Самая маленькая станция на земле — Синеозерск. Это я понял, как только ступил одной ногой на снег. Второй ногой я все еще стоял на подножке вагона, словно раздумывал: спускаться или вернуться обратно?

Ну, и дыра, наверно, этот Синеозерск, забытый людьми и богом уголок!

Неподалеку стоит старик с солдатским вещмешком за плечами. Смотрит на нас внимательно, присматривается бородач.

— Эй, дедусь! — кричу я. — Что тут у вас, озера синие, что ли?

— А у нас, милок, никаких озер нету, — охотно откликается дед. — Ни синих, ни белых... Строители будете?

— Строители.

А все-таки и здесь, в Синеозерске, висели на перроне вполне приличные часы и даже показывали время — без пяти двенадцать.

Под часами сидел вислоухий щенок и печально смотрел на меня. Мне вдруг стало чертовски весело, и я встал обеими ногами на землю — прочная! — и засмеялся.

— Посмотрите... меня встречают. Привет, дружище! Посмотрите, он узнал меня!.. Ну, здравствуй... дай лапу. Да нет, правую... Вот так!

Холодный воздух обжигал лицо.

— Шабаш! — сказал парень в черном полушубке. — Приехали. Разгружайся, братва! Скурин, давай музыку.

— Есть музыку!

Скурин роста невысокого, в модном свитере до подбородка, телогрейка расстегнута нараспашку. В руках у Скурина неизвестно откуда появляется гитара. Он прикасается пальцами к струнам, и струны отзываются холодным звоном. Ну и стужа, дыхание перехватывает! Почти физически я ощущаю это прикосновение к холодным струнам и вдруг вспоминаю, как много лет назад, когда я еще жил в детдоме, однажды зимой принесли в комнату топор. Обыкновенный топор, с белым, точно засахаренным лезвием. И Рыжий Филька, самый отчаянный из детдомовских пацанов, делая вид, что лижет топор, и даже причмокивая от удовольствия толстыми губами, говорил:

— Ух, какая сладость! Гена, лизни-ка, такой сладости ты еще никогда не пробовал...

И я лизнул. Вначале почувствовал холодок на языке, потом пронзила жгучая боль. Я рванулся и... увидел на лезвии топора красное пятно. Во рту было горячо и солоно.

Никогда не забуду: белое лезвие топора, красное пятно, жгучую боль и Рыжего Фильку. Может быть, тогда я впервые подумал о том, что люди могут быть неожиданно злыми и жестокими и могут обижать бесхитростных и простодушных.

— Разгружайся, братва!

Снег скрипит под ногами. Снегу столько, словно его специально свезли сюда со всего белого света. Снег громоздится вокруг деревянного вокзальчика, на крышах домов, пушистыми хлопьями висит на деревьях и даже на верхушках телеграфных столбов, причудливыми пирамидами возвышается и царствует над всем этим холодным безмолвием.

Синеозерск... Без пяти двенадцать... А может, часы стоят?

Мне все-таки захотелось вернуться в вагон и немедленно уехать обратно. Уехать туда, где тепло, где цветут мальвы и до одурения пахнет морем. Где-то ведь есть такая теплая, обласканная солнцем земля...

Летят на снег вещмешки, узлы, чемоданы... Девушка уронила сумочку. Рассыпались на снегу бигуди и пудра.

Девушка растерянно стоит и смотрит, не зная, что делать. А рядом Скурин — модный свитер, телогрейка нараспашку. Скурин смеется и успокаивает девушку:

— Ничего, красавица, тут парфюмерии сколько угодно... Снегом будешь пудриться.

Кто-то зовет Тараненко:

— Товарищ Тараненко, тебя главный инженер просит. Та-ра-не-нко! — хором зовут.

Парень в черном полушубке идет разыскивать главного инженера.

Густой белый пар клубится в воздухе. Холодно и тесно.

Люди. Люди. Люди.

Безудержное веселье. Молодые. Серьезные и степенные ветераны строек. Громкоголосые пижоны. И молчаливые новички.

Разные люди. Смотрю на людей, на крохотный, потонувший а снегу вокзальчик, на узкую тропинку, по которой сейчас мы пойдем, как в не раскрытую еще книгу.

Название этой книги — жизнь.

Как она встретит меня? Куда поведет? Чему научит?

Синие столбы дыма поднимались над крышами домов. Занесенные снегом теплушки походили на сказочные терема. «Терем-теремок, кто в тереме живет?..» Молчание. Никто не живет. Девушка в коротенькой беличьей шубке и брюках, заправленных в большие валенки, деревянной лопатой отбрасывала снег. Ей нелегко, наверно, но она не показывает виду и бросает, бросает сухой, шуршащий снег. Я подхожу и останавливаюсь рядом. Девушка — ноль внимания на меня. Не вижу ее лица, она работает, не разгибая спины, но подозреваю, что девушка красивая. Снежная королева, которой принадлежат все эти терема... Девушка обернулась и удивленно глянула на меня. Красивая, но не так чтобы очень.

— Тяжело ведь... — сочувственно говорю. — Давайте помогу.

— Спасибо. Вы что, ходите и всем помогаете?

— Нет, только снежным королевам...

— Да? В таком случае вы ошиблись адресом.

— Давайте все же помогу...

Я отбираю лопату почти силой и ожесточенно начинаю швырять снег. Становится жарко. Когда дорожка готова, еле держусь на ногах. Девушка говорит:

— Так нельзя работать. Это, знаете... лихачество. А вы, между прочим, сильный. Спортом занимаетесь?

Не пойму, смеется она или серьезно спрашивает.

— Было дело... — уклончиво отвечаю.

Улыбаюсь и дышу тяжело, как загнанная лошадь, и улыбка на моем лице, наверное, кажется приклеенной. Мне часто говорят, что я не умею улыбаться. Подумаешь, важность какая! Может, специальный курс по улыбкам пройти? Ладно, обойдусь как-нибудь без улыбок.

— Было дело... — повторяю.

— Под Полтавой?

— Точно. Как вы угадали?

Неожиданно я испытываю к этой девушке безграничное доверие.

— Между прочим, одно время я занимался боксом. Потом бросил. Потом не до бокса было...

— Почему? — спрашивает девушка.

Красивая все-таки она, снежная королева. Но мое доверие к ней так же неожиданно пропадает.

— Причины разные... — говорю. — А вы давно здесь обитаете?

— Целую вечность. Нас, как видите, уже и снегом успело занести.

— Вы откуда приехали?

Она смотрит на меня, прищурившись, будто прицеливаясь. Сейчас уколет взглядом. Нет, не уколола... Длинные заиндевевшие ресницы дрогнули, она отвела взгляд и сказала, приятно растягивая слова:

— Из Ма-а-сквы. Вы бывали в Москве?

— Нет, не бывал. Не приходилось. Большой городище, наверно?

— Еще бы! — исчерпывающе говорит она. — Я жила на Большой Бронной.

— Разве еще и Большая есть? — удивляюсь я. — Я знаю песню про Сережку с Малой Бронной...

— Есть и Большая, — говорит она. — Только не понимаю, почему их назвали так. Большая Бронная намного меньше Малой. — Она улыбается, наверно, ясно представив себе эти малые и большие московские улицы, шумные дворы и все такое, что недоступно даже воображению моему. Подумать только: Москва!

— А иногда мы бегали к Театру сатиры и встречали знаменитых артистов... А во дворе одного из домов на Малой Бронной — мастерская известного скульптора. Мы приходили к нему, и скульптор показывал нам свои скульптуры. А еще неподалеку от нас старый собор. Такой огромный-преогромный. И старый такой... говорят, в этом соборе венчались Пушкин и Наталья Гончарова.

Она говорила торопливо, щедро пересыпая слова звуком «а». И мне этот звук казался сейчас каким-то совершенством, самым главным в русском языке. Недаром же и в алфавите букву «а» поставили на первое место.

— А потом выпускной вечер. А потом... Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье!..

— У вас родители в Москве? — спросил я.

— А где же им еще быть?..

— И они вас отпустили?

— Отец — да. Мама — нет. А я, между прочим, принципиально уехала. Утверждают, что если отец какой-нибудь ответработник с большим окладом или профессор с именем, то дети их — потенциальные тунеядцы. Вот я взяла и уехала.

— У вас отец профессор?

— Нет, военный. — Она засмеялась. — Генерал от инфантерии.

— А-а... — сказал я удивленно и, нахлобучив шапку, засунул руки в карманы телогрейки.

— Ну, всего вам... до свидания.

Девушка шагнула за мной.

— Постойте.

Я остановился.

— Постойте... У вас же вся щека белая.

Она взяла горсть снега и приложила к моей щеке.

— Разотрите. Да не бойтесь, сильнее трите. Вот так... Теперь все в порядке. Вы на нашем... на пятом участке будете работать?

— Нет. На втором. До свидания.

Я шел прямо по сугробам. Снег набивался в валенки и таял.

— Меня, между прочим, Ритой зовут, — сказала она вдогонку.

Я не обернулся. Сделал вид, что не расслышал. Мне было жарко. Я чувствовал, как горят мои щеки, и удивлялся, что даже снег может быть теплым и может отогревать...

— Второй участок — это ничего. Пустырь, голое место.

Так сказал маленький, энергичный человек в кожаном пальто и засмеялся заразительно, как только могут смеяться мальчишки. Он и похож был на большого мальчишку, этот маленький человек в кожаном пальто.

Кто-то возразил ему:

— Ну, Иван Борисович, какое же это голое место, когда кругом лес?

— Лес не в счет, — сказал маленький, решительный и властный человек.

Я спустился к реке. Мерзлая земля гулко ухала под сапогами. Лед на реке был неровный, потрескавшийся и кое-где уже отступил от берегов.

— Второй участок — это ничего! — повторил я чужую фразу. Она показалась мне полной глубокого смысла, и я отчетливо, с какой-то удивительной ясностью представил себе жизнь на этом «голом» участке: однообразную работу днем и беспросветную скуку по вечерам.

И откуда у людей столько этого... оптимизма?

Еще нет на берегах Турыша бетонных устоев.

Еще не вырыли ни одного котлована.

Еще не смонтированы копры.

Еще на месте будущего поселка шумит лес, а в глубоких оврагах среди густого кустарника пламенеют гроздья калины...

Еще не нарушена вековая тишина. Но пришли люди. Проторили первую тропинку. И сказали: «Будет».

И откуда у людей столько упрямства?

Я разжевал стылую, горьковатую ягодку калины и выплюнул на снег. Мне нестерпимо захотелось стать упрямым, решительным, властным и, может быть, носить кожаное пальто. Но последнее я тут же отверг, пожалев свою старую телогрейку.

