских кораблей.

К полудню ветер стал холоднее, и над головами беглецов сгрудились темные тучи. Ковер загнул края наподобие перил, однако вскоре задергался и начал то терять высоту, то снова взмывать вверх. Испуганно заржали лошади, и Джекоб стал высматривать место для посадки.

Просить пристанища в какой-нибудь усадьбе было слишком рискованно. Орландо не сомневался, что они все еще находятся над варяжской территорией, а царские курьеры быстрее ветра разнесли известие о бегстве Брюнеля в самые отдаленные ее уголки. Но тучи, сквозь которые они пролетали, выглядели так, будто вот-вот были готовы разразиться ливнем, а влагу ковры-самолеты переносят очень плохо. Не зря большинство их сделано в странах с засушливым климатом.

На лица беглецов уже упали первые капли, когда Лиска обратила внимание Джекоба на странной формы холмы, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся скелетом дракона. Каждый из трех черепов, между которыми Джекоб посадил ковер-самолет, был больше вагона пассажирского поезда.

Лишь приземлившись, компания заметила густо поросшие травой шейные позвонки. Джекоб напрасно старался определить, были ли головы отсечены ударами меча. Зато в грудной клетке зияло отверстие – красноречивое свидетельство насильственной смерти. Драконы Варягии славились своенравностью и свободолюбием не меньше, чем их родичи из Поднебесной. Одни из них питали слабость к царским дочкам, другие к сокровищам – эти жили в пещерах, полных драгоценностей, и одевали своих детенышей в чешую из золота и серебра.

Лишь немногие из них погибли своей смертью.

Грудная клетка чудовища походила на просторную пещеру, где хватило места даже для лошадей. Путники едва успели втащить туда ковер, как разразилась гроза. Однако почва под густыми кронами кустарников и деревьев, пустивших корни на месте гибели чудовища, оставалась сухой.

Брюнель выглядел потрясенным и тут же принялся изучать дракона. Когда же Джекоб объяснил ему, что самые ценные части зверя наверняка уже успели прибрать к рукам расторопные добытчики сокровищ, инженер загадочно улыбнулся.

– Мой интерес чисто научный. Достаточно того, что сокровищами занимаются мои дети.

Но тут вмешалась Лиска. Она напомнила, что драконы опасны и на протяжении столетий после смерти. Отравленные шипы, огненные кости… она не могла не предупредить о них Брюнеля, хотя и сама была очарована не меньше его. Как и Джекоб, Лиска не теряла надежды когда-нибудь на ткнуться на чешуйчатого зверя, в котором не угасла искра жизни.

Замечая, какие взгляды бросает на нее Орландо, Джекоб спрашивал себя: неужели и его собственное лицо так ясно выдает его чувства?

– Почему мы до сих пор не повернули на запад?

Вот оно как. Стало быть, в голове у него не одна Лиска.

– Ты видел тучи.

Орландо усмехнулся, однако глаза оставались серьезными:

– Оставь, Джекоб. Куда мы летим?

– Не на запад.

– Прекрасно. Полагаю, речь идет о каком-то сокровище. Надеюсь, ты понимаешь, что после того, что случилось, пути к царю тебе заказаны. Все это выглядит в высшей степени странно, если хочешь знать мое мнение.

– Сокровища ни при чем.

У Джекоба не было никакого желания что-либо ему доказывать. Достаточно того, что Овчарка пялился на Лиску и держал ее за руку. Жаль, что Альма так далеко. У нее есть хорошие средства от ревности.

– Что ты задумал? Мы кончим в какой-нибудь ледяной клетке в Якутии.

– Лично я не нанимался тебя спасать. Ты попался как идиот, и я только ради Лиски вытащил тебя из камеры. Я предупреждал тебя о ножевой проволоке, но ты же всегда знаешь лучше! В результате мне пришлось рисковать головой.

– Это она тебя об этом просила?

– Нет.

Капли прыгали по старым костям – пляска смерти. Но мысли обоих были совсем о другом. Хотя что есть любовь, как не маленькая смерть?

– Мы должны доставить Брюнеля в безопасное место.

Ну конечно. Кто и чем… Политика – самая безобидная тема.

– Морж вознаградит тебя, – гнул свое Орландо. – Ни одно сокровище в мире не принесет тебе столько денег.

– Сомневаюсь, но дело не в этом. Повторяю тебе еще раз: сокровища здесь ни при чем.

Просто смешно, как злил его один только взгляд Орландо. Любовь сделала из Джекоба идиота.

– Что же, если не сокровища? Наверное, что-то важное, если ты решился рисковать ее жизнью?

– К этому она привыкла.

Господи, о чем ты, Джекоб?

– Полагаю, взывать к твоему патриотизму также бессмысленно?

– Я не из Альбиона. Это ложь.

Их беседу прервало неожиданное появление Брюнеля, с волос которого капала дождевая вода.

– Она превратилась в зверя, – сказал инженер. – Просила передать, что скоро вернется.

Дождь Лиске нипочем. Она наслаждается его свежими запахами и любит щеголять в мокрой шкуре.

Орландо вытащил из кармана ведьмин гребень – прекрасный экземпляр! Зубья в форме перьев говорили о том, что его владелец может превратиться в любую птицу, по своему желанию. Что, собственно, так удивило Брюнеля? Шпион – самая подходящая для оборотня профессия.

– Она хочет побыть одна, – заметил Брюнель.

Тем не менее Орландо ушел.

Дурень.

Хотя что известно о них Джекобу? Быть может, пока Бесшабашный не смел коснуться ее руки, опасаясь последствий, Орландо уже сделал ее своей любовницей. И они познакомились на балу, а не в волчьей яме, где она сидела с окровавленной лапой в капкане. Почему же не Орландо, а он заключил ту сделку с эльфом, когда спасал ее от Синей Бороды?

И все же ее заключил ты, Джекоб.

Брюнель поднял глаза к тому месту, где когда-то билось сердце дракона. Если съесть драконье сердце, обретешь бесстрашие и долгую жизнь. Многие из них поплатились за это жизнью.

– Мы летим не на запад.

В Зазеркалье надо исходить из того, что каждый его житель умеет ориентироваться по звездам.

– Куда мы летим?

– Ковер знает, – отвечал Джекоб. – Похоже, он везет нас куда-то на юго-восток.

– Ах вот как… Значит, вы заговорили ковер. Интересная магия. Я как-то пытался использовать ее для навигации самолетов, но, похоже, она действует только на древние материалы вроде войлока или овечьей шерсти.

В голосе Брюнеля не слышалось ни злобы, ни раздражения. Похоже, он не слишком торопился вернуться в свой Альбион. Морж при смерти, а его дочь – первая претендентка на трон – не такая поборница новой магии, как ее отец.

– Один из моих друзей считает, что колдовская сила передается предмету не через материал, а через действия мастера, – заметил Джекоб.

– Интересно. Значит ли это, что в этом мире и механик сможет придать своей конструкции магические свойства?

Джекоб никак не мог понять, что его больше смущает: рассуждения Брюнеля об этом мире или то, как он проводит рукой по мокрым волосам. Какой знакомый жест…

Брюнель еще раз поднял глаза, словно силясь представить бьющееся под гигантскими ребрами драконье сердце, и медленно повернулся к Джекобу. У него был вид человека, решившегося сделать шаг навстречу самому страшному.

– Хватит играть в прятки, – сказал он. – Ты ведь и так все видишь, правда? Гоилы отняли у меня запас семян морозного папоротника. Я зашил несколько штук в подол рубахи, на всякий случай, но сейчас и они закончились. Я не рассчитывал на такое долгое путешествие.

Джекоб смотрел на его нос, щеки, надбровные дуги. За лицом Брюнеля проступало другое. Но происходило это не так, как у големов, лица которых мелькали одно за другим, словно отражения в зеркале. Нет. Черты Брюнеля менялись, будто некий нетерпеливый скульптор лепил их на глазах окружающих.

Магия ниссе. Срок ее действия весьма ограничен. Терезия Аустрийская использовала это колдовство, чтобы неузнанной подслушивать разговоры своих министров. Ее тщеславие не знало границ, как и жажда власти.

Человек, в которого превращался Джон Брюнель, был хорошо знаком Джекобу, хотя они и не виделись больше четырнадцати лет. Джекоба бросало то в жар, то в холод. И в пять, и в двенадцать, и в пятнадцать, и в двадцать пять лет – он слишком часто рисовал в воображении эту встречу, чтобы сейчас поверить в ее реальность.

– Значит, ты узнал меня еще в Голдсмуте?

На мгновение Джекобу захотелось, чтобы отец оставил его одного, ушел, удалился как можно дальше – так далеко, как был все эти годы.

– Конечно, – ответил Брюнель. – Но я не мог тебе открыться. Имя Брюнеля гарантировало мою безопасность. Разумеется, после нашей встречи я подумывал переговорить с тобою с глазу на глаз. Однако потом случилась катастрофа в проливе, и я решил, что ты погиб.

И это его отец. Ты разговариваешь с отцом, Джекоб. Сколько раз он мысленно спорил с ним, кричал на него, что-то доказывал… И все эти годы Джекоб искал ему оправданий, пытался понять, почему отец предал его самого, брата, мать… И вот теперь Джекоб понял: больше он не хочет этого знать.

Он почувствовал, как его рот вытягивается в горькую усмешку. Над самим собой, Джекоб. Вся тоска, гнев, все его многолетнее ожидание вылилось в эту минуту. В этот короткий спектакль, к которому Джекоб готовился столько лет. И лишенный сердца драконий скелет – отличная сцена для такого представления. Лучше места не придумаешь.

– Погибнуть от бомбы с самолета, спроектированного собственным отцом, – задумчиво повторил он. – Горькая ирония судьбы, правда?

