Председатель Редакционного совета

Борис Кагарлицкий

ДОКЛАД

8. Пенсионная система в России: Тупики бюрократических реформ и перспективы преобразования. Аналитический доклад ИГСО.

ВВЕДЕНИЕ

В 2002 году в России была проведена пенсионная реформа. Она была начата без санации Пенсионного фонда (ПФ), без аудиторской проверки. Уже 2008 году стало понятно, что она провалилась. Однако Правительство затевало новые и новые этапы реформы. Сейчас оно покушается на права граждан. Предложения Министерства Финансов, других правительственных ведомств и экспертов включают в себя повышение пенсионного возраста, отмену досрочного выхода на пенсию для представителей ряда профессий, отмену пенсий для работающих пенсионеров, зарабатывающих более 83 тысяч рублей в месяц, замораживание накопительной части пенсии и отказ от неё в ближайшем будущем и так далее. Фактически речь идёт о судорожных попытках любым способом заткнуть бреши, образовавшиеся в Пенсионном фонде. Расплачиваться за эти меры, являющиеся попыткой правительства справиться с последствиями своих собственных грубейших ошибок, как всегда, должно население.

Всё это вновь ставит вопрос о пенсионной реформе, которая должна быть проведена в интересах общества, обеспечив работоспособность ПФ и сохранение прав граждан. Чиновники уверяют, что выбора нет. Но это не так: прогрессивную и устойчивую пенсионную систему можно создать. Провал пенсионной реформы 2002 года должен быть не поводом для проведения «в пожарном порядке» новых бессистемных и антигуманных мер, обречённых на такой же провал в самом ближайшем будущем, а отправным пунктом серьёзной дискуссии, направленной на эффективную реорганизацию пенсионной системы в интересах граждан, стимулирующую развитие отечественной экономики.

Старые ошибки: перманентная реформа с 2002 года

В 2002 году в России стартовала пенсионная реформа. Официально она ставила во главу угла обеспечение финансовой сбалансированности ПФ на длительное время. К тому времени в России отмечалось ухудшение демографической ситуации. Соотношение пенсионеров к количеству работающих граждан России ежегодно ухудшалось за счёт возрастания доли граждан старших возрастов. Доля трудоспособных россиян, напротив, сокращалась. Такое положение дел оказалось результатом соединения долгосрочных тенденций демографического спада, начавшихся ещё в СССР, с последствиями неолиберальных реформ 1990-х годов, сломавших советскую модель экономики и резко снизивших уровень жизни. Результатом был спад рождаемости, дополненный резким ростом смертности мужчин трудоспособного возраста.

Однако уже в 1999 году в России начался новый экономический подъём, и реформа пенсионной системы должна была быть с ним долговременно увязана. Без этого было бы невозможно сформировать новую модель, в которой предусматривались как страховая, так и накопительная части пенсии. Основа её была представлена в Федеральном законе от 17 декабря 2001 г. N 173-ФЗ «О трудовых пенсиях в Российской Федерации» (статья 5, п.2)1. Впоследствии целый ряд аспектов реформы корректировались дополнительными решениями и актами.

Формирование накопительной пенсии, однако, предусматривалось не для всех возрастов, а только для граждан 1967 года рождения и младше. По действующим на данный момент правилам, будущая пенсия россиянина, родившегося после 1967 года, складывается из трёх составляющих: суммы страховой части пенсии, накопленной к моменту выхода, поделённой на 228 месяцев, или 19 лет (ожидаемый период выплат пенсий по старости), фиксированной базовой страховой части, а также накопительной части на момент выхода на пенсию, поделённой на 228 месяцев.