На работу я не пошел. Болею. Утром Виктор достал из своей походной аптечки градусник и, стряхнув, сказал:

— На-ка, старик, смерь температуру.

Ртутный столбик показал 37,8.

— Температурка детская, — усмехнулся Жора.

— Придется полежать, — сказал Виктор.

— Ерунда, — возразил я.

— Придется полежать, — повторил Виктор, но таким тоном, что возражать больше не захотелось. Откровенно говоря, я не очень-то и рвался на работу. Обойдутся без меня. Тем более, что больной должен... болеть. Что у меня — вирусный грипп, а может быть, какая-нибудь новая болезнь, у которой еще и названия нет? Жора говорит, что название можно придумать. Вот я сижу один в нашей комнате, смотрю, как за окном хлещет дождь, и придумываю название своей болезни. А вообще-то можно и без названия обойтись. Мимо окон идут груженные лесом, камнем, арматурой, различным оборудованием машины. Обтянутые цепями колеса разбрасывают по сторонам ошметки грязи. Дорога превратилась в сплошное черно-рыжее месиво.

Хорошо, что не пошел я на работу. Достанется сегодня хлопцам.

Мы установили в своей комнате репродуктор. Включай на полную катушку и слушай. Культура. Приятный мужской баритон зовет «солнцу и ветру навстречу...». А солнца не видно уже несколько дней. Дождь размывает дороги, заливает костры. Буксуют машины. Люди приходят с работы промокшие до последней нитки и злые, как черти.

Вчера мы работали с Жорой Скуриным на строительстве бани. Объект, прямо надо сказать, не из солидных. Жора все время старался меня завести:

— Ну что, хлопец, нашел романтику?

Только я не из тех, кто с пол-оборота заводится.

— Баня тоже нужна, — говорю. — Ты когда-нибудь парился веником?

Жора поморщился.

— Дикость! Против этого еще Владим Владимыч Маяковский выступал... Помнишь, как он писал о вселении рабочего в новую квартиру?

— Это — другое дело. И романтика тут ни при чем.

— Романтика... Ха! Все это, хлопец, ерунда на постном масле. Выдумали ее, чтобы вас, птенцов, заманивать...

— Меня никто не заманивал. Кстати, как ты попал сюда?

— Длинная и неинтересная история... — отмахнулся Жора. — Скажи, ты хочешь больше заработать?

— Ну... допустим.

— Вот тебе и вся романтика.

Вечером я едва дотащился до общежития: так устал. Разделся и без ужина лег спать. Все тело казалось сплошной раной и нестерпимо ныло. Засыпая, вспомнил Жоркины слова: «Хочешь больше заработать? Вот тебе и вся романтика...»

И еще я вспомнил: мартовский буран, занесенную снегом теплушку и худенькую девушку с лопатой в руках.

«Как вас отпустили в Сибирь? У вас же отец генерал...»

«Меня не отпускали. Я сама. Принципиально. А зовут меня Рита... Запомните?»

«Постараюсь.»

И еще я вспомнил. Когда на берегу Турыша был поставлен первый домик, начальник мостопоезда - маленький, решительный и властный человек, говорил: «Теперь будем строить котельную, бетонный завод, баню, подъездные пути... Это нам, как воздух необходимо».

Ночью пришел Жора. Нарочно, чтобы все слышали, стучал, гремел табуретками. Ругался. Нет, он больше не будет таскать на своем горбу плахи. Тоже, нашли ишака. Баня — дело хорошее, об этом еще Маяковский писал... Но это не его, Жоркино дело. Он шофер второго класса, а не грузчик.

— Понимаете, второго класса!.. — шумел Жора.

— У меня, между прочим, первый класс, — сказал Виктор. — Давайте, старики, спать. Завтра, кстати, будет производственное совещание. Вот и выскажешь там все свои соображения...

— Иди ты к черту! — примирительно сказал Жора и, подмигнув Татьяне Самойловой, полез под одеяло.

А утром я не пошел на работу... Заболел. 37,8! Скука беспросветная. Попробовал читать — не понравилась книжка. Сходил в магазин, накупил на три рубля всякой всячины и, не считая сдачу, положил в карман. Потом обнаружил, что вместо двух рублей мне сдали... семь.

— Живем! Так бы почаще...

И вдруг на душе стало прескверно. Перед глазами стояла продавщица и улыбалась доверчивой и милой улыбкой: «Что вам еще?» А Жора хитро подмигивал: «Хочешь больше денег?..»

Шел дождь. Нудный и бесконечный. Заляпанные грязью, ползли мимо общежития тяжелые грузовики.

Да, невеселая сегодня работка. Сегодня? А завтра, послезавтра... через неделю, через месяц?.. Разве что-нибудь изменится? И мне становится не по себе от этих размышлений и оттого, что будущее рисуется в мрачных тонах, без единого просвета. И очень просто, легко и привычно приходит решение: а не лучше ли заблаговременно переменить адрес? Для меня это пустяковый вопрос — уехать. К черту все: мостопоезд, стройку, деньги... Завтра же уехать. Нет, сегодня! Да что я мудрю? Сейчас же уехать!

Несколько минут я еще медлю, словно стараясь переубедить самого себя, но сделать это нелегко. Решено! И я торопливо начинаю собираться. Сборы были недолги... Надел телогрейку, взял свой потертый фибровый чемоданчик, вот и все. Будьте здоровы, мальчики... Старики!

И снова дальняя дорога. Куда? Зачем?

А где-то далеко есть теплый городок Бережаны. Там несколько лет назад старая цыганка предсказала мне казенный дом и дальнюю дорогу: «Желаю тебе, красавец, всего, чего ты сам пожелаешь». Спросите: а что я желал? И я вам отвечу: не было у меня тогда ни желаний настоящих, ни каких-то больших стремлений. А был я похож скорее на слепого котенка, который ничего не видит и думает, что мир таков и есть... А вообще-то цыганка молодец: угадала мою судьбу.

Тоскливо скрипнула дверь. Тонкие плети дождя больно хлестнули по лицу. Раз, два, три... Мне было больно, смешно и обидно. Раз, два, три... Ноги вязли в липкой грязи. Но идти надо. Надо. Надо.

На противоположном берегу напряженно гудели тракторы и раздавались чьи-то голоса. Слов невозможно было разобрать, голоса доносились сюда без слов, как пустые звуки. Я уходил от этих пустых звуков, от этого нудного дождя, от этих наскоро сколоченных домиков без сожаления.

Встреча была неожиданной.

— Рита?!

Она останавливается передо мной в брезентовой спецовке, в резиновых полусапожках, удивленная и радостная. Еще бы: такая встреча!

— Привет! — говорит она весело.

— Здравствуй... — Растерянно, как дурак, я топчусь на месте.

— Вот и встретились. В гости к нам? — И вдруг она заметила чемодан и спросила, наверное, боясь, что предположение может оправдаться: — А это зачем? А?

Она ничуть не изменилась, осталась прежней вместе со своим «а».

— Это так, — говорю я, краснея. — По делу приехал... — Я отчаянно ищу выход из этого глупого положения и вру напропалую. — Я по поручению ребят... У нас, знаешь, красный уголок открыли, а там ничего нет... Шахмат нет, шашек нет... Вот я и приехал. По поручению...

Рита облегченно вздохнула.

— А я другое подумала... С чемоданом ты — вот и пришла в голову глупая мысль. Извини. А шахматы мы найдем.

Мы шли рядом и разговаривали о разных пустяках.

Дождь неожиданно перестал. Солнце высыпало в прозрачные лужи множество золотых искр. Такие же солнечные искры горели в Ритиных глазах, и все лицо ее от этого светилось. Может, я немного преувеличиваю, но совсем немного. Рита и в самом деле была в этот день какой-то необыкновенно красивой. Приятно было с ней идти. Казалось, все смотрят на нас и умиляются:

«Какая девушка идет рядом с этим молодым человеком! Подумать только, какая девушка!»

— Боже, ты насквозь мокрый! И кто это выдумал у вас в такую погоду за шахматами?

Рита говорила сердито, а лицо у нее было веселое, и глаза по-прежнему искрились. Я расхрабрился.

— Ерунда — погода! Дождя бояться — в лес не ходить...

Говорил одно, а думал о другом: «Поезд пойдет на Новосибирск через полтора часа. Успею еще».

— Хороший красный уголок у вас? — спрашивала Рита.

— Очень хороший... просторный и... танцы каждый вечер под радиолу... Вот только с шахматами у нас пробел...

«Если сумею вырваться от нее, уеду без билета. Только бы вырваться».

— Ты шахматист?

— Да так... не Ботвинник, конечно, но, в общем, ничего играю.

— А помнишь буран? Помнишь, как ты мне помогал снег отбрасывать?

— О, конечно! Буран и теплый снег...

— Теплый?

— Теплый, — подтвердил я. — А что, разве не бывает?

— Когда снег теплый, он тает, — сказала Рита.

Открытие! Мне не хотелось об этом больше говорить, и я спросил:

— В Москву не собираешься уезжать?

— Думаю, конечно. Только не насовсем. — Рита вспомнила что-то веселое и улыбнулась. — А мама зовет меня обратно. Папа — оптимист — вдохновляет меня на ратные подвиги, а мама зовет домой... Чудачка! Она считает меня все еще маленькой. Хочешь почитать письма? — вдруг спросила она.

Я пожал плечами: почему же хорошему человеку не сделать снисхождение. Рита достала из кармана два конверта и протянула мне.

— Читай. Секретов тут нет.

Читаю:

— Разные они у тебя, — сказал я, возвращая письма, и вздохнул: интересно, какие были у меня родители? Это же вообще черт знает что — не знать своих родителей. Может, и не было их у меня? Святая наивность.

В магазине Рита выбрала четыре партии шахмат. Я растерялся.

— У меня денег только семь рублей.

Пришлось взять две партии. Я уверял:

— На первый случай хватит. У нас шахматистов не ахти как много... А там видно будет.

Рита приглашала зайти к ней в общежитие, но я отказался и на попутной машине уехал обратно на стройучасток.

Другого выхода у меня не было.

Когда остался позади тряский проселок и машина выскочила на тракт, я подумал о том, что все произошло против моей воли.

Во-первых, встреча с Ритой не входила в мои планы. Во-вторых, если бы не эта встреча, я сидел бы сейчас в вагоне и ехал по направлению к Новосибирску. Обидно стало. Вся жизнь, вернее, все, что происходило в моей жизни, случается против моей воли. Сегодня я решил быть самим собой и полагаться только на себя, на свою волю. Увы, не удалось это и сегодня.