Брюнель старательно избегал его взгляда. Он весь сжался и, как показалось Джекобу, даже стал меньше ростом.

– Полагаю, время объяснений прошло?

– Конечно, и все-таки…

Больше всего на свете Джекобу захотелось бросить Брюнеля здесь. Если он так дорог Орландо, пожалуйста, пусть остается с ним. Во имя отечества… или чего другого. Джекоб не понимал толком, что такое отечество, возможно, потому, что у него никогда не было отца. Нет и сейчас. Джон Бесшабашный украл имя у прославленного инженера – как это на него похоже. «Он любит стоять на чужих плечах», – так говаривал о нем дедушка по материнской линии. Сейчас, как никогда, Джекобу стал ясен смысл этой фразы.

Джекоб резко развернулся – боже, как он был зол! – и зашагал прочь по окаменевшим костям. Брюнель прокричал ему что-то вслед. Дождь лил.

Брюнель. У Джекоба и в мыслях не было назвать его иначе. Если бы они встретились хотя бы год назад, ему, возможно, и было бы о чем спросить Джона Бесшабашного, было бы что ему сказать. Но за последние несколько месяцев произошло слишком много всего, и потом, главное сейчас – найти Уилла.

Он пошел быстрее, сквозь потоки воды и туман, где земля и небо смешались в невообразимом хаосе. Дышать стало тяжело, как будто человек с двумя лицами украл у Джекоба мир, который тот привык называть своим. Он споткнулся. Спокойнее, Джекоб, не так быстро… Но он спешил. Быть может, именно потому, что не собирался возвращаться к тому, от чего бежал.

– Джекоб? – В струях дождя проступил силуэт Лисы. Ее человеческое тело сбросило лисье внезапно, словно шубу. – Что случилось?

Джекоб обнял ее, как когда-то давно, как будто без нее захлебнулся бы холодными струями. Прижал рот к ее губам, чтобы не задохнуться собственным гневом. Никогда, Джекоб. Выпустив ее из рук, он хотел было пробормотать какие-то извинения, но Лиса остановила его поцелуем.

Она целовала его сквозь струи дождя, сквозь его гнев и слезы, и Джекоб отвечал на ее поцелуи, позабыв и об ольховом эльфе, и об обещании, которое дал себе и ей. Нет, Джекоб не может потерять ее. Потому что он – это она, а она – это он. Так оно было и будет впредь, разве этого не достаточно?

Где-то за их спинами вспорхнул с мокрой ветки дикий гусь.

Снова потянулись степи. Из моря желтой травы вступали далекие зубчатые скалы, разбросанные повсюду юрты кочевников и мохнатые лошадки, щипавшие траву под ногами верблюдов. Местные жители, черноволосые и темноглазые, согласно легенде, вели происхождение от принцессы-гусыни. Ее звали Казах: «каз» – гусь, «зах» – белый, в честь нее они и назвали свою страну.

Теперь Темная Фея ехала и днем и ночью. Спрашивала дорогу у дождей, что омывали ее путь, и у каждого ручья. Все они указывали одно направление: юг. Потом восток, юг и снова восток. Хитира гнал лошадей дальше, по землям, чье колдовство оказалось Фее настолько чуждым, что она посылала Доннерсмарка в деревни и юрты за историями, хранившими тайны Казахии. Из них она узнала о пастухе, который так долго обманывал смерть, то та в конце концов укусила его, превратившись в змею; о золотых человечках и волшебной шкатулке из черного дерева; об орлиных князьях и кочующих воинах – обо всем, чем угодно, только не о той, кого искала. Хотя в других землях о ней говорили много. И Фея знала, что это означает: она у цели. Одновременно росло беспокойство, что тот, кто идет за ней по пятам, достигнет своей цели раньше.

Хитира тоже почувствовал это. Он остановил карету, не дожидаясь приказа.

Огромная паутина, сплетенная замысловато, как дорогое кружево, висела между двумя яблонями. Тысячи и тысячи капель, застывших на клейких нитях, отражали небо и землю, а паук в середине был зелен, как кроны деревьев, между которыми он растянул свою шелковую ловушку.

– Уйди с моей дороги, – велела ему Фея.

Паук послушал лишь после того, как она коснулась его кокона своей шестипалой рукой. Он убежал наверх и спрятался в листве. Пустая паутина натянулась и задрожала.

– Ты уверена? – услышала Фея голос.

Кто это спрашивал? Точно не та, кого она искала.

Фея шагнула между деревьями, и паутина лопнула. Жемчужная роса дрожала на ее коже.

Сколько раз он пытался использовать магию ковров в самолетостроении – кто знал, что когда-нибудь эти попытки пригодятся ему? Чтобы стереть из памяти заданную цель, нужно обойти узор против часовой стрелки. Джону едва хватило сил в одиночку выволочь ковер из драконьей грудной клетки, а времени оставалось мало.

В любую минуту могла вернуться Лиса – с Теннантом или Джекобом. Джон не мог забыть взгляд старшего сына. В нем было то, чего он никогда не видел в глазах Розамунды, несмотря на все ее разочарование, – гнев. И решимость никогда не прощать.

Забудь об этом, Джон. Забывать он умел всегда. Правда, с возрастом это давалось ему тяжелее. В голове Бесшабашного, помимо его воли, вертелись объяснения и извинения перед сыном, снова и снова, в десятках и сотнях различных вариантов.

Небо над скелетом угрожающе пожелтело. Давай же, Джон.

Но куда? Только не в Альбион.

Даже если Морж все еще жив, Брюнеля заподозрят в том, что он выдал царю альбийские государственные тайны. Нет. Джон, конечно, очень любит и свою родину, и молодую жену, но не настолько, чтобы ради них вытерпеть многомесячное заключение и бесконечные допросы в подземельях тайной полиции.

Найдется немало стран, готовых принять Джона Брюнеля с распростертыми объятиями.

Значит, против часовой стрелки… Джон словно топтался босыми ногами по спине мохнатого зверя. Обувь непременно надо снять, в этом он убедился во время бесчисленных экспериментов. Джон сдерживался, старался ступать как можно медленнее. Ковры-самолеты на удивление своевольны. Говорят, они перенимают характер своего создателя. Остается надеяться, что этот не был таким упрямцем, как его Джекоб.

Упрямство. Именно это качество старшего сына особенно восхищало Джона. Розамунда совсем его не ценила. Поэтому они и ссорились так часто. «Милые бранятся – только тешатся» – но мать с сыном как будто боялись выдать свою любовь окружающим. Или боялись, что те обратят ее им во вред? И неправда, что старший сын унаследовал только отцовские черты. Неужели Розамунда этого сама не видела? Уилл был похож на нее как две капли воды, это ее и ослепило. Джон запер память о Розамунде в своем сердце, но – боже мой! – как часто она находит лазейку наружу. Вероятно, следует покрепче запереть тайную комнату души, где спрятана вся его потерянная жизнь. «Потерянная жизнь» – именно так Джон называл все связанное с первой семьей. В этом выражении чувствовалась неумолимость судьбы. Словно Джон не по своей воле спрятал жену и сыновей в шкаф, как надоевшие костюмы.

Собственно, куда хотел лететь Джекоб? Наверняка за каким-нибудь сокровищем, он ведь в постоянном поиске. А найти отца он никогда не пытался? Вот вопрос, который охотно задал бы Джон сыну, хотя почти не сомневался, что Джекоб не станет на него отвечать. Гордость – еще одно качество, которое всегда восхищало в сыне Джона, ведь в его собственном оркестре души всегда задавало тон честолюбие. Оно заглушало все.

Он посмотрел под ноги. В этом ты весь, Джон. Бежать – вот твой излюбленный способ решения проблем.

Но что, если на этот раз он останется? Что, если снова завоюет любовь старшего сына? Расскажет ему про то, как собирал газетные вырезки, и про то, что многочисленные задания Джекоб получал от альбийского короля только благодаря рекомендациям Джона Брюнеля. Быть может, ему даже удастся убедить Джекоба, что он оставил Розамунду лишь потому, что верил: без него она будет счастливее. Это не вся правда, только ее часть. Тем не менее…

А насчет ковра можно что-нибудь придумать. В конце концов, списать все на дождь…

Джон почувствовал, как его босые ноги обволакивает подозрительно теплый для такого прохладного дня ветерок. Он оглянулся на драконьи ребра – неужели их скелеты способны излучать тепло и спустя столько лет после смерти? Джон вдел ноги в туфли. Какой необычный источник энергии, ведь эти скелеты валяются повсюду. Подумать только, он на пороге сенсационного открытия!

Ветерок как будто дул со стороны черепов. Первый из них застыл навеки с разинутой пастью. Сейчас между его зубами что-то шевелилось. Джон замер, увидев стеклянную фигуру. На ее коже отражались зубы дракона, трава, серые тучи. Но потом сквозь все это проступило нормальное человеческое лицо. Девичье. Джон нащупал пистолет, который всучила ему карлица накануне отлета, хотя совсем не был уверен, что пуля способна причинить вред этому странному существу.

Джон подался назад, пока снова не нащупал под ногами мягкий ворс. Девушка выпрыгнула из пасти на траву. Ее глаза оставались зеркальными, а руки – с виду почти человеческие – заканчивались остроконечными пальцами с серебряными ногтями.

Но самым странным было лицо, состоявшее, как казалось, из тысячи лиц. Или быстро сменяющих друг друга мгновенных снимков. Потрясающе! Джон никогда не видел ничего подобного. Это существо из стекла и металла больше подходило тому миру и времени, откуда он пришел, чем этому. Или нет, оно принадлежало к обоим мирам одновременно. Союз магии и передовой технологии – именно то, о чем так мечтал Джон! Все его попытки объединить методы обоих миров до сих пор имели жалкие результаты. Впрочем, и эта не производила впечатления вполне удавшейся. На лице существа темнели ссадины, похожие на следы шлифовки, а из гладких зеркальных плеч пробивались ростки.