Цели и задачи реформы не были сколько-нибудь последовательно и внятно разъяснены населению. В результате россияне отнеслись к реформе с недоверием. Показателем этого недоверия стало появление подавляющего большинства так называемых «молчунов» — граждан, так и не сделавших, в соответствии с новыми правилами, выбор в пользу какого-либо конкретного фонда, куда должны были бы поступать их пенсионные накопления. В стране развернулась «бумажная забастовка». Большинство граждан не откликнулось на письменные обращения Пенсионного фонда РФ и так и не выбрало способ размещения накопительной составной пенсии. Они не понимали сложных формул реформаторов, не представляли, как те могут работать, боялись риска финансового инвестирования (присвоения их денег) и были убеждены, что будет лучше, если государство продолжит за всё отвечать и далее.

Серьёзной проблемой реформы был отказ от санации ПФ. Правительство предполагало, что накопившиеся финансовые проблемы Фонда будут решены за счёт будущих пенсионеров в течение длительного времени. Реформа не задумывалась как быстрое качественное обновление, способное снять все старые проблемы пенсионной системы. Однако до 2008 года рост экономики долго маскировал неудовлетворительный характер реформы.

Осложняющим для реформы фактором была потребительская инфляция. Хотя экономика в 2002–2008 годах уверенно росла, происходило снижение покупательной способности рубля. Трудящиеся видели, что только постоянный рост цены их рабочей силы на рынке труду позволял увеличивать уровень потребления. Это приводило к высокой текучести кадров, а также способствовало сохранению серых схем оплаты труда. Граждане готовы были смириться с отказом работодателя от выплаты налогов и средств в пенсионные фонды в обмен на повышение наличной зарплаты, выдаваемой «в конверте» или по различным «серым» схемам. В результате недополучение средств ПФ стало хроническим. Подобная ситуация стала возможной именно потому, что значительная часть наёмных работников не верила в возможность получения «нормальной пенсии» в России. Они предпочитали получить наличными то, что должно было уходить на непонятные схемы ПФ. Таким образом реформа не только не стала способом разрешить финансовые проблемы пенсионной системы, но на первых порах даже усугубила их.

Однако по мере того как доверие к рублю возрастало, появился интерес к накопительной части пенсии. Это не снимало беспокойства граждан по поводу роста потребительских цен даже на фоне укрепления рубля к американской валюте. Обществом ощущалось, что ни один из денежных знаков не гарантирует им сохранности и ценности накопительной части пенсии. В 2008–2009 годах произошло падение на фондовом рынке, что объективно поставило вопрос о правильности и ошибочности вложения в них пенсионных накоплений. Само по себе колебание фондовых рынков является нормальным явлением в условиях капиталистической рыночной экономики. Подобные факторы власти должны были бы учесть при старте реформы, но они не учли их. Чиновники позаботились о превращении пенсионных накоплений в капитал, но не сделали тех, кто создал эти деньги, заинтересованными в управлении, не создали сколько-нибудь открытых и прозрачных схем доступа людей к контролю за собственными накоплениями.

Провал реформы стал очевиден в тот самый период, когда в российском обществе сформировались слои работников потенциально заинтересованные в накопительном формате пенсии. Это представители интеллектуально весомых профессий, квалифицированные рабочие, средний управленческий персонал, увлечённые своей работой и не стремящиеся к раннему выходу на пенсию люди. Их интересы не были учтены, их не собираются учитывать и на современном этапе реформы.

Пенсионная реформа представлялась обществу как способ избавить людей от необходимости отчислять средства ради других. Каждый гражданин должен был отныне накопить на собственную пенсию.

На первых порах правительство делало вид, будто проблемы не существует, а позднее сами же стали ссылаться нас низкую доходность накопительной части пенсии как основание для её отмены. Задним числом, когда обесценивание рубля уже стало очевидным, правительство предложило заменить рублёвый эквивалент некими баллами, конкретное наполнение и обеспечение которых остаётся категорически непонятным не только населению, но и значительной части экспертов.