И вот я возвращаюсь несолоно хлебавши. Да к тому же с этими дурацкими шахматными коробками. Шофер несколько раз покосился на них и спросил:

— Культпредметы?

Я промолчал. Я ненавидел сейчас и эти шахматы, в которых ни черта не разбирался, и эту грязную, осклизлую от бесконечных дождей дорогу, и шофера, и Риту, и даже букву «а», которую непонятно почему поставили в алфавите первой... Я ненавидел весь мир и себя — какую-то там частицу этого мира.

Мыслям было тесно в голове, и голова от этого казалась невыносимо тяжелой. Два года назад я встретил человека со странным именем Жак. Мне исполнилось тогда шестнадцать, и в кармане у меня лежал новенький паспорт. Это давало мне право быть самостоятельным. Я ушел из детдома и поступил на вагоноремонтный завод. Мне дали в руки дрель и заставили сверлить по дереву. Работа несложная, но к концу смены руки так уставали, что я едва шевелил пальцами. Однажды, когда я выходил из проходной, чья-то ладонь мягко легла на мое плечо. Я оглянулся. Мужчина неопределенного возраста — лет тридцати, а может, и сорока — с улыбкой заглядывал мне в глаза.

— Устал?

— Не очень... — сказал я. — Руки только слегка.

— Х-м... слегка, — иронически протянул он. — Это тебе, брат, работа, труд, а не какие-нибудь там штучки...

Слова были твердые и многозначительные, и это как-то сразу располагало. Потом мы встречались каждый день. Иногда после работы заходили в закусочную и выпивали по кружке теплого горьковатого пива. Не больше. Жак работал в соседнем цехе, и я удивлялся, чем я его привлек. Спросить об этом я не решался. Мне льстило быть рядом с этим суховатым, очень вежливым, даже интеллигентным человеком.

Жак относился ко мне, как равный к равному, но это казалось только на первый взгляд. В выражении его лица, и во взглядах, и в скупых жестах сквозило превосходство. Жак говорил: «Попрошу тебя», «Если можешь...», — а для меня это звучало как приказ, и я неукоснительно подчинялся этим вежливым просьбам. Уже в дни судебного процесса, когда меня вызвали в качестве свидетеля по «делу Кравцова» (это был Жак), я с какой-то внутренней дрожью смотрел на его сухое, пемзово-серое лицо и впервые по-настоящему, остро, почти физически ощутил силу этого человека.

— С какой целью вы искали сближения с подростком? — спросил его прокурор. Подросток — это я.

Жак сказал:

— Он мне понравился. Я возлагал на него надежды...

После суда я бродил по вечерним улицам города, вдыхал свежий запах распустившихся деревьев, толкался среди незнакомых людей, не обращавших на меня никакого внимания, и со страхом думал, что все могло быть иначе... Больше всего я боялся снова встретиться с Жаком, хотя знал, что в городе его нет. Все равно я не мог оставаться в этом уютном, зеленом городке. Я хотел завербоваться на самый Дальний Восток, но меня вежливо отговорили. Молод. Вообще, после того как я ушел с завода, жизнь мою понесло, как щепку по реке.

Незнакомые станции.

Мостопоеэд.

Сибирь.

И вот сегодня я твердо решил уехать и не уехал.

Мысли ползли в голову, как муравьи, и от этого кружилась и болела голова. Во рту пересохло и было горько. «Заболею... теперь по-настоящему заболею», — вяло подумал я, чувствуя кончиками пальцев, кожей, каждым мускулом неприятную слабость, точно вытряхнули из меня все внутренности и набили ватой.

Водитель гнал машину на предельной скорости. Водитель спешил. Он был, наверно, добросовестным, этот водитель, и вполне возможно, что считался передовиком. А лет ему, пожалуй, немного побольше, чем мне. Волосы у него торчали из-под кепки веселыми светлыми вихрами. Глаза были озорные и хитрые, а на крутых скулах проступал крепкий загар.

— На работу? — спросил он, придерживая баранку одной рукой, а другой доставая из кармана папиросы.

— На работу... — ответил я нехотя.

— Небось, по комсомольской путевке? — Он достал еще спичку и, манипулируя пальцами, умудрился каким-то образом чиркнуть по коробку и прикурить. И все это одной рукой, не сбавляя при этом скорости и не забывая следить за дорогой. Руки у этого парня были умные, и каждая из них исправно делала свое дело. И я позавидовал ему, позавидовал скорее не его умению и ловкости, а той непреклонной уверенности, которая сквозила в каждом его движении.

— Давно шоферишь? — небрежно спросил я, чтобы не отвечать на его вопрос. Говорить правду первому встречному неохота, а врать надоело.

— Еще с армии, — ответил он, аппетитно покуривая. Как будто мне известно, когда он был в армии! Он уточнил:

— Третий год.

В клубах синего дыма скуластое лицо его казалось бронзовым.

— Нравится?

— Что?

— Ну... шоферить.

— А-а... — Он улыбнулся бронзовой улыбкой. — Люблю работать.

— Зачем?

Он удивленно посмотрел на меня, дымок в кабине медленно истаял, и лицо парня стало обыкновенным, чуточку насмешливым.

— Ты не знаешь? — спросил он.

— Н... не знаю. Нет, не знаю.

— Тогда я не могу тебе объяснить. Не поймешь.

— Ну, где мне понять... — обиделся я. — Не дорос еще до твоего понимания. Ты же, наверное, передовик? А я... Где мне!

Он засмеялся.

— Чудак ты, честное слово. А вообще-то в передовики я еще не вышел. У нас такие хлопцы есть — на спутнике за ними не угонишься...

Впереди показался развилок, и я попросил остановить машину. Шофер притормозил и, дружески мне подмигнув, сказал:

— Ну, шахматист... Валяй! Всего тебе!..

И умчался.

Я постоял на перекрестке, словно не зная, по какой из этих дорог идти, зло сплюнул и пошел по той, которая вела на участок. Штурм не состоялся, отступаем на исходные рубежи! Я прошел в общежитие, никем не замеченный (ребята еще не вернулись с работы), разделся, лег в постель и сразу же погрузился во что-то горячее и зыбкое.

К моей голове прикасались чьи-то руки, и кто-то говорил:

— Посмотри, шахматы! Совсем новенькие... Чудно, неужели снабженцы позаботились о нас?

— Генка! А, Гена...

— Не буди. Пусть спит.

Я хотел открыть глаза, но никак не мог, будто их склеили. И снова погружался в горячую волну забытья. И вот уже море передо мной, точно такое, каким я видел его много раз в кинофильмах: огромное и непонятное. Подхватило оно меня и понесло. И нет сил бороться. «Безвольный ты человек», — говорит Жак и, протягивая ко мне руку, смеется. А рядом стоит Рита, в резиновых полусапожках, в спецовке, красивая, и тоже протягивает руку: «А помнишь теплый снег?»

Мне удивительно: почему Жак и Рита стоят рядом? И я никак не могу решить, чью руку взять.

Самый обстоятельный, самый рассудительный и самый спокойный человек на участке — Виктор Тараненко. Виктору двадцать четыре года. Из них четыре года он служил на флоте, на подводной лодке. Койка его стоит рядом с моей. Она всегда аккуратно, по-флотски заправлена.

— Парад! — ухмыляется Жора. — Промвыставка... Кому это нужно?

— Мне, — серьезно, ничуть не обижаясь, говорит Виктор.

А я, как и Тараненко, разглаживал одеяло, складывал полотенце треугольником... Не потому, что решил подражать, просто не хотел, чтобы моя койка была заправлена хуже. В конце концов у каждого человека есть самолюбие. И вдобавок ко всему теперь каждое утро я пытался сделать на турнике «солнце».

Жора издевался надо мной:

— Не светит «солнышко»... Брось, чего стараешься?

— Не слушай, — спокойно говорил Виктор. — Хочешь, научу?..

И я снова повисал на турнике.

Виктор достал где-то старый пионерский горн и каждое утро устраивал «побудку».

Жора срывал с себя одеяло и ругался на чем свет стоит:

— Буду жаловаться!.. Здесь не солдатская казарма.

— Да ведь все равно вставать, — говорил Виктор. — Минутой раньше, минутой позже... Зато с музыкой.

— Плевал я на вашу музыку! Мне, может, как раз всего одной минуты не хватило, чтобы доспать... Бюрократы!

Я не обижался. Мне нравилось быстро вскакивать с постели, быстро одеваться и на ходу завтракать.

Рано утром я уходил к реке. Гулко стучал дизель. От реки тянуло свежестью.

С песней проходили мостовики. Я запускал мотор и проверял его на слух. Мотор работал ровно и безотказно. Корпус катера мелко подрагивал, и вода расходилась от него серебристой рябью.

Приходили монтажники.

— Привет, флотилия! Пар на марке?..

Я сухо здоровался и коротко говорил:

— Отчаливаем.

Вот уже полторы недели я работаю рулевым на катере. Я доволен новой должностью, но до сих пор не могу понять, почему именно мне предложили эту работу. В мостопоезде каждый третий — то тракторист, то моторист, то шофер...

Случилось это через несколько дней после неудачной моей попытки сбежать. Виктор сказал, что меня сам Иван Борисович просит зайти в конторку. Я догадался: нотацию будет читать. Скажет: я поручился за тебя, дал слово воспитать из тебя человека, а ты что делаешь?..

Я вошел в конторку, весь как-то подобравшись и напружинившись, словно приготовился к прыжку, и остановился у двери. Иван Борисович сидел за столом.

— Садись, — не очень приветливо и, как показалось мне, сердито сказал он.

Я продолжал стоять, как истукан. Иван Борисович подписал какие-то бумаги, выпрямился, внимательно посмотрел на меня, встал и решительно зашагал по комнате. А я ждал. Страха не было. Неприятно только ждать.

— Ты это что же, друг любезный... — прищурившись, сказал Иван Борисович. — Что ж ты хворать-то вздумал в такое время?..

Я растерянно поморгал, не зная, что отвечать. Потом сказал:

— Так ведь не от меня это зависит, Иван Борисович... Болезнь, она не спрашивает.

— Смотри у меня! — пригрозил Иван Борисович. — Не спрашивает... А пригласил я тебя вот зачем. Ты в детдоме, кажется, техникой увлекался. Было такое, признавайся?

— Немножко было, — воспрянул я духом. Тогда я и не подозревал, что Иван Борисович знал о моей попытке уехать из мостопоезде, но из каких-то непонятных мне соображений умолчал об этом.