Существо приближалось к Джону. Оно? Она? Определенно она, причем красива, как картинка. Хотя с лицом она, похоже, никак не могла определиться.

Первой его мыслью было бежать – решение в сложившейся ситуации более чем оправданное. В конце концов, он стоял на ковре-самолете. Говори же слова, Джон. Но он застыл как парализованный. Такое с Бесшабашным случалось нечасто.

– Здравствуй, Джон, – сказала девушка и остановилась рядом с ковром. – Или мне называть тебя Брюнелем? Что за странное имя…

Джон едва не протянул руку, чтобы узнать, какова ее кожа на ощупь. Неужели теплая, как у людей? Как ветерок, возвестивший ее появление?

– Можешь называть меня Шестнадцатой.

Теперь у девушки было лицо Розамунды. Жестокая шутка. Но кто же создатель этого существа?

– Мне нравится твоя идея насчет ковра, Джон, – продолжала девушка. Голос звучал иначе, чем у Розамунды, но оттого не менее приятно. – Только вот степнякам не нужны инженеры. Твое появление погубит все то, к чему они так привыкли. И они не найдут лучшего применения твоей умной голове, кроме как насадить ее на пику и накормить твоими глазами орлов.

Слова Шестнадцатой показались Джону вполне разумными. Собственно, почему Шестнадцатая? Шестнадцатый экземпляр одной модели или шестнадцатая модель? Она протянула ему ладонь.

Рукопожатие Шестнадцатой оказалось крайне болезненным. По жилам Джона будто побежала ртуть. Лицо Розамунды сменилось другим, незнакомым. При виде его у Джона затряслись поджилки, хотя это было ничто по сравнению с чувством вины, которым он мучился при виде Розамунды.

– Встань на колени, – приказала Шестнадцатая.

Узор под ногами уже шевелился. Девушка повторила слова, которые шептал Джекоб накануне отлета. Мокрый от травы, ковер тяжело поднялся в воздух.

– Куда, Джон? – закричала снизу Шестнадцатая. – На запад, на восток, на юг или на север?

Ее лицо снова отражало траву и небо. Такой ее легко было не заметить с воздуха.

Джон подполз к краю:

– На юго-восток, в Альберику.

Конечно, куда же еще. Новый Свет – он немного другой по эту сторону зеркала. Три индейских племени, война за независимость, успешность которой под большим вопросом. Вероятно, за ней последует другая. Чего еще желать Джону Брюнелю? Тамошние правители вцепятся друг другу в глотки из-за него. За океаном прогресс – не пустой звук, не то что в Варягии.

Джон не так хорошо разбирался в языках, как в технике, но альбийский Шестнадцатой показался ему еще более чистым, чем Джекоба. Ковер описал в воздухе дугу и лег на ветер. Жаль, что Джон не успел спросить девушку, кто ее сделал. Ведь должен же у нее быть создатель… У Шестнадцатой до странности пустые глаза, как будто ей чего-то не хватает. Может, души? Даже если так, это нисколько не вредит ее очарованию.

Тем временем драконий скелет скрылся из вида.

Когда-нибудь Джон все объяснит Джекобу.

Когда-нибудь…

Орландо прислонился к драконьему крылу. Кости за его спиной походили на опрокинутый в траву гигантский веер. Из рубахи Борзого еще торчало несколько перьев, но Лиска и без них все поняла.

Наконец-то это случилось, Лиса.

Ты ведь сама этого хотела. Под взглядом Орландо поцелуи Джекоба горели на ее губах каплями раскаленной смолы. Ничто не делает счастье таким реальным, как боль. Его боль.

Джекоб оставил их одних. Исчез за драконьими ребрами, словно желая избавить неудачливого соперника от лишних страданий.

– Золотая пряжа. – Орландо вымученно улыбнулся. – Что тут скажешь? Даже Фея не смогла справиться с этой силой.

Никогда еще Лиса так его не любила.

Но Орландо глядел в сторону, откуда вдруг появился Джекоб.

– Где он? – Его гнев не имел ничего общего с ревностью. – Где ковер?

– В воздухе, полагаю, – пожал плечами Орландо. – Вероятно, Джон Брюнель решил, что его безопасность превыше всего. Поначалу я подумал, что он забрал и лошадей, но две из них все еще пасутся за черепами. Правда, порядком взвинчены. Это он их напугал – вот все, что я понял.

Лицо Джекоба стало белым. Совсем как тогда, когда Хентцау прострелил ему сердце. Разумеется, Орландо и понятия не имел об истинных масштабах предательства. Он ничего не знал об отцах, которые бросают своих детей. О своих «предках» Борзой говорил с добродушной ухмылкой – ни дать ни взять ребенок, принимающий родительскую любовь как должное.

Только Лиска, как никто, понимала Джекоба.

Боль, ярость, гнев – прежде всего на себя самого, не сумевшего предугадать отцовские действия.

В детстве ей казалось, что лишить отца может только смерть. С Джекобом она поняла, что это не так. Лиска желала Джону Бесшабашному самых страшных адских мук, какие только может нарисовать человеческое воображение.

– Ты его видел? – спросил Джекоб Орландо.

– Разве я бы стоял здесь с вами? – Овчарка соскребал с рукавов последние перья. – Я бы полетел за ним. Чертов идиот! Если он не доберется до Альбиона невредимым, мне это может стоить головы. Интересно, на какую встречу он рассчитывает?

– Альбион? – переспросил Джекоб. – Не думаю, что он подался туда.

– Тогда куда?

– В страну, которая не выдаст его ни царю, ни Моржу и при этом достаточно богата, чтобы воплощать в жизнь его идеи. – Джекоб как будто говорил не об отце.

Орландо посмотрел на юг, где у горизонта маячили горы Казахии.

– Хорошо, значит, я не стану возвращать Брюнеля в Альбион. Овчарка прокололся. Придется поискать нового работодателя. Сулейманскому царству, как я слышал, нужны шпионы. Буду признателен, если ссудите мне одну из ваших лошадей. Для местных жителей продать коня – все равно что ребенка, а до ближайшего города по меньшей мере сотня миль. Конечно, я могу летать, но для двуглавых степных орлов дикий гусь – лакомая добыча.

– Конечно, – кивнул Джекоб, хотя едва ли расслышал просьбу.

Встретив взгляд Орландо, Лиска опустила голову. Придется ли еще свидеться? «Лучше не надо», – говорили ее глаза.

Орландо подобрал в траве сломанную кость. У драконов, как и у птиц, они полые. Только с внутренней стороны проступает клейкое вещество, которое используют при производстве взрывчатки.

– Собираетесь и дальше искать Фею или с этим покончено? – спросил он.

– Ковер увели, – мрачно заметил Джекоб. – Значит, покончено или как?

– Это как посмотреть, – пожал плечами Орландо. – Думаю, ее можно найти и без ковра.

Овчарка оглянулся на Лису. «Не думай обо мне плохо, – читалось в его глазах. – Я воздерживаюсь от объяснений, и ты понимаешь почему».

Плохо? Она была благодарна ему, даже если Джекоб ничего такого не замечал. Эти несколько дней в Москве принадлежали только ей, не Джекобу, не Уиллу. И они вернули ей то, что Лиска потеряла в замке Синей Бороды.

– И? – Джекоб посмотрел на Орландо. – Что ты знаешь о Фее? Надеюсь, ты уже рассказал обо всем Лиске?

Он давно уже все понял и не мог только взять в толк, почему заговорил об этом только сейчас.

– За какого дурака ты меня держишь, – возмутился Орландо. – Она знает то же, что и ты. – Он спрятал кость в сумку. – Разве она не говорила с тобой о том, кого ищет Фея?

– О Ткачихе? – Джекоб недоверчиво тряхнул головой. – Ты думаешь, Фее нужна помощь, чтобы перерезать нить жизни Кмена? Иначе зачем ей Ткачиха?

Сейчас было как никогда отчетливо видно, чего стоит его гнев. Вся эта напускная суровость – лишь способ оградить свое сердце. «Он сбежал, Джекоб, – хотелось сказать ей. – Твой отец сбежал, забудь о нем». Но она по собственному опыту знала, что есть вещи, которые забыть невозможно.

Орландо всего этого, конечно, не понимал. Он смотрел на Джекоба как на сумасшедшего. «Неужели ты действительно не видишь дальше своего носа?» – спрашивал его насмешливый взгляд. «О да, не видит, – молча отвечала ему Лиска. – И тем не менее я люблю его». Последнее Орландо, впрочем, давно уже понял, как и то, что любят всегда не за что-то, а вопреки. Он, как никто, чувствовал это «тем не менее».

– Ну? – Орландо испытующе посмотрел на Бесшабашного. – Хочешь знать, как найти Фею?

– Нет. – Джекоб не отрываясь смотрел на то место, где совсем недавно лежал волшебный ковер. – Мы с Лиской возвращаемся в Шванштайн. Если где она и есть, эта Ткачиха, найти ее не легче, чем Фею, и уж конечно не менее опасно иметь с ней дело.

Он посмотрел на Лису. Давай уйдем, все равно куда. Желание повернуть, сдаться, насладиться тем, чего оба они ждали так долго, забыть весь остальной мир – брата, Фею, ольховых эльфов – никогда еще не читалось на его лице так отчетливо.

Только я и ты… Как хотелось согласиться, не раздумывая. Но Лиса любила его, она знала, что станется с Джекобом через пару дней, знала – он никогда не простит ей, что ради нее бросил брата.