Реформаторы также проигнорировали общеизвестную нестабильность экономического роста — его прерывистый характер. После периода подъёма наступил кризис мировой экономики, что с 2008 года привело к падению курса ценных бумаг, двум девальвация рубля (2008–2009 годы и 2014–2015 годы) и падению цен на нефть в 2015 году. Эти события окончательно выявили слабость и уязвимость российской пенсионной системы. Обнаружилось так же, что ПФ не имеет собственной рентной базы и всё время нуждается в государственных субсидиях. Это ставится в вину трудящимся и пенсионерам, которые якобы стремятся «паразитировать» на нефтяных доходах правительства. Между тем именно правительство должно было решить вопрос о создании рентной базы для пенсионных накоплений, независимой от нефтяных доходов.

Потому совершенно не случайно, что в 2008 году потребовался новый этап реформы — её коррекция. Для населения новая «пенсионная формула» оказалась полной загадкой. Пресса сообщала: «Новоиспечённые российские пенсионеры жалуются, что не могут узнать размер своей пенсии до того, как начинают её получать, а Пенсионный фонд требует дополнительные документы»3. При этом, однако, сам ПФ не может раскрыть всех расчётов.

Единый социальный налог был заменён на страховой платёж в 34 % для зарплаты до 415 000 рублей в год (463 000 рублей — 2011 год, 512 000 рублей — 2012 год). Правительство назвало это повышением независимости пенсионной системы, поскольку 26 % из общей суммы страховых платежей должно было напрямую идти в Пенсионный фонд, минуя федеральный бюджет. Ранее же единый социальный налог (отменён в 2010 году) составляла 26 %. Страховой платёж не удержался на 34 %, и затем сполз до 30 %4. Слишком большим оказалось возмущение работодателей. Формально же это повышение должно было приблизить пенсию к 40 % заработной платы, что установлено рекомендациями Международной организации труда5.

Это пенсионную реформу спасти не могло. Накопительная и страховая — только две этих части были оставлены. Было устранено разделение на базовую и страховую части. Новый вариант предполагал распределение пенсионных платежей по новой схеме. 6 % из общей суммы в 26 % должны были идти на накопительные персонифицированные лицевые счета. На страховую часть пенсии начислялись остальные 20 %. Лишь половина из них подлежала персонифицированному учёту. Другая часть шла на «солидарный компонент финансовой системы пенсионного обеспечения». Он включал выплаты нынешним пенсионерам, иные социальные расходы (включая досрочные пенсии)6.

Не успели граждане разобраться в тонкостях изменений, как чиновники сделали новый резкий поворот. Они объявили о необходимости отмены обязательной накопительной части пенсии, повышении пенсионного возраста и других неприятных для граждан мерах. Разворот реформы имеет ту же причину, что и её начало в 2002 году — нехватку средств. Как и в других случаях, россиянам доказывают, что иного способа сбалансировать Пенсионный фонд не существует. Между тем, подобные заявления означают, что более десяти лет реформы были бездарно потраченным временем.

Когда пенсионная реформа вводилась, обществу объясняли, что другого пути нет. Авторы реформы утверждали: не существует иной возможности обеспечить благосостояние пожилых людей, а главное, что Пенсионный фонд просто не удастся поддерживать в равновесии, если система не будет изменена соответствующим образом. Через десять лет те же ведомства, а зачастую и те же самые люди, которые с яростным напором доказывали россиянам необходимость введения накопительной пенсии, с не меньшей убеждённостью стали выступать за её отмену.

Никто при этом не собирается ни объясняться, ни извиняться. Считается, что общество забыло все споры и всю критику пенсионной реформы. Прогноз скептиков оправдался: вводившаяся более десяти лет система неминуемо должна была прийти к кризису, и этот кризис наступил. Сказались несбалансированность системы, наличие в ней нестыковок и противоречий. Но как часто бывает в нашей стране, во имя исправления старых ошибок, собираются совершить ошибки новые — не менее серьёзные.

Министерство труда и социальной защиты России и продвигающие ту же идею депутаты Государственной Думы предлагают заморозить пенсионные накопления граждан, используя их для затыкания дыр, возникших в бюджете Пенсионного Фонда России.