— Вот и хорошо, — сказал Иван Борисович. — Решили мы тебя, Воронков, рулевым назначить на катер. Согласен? Работа интересная. И важная, — добавил он таким тоном, точно подводил черту.

И вот теперь я с утра до вечера бороздил на катере воды Турыша. Дел по горло: надо перевозить рабочих, доставлять на левый берег инструменты, стройматериалы...

Как-то после работы, поздно вечером возвращаясь в общежитие, вспомнил я о том, как хотел уехать, и подумал: «Нет, уезжать пока воздержусь. Такую работу поискать надо. Это почти что морская служба...»

Пришел я в свою комнатку, торопливо разделся и лег спать. Снился мне мой катерок, но уже настоящим боевым катером — с мачтой и командирским мостиком. Я стою на мостике и отдаю команды: «Право руля!», «Полный вперед!», «Так держать!». А в лицо дует ветер. Дует и дует.

Открываю глазе и вижу: сложил Тараненко губы трубочкой и дует мне прямо в лицо.

— А ну, поднимайся, салага!

— Зачем?

— Вставай, тебе говорят! Будем ужинать. И чтобы без ужина больше не ложился. Ясно?

— Так это ж не всегда.

— Ужинать надо всегда, каждый день, — смеется Виктор. — Даже тогда, когда на последние деньги куплены шахматы... Понятно?

— Понятно, — растерянно бормочу, протирая глаза.

Виктор ставит на стол горячие, пахучие сосиски и тонкими ломтями нарезает хлеб.

— Ешь, пока рот свеж.

Пожилой человек в пестрой рубашке с засученными рукавами поливает клумбу. Прозрачные брызги веером разлетаются вокруг. Человек, видно, доволен своей работой — он щурится от удовольствия, улыбается и тихонько напевает: «Сама садик я садила...» От всей его широкоплечей, тяжеловатой фигуры веет безмятежной деловитостью и покоем.

Я узнаю в этом человеке бригадира плотников Василия Васильевича Демина. Демин — ветеран мостопоезда.

Он строил мосты на Волге и на Висле, шел следом за Первым Украинским фронтом, трижды был ранен и трижды правдами и неправдами уходил из госпиталя раньше срока... После войны Васильич вернулся на Рязанщину, в родное село. Пожил полгода и заскучал.

— Не по мне оседлая жизнь, — сказал он и поехал разыскивать свой мостопоезд. Так и ходит по земле этот беспокойный, неусидчивый человек.

— Привет, дядя Вася! — Я дотрагиваюсь ладонью до козырька кепки, потом, облокотившись на штакетник, рассматриваю цветы.

— Здоровы были, — не спеша отзывается Демин и спрашивает: — Нравятся цветы?

— Ничего... Яркие.

Демин выплескивает из лейки остаток воды и присаживается около клумбы на низкую деревянную скамейку.

Говорит с философской раздумчивостью:

— Без цветов, брат, жить неинтересно. Цветы, что музыка: тут тебе и слезы, и любовь, значит, и сама жизнь во всем своем разнообразии... Видал, какие? Пламя... Вот то-то и оно!

— Цветы — это не жизнь, — говорю я.

— А что ж они такое, по-твоему? — заинтересованно глядит на меня Василий Васильевич.

— Просто... украшение.

Демин кивает головой.

— Ишь ты! А ты ведь, брат, в самую точку угодил. Украшение жизни — это верно. Родится человек — цветами отмечают. И свадьба без цветов не свадьба. И когда человек отправляется в свою последнюю дорогу — тоже с цветами...

Легкая грусть, как тень от набежавшего облачка, скользнула по его лицу и исчезла, словно растаяла.

Веселый человек Василий Васильевич Демин. Всю жизнь он живет в стороне от больших городов. Как говорит он сам: живем в лесу, молимся колесу... И ни капли сомнения, раскаяния или сожаления. Наоборот.

— Я вот больше двадцати лет строю мосты, весь Союз объехал... И всегда, как отправляюсь на новое место, беру с собой цветочные семена...

Он еще что-то говорит о цветах и деревьях, которые сажает там, где живет... Но я уже не слушаю, мысли уносят меня отсюда за тридевять земель. Вспоминается жаркий летний день. И цветы, цветы, цветы по всему городку, на каждом перекрестка, в каждом палисаднике, скверике, на рынке. Воздух пропитан их запахом.

«Прошу тебя, организуй букет, — вежливо просит Жак. Он в новеньком сером костюме. Уголочек шелкового платка небрежно торчит из карманчика. — Сегодня встреча на высшем уровне... Попрошу тебя. Если можешь».

Воздух горячий, перенасыщенный запахом цветов. Я иду по городу и думаю о цветах.

«Самый яркий, самый жаркий, — выкрикивает маленькая, желтая, будто восковая, старушка. — Берите цветы! Самый яркий, самый жаркий!..»

Выбираю самый большой букет и, посвистывая, ухожу.

«А деньги?.. — растерянно кричит восковая старушка. — Ах ты, поганый мальчишка! Да держите же его, подержите!..»

А я и не собираюсь убегать. Подумаешь, деньги забыл отдать!.. Я возвращаюсь, спокойно и демонстративно на глазах у покупателей отдаю бабке больше, чем положено. Восковая старушка тает от удовольствия...

...Воздух горячий. Пахнет цветами.

— Ты не слушаешь меня? — говорит Демин.

Я вздрагиваю, очнувшись.

— Нет... Я вас слушаю, дядя Вася...

... — И вот, значит, зацепился мой дубок корнями за землю и окреп. А теперь я, как приезжаю на новое место, обязательно сажаю деревья. И без цветов не обхожусь.

И долго после этого не выходит из головы, в сущности, пустяковый разговор о цветах. Возможно, чего-то я не понимаю.

Может быть, без цветов жизнь действительно немыслима?

После работы я сделал крюк и снова пошел мимо домика Деминых.

Остановился возле палисадника и долго любовался цветами. Пышные георгины, словно вобрав в себя жар летнего солнца, полыхали нестерпимо горячим огнем. Казалось, дотронься до них — и обожжешь руки.

Мне захотелось взять немного этого пламени и подарить самому близкому, самому любимому человеку. Не такому, конечно, как Жак. Но кому же? У меня нет на всем свете ни одного хорошего друга.

И впервые мне до слез становится обидно, что на такой огромной земле я неустроенный и одинокий человек.

Подняли копер. Он взметнулся так высоко, словно хотел пронзить небо. По железным скобам я забрался на мостик и долго смотрел вокруг. Торопливо, взбудораженно, будто тесно ему в своих берегах, нес мутно-зеленые воды Турыш. Пошла коренная вода. Люди казались отсюда маленькими, неповоротливыми. И было приятно узнавать их с высоты. Шел начальник мостопоезда, решительный и властный человек. А рядом с ним мужчина, которого я видел впервые.

Этот незнакомец останавливается, заходит с одной, с другой стороны и вдруг прицеливается в меня сверкающим объективом фотоаппарата.

— Не страшно? — кричит он.

В ответ я делаю отчаянное движение. Снизу Иван Борисович грозит кулаком. Незнакомец прицеливается еще и еще.

— Зачем это вы? — любопытства ради спрашиваю незнакомца.

— В газету. Не возражаешь?

— У-ух, ты!..

Над головой плывет белое облако, можно коснуться его рукой. Никогда у меня не было такого приподнятого настроения. Может быть, «приподнятость» эта от высоты, а может, оттого, что своими руками я помогал монтировать копер и с завтрашнего дня буду работать на нем.

Подумать только! Пройдет немного времени — и почти вот здесь, где сейчас я стою, проложат автостраду, и через мост, который будет построен нашими руками, будут проноситься машины, машины... И эта дорога будет официально называться Средне-Турышской. И никто, конечно, не догадается, что в тот день, когда я поднялся на высоту, в моей душе все перевернулось.

Вечером я говорил Виктору:

— Знаешь, я не думал, что у нас такая стройка...

— Какая?

Я развел в сторону руки.

— Во — размах! Я как поднялся на копер, как глянул, аж дух захватило... Виктор, ты как думаешь, какой я человек?

Вопрос, наверное, застал Виктора врасплох. Он улыбнулся.

— Так ведь сам-то ты должен лучше знать.

— Нет, со стороны виднее. Скажи, — настаивал я.

— Высотник! — пошутил Виктор.

Мне стало отчего-то грустно, и я сказал:

— А меня сегодня в газету фотографировали.

— Так это ж здорово! — воскликнул Виктор и, точно для пущей убедительности, повторил: — Хорошо это, понимаешь, голова садовая!

— Ничего хорошего, — возразил я. — Подумаешь, передовика нашли... Других нету, что ли?

— Все?

— Ну, все. Скажи, что сделать, чтобы снимок не пропустили в газету?

— Не выдумывай. Все верно. Дело ведь не в том, чтобы лучше всех быть... Главное, чтобы оправдать доверие.

Я не ответил. Я думал о том, что доверие оправдать, наверное, нелегко. И кто мне доверяет? Виктор, Демин, Иван Борисович?..

— Скажи, Виктор, ты за свою жизнь много цветов вырастил? — неожиданно повернул я разговор.

— Как будто я цветовод.

— Васильич ведь тоже не цветовод.

— Васильич любит цветы, это верно. — Виктор помолчал и признался: — И я тоже люблю. Дома, под окном, каждую весну мы разбивали клумбу... Мать у меня в этом отношении лирик. А сама, между прочим, физиком работает в школе.

— И мне цветы нравятся, — сердито сказал я. — Только своими руками ни одного цветка я не вырастил.

Я вышел на улицу и бродил по поселку до поздней ночи. Я думал о том, что жизнь для всех одна, а живут почему-то по-разному. Разве Жак похож на Васильича? Разве Жака заставишь возить с собой из города в город горсточку цветочных семян? Для чего они ему? Он скажет: «Попрошу...» И кто-нибудь такой же, как я, достанет ему из-под земли. А разве я похож на Виктора или на Риту? Ну, хорошо, Рита не в счет. Рита жила в Москве, у нее отец генерал. А Виктор? Рос в деревне, служил на флоте, пришел в мостопоезд... А сколько знает! Пожалуй, тысячу книг прочитал. «Ты, — говорит, — Гена, Хемингуэя «Старик и море» читал? А рассказы Бунина? А стихи Кедрина?.. А знаешь, кто такой Микеланджело?..»

— А в каком городе он, этот Микеланджело, живет?

— Больше четырехсот лет назад жил в Риме...

— Меня в то время не было, — отшучивался я, но в душе-то завидовал Виктору. Да что Виктор, даже Жора — и тот знает больше моего и часто спорит о какой-то своей «точке зрения». А у меня нет своей точки зрения и ничего другого нет.