– Ну и что же ты знаешь? – Она повернулась к Орландо. – Давай выкладывай.

Тот задумчиво смотрел вслед Джекобу:

– Наверное, я должен был с ним стреляться.

– Жаль, что вам не представилось такой возможности в Парке привидений, – отозвалась Лиска.

Овчарка схватил ее за руку:

– И все-таки я пристрелю его, если он сделает тебя несчастной. Ничего еще не поздно поправить. – Он нагнулся и схватил паука, который ползал рядом по драконьим костям. Орландо раздвинул пальцы – и паук побежал по его руке. – Ткачиха… Джекоб прав. Найти ее, мягко говоря, непросто. Для смертного почти невозможно. В первые годы пребывания в Москве я получил задание составить список волшебных животных, которые могли бы оказаться полезными царю в случае войны. Тогда еще Горбун потерял пару колоний из-за заокеанской магии, и альбийцы занервничали. Так вот, в то время, конечно, тоже ходило много разных сказок о Ткачихе, но все как-то вокруг да около. И я уже был готов записать ее в раздел вымышленных существ, когда вдруг подслушал в одном кабаке историю одного подвыпившего крестьянина. Его деревня хотела избавиться от жестокого помещика и направила к Ткачихе посланца с просьбой оборвать жизненную нить душегуба. Фея – это Фея, но для смертного, насколько я знаю, сама попытка выйти на Ткачиху до сих пор означала смерть. Я спросил того крестьянина, как удалось его односельчанину выполнить поручение да еще и выжить при этом, и он дал интересный ответ… – Орландо посмотрел на паука, взобравшегося на его палец. – Он спросил Шамана.

Орландо выпрямил палец, и паук, сорвавшись, закачался на паутинке, пока его не смахнула Лиска.

– …и не какого попало, – закончила она мысль Орландо. – А того, который разговаривает с пауками. В конце концов, эти твари занимаются тем же, что и она.

– Умная Лиска, – похвалил Овчарка.

– Может, ты знаешь и где его найти?

Орландо направился к двум остававшимся лошадям, привязанным к заросшим травой позвонкам дракона. Одна из них уже стояла оседланная.

– К сожалению, – вздохнул Орландо, подтягивая подпругу, – шаманы не верят богу золотых церквей. Они поклоняются силам, обитающим в горах и реках. Единственный, которого я знал, разговаривал исключительно с воронами. Но не сомневаюсь, что вдвоем вы выйдете и на того, кто понимает по-паучьи. У меня к тебе будет одна-единственная просьба. Если вы все-таки отыщете Ткачиху, мне хотелось бы знать, чего от нее хотела Фея.

Орландо отвязал поводья от драконьих костей и перебросил через голову лошади:

– Я забираю лучшую, думаю, это справедливо.

Лиска не знала, что ему отвечать. «Мне будет не хватать тебя»?

Но это правда.

Орландо вскочил в седло.

– У тебя ведь есть мое перо, так? – крикнул он Лиске. – Проведи по нему пальцем три раза, если он будет плохо с тобой обращаться, – и я буду тут как тут. Разумеется, ты можешь позвать меня и просто когда соскучишься.

– А если я буду плохо с ним обращаться? – спросила Лиска.

– Ну… на это могу только надеяться. – Он перегнулся через седло и поцеловал ее в щеку. – Наша жизнь полна опасностей, мы сами такую выбрали, даже если желаем нашим любимым совсем другой. Не забывай про перо, когда потребуется моя помощь!

Он направил коня на юго-запад. Лиска не знала, что за страны открываются за тем горизонтом, но шпионы нужны везде. Она долго смотрела вслед Орландо. Любимый увозил с собой частичку ее самой – ей не привыкать. Но Лиска знала, что на этот раз за сохранность частички можно не беспокоиться.

Джекоб отыскал в траве окаменевший драконий хвост и опустился на колени. Останки чудовища были порядком разграблены, но Альма научила Джекоба вещам, известным немногим даже среди охотников за сокровищами. Джекоб соскреб с костей мох и срезал ножом с позвонка несколько костяных отростков. Каждый не больше шипа розы и при этом отличное средство при переломах и растяжении связок. Джекоб спрятал их в мешочек-аптечку, где возил медикаменты обоих миров.

– Верхом – не самый быстрый способ передвижения, – заметила Лиса, – но я могу превратиться.

В шкуре она некоторое время могла бежать вровень с всадником.

– Нет, – ответил Джекоб.

– Что нет?

– Мы поворачиваем назад. – Он выпрямился. – Мы сделали все, что могли, Ханута прав. Уилл не ребенок. Он сам решил прийти в этот мир. Не исключено, что против нефритовой кожи он тоже ничего не имеет. А может, он хочет отомстить Фее, кто знает?

Джекоб старался не смотреть Лиске в глаза, как и всегда, когда бывал с ней не вполне честен.

Она обхватила ладонями его виски и заглянула в лицо.

– Мы можем убежать от всего и всех, но это ничего не изменит, не так ли?

Джекоб взял ее руку и прижал к своей щеке. Он полюбил Лиску еще сильнее с тех пор, как перестал бояться своих чувств. Но что, если однажды они предадут друг друга, как Кмен и Фея?

Сердце Лиски забилось еще сильнее, когда он поцеловал ее снова. Или это было его сердце? Она перестала различать их с того самого дня, как Джекоб вытащил ее из ямы.

Паук деловито латал разорванную Феей паутину. Наблюдая за его работой, Доннерсмарк почувствовал себя запутавшимся в ней насекомым. Каким причудливым коконом оплела его судьба!

Между тем Зверь являлся теперь каждый день. Лео Доннерсмарк вел дневник, чтобы хотя бы таким образом не выпасть из собственной жизни. Но дни, когда он бывал оленем, все равно утекали мимо него.

Когда Зверь уходил, Доннерсмарк лихорадочно пытался собраться с мыслями. В памяти мелькали запахи, краски, вкус травы, учащенный бег сердца при приближении волка, ветер, дождь – и она. Но теперь ее не было.

В паутине запутался рогатый жук – жук-олень, кажется, так они называются? Отчаянное жужжание сводило Доннерсмарка с ума. Он уже протянул руку, чтобы освободить насекомое, когда за спиной встал Хитира.

– Эта дверь не для смертных. Ты ведь хочешь пожить еще немного?

Голос Хитиры всегда звучал будто издалека. Неудивительно, ведь он давно уже не принадлежит к миру живых. Как можно решиться на участь бесплотного насекомого, стать тенью самого себя? Доннерсмарк не знал еще такой любви.

За время путешествия он привык к обществу мертвеца. Теперь Доннерсмарк знал, что Хитира женился восьми лет от роду и его супруга умерла совсем юной. Принц в подробностях описал ему, как встретил Фею, где он жил и где умер. Но каждый раз, когда Доннерсмарк спрашивал его о стране смерти, Хитира смеялся и начинал рассказывать о зеленых попугаях, которые вьют гнезда в храмах его родины, о ручных слонах и реках, смывающих с человеческой души боль и вину.

Жук замолчал. Паук оплел его коконом наподобие тех, из которых выходят бабочки. Как причудливо переплетены друг с другом жизнь и смерть! Раньше Доннерсмарк и не замечал… Или эту истину открыл ему олень? Зверь и человек спорили за место в его душе. Доннерсмарк ненавидел это чувство, и Фея всегда смеялась над его беспомощной злобой. Что, если она все-таки не вернется? Догадается ли мертвый кучер в нужный момент напомнить Доннерсмарку его имя?

Озеро оказалось намного больше того, что породило Фею. И никакого леса на берегу, только бесчисленные омуты, на краям заросшие тростником, в которых отражалось ночное небо. Глядя на них, Фея вспомнила мозаичные глаза паука, стерегущего вход в эту страну.

Паутина его госпожи мерцала над водой, натянутая между камышинами. Надежда, страх, любовь, ненависть – ее нити переливались всеми красками жизни. Но узор видела только Ткачиха. Она знала их все. В этой стране ее называли Такиши, но имен у нее было не меньше, чем нитей.

Она выткала себя из пряжи ночи, волосы из лунных лучей, кожу из звездного света. Эти нити не имели ни конца, ни начала.

– Что ты делаешь здесь, бессмертная сестра? – Голос звучал, будто тысячи пальцев водили по лунным струнам.

– Мне нужна твоя помощь, – ответила Темная Фея.

Ткачиха превратилась в стаю черных лебедей. Они опустились на озеро, и самый крупный принял облик женщины. Ее тело состояло из нитей – черных, как ночь, белых, как смерть, и прозрачных, как паутина. Она легко скользила по воде, но, когда вышла на берег, Фея увидела ее не сразу.

– Ты напрасно проделала такой путь. – Глаза на вытканном лице были круглые и черные, как у восьминогого стража. – Никому не дозволено сделать то, что ты хочешь.

– Я знаю, – ответила Фея. – Но взамен я дам тебе ту единственную нить, которую ты не в состоянии выпрясть. Избавь меня от золотой, и одна из трех нитей бессмертия станет твоей.

Тело Ткачихи задрожало – должно быть, от ветра.

– Стоит удалить из твоего узора хотя бы одну нить, и он станет черным. А ты хочешь лишиться сразу двух.

– Дай же мне взамен какие-нибудь другие! – закричала Фея. – Красную, зеленую… хоть белую, но только не золотую.

– Тебе самой придется выпрясть замену. Я не создаю ни узоров, ни нитей. Я только тку.

На шее Ткачихи, точно бусины, висели нанизанные на тоненькую цепочку ножницы из драгоценных металлов, дерева и слоновой кости. Те, что она сняла, были из золота.

Ткачиха щелкнула ими, как клювом.

– Ты ослабеешь больше, чем думаешь, – предупредила она.