Чиновники годами поощряли граждан России вкладывать средства в накопительные фонды. А затем, даже не получив формального согласия от миллионов людей, зачисленных в «молчуны», сами разместили на рынке их пенсионные средства. Теперь таким же точно образом, никого не спрашивая, ни о чём с людьми не договариваясь и ничем их потери не компенсируя, предлагается эти накопления использовать для компенсации дефицита Пенсионного Фонда РФ. По сути дела государственная бюрократия в очередной раз пытается заставить население расплачиваться за свои ошибки, одновременно подрывая доверие к пенсионной системе как таковой. Причём расплачиваться в самом буквальном смысле, своими пенсионными деньгами.

Существенно важно в данном случае, что подрыв доверия к пенсионной системе затронет не только тех, кто утратит надежду на использование в будущем своих пенсионных накоплений. Общий фон недоверия к государству и ощущение ненадёжности, враждебности по отношению к пенсионной системе как таковой способствует тому, что граждане предпочитают получить «живые деньги» сегодня за счёт уклонения (вместе с работодателями) от налоговых и пенсионных выплат. Возникает порочный круг: ненадёжность пенсионной системы снижает поступления в ПФ, что в свою очередь усугубляет ненадёжность пенсионной системы и объективно подтверждает опасения граждан.

Согласно планам правительства, на покрытие дефицита Пенсионного фонда в 2013-15 годах выделено около 3 триллиона рублей7. В сложившейся ситуации нет оснований считать, будто дефицит ПФ будет ликвидирован за счёт предлагаемых министрами мер. Напротив, в долгосрочной перспективе он будет возрастать. Ни к какому повышению пенсий или долговременной устойчивости работы ПФ эти меры не приведут, как и повышение пенсионного возраста до 63 лет8. Даже если предположить, что в краткосрочной перспективе они обеспечат некоторую экономию средств, этого будет явно недостаточно, чтобы закрыть образовавшиеся дыры в ПФ, а в долгосрочной перспективе потеря доверия населения обернётся потерями, полный масштаб которых даже трудно предсказать.

Показательно, что уже на данном этапе объяснения и обещания правительства на вызывают в обществе доверия и одобрения. Большинство россиян — 72 %, опрошенных ВЦИОМ весной 2015 года — высказались за сохранение накопительной системы пенсий9. Это указывает не столько на одобрение людьми достоинств существующей с 2002 года системы, сколько на уверенность в том, что после очередных преобразований ситуация станет только хуже. Фактически недоверие к правительственным реформаторам является своеобразным национальным консенсусом. И не учитывая этого, правительство рискует нарваться на очень серьёзные проблемы, причём не только экономические, но и политические.

Если мы хотим прекратить систематическое повторение одного и того же цикла, когда непродуманные и ошибочные решения, приводя к плачевным последствиям, корректируются новой порцией таких же непродуманных и контрпродуктивных мер, нам необходимо серьёзно и критически проанализировать накопленный отечественный и международный опыт, использовав его для проработки стратегии, реально ориентированной на интересы большинства населения и на задачи развития экономики.

Российская пенсионная система в контексте мирового опыта

Любая реформа, затрагивающая материальное благополучие и, следовательно, жизни множества людей, нуждается в детальной и тщательной проработке. Не менее важным, чем логическая стройность доводов, является эмпирический анализ (особенно актуальным это требование становится для неолиберальных, дерегуляционных мер, которые за последние 40 лет раз за разом приводили к результатам, сильно отличным от декларируемых).

Нет сомнений, что это дважды верно относительно пенсионного обеспечения в России, где, согласно данным Росстата10, на 2013-й год 65, 3 % денежных доходов населения приходились на оплату труда, а 18, 6 % составляли социальные выплаты. Более того, данная динамика изменения структуры доходов является трендом — если в последние годы доля доходов от собственности и предпринимательской деятельности колеблется в районе 15 % и ниже, то ещё в 2005-м она превышала 20 %. Сокращающаяся доля относительно независимых от государства источников к существованию говорит о том, что эффективное управление пенсионной системой это не только вопрос престижа и успешных отчётных показателей, но вопрос социально-политической стабильности, сохранения и развития одного из столпов социального государства современного типа.