Я сижу на обрывистом берегу реки, обхватив руками колени. Ночь теплая и тихая. В неподвижной речной глубине отразились небо и звезды. Звезды горят, как свечки, тоненьким синеватым пламенем, и кажется, что вот-вот это пламя оборвется, погаснет... Но звезды горят и горят. Рядом со мной шлепнулся большой жук. Я осторожно взял его и положил на ладонь. Жук забеспокоился, пошевелил жесткими крыльями и вдруг сорвался, улетел в ночь.

«Даже этот жук имеет свою точку зрения, — подумал я. — Ведь полетел же он куда-то...»

— Эй, на берегу! Кого здесь носит?

— Тебе-то что... Запретная зона тут, что ли?

— Пароль?

— Пошел к черту!

— Совершенно верно... Проходи.

И они звонко смеялись. Их двое, девушка и парень. Им, наверное, очень хорошо, весело, и у них, наверное, очень правильная точка зрения.

Жора получил новенький «ЗИЛ». Он залез в кабину, погладил ладонью баранку и подмигнул мне.

— Порядочек! Садись, хлопец, прокачу. С ветерком.

На участке шли последние приготовления к основным работам. Готовили плацдарм, как говорил Тараненко, для наступления по всему фронту.

Жора возил со станции цемент и камень для укрепления правого берега. Вечером он являлся в общежитие запыленный, как мукомол, доставал из тумбочки хлеб и колбасу, всухомятку ужинал и снова уходил.

Возвращался он обычно за полночь, по привычке стучал, роняя стулья, и мурлыкал песенку «Лучше нету того цвету...».

Но однажды Жора вернулся раньше обычного, долго искал выключатель, уронил табуретку, наконец включил свет и начал стягивать сапоги, напевая: «Сильва, ты меня не любишь. Сильва, ты меня погубишь..»

— Уже погубила, — сказал Виктор.

— Спи, тебя это не касается.

Жора закурил и сел на мою кровать.

— Слушай, хлопец, ты передай ей вот что... — Он замолчал, видно, раздумав откровенничать. А через минуту зло сказал: — Красивая, стерва! Ох, и красивая...

И, уткнувшись лицом в подушку, заплакал.

Мы молчали. Трудно в этом вопросе помочь человеку.

Наверное, я видел десятый сон, когда раздались чьи-то голоса и стук в дверь. Я еще спал и не мог сообразить, что это. Но голоса уже прошли через меня, пронзили меня, и оттого я, прежде чем проснуться, вскочил с койки и, как рыба, выброшенная из воды, таращил глаза, тяжело дыша.

— Ночной воскресник... Тоже выдумали!

Это говорил Жора. Виктор сидел на табуретке и натягивал двумя руками сапог. А я стоял босиком, в трусах и майке, худой, как шкет, и ничего пока не соображал.

— Генка пусть спит. Он же не комсомолец...

Я вдруг увидел Сильву. Она стояла на пороге и с усмешкой смотрела на меня. Я покраснел так, что лицо мое стало горячим, и готов был в эту минуту провалиться сквозь пол.

— Ты спи, — повторила Сильва, — это тебя не касается. Собираться у конторки.

Последнее относилось не ко мне. Сильва повернулась и вышла. Я схватил со спинки кровати брюки, рубашку и торопливо стал одеваться. Подумаешь, комсомольцы. Подняли шум, а теперь спи.

— Готов? — спросил Виктор, стоя у двери.

Он понял меня без слов. Я был готов, и мы втроем — Виктор, Жора и я — выскочили в сырую темь. Под ногами чавкнула грязь. Дождя не было, но воздух был пропитан сыростью. В проемах между тяжелыми облаками слабенько тлели звезды. Мы были похожи на лунатиков, на полуночные привидения и еще черт знает на кого. Жора заложил в рот два пальца и пронзительно свистнул. Испуганно шарахнулась с дерева какая-то птица.

— Перестань дурачиться, — сказал Виктор. — Надо ребят разбудить.

Мы, как разбойники, ворвались в общежитие, где жили монтажники, плотники, трактористы, — одним словом, мостовики. И Виктор спокойно, деловито как-то даже сказал:

— Подъем, ребята. На разгрузку! Надо машины разгрузить.

Кто-то спросонья проворчал:

— Не нашли другого времени. Не прокисли бы ваши машины до утра!

— Аврал комсомольский, — все так же спокойно сказал Виктор, но в голосе его прозвучала насмешка. — Несоюзная молодежь может на другой бок поворачиваться.

— Хлопцы, а мне сегодня двадцать восемь стукнуло, — сказал кто-то в углу. — Я же сегодня из комсомольского возраста вышел.

— А что, Сигуладзе прав. Не имеют права его заставлять. Сигуладзе вышел из возраста...

Всем стало вдруг весело, все дружно смеялись, острили, незлобно переругивались и собирались.

— Братцы, кто мой сапог надел? У меня сорок третий размер, а этот сороковой. Братцы...

— Да отдайте же ему сапог! Как маленькие, честное слово!

— Ох-хо-хо... выспаться как следует не дадут.

— Выспишься в раю.

— Говорят, на ремонте рай. Под модерн делают. Как гостиницу «Юность» в Москве. Вот бы директором в рай устроиться...

— Братцы, кто мой пиджак надел?

— А он какой у тебя?

— Черный.

— А-а... Ну, тогда ясно...

Мы вывалили из общежития, как пираты. Гурьбой. Со смехом. Шли не разбирая дороги. Месили сапогами грязь. К нам присоединились девчата. И вовсе стало весело.

Несколько машин стояло около дощатого навеса. Большие ящики в кузовах. Черным по белому: «Не кантовать». Может, и руками не трогать? Мы их, эти тяжеленные ящики, бережно стаскивали по рельсам.

Сверху вниз, сверху вниз... А вообще-то девчатам тут делать нечего. Девчат мы и близко не подпускали к машинам. Кто-то острил: «Девочки, вы хоть «Дубинушку» пойте!»

Сверху вниз, сверху вниз...

Рельсы прогибались под тяжестью. Поскрипывали ящики. И было удивительно и чуточку даже радостно оттого, что, собранная воедино, сила наших мускулов делала такие чудеса. Наверное, мы думали тогда об одном — быстрее стащить по рельсам эти ящики. И вовсе забыли думать о своей принадлежности или, наоборот, непринадлежности к комсомолу. Было бы смешно, если бы мы в ту минуту думали об этом. Мы просто работали, потому что никто, кроме нас, не мог этого сделать — встать ночью, месить сапогами грязь, стаскивать по рельсам тяжелые ящики...

Утром на щите, где обычно вывешивались приказы и разные объявления, мы увидели новый приказ, в котором перечислялось несколько десятков фамилий. Нам была объявлена благодарность за ночной аврал.

Приказ был подписан начальником мостопоезда. А пониже, после слова «верно», — еще одна подпись. Вообще-то все верно. Но мы, небрежно глянув на приказ, проходили мимо. Сильва спрашивала:

— Видели?

— Что? А-а... приказ-то. Видели.

Конечно, не в приказе дело. Пройдет время, и я забуду этот приказ. Но никогда мне не забыть ту сырую ночь, тяжелые ящики и еще то, как, собранная воедино, сила наших мускулов делала чудеса.

Техотдел — маленькая комнатка. В ней всегда многолюдно и шумно. Приходят мастера, чтобы уточнить планы, заполнить наряды, по неотложным делам забегают монтажники, арматурщики, шоферы... Эта крохотная комнатка, пропитавшаяся запахом духов и горьковатым дымом махорки и папирос, напоминает штаб.

Сильва сидит за некрашеным дощатым столиком, планирует объем работ, подсчитывает, решает какие-то сложные технические задачи, ругается с мастерами и рабочими. Это, наверное, тоже входит в распорядок ее рабочего времени.

— Сигуладзе, ты опять журнал не заполнил? Ты, может быть, хочешь аварийных лишиться? Смотри!

— Да я же... понимаешь, Сильва, не успел... — отчаянно врет парень.

— Успевать надо.

— Есть успевать!

Изредка выдаются тихие минуты, когда в техотделе остаются только двое: Сильва и экономист — молоденькая некрасивая девушка по имени Люся.

— Ты счастливая, Сильва. — вздыхает Люся. — У тебя любовь. Выходи, Сильва, замуж. Хватит с ума сводить парней.

— За кого замуж? За Жорку? Ничего у нас с ним не было и не будет. Мне хочется, Люська, такого счастья, чтобы на всю жизнь. А Жора что... Жора не для меня.

— Почему за Жорку? Говорят, бригада монтажников вся влюблена в тебя. Покой потеряли парни. Выработку даже снизили. Выбирай.

Сильва смеется, влажно сверкают ее мелкие ровные зубки.

— Ух, какой кошмар! Вся бригада? Семнадцать человек?.. Нет, Люська, я еще семнадцать парней с ума сведу, а потом уж посмотрю!

— Это не по-комсомольски, — вздыхает Люся и грубовато спрашивает: — А если тебя сведут?

Сильва внимательно и грустно смотрит на подругу, может быть, думая о том, что жизнь несправедливо одним отвешивает с избытком, другим недодает. И говорит:

— Пусть сводят, Люсенька. Вот и хорошо, что сведут... Любить — так уж так, чтобы не угольки тлели!..

В распахнутую настежь дверь врываются тяжелые звуки тракторов. Раздаются короткие, отрывистые, протяжные гудки машин.

— Жора проехал, — говорит Сильва. — Третий рейс сделал.

— Откуда ты знаешь? — удивляется Люся.

— Два коротких сигнала слышала? Это он.

Я кашлянул, прежде чем войти, сделал вид, что только что появился.

— Привет, девчата! А я за вами. Хотите на левый берег? Там начали рыть котлован. Хотите посмотреть?

— Едем! — с готовностью отзывается Сильва.

Левобережье бурлило. Человеческие голоса сливались с грохотом бульдозеров, утюживших землю, с натужным воем машин, преодолевающих бездорожье. Экскаваторы вгрызались в грунт острыми зубьями металлических ковшей. Ветер поднимал горячую желтовато-серую пыль и рассеивал по реке. Пыль оседала на корпуса машин, на лица людей, скрипела на зубах.

— Привет флоту!

Из кабины экскаватора высунулось чумазое, улыбающееся лицо Тараненко.

Я снял фуражку и помахал Виктору.

— Привет механизированной пехоте!..