– Я знаю. Режь.

Шаман, который говорит по-паучьи… Два встретившихся им охотника знавали старика, который беседовал с ящерицами. Еще один священник вспомнил о мальчике, который заклинал огонь. Священник выглядел испуганным, словно боялся такими речами оскорбить божество.

Дни пролетали за днями в этой стране, чье прошлое было живее настоящего. Джекоб снова и снова ловил себя на мысли, что не слишком жаждет встречи с паучьим шаманом и предпочел бы вместо этого бесконечное странствие вместе с Лиской по степи, где отродясь не слышали ни о феях, ни об ольховых эльфах.

Он понимал, что тем самым предает Уилла, но даже это ничего не могло изменить. Как легко было освободиться наконец от этой любви! Когда бы не боязнь в одночасье потерять так много.

Они впервые спали вместе, когда непогода загнала их в заброшенную пастушью хижину. И эти несколько часов, которые оставила им гроза, вобрали в себя месяцы и годы томительного ожидания. В хижине пахло сырой овчиной и ржавыми железными ножницами. Они как будто встретились в первый раз – так далеко осталось прошлое. Лошадь фыркала, тычась мордой в остатки овечьей шерсти, дождь шелестел снаружи. Джекоб старался удержать эти мгновения в памяти, словно жемчужины драгоценного ожерелья, которое он наденет на шею Лиски, когда она захочет все это вспомнить.

На следующий день им повстречался юноша с орлом, едва ли уступавшим по размерам его взъерошенной лошадке. Парень рассказал им о старике, который живет на дереве и позволяет паукам гнездиться в своей одежде.

Только не это…

Они все еще делили на двоих одну лошадь, и Джекоб привык чувствовать на своей талии крепкие руки Лисы. Она, конечно, думала о том же, что и он: «Чего стоило бы задержаться еще на полчаса в хижине, чтобы этот мальчишка с орлом проехал мимо».

Он описал им уединенную долину в окружении леса диких яблонь. Они нашли и яблони, и долину, но шамана нигде не было. И только после того, как с деревьев слетела стая ворон, Джекоб различил лицо в кроне. Обветренное до черноты, оно сливалось с ветками. Шаман будто не слышал голоса Бесшабашного, но слез с дерева немедленно, как только заметил Лису. Его плащ сплошь покрывала паутина, образуя узоры не менее причудливые, чем на рушнике Бабы-яги. Старик снял с воротника паука с бледно-зелеными лапами, посадил его Лиске на ладонь и, усмехнувшись, снова исчез в листве. Паук спустился на землю, выпуская клейкую нить, и принялся оплетать паутиной траву. Прошло некоторое время, прежде чем Лиска с Джекобом увидели в ней карту.

Переплетаясь, белые нити образовывали горные цепи и реки, долины и очертания морей. Но потом паутина начала дрожать и разорвалась, а Джекоб почувствовал на коже теплый ветер. Тот самый, что все на свете переплавляет в боль и ярость.

Он должен был повернуть назад. Не слушать Лиску, а просто повернуть.

На этот раз Шестнадцатая не стала изображать Клару. Она даже не пыталась принять человеческий облик. Ее тело отражало Лису, разорванную паутину, траву, дикие яблони, но было потерто и оцарапано, так что изображения разбивались и множились, как в фасеточном глазу насекомого. Кора покрывала стеклянную кожу похожими на тигровый мех полосами.

Паук попытался улизнуть, но Шестнадцатая поймала его и бросила серебряное тельце в разорванную сеть. Из кроны дерева послышался жалобный стон, хотя сам шаман предусмотрительно не показывался.

– Что вы тут делаете? – спросила Шестнадцатая. – Вам недостаточно предупреждения моего брата?

В ее глазах Джекоб видел свое испуганное лицо. Палец, который Шестнадцатая направила на Лиску, походил на клинок из стекла и металла.

– Он говорил, ей было к лицу серебро, с которым ты справился с помощью лесной ведьмы. Но здесь нет ведьм.

Она огляделась и рассмеялась.

Джекоб попытался загородить собой Лиску, но та вышла из-за его спины и приготовила нож. Это не поможет.

Ничто не поможет.

Шестнадцатая задумчиво разглядывала Джекоба:

– А ты совсем на него не похож.

Это она, конечно, о брате.

– Он такой красивый…

Джекоб хотел было поинтересоваться, успела ли она украсть лицо и у брата, но у него сам собой вырвался другой вопрос:

– У него сейчас человеческая кожа?

Шестнадцатая, похоже, совсем не удивилась.

– Да, – отвечала она. – Нефрит появляется, только когда он злится.

Джекоб судорожно пытался понять, что это значит.

Оставь, Джекоб. Что там писал Данбар? Вода, влажная земля. И деревья. Главное – деревья.

Шестнадцатая нагнулась и подобрала серебряного паука.

– Мой брат теперь их собирает, – заметила она, – насекомых, растения, мышей, змей… Я хотела бы сделать серебряной всю эту грязную землю. – Она снова бросила паука в траву.

– Не трогай Лиску, – сказал Джекоб. – Пожалуйста. Игрок злится на меня, а не на нее.

Лиса до боли сжала его запястье.

– Он врет, – обратилась она к Шестнадцатой. – Я надену шкуру и перегрызу тебе горло, прежде чем ты успеешь прикоснуться к нему.

Шестнадцатая растопырила пальцы, словно выпустившая когти кошка.

– Ты не успеешь, лисья сестра.

Ее черты снова стали человеческими и до боли знакомыми. На Джекоба смотрела его мать, такая, какой он знал ее по старым фотографиям. На мгновение он застыл, как посеребренный паук, но Лиска дернула его за руку. Она кричала на него, увлекая за собой, а он снова и снова оборачивался на лицо, должно быть украденное так давно.

Они побежали вниз по склону, через заросли колючего кустарника, мимо деревьев, трава под которыми пахла гнилыми яблоками. Главное – не оборачиваться. Вода и влажная почва…

Шестнадцатая как будто не особенно торопилась за ними. Она наслаждалась исходившим от добычи страхом.

Но воды не было. Их окружала трава и опавшие листья. Джекоб остановился, чтобы в последний раз поцеловать Лиску. Шестнадцатая ускорила шаг.

Они спотыкались о корни и сухие ветки, наступали друг другу на ноги. Быть может, в шкуре Лис ка ушла бы дальше. Но Джекоб знал, что она его не оставит. Он еще крепче сжал ее руку. Так они и застынут рядом, две серебряные статуи, как романтично! Какое чувство навеки отразят их лица, любовь или страх?

Джекоб глазам своим не поверил, увидев впереди облако мошек. Пруд. Едва заметный под слоем листвы, которую нагнал сюда ветер. Джекоб прикрыл со спины поскользнувшуюся на глинистом берегу Лиску. Потом взял ком грязи и швырнул им в Шестнадцатую.

Она больше не походила на его мать. Шестнадцатая быстро утирала ил, но на его месте проступала кора.

Вода едва доставала до груди. Отойдя несколько шагов от берега, Шестнадцатая остановилась. Украденные лица сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Лиска обхватила Джекоба за плечи. Вода была теплой, и листва лежала на ней, как пестрое одеяло. Неужели конец? Здесь, в илистом пруду…

Ноги Шестнадцатой пустили корни. На мгновение она замерла, а потом быстро оглянулась. По гнилой воде пробежала рябь. Шестнадцатая улыбнулась, словно ветер прошептал ей что-то на ухо.

– Все кончено, – сказала она. – Твой брат нашел ее.

Некоторое время она еще смотрела на них, словно размышляла, имеет ли смысл продолжать охоту, но потом ее тело снова стало стеклянным, и она исчезла.

Олень поднял из травы увенчанную рогами голову. Непохоже, чтобы он помнил, что когда-то носил другую. Она вернулась, как музыка, которой так недоставало этому миру, но мелодия звучала слабее, чем раньше.

Эти звуки пронизали его насквозь, они хранили всю его жизнь. Ее платье сплошь покрывала паутина, только нить в руке была золотой. Олень приблизился, и Фея ткнулась лицом в его шею.

Цветы и листья, которыми поросла ее карета, служили отличной маскировкой в лесу, здесь же, в стране синих гор и желтой травы, выдавали в ней чужестранку.

Уилл спешился и спрятался за мертвым деревом.

Рядом с каретой стоял олень с необыкновенно раскидистыми рогами. Две лошади, зеленые, как трава вокруг, подбирали с земли желтые соломинки. Человек, снимавший с одной из них упряжь, словно сошел со страниц «Тысячи и одной ночи» – любимой книги Розамунды. Но воспоминания о матери казались теперь Уиллу такой же сказкой.

Фея опустилась в траву рядом с каретой. В сумраке ее зеленое платье стало почти черным, цвета ночи. Открывшая картина поглотила Уилла целиком.

Откуда-то из глубины памяти всплыл тот день, когда Хентцау привел его к ней, и ночь, когда она его отпустила. Все они так устали. Преданные, измученные, потерявшие половину товарищей… Кто «они»? Конечно, выжившие гоилы и Уилл с ними. Джекоб и Лиска тоже были там, среди пленных людей. Все ради него, Уилла. Только сам он совсем забыл, что у него есть брат, и ничего не хотел об этом знать.

Околдованный…

Олень посмотрел в его сторону. Что он видел? Даже Уилл мог различить силуэт Семнадцатого в сумерках умирающего дня. Шестнадцатую он потерял еще несколько часов назад.

Уилл достал из-за пазухи бездонный кисет. Фея встала.

Не смотри на нее, глупец… Так наставлял его тот гоил – кажется, Хентцау? Да, так его звали…

Уилл вытащил арбалет, руки не слушались. «Это все ее колдовство, – шептал металл под пальцами. – Берегись!» Но что, если гоил прав и она навсегда заберет с собой нефрит? Уилл не хотел расставаться с камнем, как ни пугало его самого это признание.

Фея оглянулась. Как она прекрасна!

Олень сделал движение загородить ее собой, но, по взмаху ее руки, гибкие ветви оплели ему ноги. Зверь сопротивлялся, пытаясь разорвать путы рогами.

«Стреляй!» – шептал Уиллу ветер. Он принес с собой знакомый запах больничного коридора. Там, в тихой комнате, лежит недвижная Клара. Как принцесса в башне. Которая умерла, потому что принц задержался в пути.

Стреляй…

– Опусти арбалет, Щенок!

Холод когтей у горла – тоже очень знакомое чувство.

– Или хочешь навсегда остаться мягкокожим? И ради этого ты пожертвуешь священным камнем!

Неррон ударил его в лицо, выбил из рук арбалет и вдруг закричал. Семнадцатый схватил его за плечи. Стеклянное лицо гневно засверкало. Бастард извивался в его объятиях, словно его каменное тело плавилось под серебряными пальцами, а потом упал на колени, как раненый зверь.

Все это время Фея стояла и смотрела на Уилла.

– Стреляй же, чего ты ждешь?

Семнадцатый ткнул ему в грудь арбалетом, его голос дрожал от ужаса. А потом появилась Шестнадцатая. Ее лицо было в пятнах, как старое зеркало. Она подкралась незаметно, но Фея подняла руку, и из тела Шестнадцатой стали пробиваться ветки. Кора закрыла ей рот, в глазах застыл ужас. Она умоляюще протянула руки к Уиллу.

Стреляй…

Но тут в голове зазвучали слова Феи:

– Что они тебе обещали?..

Он удивился слабости и болезненности ее голоса.

Мотыльки вылетали из ее волос и платья. Даже у кучера в восточном костюме пробились крылышки, и Семнадцатый исчез под его полупрозрачным телом, с искаженным в немом крике лицом.

Шестнадцатая прикрылась высохшими, как ветви, руками. Ее взгляд лишал Уилла рассудка, но сердце все еще оставалось нефритовым, и это был дар Феи.

Не смотри на нее, Уилл…

Он натянул тетиву.

– Нет! – В голосе Бастарда слышался металлический лязг.

Мотыльки оставили Шестнадцатую и перекинулась на Уилла.

Черные крылышки окружили его, как дым.

Он медлил, совсем как в ее снах. Но даже сны фей не всегда сбываются. Не потому ли она не потрудилась даже спрятаться от него? Нет. Не надо себя обманывать. Это страдания не позволяли ей думать о нем.

Но теперь боль ушла, вместе с любовью. Тех двоих, что сопровождали убийцу, породила глупость ее сестер. Столько злобы, и вся – расплата за старые прегрешения. Гораздо старше ее самой.

Фея устала. Это единственное, что она чувствовала.

Почему медлит охотник? Нет, она не хочет так его называть.

Да свершится предначертанное… Она сама дала ему для защиты камень. Но у арбалета своя воля, а убийца всего лишь принес его сюда.

И столько ненависти…

Олень хотел встать на пути стрелы и отчаянно рванул оплетшие его ветки. Все они так спешат умереть за нее. Зачем? Эта стрела не промахнется. Сестры правы, жизнь так ничему ее и не научила. Фея плутала все по той же дороге. Потому что это ее дорога.

Нефрит появился, едва на ее убийцу налетели мотыльки. Она сама дала ему защиту. Ради Кмена. Но даже эта мысль больше не причиняла ей боли. Фея держала в руке золотую нить, когда ее настигла стрела.

Столько темноты и света. Неужели это они и называют смертью?

Нить выскользнула из пальцев, когда Фея вернулась в породившую ее стихию. Тоненький журчащий ручеек забрал последнюю искру ее жизни.

Сестры тоже погибнут, и в этом виновата она. Это последнее, о чем она подумала, дальше сознание стало таким ясным и текучим, что его не смогло бы удержать ни одно тело.

Все верно. Вот этот монастырь он видел на крылышках посланца. Вот та река. Открывшая дверь монахиня носила черную одежду. При виде гоилов ее лицо исказила гримаса отвращения, сменившаяся ужасом, когда баварский офицер, которого они взяли в сопровождающие, спросил о ребенке. Что за идиоты! Или Кмен должен был дать им время спрятать от него его собственного сына?

Главное, чтобы они не успели его отсюда вывезти.

Он все еще сомневался, стоило ли приезжать самому. На его поезд нападали дважды. Встреченные на дороге крестьяне плевались, женщины крестились, а мальчишки пялились ему вслед, будто увидели черта. Воины Кмена и этот страх – достаточно ли, чтобы защитить мальчика? Хентцау прав: жители Баварии тоскуют по тем временам, когда сжигали гоилов на площадях своих городов, и не скрывают этого. Остается надеяться, что он ошибался хотя бы насчет ловушки. Ну и на то, что ребенок все еще жив.

Монахиня говорила на непонятном Кмену диалекте, и он попросил баварского офицера перевести. Тот вполне сносно владел гоильским, но только он открыл рот, как все звуки для Кмена стихли. Он так и застыл, глядя на шевелящиеся человеческие губы.

Ее больше нет. Кмен повернул коня. Свита провожала его полными ужаса глазами. Какой-то лейб-гвардеец пытался его остановить. Кмен оттолкнул его и дал коню шпоры. Ему вслед что-то кричали. Он проехал под деревьями на берегу реки. Они не догонят его, он все еще отличный наездник.

Кмен остановил коня внезапно, когда уже перестал понимать, где находится. Одно ясно – на вражеской территории. Но разве не вся земля для гоила – вражеская территория?

Ее больше нет – вот все, что он знал. Сердце стучало, как молот, – в пустоте.

Фея упала беззвучно, как лист с дерева. Неррон с трудом встал на ноги. Собственно, чего он ожидал – что она умрет, как человек? Боже, как он выглядел! Весь в пятнах, как жук, и тело болит, словно зеркалики поджаривали его на решетке. И все-таки Бастард жив – несмотря на все попытки Шестнадцатой превратить его в груду металла.

«Пусть это послужит предупреждением их эльфийскому мастеру, – заметил Неррон про себя, сдирая когтями серебро со щек. – Гоил им не по зубам».

Олень все еще пытался освободиться. Такое чувство, что она сама не очень-то хотела спастись. Черт, это не зверь, а чудовище. Никогда прежде Неррон не видел таких огромных оленей. Но Щенок как ни в чем не бывало прошел мимо фыркающей бестии. Его взгляд приковало распластавшееся возле кареты тело. Растерянный мальчик – больше ничего. Или нет, Неррон, теперь к этому добавится еще один титул: Палач Темной Феи.

Мотыльки роились над ней, как пчелы, потерявшие свою царицу. Щенка они не трогали, кроме одного, который порхал прямо у его лица. Уилл не прогонял его. Неррон подошел к карете. Фея лежала на земле с открытыми глазами. Что означает смерть для бессмертной?

Свое колдовское оружие Щенок все еще сжимал в руках. В мягких, улиточьих руках. Сейчас Неррон мог бы запросто убить его, ведь у Щенка больше не было стражей. Почему же он не делал этого?

Семнадцатый уже полностью одеревенел. Глядел из-под коры полными ужаса глазами – бальзам на сердце гоила. Среди листьев, которые выпустили его превратившиеся в ветви руки, блестело несколько серебряных.

Но Шестнадцатая еще шевелилась. Уилл повернулся к ней, когда она прошептала его имя, – все, на что ее хватило. Щенок вытаращился, совсем как ее одеревеневший брат. Он выронил арбалет, словно надоевшую игрушку, и шагнул к тому, что совсем недавно было девушкой. Шестнадцатая стояла на коленях. Пенек, еще хранивший очертания человеческого тела.

Она даже могла двигать одной рукой. Уилл погладил ее по лицу, от которого уже мало что оставалось. Лоб и щеки отражали надвигавшуюся ночь. Тем не менее он ее поцеловал. Любовь к стеклянной девушке – очень трогательно.

Уилл не заметил, как Неррон поднял арбалет.

Ну вот пожалуйста. Нашел – потерял – и снова нашел.

Неплохой конец, хотя и не совсем тот, на который он рассчитывал. Вот только олень почти высвободился. Осторожней, Неррон! Каково погибнуть насаженным на рога с арбалетом в руке? Собственно, почему бы не опробовать оружие на звере, для разнообразия. Или вместе с ним умрут все олени?

Какая разница, такой возможности Бастард упустить не мог. Он вынул стрелу из тела Феи, словно вытащил из воды. Торопись, Бастард.

Олень вставал на дыбы и рвал последние прутья. Что за рога! Зверь бычился, готовясь к нападению, и словно не замечал арбалета. Удивительно!

Олень смотрел на Уилла. Может, не стоит ему мешать? Неррон всегда охотно препоручал другим убийство. Зверь, конечно, не будет против, если голову его жертвы отправят Джекобу Бесшабашному.

Щенок все еще стоял в траве рядом с пеньком, который когда-то был стеклянной девушкой. Он даже не оглянулся.

Черт с ним! Неррон натянул стеклянную тетиву. Пальцы болели, словно их окунули в кислоту. Бастард в роли защитника, каково! Но олень, похоже, видел только Уилла. Возможно, все дело в арбалете. Магическое оружие часто отводит глаза своим жертвам.

Стрела настигла его в прыжке. Зверь споткнулся и, рванувшись в последний раз, издал почти человеческий стон. Ониксы, конечно, забрали бы рога, но Неррона не интересовали охотничьи трофеи. Арбалет вдруг стал легким, каким он помнил его после первого раза, когда стрелял в Джекоба Бесшабашного. Что ж, на этот раз отомстить не получилось. Он отыскал на земле бездонный кисет и упрятал в него оружие. Арбалет сделал свое дело, Неррон, не более.