И было радостно от ощущения чего-то большого, необыкновенного и светлого, как весна. Хотелось по-мальчишески подбросить вверх фуражку и крикнуть «ура», но рядом стояли девушки. Неудобно. Я посмотрел на Сильву. Она была какой-то притихшей, необычно сосредоточенной и серьезной. Может быть, ее поразил грандиозный размах на этой, в сущности, небольшой (не Братск все-таки!) стройке. А может быть, что-нибудь другое.

«Кто их поймет, этих девушек», — подумал я, сбегая вниз, к реке. Я спешил на правобережье.

Мотор чихнул раз-другой и весело застучал.

Что это было: письмо, страничка из дневника? Кто это написал?

Я сижу на груде горячих камней. Маленький катерок покачивается на воде. Я с грустью смотрю на него. Теперь он, этот работяга-катерок, остался не у дел: через Турыш построили временный деревянный мост, и я срочно переквалифицировался. Помогал монтировать новый копер и буду работать на нем. Завтра забьют первую сваю. Первую!..

Потом в котловане заложат фундамент, забетонируют. Потом поднимутся над водой бетонные опоры, ажурные пролеты и по новой дороге, через наш мост, пройдут первые машины. Потом их пройдет много, сотни, тысячи машин, и на одной из них уеду отсюда я. Уеду открыто, может быть, в отпуск. Представьте, я никогда еще не был в отпуске.

Перечитываю еще раз то место, где говорится обо мне, и чувствую, как закипает в душа обида. Кто это написал? Жора? На него это похоже. В конце концов неважно, кто написал. Обидно, что есть типы, которые не верят мне, не верят людям и вообще ни во что не верят. А Виктор говорит: главное — оправдать доверие. Может быть, действительно в жизни так и бывает, как сказано в этом письме?

Удивительная штука — жизнь. Тысячи поворотов, и не знаешь, что ждет тебя за каждым из них.

Я осторожно отношусь к жизни: слишком уж круто, порой жестоко обходилась она со мной.

Хочется быть человеком. Понимаете, че-ло-ве-ком!

Большое жаркое солнце медленно опускается за кромку леса. Душно. Даже близость реки не освежает. Воздух кажется густым, устоявшимся, неподвижным. Можешь потрогать его рукой, можешь сжать в ладони и, обжигая губы, попробовать на вкус...

К цементному складу из последнего рейса пришли автомашины. Возле одной из машин Жора отчаянно с кем-то спорил.

— Рейсы рейсами, ты мне до последнего метра засчитай километраж. Законы я не хуже тебя знаю... Ну чего там застряли? — Это уже относилось к кому-то другому.

С левого берега возвращалась бригада монтажников. В полном составе, все семнадцать человек.

Вышла из своей конторки Сильва в светлом нарядном платье, в лакировках, будто на танцы собралась.

Я скомкал письмо, хотел бросить в Турыш, но раздумал и положил в карман. Я смотрел на яркий солнечный закат, отраженный в воде, и думал: «Пусть будет так — живем, где раки зимуют... За жизнь деремся, дорогу строим...» И вдруг слова обрели форму и сложились в стихи:

Потом снова достал письмо и наискосок, как резолюцию, записал эти строчки. Чтобы не забыть. Когда я встречу Риту, я обязательно прочту ей эти стихи.

И еще я подумал:

«Это неправда, что люди бесследно исчезают, неправда. Люди столько делают своими руками! Иногда кажется, что не только города, машины, дороги, но и леса, горы, реки, моря, даже небо и облака, дожди и солнце — все, все создано людьми. И неважно, что нет уже тех людей, — есть горы, небо, моря и реки!»

Поначалу человек, написавший письмо, показался мне страшно умным. Сейчас я понял, что это всего лишь червяк, который сидит в своей дырке и дрожит от мысли, как бы кто его не потревожил. А я не хочу быть червяком. Я хочу быть человеком среди людей.

Это только казалось, что все будет просто. Несколько ударов дизель-бабы — и свая на месте.

Но счет ударам потерян, а свая не подчиняется. Она вошла только на двенадцать метров, а дальше, будто заколдованная, не двигается.

Начальник мостопоезда в сотый раз, наверное, приходит к котловану. Его сопровождают главный инженер и начальник участка, оба хмурые, злые и молчаливые.

— Непонятное творится, — говорит главный инженер. — По расчетам сваи должны входить в грунт на двадцать метров.

— А где взять еще восемь метров? — спрашивает начальник.

Тот пожимает плечами.

— Не понимаю. Расчеты рвутся по швам.

— Расчеты, расчеты!.. — сердится начальник. — Подмыв вели? — Теперь он обращается к начальнику участка.

— Вели.

— Подмывать еще!

Шли дни, а работа не двигалась. Сваи в лучшем случае подавались всего лишь на несколько сантиметров. Эти «несколько сантиметров» стоили невероятных усилий.

Лицо мое почернело за эти дни, руки были в ссадинах. Я завидовал Жоре, Виктору Тараненко, Сильве.

Им что, работай да работай.

А у меня какие-то дурацкие расчеты, которые «рвутся по швам» и которые давно бы, наверное, пора перекроить.

Жора говорил:

— Ну что. сваезабиватель, наткнулся на вечную мерзлоту? Посоветуй главному инженеру способ прогревания почвы... А то в этом месяце без зарплаты останешься.

— Не твоя забота. Лишь бы ты не остался без денег... Для тебя это все.

Жора скалил зубы...

— У-уф. какой ты стал! Агитатор. А деньги, хлопец, действительно хорошая штучка. Деньги — капитал. Об этом даже Карл Маркс писал. Не читал? Э-э, да ты, как видно, слабовато подкован политически...

Мне даже снились эти проклятые, «заколдованные» сваи.

Будто обступали они меня со всех сторон и, как Жора, скалили зубы: «Погоди, хлопец, мы тебе покажем, где раки зимуют...»

Наступало утро, и все начиналось снова. Подмывка грунта. Гулкие, ухающие удары дизель-баб. И все впустую.

Рабочие возмущались:

— Сколько мучиться? Не вечно же колотить эти сваи...

Пришел начальник мостопоезда, постоял, посмотрел и махнул рукой.

— Прекратить работу.

Заглохли моторы.

Наступила тишина. Слышно было, как ластятся к берегу волны. Рабочие закуривали, останавливались около начальника.

— Что будем делать, Иван Борисович? Отчего это такая загвоздка?

— Разберемся, — обещал начальник. — Вызовем изыскателей: может, они тут поднапутали, ошиблись.

— Дорогонько обошлись их ошибки, если это так.

— Дорого.

Вечером я лежал на берегу, сцепив за головой руки. Рядом сидел Виктор. Он рассказывал о своей службе, о трудных ночных переходах, о матросской дружбе, которая ни в огне не горит, ни в воде не тонет...

А мне и рассказать-то нечего. Родителей не помню, не знаю даже, кто они были. Говорят, вынес меня из горящего дома какой-то неизвестный солдат, неизвестная женщина сдала в детдом, а затем...

Несколько раз убегал из детдомов. Зачем? Я и сам не знаю. Нравилось. Искал свободу.

А свобода вовсе не в том, чтобы, как перекати-поле, бесцельно болтаться по земле: куда ветер — туда и катишься...

— Не хочется вспоминать, — говорю я, вздыхая.

— А ты не вспоминай. — Виктор кладет свою широкую, как лопата, ладонь на мое плечо. — То уже позади. Чего не бывает в жизни... — Он умолкает на минуту, словно подбирая более точные, более веские, более убедительные слова, и продолжает: — Вот как с этими сваями: дошли до какой-то точки — дальше некуда. А думаешь, это предел? Дудки! Найдут способ и будут эти же самые сваи, как гвозди, с одного маху забивать.

Произошло два события.

Первое. Приехали геологи-изыскатели, ходили с начальником по участку, осматривали котлован, спорили о чем-то, размахивая руками. До меня доносились несвязные обрывки фраз:

— ...подмывка... грунт...

— ...шестнадцать атмосфер...

— ...расчеты... точность...

В полдень изыскатели начали бурить скважину.

Я с нетерпением ждал результатов. Почти каждые полчаса я бегал в конторку. Сильва сидела за своим некрашеным столом, заваленным бумагами. Наманикюренные пальцы ее были в чернильных пятнах. В открытое окно доносился гул стройки и мягкий шелест деревьев. Погода наконец установилась ровная и ясная. Неясно было одно: почему не поддавались сваи?

— Ну, как? — спрашивал я у Сильвы.

— Сто пять... — отвечала она, улыбаясь, и брови ее взлетали вверх.

— Что «сто пять»?

— А что «ну, как»?

— Какие результаты у геологов?

— Не по адресу обращаешься. — И Сильва так глянула на меня, что мне стало жарко. — Ты, Геночка, спросил бы у меня, какая сегодня погода, — это я тебе скажу. Геночка, а ты хорошеть стал... Правда, Люся?

— Это я и сам знаю, — буркнул невпопад я и, мысленно обозвав Сильву «ведьмой», хлопнул дверью.

Я спустился к реке, прислушался. Какая-то необычная тишина царила на стройке. Задрав тонкий хобот, неподвижно стоял экскаватор. Он был похож на большого африканского слона и немножко на жирафа. Запах дыма (на левобережье монтажники развели зачем-то костер) щекотал в носу. Душно было.

Я разделся и, оставшись в одних трусах, несколько раз прыгнул, точно пробуя прочность земли. Потом взмахнул руками и бултыхнулся в теплую, тягучую воду. Вода пахла свежими огурцами, слегка бензином и просто водой. Погрузившись в нее, я открыл глаза и ничего не увидел, кроме зеленоватой колышущейся массы. Вынырнув, я отфыркался и саженками поплыл на середину. С того берега кричали монтажники:

— Ге-ге-е-эй! Плыви сюда!

— Где ему! — подзадорил кто-то. — Слабо!

Я легко скользил в воде, чувствуя силу в каждом мускуле. Было такое ощущение, словно я состоял не из плоти, а из чистого воздуха и света. И еще: что я все могу. Когда я коснулся берега, монтажники хором крикнули: «Молодец!» — а я помахал рукой и уплыл обратно.

На том берегу ждал меня Виктор.

— Лихо! — сказал он, и я не понял: то ли он одобряет, то ли осуждает меня за ненужное бахвальство.

— Жарко, — как бы оправдываясь, говорю я и смеюсь от какой-то непонятной легкости в душе. Словно водой смыло с нее все неприятное, ненужное, и теперь я, обновленный и радостный, стою перед Тараненко и смеюсь. Виктор не выдерживает и тоже смеется. Потом спрашивает:

— Ты над чем смеешься, голова садовая?

— Не знаю. А ты?

И мы снова смеемся.

Потом я говорю:

— Здорово все! Правда, здорово?