Щенок тем временем отдирал кору со своей возлюбленной. И делал это с такой осторожностью, словно очищал какое-нибудь сокровище. Нефритовый юноша и стеклянная девушка – чем не сказка. Жаль, что у нее такой печальный конец.

Только теперь Неррон понял, зачем он спасал Уилла. Предоставить какому-то бодливому козлу сделать то, о чем так долго мечтал сам! Он отомстит… за что? За все те унижения, которые претерпел по вине Джекоба Бесшабашного, или за поруганный священный камень? Хотя ответ известен…

Почему же у него опускаются руки, стоит только взглянуть в это улиточье лицо? Проклятье! Не из его ли розовой кожи Неррон хотел сшить перчатки? А как насчет того, чтобы поджарить Щенка на костре, где сгорят и его одеревенелые стражи? Нефритового гоила больше нет! И теперь этот чертов мир для Неррона пуст, как глаза мертвой Феи, мертв, как этот олень. Это преступление – рассказывать детям сказки. За такое надо отрезать язык.

Неррон шагнул к Уиллу и вытащил пистолет.

– Оставь ее! – приказал он, целясь в пустую голову «принца». – Мы трогаемся. Почему, думаешь, она строила тебе глазки? Она знала, во что превратится, когда приблизится к Фее. Иначе зачем ты им был бы нужен? Мне вот только интересно, что за дела у их эльфийского папаши с феями? Неважные дела, судя по всему.

Как подозрительно резко повернулся к нему Щенок.

Прекрати мечтать, Неррон!

– Мы не можем бросить ее здесь, она еще жива.

– Жива? Не уверен, что к ней это вообще когда-нибудь относилось. Ты видел ее глаза? Может, их стоит вырезать для пущей убедительности?

И тут он проступил снова. Бледно-зеленый, как древние храмы Королевской крепости. В мире нет и не будет ничего прекрасней. Душа Неррона затрепетала.

Однажды это уже было. Или нет, этому только предстоит быть.

Щенок – один из них, на все времена. И все благодаря Фее! Его золотые глаза вспыхнули гневом.

– Позволь угадать, о чем ты думаешь? – Неррон направил пистолет в нефритовый лоб. – Что она погибла зря, так? Как же, весь мир крутится вокруг тебя, идиот. А я уверен, ты сделал именно то, чего хотел папаша твоей стеклянной подружки. Ну а теперь Бастард возьмет свое. Каждому по заслугам. Сам сядешь на лошадь или показать тебе, как гоильская пуля пробивает нефрит?

Шестнадцатая застонала, поднимаясь на ноги. Губы ее кровоточили, когда Неррон с Уиллом повернулись к ней.

– Я должен найти его. – Щенок схватил ее за руку. – Он предал и меня, и ее.

О, это был гнев гоила!

– Он? – переспросил Неррон.

Оставь, Неррон, тебе нет никакого дела до всего этого.

– Да, он. Кто бы он ни был… Где бы он ни был… Я достану его хоть из-под земли.

Благодаря нефриту это прозвучало убедительно. Но Неррон не опустил пистолет.

– Очень трогательно, но единственный, кого тебе надо найти, это Кмен. А теперь садись на лошадь.

Уилл не двигался.

Нефритовый Щенок и убийца Феи.

– Я отведу тебя к зеркалу, только отпусти меня. Ты ведь всегда хотел его увидеть.

О нет. Нет, Неррон. Теперь у тебя есть арбалет и… нефритовый гоил.

Не надо хотеть слишком многого. Да и предупреждение Семнадцатого все еще в силе.

Шестнадцатая поднялась и посмотрела на Щенка. Неррон поймал странное выражение в ее глазах – виноватое, что ли, – но оно пропало, едва мелькнув.

– Зачем он тебе? – спросила она. – Хочешь разбудить свою подружку? Но ты не сможешь этого сделать… Она не проснется, пока Игрок не захочет.

Щенок отшатнулся, как будто она у него на глазах превратилась в осу.

– Неужели ты все еще не понимаешь? – Шестнадцатая застонала, пытаясь согнуть покрытую корой руку. – Феи не выносят зеркал. Как же они могли наслать на нее сон Белоснежки?

Уилл замер, словно под его ногами разверзлась пропасть. Игрок использовал его. Двигал им, как фигурой на шахматной доске. «Неприятно, правда? – хотелось спросить Неррону. – Вот и мне было так же после общения с твоим братцем».

Шестнадцатая зубами срывала кору с рук и кричала от боли.

– Все вышло так, как задумал Игрок, – хрипела она, словно вместо голосовых связок у нее были кусочки коры. – Все это он. Это он сначала послал меня к твоему брату, а потом к твоей подруге. Это он поджидал тебя на скамейке возле больницы.

Уилл так и застыл. Шестнадцатая будто отхлестала его по щекам своими словами.

– К моему брату?

Шестнадцатая подняла глаза на Неррона. «Ты ничего не знаешь, гоил», – говорил ее взгляд.

– Успокойся, – сказала она Джекобу. – В последний раз я видела его живым.

Неррон недоверчиво поднял брови. Он-то полагал, что серебряная статуя Бесшабашного-старшего давно украшает какой-нибудь лес. Гоил вытащил из-за пояса пистолет. Что ему оставалось делать? Щенок ни за что не пойдет за ним добровольно, хотя пристрелить его тоже мало толку.

– Игрок… – Уилл вложил в это слово весь свой бессильный гнев.

– Отлично, – подхватил Неррон. – Я тебя отпущу, но за это ты покажешь мне зеркало. Только учти, ни с какими такими «игроками» я иметь дел не желаю. Это твоя война.

Шестнадцатая вымученно улыбнулась. А как еще она могла улыбаться, если у нее почти не осталось лица?

– Не получится, Каменнокожий. Зеркало, которое ты так хочешь видеть, принадлежит Игроку.

Судя по взгляду, которым одарил ее Щенок, для него это тоже было новостью. Правда, он быстро нашелся.

– Тем лучше. – Он бросил взгляд в сторону Феи. – Именно так мы его и отыщем.

– Он и будет дожидаться тебя там, за зеркалом, – предупредила Шестнадцатая. – Учти, есть и другие…

– Кто другие?

Неррон не верил своим ушам. Щенок тоже, даже нефрит не мог этого скрыть.

– Другие эльфы, – объяснила Шестнадцатая. – И у каждого свои зеркала. Они прячут их друг от друга, но… – она еще раз попыталась улыбнуться, – я сделана из того же стекла.

Она поковыляла к дереву, которое когда-то было Семнадцатым, и погладила то место, где просматривались черты его лица.

– Я могу найти их, – прошептала она. – О да…

Шестнадцатая повернулась и, хромая, направилась к зеленым лошадям, которые паслись рядом с брошенной каретой. Уилл хотел было последовать за ней, но Неррон преградил ему путь.

– Однажды ты уже нарушил наш уговор, – прошипел он, – больше пробовать не советую. Нефритовый гоил присягал Кмену, и Бастард позаботится о том, чтобы он не изменил присяге.

Уилл хотел было возразить, но передумал и только кивнул. Нефрит не сошел с его щек, Бесшабашный-младший все еще был на тропе войны.

Зеленые лошадки метались, как и брошенные на произвол судьбы мотыльки. Уилл и Шестнадцатая без труда отловили себе по одной. Неррон предпочел взять запряженную в карету белую кобылу. Уилл старательно отворачивал лицо, усаживая в седло Шестнадцатую.

Зачем тебе все это, Неррон, и когда ты наконец прекратишь задавать дурацкие вопросы?

Вероятно, имеет смысл послать Хентцау телеграмму: «Арбалет и нефритовый гоил у Бастарда».

Может, имеет, а может, и нет. Теперь в руках Бастарда могущественнейшее оружие этого мира, что ему Кмен?

У них ушло четыре дня на то, чтобы отыскать реку и гору, очертания которых выпрял зеленый паук. Но лишь увидев в траве серебряную змею и следы двух всадников на дороге, Лиса и Джекоб поняли, что они на верном пути. Повсюду валялись кусочки коры, перемазанные чем-то похожим на расплавленное стекло, а потом они увидели карету. Правда, приблизиться к ней решились не раньше, чем когда Лиса увидела протекающий неподалеку ручеек. Слишком свежа была в памяти последняя встреча с Шестнадцатой.

Однако ни ее, ни Бастарда Джекоб нигде не видел, как ни всматривался.

– Твой брат нашел ее.

Да. Лиса взяла Джекоба за руку, не отрывая глаз от неподвижного тела рядом с каретой. В нескольких шагах от него на траве блестели капли прозрачной, не человеческой крови. Уводящие в лес следы, похоже, принадлежали некоему заколдованному зверю. Вероятно, оленю.

Они шли ее спасать. Лиске не раз приходило это в голову в последние дни. Она ненавидела Темную Фею и ее красных сестер с тех самых пор, как почти год прождала Джекоба на берегу их озера. Эти существа принесли Лиске столько горя, что у нее были все причины желать им смерти. Но в этот миг ей показалось, что не Фея, а она сама лежит возле кареты мертвой.

Они опоздали. Джекоб думал о том же, остановившись над телом. Если бы только отец не украл ковер, если бы Овчарка раньше рассказал о паучьем шамане…

Если бы…

Джекоб вглядывался в следы в поисках ответа на вопрос, мучивший его со дня встречи с бамбуковой женщиной, но даже Лиса не смогла прочитать по отпечаткам копыт, носит ли Уилл снова нефритовую кожу. Судя по всему, у Уилла было двое сопровождающих. Лиска ставила перо человека-лебедя на то, что один из них Бастард, личность же второго оставалась для нее загадкой. Легкий и невысокого роста – очевидно, женщина. Там, где начинался его след, трава была усеяна кусочками коры. На них налипло то же клейкое вещество, которое они видели раньше.

Росшая неподалеку ольха шелестела несколькими серебряными листьями, чем и обратила на себя их внимание. Лиска осторожно приблизилась к дереву и вздрогнула: мелькнувшее среди извивов коры лицо показалось ей до ужаса знакомым.

Джекоб огляделся. Оба они знали, кого он ищет.

– Думаю, она поехала с твоим братом, – предположила Лиса. – Она и Бастард.

Джекоб всматривался в ствол ольхи, словно глядящее из коры лицо могло объяснить ему, добровольно ли Уилл отправился с этими двумя, и если да, то почему выбрал себе таких странных спутников.

Лиска обняла его за шею и поцеловала. Чтобы заглушить поднимающийся изнутри страх и ничего не чувствовать, кроме счастья.

Теперь у тебя есть все, чего ты хотела, Лиска. Вопреки Фее, Уиллу и ольховому эльфу, которому тоже не терпится получить свое.

Вопреки? Что за странное слово? Но в нем столько свободы, мужества, надежды…

– Эльф должен быть доволен, – прошептал Джекоб.

– Может, хоть на время оставит нас в покое, – отозвалась Лиса. – Но не стоит на это рассчитывать. Я обязательно найду какое-нибудь колдовство, чтобы защитить тебя.

– Нет, – покачал головой Джекоб. – Мы найдем его вместе.

Он зарылся лицом в ее волосы. Она целовала его, будто это могло помочь ему забыть и убитую Фею, и Уилла, и отца, и эльфа, который наконец получил то, чего хотел.

– Давай удивим Хануту и Сильвена, – предложил Джекоб. – Доберемся до Камчатки раньше, чем они успеют сесть на корабль.

Прозвучало действительно соблазнительно.

Это было бы чудо, не менее впечатляющее, чем мгновения, украденные ими в хлеву деткоежки или пастушьей хижине. Или драгоценные минуты в Большом проливе, за мгновение до разгрома альбийского флота. Вместе они давно наловчились воровать время.

Но не сейчас. Лиса понимала, на этот раз убежать у Джекоба не получится.

– И сколько ты выдержишь, как думаешь? – спросила она. – Дня три сможешь? Прежде чем спросишь меня, не поздно ли догонять Уилла?

Джекоб не отвечал, и это означало, что он признал ее правоту. Он никогда не делал этого вслух, даже перед ней.

Один из Феиных мотыльков кружил отдельно от остальных, над ручьем, появившимся здесь, по-видимому, после последнего дождя. Что-то блеснуло в воде, и, наклонившись, Лиска подняла зацепившуюся за соломинку золотую нить. Значит, Фея все-таки нашла Ткачиху.

Лиска обернула находку вокруг запястья, и мотылек тут же опустился ей на плечо. Черные крылья сверкали, точно подернутые золотом.

Джекоб стоял рядом с Феей. Той самой, которая хотела убить его за то, что он узнал ее имя. Той, что вернула ему брата и спасла их всех в день Кровавой Свадьбы.

Когда они с Лиской продолжили путь по следу Уилла, мотылек полетел за ними. У Лисы не хватило духу его прогнать.

Разве кто-нибудь из них хоть раз поблагодарил его? Или хотя бы сказал: Игрок, ты прав. Воин, Книжник и вся многочисленная когорта помощников-по-ту-сторону? Их воображения хватает разве на то, чтобы в самых ярких красках представлять свое возвращение. А кто нашел Уилла Бесшабашного? Кто соединил магию обоих миров, чтобы хотя бы часть их силы переместилась через границу? А Гуисмунд – чья была идея, в конце концов?

Нет! Воину были нужны рыцари. Рыцари! Бессмертие дурости не помеха. Аполло рекрутировал конквистадоров, Книжник – папских шпионов. Не говоря уже о всех этих карликах, дупляках и прочих деткоежках, на протяжении столетий поддерживавших сторонников-по-другую-сторону. Какие же они все неповоротливые, отсталые… Безнадежно отсталые, даже в своих фантазиях. Но Игрок не даст им забыть, кто положил конец этому изгнанию.

Уму непостижимо, как он волновался. Неужели и остальные так нервничали? Он даже не знал, вернулся ли уже хоть кто-нибудь из эльфов. Каждый из них скрывал зеркала не менее тщательно, чем свое настоящее лицо. И все, разумеется, пытались друг друга разоблачить, но по большей части безуспешно. Хотя Книжник, похоже, по крайней мере одно из своих прятал во Фроне. А Воин – в Нихоне.

Сам он выбрал для своего возвращения самое старое зеркало, из первой воды, которую они украли у фей. Те еще долго ничего не замечали.

Игрок провел рукой по изящно изогнутой раме. Лилии на ней так походили на настоящие, что в их чашечках жужжали насекомые. Такого серебряных дел мастера они больше не найдут. Вёлунд. Он плохо кончил, это был не его мир.

Стекло между совершенной формы серебряными бутонами явило Игроку его настоящий облик. Других эти зеркала не отражают. Большой недостаток, но до сих пор в этом плане ничего изменить не удалось. Все они настаивали на том, чтобы Семнадцатый носил его лицо – жалкая попытка наказать Игрока за упрямство. Воин отдал свое Шестнадцатой. Два лица она уже потеряла, и это прискорбно. Шансы, что она выживет, выполнив миссию, Игрок всегда оценивал как ничтожно малые.

Восемь веков в чужом мире. Хотя для Игрока он давно стал своим, чего никак нельзя сказать об остальных. Он зажмурился, припоминая все поражения, неудачи, обиды, словно хотел оставить их по эту сторону зеркала. Вражда, косность, непонимание, ужасы последних дней…

Нет, Игрок, – он прижал руку к стеклу, – пора домой.

Он не открывал глаз, прислушиваясь к собственному дыханию, ощущая перемену пространства. Этот запах ему не нравился, он шел из прошлого и отдавал горечью. Такой привкус имели их стихии, земля и вода.

Игрок огляделся. За столько веков изгнания здесь все стало чужим. И это самое страшное следствие проклятия. В мечтах и фантазиях родина очистилась. Но ведь возвращаться приходилось в ту самую, грязную, а не в выписанную за восемь веков картинку.

Игрок оглядел серебряные колонны, балкон, люстры, пол из стекла. Каким безнадежно старомодным казалось теперь ему все это.

Вчера… Существует ли слово безжалостнее? Его шаги отдавались эхом от серебряных стен. Когда-то он гордился этим дворцом, а это кое о чем говорит. К примеру, стеклянные башни выше облаков Игрока никогда не впечатляли.

Внезапно он схватился за лоб. Что такое? Кожа над левой бровью была содрана. Он нащупал шершавую царапину и с проворством, достойным смертного, полез в карман за зеркальцем.

Так и есть. Она лежала там, на поляне. Красивое тело уже покрывалось цветами – признак разложения. Ну-ка, посмотрим на ее сестер.

Вот оно, озеро. Поникшие деревья на берегу, и вода, мутная от мертвых лилий. Никаких признаков жизни. Но ведь проклятие исчезнет не сразу, как оно и должно быть.

Игрок спрятал медальон с зеркальцем в карман жилетки – он успел привыкнуть к одежде чужого мира – и осмотрел свою правую руку. Тыльную сторону ладони покрывали крошечные коричневые пятна.

Только не это!

Игрок сказал это вслух, почти прокричал, из глубины своей охваченной гневом и отчаянием бессмертной души. На весь дворец, пропахший влагой и черноземом, такой душный и затхлый. Последний привет, последняя жертва… неужели они исчезли не навсегда?

Он потрогал лицо, шею – ничего. Успокойся. Проклятие снято, Игрок, иначе ты давно бы превратился в дерево.

Но они не умерли. Они и не умрут до конца, какая-то часть их выживет. Мельчайшая искорка, но она найдет себе защитников. Мертвых любовников или смертных простаков, которые теряют при виде их головы.

Игрок снова достал медальон, но он показывал все то же: разлагающееся мертвое тело и знакомые пейзажи.

Нет и нет.

Он не вернется. Он отыщет то, что от них осталось. Он создаст новых големов – бессмертных, неуязвимых, безжалостных. Лучших из всех, что когда-либо выходили на охоту.

Он сам бывал себе неприятен, когда нервничал.

Земмель (нем. die Semmel) – «булочка».

Добрый день… добрый вечер? (фр.)

Бранное слово в Квебеке, канадском диалекте французского языка. Далее персонаж использует еще несколько подобных выражений, точный перевод их невозможен.

Крошка (фр.).

Черт возьми! (квебек.)

Проклятое дерьмо! (квебек.)

Деви – в индуистской мифологии супруга бога Шивы, предстающая то в кротком и милостивом, то в устрашающем облике. Кали (др. – инд. «черная») – одна из ипостасей Деви, ее грозное, губительное воплощение; Кали содействует уничтожению мира, окутывая его тьмой.

Моя радость (фр.).

Великолепно! (фр.).

Ткачиха любви и смерти (фр.)

Изамбард Кингдом Брюнель (1806–1859) – выдающийся британский инженер, один из величайших деятелей промышленной революции. По его проектам было построено несколько мостов и туннелей (в том числе знаменитый туннель под Темзой), железных дорог, вокзал Паддингтон в Лондоне и ряд кораблей, в том числе пароход «Грейт Истерн», крупнейшее судно своего времени, стяжавшее себе дурную славу из-за трудностей спуска на воду и большого количества связанных с ним несчастных случаев.