— Что именно?

— Ну, все. И река. И наш поселок. И люди. Мне кажется, я все это знал всегда, всю жизнь... Понимаешь? Как будто я всегда был здесь и ничего трудного не было в моей жизни.

— Понимаю, — говорит Виктор. — А ты ничего не слышал про анализ грунта?

— Нет, не слыхал.

— По новым расчетам будем работать...

— Да? Это уже точно?

— Абсолютно.

— Ур-ра!

Оказалось, что местный грунт составлял не мелкозернистый песок, как утверждали геологи раньше, а средний и крупнозернистый. При таком грунте забить сваю на двадцать метров никакой силой невозможно.

Второе событие произошло в этот же день. Жору сняли с машины. Он возил камень на участок мостовиков. Работал Жора легко, как бы играючи. Пятнадцать километров туда, пятнадцать обратно... Десять рейсов — триста километров.

Главного инженера удивило, что при таком расстоянии очень быстро оборачивается Жора.

— Вы откуда, Скурин, возите камень? — спросил главный инженер.

Жора подозрительно посмотрел на начальство и неопределенно махнул рукой.

— Оттуда... от станции...

— Пятнадцать километров, говорите?

— Пятнадцать... по спидометру.

— Так у вас же, Скурин, спидометр неисправный.

— Да он только что забарахлил...

— Что же, Скурин, поехали. Я тоже с вами прокачусь.

До карьера было девять километров, а в путевке Жора писал «пятнадцать».

— Завтра сдадите машину, — сказал главный инженер.

Жора растерялся. Поворот получился неожиданно крутым. Он попытался возразить:

— Нельзя же так. У коня четыре ноги, и тот спотыкается.

— Вы, Скурин, не путайте черное с белым, — жестко сказал главный инженер. — Не забывайте: одни спотыкаются, другие ножки подставляют. Сдадите завтра машину.

Слух об этом быстро облетел участок. Относились, правда, к этому случаю по-разному. Одни равнодушно («По заслугам и награда»), другие высказывались осторожно: «Может, главный инженер поторопился с решением?» Тараненко высказался решительно и определенно:

— Правильно. Надо тебе, Жорка, мозги прочистить. Для твоей же пользы.

Жора на это ответил многозначительным:

— Мг-г... да?

А бригадир плотников, ветеран мостопоезда Василий Васильич Демин, пыхая самокруткой, образно заметил:

— Это и есть тот самый мелкозернистый песок, который сразу не разгадаешь...

Два дня Жора не работал. Ходил по поселку вызывающе насмешливый, подчеркнуто беспечный.

— Долго ты намерен праздновать? — поинтересовался Тараненко.

— Вопросы в письменном виде, — дурашливо ответил Жора. — Прием с утра до вечера.

Он ходил от участка к участку, зубоскалил, угощал парней душистыми сигаретами, приносил девчатам цветы. Говорил:

— Мне что, я вольная птица: хочу — лечу, хочу — отдыхаю. — И подмигивал девчатам. — Одним словом, мостострой: хочешь — работай, хочешь — стой!

Вечером Жора приходил в клуб тщательно, до синевы выбритый, в новом, изумительной расцветки костюме — голубое с красным.

Ребята смеялись, похлопывая Жору по плечу, щупали его костюм:

— Красиво, но грубовато...

— Made in Paris... Сделано в Париже. Разбираться надо.

— Ты, Жора, как интурист. Тросточку бы тебе.

— Не тросточку ему, а тросточкой бы ему... по мягкому месту, — раздался голос.

Все обернулись. Дядя Вася, Василий Васильич Демин, пыхая самокруткой, из-под седых, взъерошенных бровей сердито смотрел на Жору.

— Это он только вид показывает, геройство свое напоказ выставляет... А на самом деле ничего подобного, — говорил дядя Вася. — Какое там геройство! Обыкновенное малодушие.

— Вы по... полегче выражайтесь, — угрожающе сверкая белками глаз, сказал Жора.

— Говорю тебе как старший товарищ, — спокойно продолжал Демин. — Ты вот ошибку допустил, большую ошибку, а исправлять не хочешь. Мол, я не я, и вина не моя. Нет, ты прояви геройство в другом — покажи себя в работе. — И неожиданно предложил: — Пойдешь ко мне в бригаду?

Жора мотнул головой.

— Нечего мне делать в вашей бригаде. До лампочки мне ваша бригада. Я не плотник.

— Я тоже не плотником родился.

— Мне машина дорожа топора.

— Машина тоже не уйдет от тебя.

Василий Васильич достал кисет и протянул Жоре.

— Закури-ка вот самосаду. Крепачок. Не выдержишь, поди?

— И не такой курил, — не поднимая глаз, сказал Жора и, рассыпая табак, стал сворачивать цигарку.

Потом кисет пошел по рукам. Парни курили и кашляли, Василий Васильич смеялся.

— Это вам не сигаретки. Так, значит, говоришь, костюм того... «маде ин Париж»? Вспомнил я, ребятки, забавный случай про это самое «маде». После войны мой приятель, инженер, собрался ехать в заграничную командировку и спрашивает у меня: «Чего тебе, Васильич, купить?» Купи, говорю, самый лучший материал на костюм. Хоть раз в жизни похожу в заграничном костюме...

— Ну и что? — нетерпеливо торопил кто-то из парней. — Купил?

— Купил. Привез мой друг материалу на костюм. Замечательного материалу. Там, говорит, этот материал сейчас в моде. Принес я, значит, домой и говорю жене: «Шей костюм из заграничного бостону...» А жена развернула его да как зальется смехом: «Старый лопух, разве ты не видишь на ярлыке, что это наша Кунцевская фабрика?..» Вот какой казус вышел. Побежал я к своему другу и спрашиваю: «Что же ты, эдакий-разэдакий, в Кунцево везешь из-за границы кунцевский материал? Тут я и сам могу купить...» А друг мой в растерянности: не обратил, говорит, внимания на ярлычок, вижу, большой там спрос на этот материал, вот и взял... Вот тебе и «маде ин Париж»!..

Василий Васильич свернул вторую цигарку, прикурил от старой и встал.

— Так ты, Скурин, если что надумаешь, может, прямо ко мне и приходи.

Василий Васильич вышел.

Жора усмехнулся и незлобно сказал:

— Агита-атор. Меня такими штучками не заманишь. Я еще подожду...

— А что ждать-то? Ну, скажи, что?

Мы вернулись с Жорой в нашу комнатку, и мне захотелось вдруг поспорить с ним, доказать ему, что — пусть он не думает — есть и у меня свое мнение. Жора смотрел на меня насмешливо, снисходительно и явно не собирался вступать в дискуссию. Но и я не думал отступать.

— Считаешь себя лучше других, да?

— Чего? — Последнее, видно, задело его.

— Ничего! Строишь из себя... Сильва сказала, что на комсомольском собрании будут разбирать тебя.

— Ну, и пусть. Подумаешь! Разберут и соберут. А я на принцип пойду...

— Думаешь, у тебя только принципы?

Жора искоса, через плечо, глянул на меня, помолчал, придумывая, наверно, как бы похлестче и позлее ответить, но ничего не придумал и вздохнул.

— Пошел ты к черту! Как будто я без тебя не знаю, что мне делать... Да! — Он о чем-то вспомнил и оживился, достал из-под полы бутылку «Столичной» и поставил на стол. Потирая руки, он нагловато, насмешливо посмотрел на меня и сказал: — Вот теперь поговорим. Разговор серьезный, без пол-литра тут не обойдешься... Да! — Он еще что-то вспомнил. Он взял со стола графин, выплеснул из него воду за окно, открыл бутылку и слил водку в графин. А бутылку поставил за тумбочку.

— Теперь комар носа не подточит... Послушай, Генка, ты на глазах стал портиться. Воняешь, как тухлая рыба. Ты ж еще сопляк зеленый, а туда же, с поучениями! Не надо.

— Ладно, — сказал я угрожающе, — хотел как с добрым поговорить, а ты... Эх, ты!

Меня захлестнуло чувство бессилия и обиды. Я понял, что при всей своей правоте не могу убедительно, твердо выразить свое мнение. Но ведь нужно же, нужно сейчас же, немедленно все это высказать! Нет, я вовсе не собирался поучать его, не в этом дело; я хотел, чтобы он понял меня и относился ко мне серьезно, как человек к человеку.

— Вообще-то ты гад, Жорка, — сказал я как можно спокойнее.

Он усмехнулся чуть, одними губами.

— Еще что?

— Все, — выдохнул я. — Люди спины гнут, а ты... Гад!

Я думал, что он вскочит, будет размахивать руками, кричать, налетит на меня с кулаками. Ничего подобного. Он остался сидеть, как сидел, положив руки со сжатыми кулаками на стол. И лицо у него было спокойное. Мои слова, как пули неопытного стрелка, прошли мимо цели. И я замолчал, не зная, как продолжать и стоит ли вообще продолжать начатый разговор. Жора взял со стола граненый стакан и покрутил его между ладонями.

— Ну, что, может, освежимся?.. А потом и поговорим.

Я не успел ему ответить. Он не успел что-либо предпринять. В комнату вошли Сильва и двое незнакомых парней. Парни были в добротных пиджаках, при галстуках и держались в меру солидно и в меру свободно. Они весело поздоровались с нами за руки, как со старыми приятелями. Сильва пошутила:

— Это у нас «люкс». Вообще у нас, товарищ корреспондент, с жильем решено неплохо.

— А как с питанием?

— И с питанием ничего... Как, мальчики, ничего? — спросила Сильва.

— Ничего... — охотно подтвердил Жора.

— Ничего... — сказал я.

Один из парней, тот, которого Сильва называла корреспондентом, подмигнул мне хитровато, понимающе.

— Недостатки замазываете?

— Да нет, правда, чего же замазывать, — сказал я. — Конечно, фруктов и всяких там десертов нет. А вообще неплохо...

— Ну, вот так и живем, — как бы обобщила наш разговор Сильва.

Жора стоял спиной к столу в какой-то неестественной, напряженной позе и следил за каждым их движением. Я думал об одном: поскорее бы они ушли! А они не уходили. Им нужно было еще выяснить наше настроение, наш моральный дух, их интересовали наши интересы, наше отношение к окружающей действительности... Все-таки они собрались наконец уходить. Но тут произошло такое, что я содрогаюсь при одном только воспоминании об этом. Перед тем, как уйти, Сильва подошла к столу, открыла графин и налила в стакан... водки. Нет, она-то, конечно, думала, что это вода. Я хотел что-нибудь сказать, все равно что, лишь бы помешать ей выпить, но слова у меня застряли в горле. А Жора стоял в той же позе, только еще в более неестественной и напряженной, чем прежде, и с ужасом смотрел на Сильву. Секунды тянулись томительно и долго. Знаете, как в кино, когда хотят какой-нибудь кадр показать замедленно! Сильва подняла стакан, и я заметил, что маникюр на ее пальцах почти сошел и ногти были в синевато-розовых крапинках. И еще я заметил, что водки она налила меньше полстакана. Это уже лучше, чем если бы она налила полный стакан. Вообще-то утешение слабое. Какая разница, сколько. Сейчас все станет ясно... Да еще эти, как с неба свалившиеся, корреспонденты! Распишут на все сто и разбираться не станут. Я пожалел, что нет дома Виктора, при нем бы Жора не посмел проделывать такие «манипуляции» с водкой. Интересно, а как бы сейчас, на моем месте, поступил Виктор?..

Сильва наконец пригубила стакан и глотнула водки. Я видел в эту секунду ее глаза с расширенными и как бы застывшими зрачками. Она задохнулась и закашлялась, закрыв ладонью рот. Лицо ее стало красным, испуганным и злым. Мы смотрели на нее, а она смотрела поочередно то на Жору, то на меня. Она все поняла, конечно, но растерялась и не знала, как ей поступить. Все было бы проще, если бы не корреспонденты. Но они тоже смотрели на нее и могли, конечно, догадаться. И тогда Сильва сделала невероятное — подняла стакан и глоток за глотком допила водку. Наверно, больших усилий стоило ей снова не задохнуться. Но она выдержала. Допила. Поставила стакан. И сказала:

— Вот так и живем...

Больше я не смотрел на нее. Не мог. Я не видел, как она выходила. Я слышал только, как стукнула дверь. Все, что произошло спустя минуту, казалось мне нереальным. Когда я поднял глаза, я увидел, что Жора сидит около стола на табуретке и улыбается. И улыбка его тоже показалась мне нереальной, как бы отделенной от его лица и глаз... Мне захотелось вдруг подойти и ударить по этому лицу. Или сделать еще что-нибудь более отчаянное. Во мне все кипело, бушевало. Я шагнул к столу и взял графин. Жора пристально, настороженно следил за каждым моим движением.

— Ты что? — сказал он.

Я молча пошел к раскрытому окну.

— Ты что! — крикнул Жора и рванулся было ко мне.

Я не сомневался, что он сильнее меня, но в груди моей все клокотало, и я в ту минуту, рухни потолок на голову, не испытал бы никакого страха... Я повернулся и сказал:

— Не подходи! Слышишь?

Я очень тихо произнес эти слова. Так тихо, что даже сам их не услышал, а только почувствовал, что именно эти слова произнес. И Жора не подошел. Он стоял и смотрел, как в моей руке подрагивает графин и тонкая, прозрачная струйка, булькая, вытекает из его горлышка за окно.

Это строки из газеты.

Я читаю, перечитываю и удивляюсь, как все просто выходит: «Широким фронтом... берег одевается в бетон... забита эстакада...». Как будто все шло по маслу: сваи послушно пронзали землю и чин чином становились на свое положенное место, берег одевался в бетон, люди работали рука об руку — и никаких конфликтов, никаких трудностей.

И все-таки скупые газетные строки радовали меня. Я носил газету в кармане и при случае доставал.

— Читали? Тут вот про нас напечатано...

— А ты чему радуешься? О тебе ж тут ни одного слова нет.

Меня это не обижало. Тем более что обо мне все-таки было написано.

— А вот слушайте: «...Гулкие удары дизель-баб несутся с реки...». Это о нас обо всех и обо мне в том числе.

Удары дизель-баб звучали теперь для меня, как песня, как неповторимая музыка. И пусть слушают эту песню и небо, и река, и лес, и все вокруг, что радуется, дышит и живет вместе со мной. Я поднимаюсь по металлическим скобам копра и ору что есть мочи:

Ну, положим, река-то не очень большая. Но разве это имеет значение?

Сегодня я не могу не петь, потому что я работаю, строю, потому что руки мои многое умеют и многому хотят научиться. И еще потому, что рядом много хороших людей... Очень много! «Построим мост — обязательно надо съездить в Москву, — думаю я. — Возьму отпуск и поеду». И еще есть у меня одна думка, о ней пока никто не знает: хочу попросить у Демина горсточку цветочных семян.

И еще одно не дает мне покоя. Вечером, сидя на берегу, я услышал два знакомых голоса. Сильва и Виктор! Это было для меня потрясающим открытием. Ведь ничего между ними, казалось, не было. И вдруг:

— Сильва, выходи за меня замуж... Я не шучу. Я серьезно.

— Чудак, кто же так решает серьезные вопросы?..

— Не знаю, как решаются эти вопросы. Мне их не приходилось решать. Наверно, каждый по-своему решает...

— Боже, какой ты чудак!.. Впервые ведь встретились...

— Впервые?! Мы с тобой каждый день встречаемся. Да еще по нескольку раз в день.

— Так то по работе. Нет, все равно это несерьезно, Витя, и я тебе ничего сейчас не скажу. Ничего! Нельзя так. Не могу я так.

— Когда скажешь?

— Настаиваешь?

— Да.

— Хочешь, через месяц скажу?

— Нет. Завтра.

— Не могу я так, Витя... Ну, хорошо, через полмесяца.

— Завтра.

— Боже мой, какой ты упрямый! Но ведь я могу тебе сказать «нет».

— Дело твое. Значит, завтра?

— Хорошо, я подумаю... До завтра.

И теперь эта мысль не выходит у меня из головы: «Что скажет Сильва?» Я ложусь спать, но сон не приходит. И мысли мои как бы отодвигаются назад, и я, волнуясь, заново переживаю уже прожитый день...

Готовили к подъему второй копер. Установили лебедки. Металлической паутиной протянулись вверх тросы... Они вздрагивали на ветру и звенели, как струны. На земляной насыпи, точно на КП, стоял главный инженер. Ветер раздувал полы его плаща, швырял в глаза колючую пыль.

— Где тормозные... тормозные лебедки где?! — хриплым, рвущимся голосом кричал главный инженер.

— Есть лебедка, — отвечал бригадир монтажников, высокий скуластый парень. — А тросов нет. Не сниму же я с себя ремень.

— Надо будет — снимешь! — сердился инженер. — Воронков!

Я становлюсь рядом. Главный инженер, прикрыв ладонью зажженную спичку, пытается прикурить. Спичка гаснет. Он зажигает еще.

— Воронков, надо распасовать тросы на первом копре... — И вдруг умолкает, внимательно смотрит на меня и с неожиданной мягкостью говорит: — Поздравляю тебя с вступлением в комсомол. Молодец!.. Очень рад за тебя, Воронков.

Мне удивительно и радостно: значит, не такое это маленькое и личное событие, если знают о нем многие, даже по горло занятый главный инженер. И, может быть, правы ребята, утвердившие на собрании начало моей биографии с сегодняшнего дня...

Собрание было коротким. Оно не отличалось от многих других собраний. Председатель стучал карандашом по столу и строго предупреждал:

— Товарищи, порядка не вижу. Говорите по очереди.

Кто-то смеялся.

— Времени не хватит говорить по очереди. Пусть Воронков автобиографию расскажет.

Я волновался.

— Автобиографию?

И вспомнил далекий городок, тихие тенистые улочки, четыре дороги, которые вели на север, запад, юг и восток. По одной пойдешь — счастье найдешь. По другой пойдешь... Я прошел по всем этим дорогам и ничего не нашел. И тогда я оставил тот маленький городок и ушел искать пятую дорогу… дорогу, которая ведет к людям.

— Автобиографию? — повторяю я и рассматриваю свои шершавые, жесткие ладони в неотмываемых пятнах мазута.

Сильва пытается выручить меня:

— Гена, это же просто — расскажи, где родился, когда родился, кто твои родители...

— Я не знаю, где я родился, — глухо говорю я. — Я не знаю, когда я родился и кто мои родители. Я не знаю никакой автобиографии. Вот и все.

И тогда встал Тараненко и сказал:

— Хлопцы, девчата! Геннадия совсем маленького во время войны подобрали солдаты и отправили в детдом. Геннадий правду сказал: не знает он, где и когда родился, не знает отца с матерью... Вот и решайте, как тут быть.

Молчали хлопцы и девчата. Думали. В таком деле нельзя ошибиться.

— Есть предложение, — сказала Сильва. — Раз Генкина биография не имеет начала, считать ее начало с сегодняшнего дня.

— Правильно!

— Голосуем, товарищи. Кто «за»?

Когда двадцать девять рук почти враз взметнулись сверх, я вспомнил найденное когда-то письмо и понял, что ни один из этих двадцати девяти не мог написать такие слова. Или, по крайней мере, не сможет сейчас сказать обо мне такое...

В этот день копер не подняли: бушевал ветер.

В этот вечер я твердо решил: в ближайший выходной день поехать в Синеозерск и разыскать Риту. Зачем? Я еще и сам не знаю. Но я обязательно должен встретить Риту.

По радио исполняли заявку сахалинских рыбаков — первый концерт Чайковского... Тараненко писал матери письмо: «В первых строках сообщаю... Живу, как на курорте...». Жора собирается на танцы. Он вытащил свой красно-голубой пиджак, повертел его, хмыкнул и повесил рядом с комбинезоном.

— До лампочки мне это барахло, — сказал Жора и ушел в вельветовой куртке.

Порывами дул ветер. Тонкие щитовые стены общежития жалобно поскрипывали. «А теперь прослушайте прогноз на завтра, — каким-то деревянным голосом сказал диктор. — На юге Западной Сибири ожидается ясная, малооблачная погода. Ветер: пять-шесть метров в секунду. Температура...»

Я подумал: «Завтра погода изменится, и мы обязательно поднимем копер».

— Это здорово, старики, — сказал Тараненко. — Вчера нас было двадцать девять комсомольцев, сегодня нас тридцать.

...Это сегодня. А завтра!.. Завтра Сильва должна сказать Виктору «да» или «нет». Я вспоминаю веселую детскую игру: «да» и «нет» не говорите, черное с белым не берите, — и мне становится смешно и весело. Не могу представить Виктора и Сильву мужем и женой.

Завтра проступок Жоры Скурина будут разбирать комсомольцы. Жора ходит в эти дни притихший. Думает. Пусть подумает. Полезно.

Завтра я снова буду подниматься на двадцатиметровую высоту, распутывать «паутину» металлических тросов, завтра, как вчера и сегодня, я буду делать самое важное на земле дело — строить.