Среди факторов, представляющих дополнительные вызовы для системы пенсионного обеспечения, можно назвать стабильное сокращение количества занятых в экономике на одного пенсионера (показатель сократился с 2, 21 в 1991-м году до 1, 66 в 2013-м), недостаточную величину коэффициента замещения утраченного заработка (33, 3 % по итогам 2013-го, в то время как планируемая ратификация Конвенции МОТ № 102 требует не менее 40 %, а почти все страны ОЭСД с обязательной накопительной системой планируют уровень в 60 %), рост дефицита Пенсионного Фонда (более 620 миллиардов в текущем году). Разумеется, крайне важны и абсолютные показатели — так, по итогам 2011-го года количество пенсионеров впервые в истории России превысило 40 млн человек11.

Все упомянутые факторы, а также острая общественная дискуссия касательно судьбы пенсионной системы, развернувшаяся в последнее время, требуют обращения к мировому опыту деятельности в данном направлении.

Первым шагом здесь является классификация существующих пенсионных систем по видам. В профильной литературе часто можно встретить двоякое деление данных систем на, условно, «систему Бисмарка» и «систему Бевериджа». Первая система представляет опору на солидарную, коллективистскую модель выплат пенсионерам за счёт непосредственно работающих, в то время как вторая сочетает в себе обязательный государственный, добровольно-обязательный профессиональный и дополнительный частный элементы. Учитывая рассматриваемый уровень абстракции, ясно, что действительное разнообразие возможных вариантов и конфигураций намного больше. В связи с этим представляется разумным воспользоваться комбинированной классификацией, применяемой в тематических докладах ОЭСР12.

Согласно этому подходу, пенсионные системы включают в себя три уровня:

1. Распределительный. Обязательный государственный компонент системы, направленный на то, чтобы обеспечить пенсионерам некий минимально приемлемый уровень жизни, избежать бедности.

2. Псевдобязательный, накопительный. Основной задачей этого уровня является достижение целевых показателей уровня жизни пенсионеров в сравнении с уровнем доходов в трудоспособном возрасте.

3. Добровольный, накопительный. Последний, индивидуальный уровень обеспечения, при котором сбор средств, управление ими и выплаты осуществляются частными организациями.

Учитывая большое разнообразие частных программ третьего уровня, целесообразно, следуя за экспертами ОЭСР, остановиться на обязательных и кавазиобязательных программах.

Далее, первый, распределительный уровень распадается на три вида пенсионных планов:

1. Таргетированные. Подобные планы обеспечения предоставляют повышенные выплаты пенсионерам с более низким достатком и сокращают долю выплат наиболее обеспеченным. В качестве критерия обеспеченности рассматривается как доход из других источников, так и различные активы в собственности.

2. Базовые. В таких планах либо все пенсионеры получают одинаковые выплаты, либо же величина выплат зависит лишь от общего трудового стажа, а не от получаемых заработков.

3. Минимальные. Принципиально схожие с таргетированными планами, только при определении величины выплат не принимается в рассмотрение дополнительный доход от сбережений и прочих источников.

Аналогично первому уровню, второй также содержит несколько разновидностей:

1. Фиксированные выплаты. В данной схеме величина пенсии зависит от индивидуального уровня заработка и от числа лет, в течение которых проводились отчисления.

2. Схемы с очками (points). В зависимости от величины заработка, будущие пенсионеры получают на свой счёт определённые пенсионные очки, которые к моменту выхода на пенсию конвертируются (путём умножения общей суммы на рассчитываемое значение каждого очка) в обычные выплат. 12

3. Фиксированные взносы. Пенсионные выплаты формируются как из суммы накопленных взносов, так и из их инвестиционных доходов, в виду чего итоговый размер выплат очевидно колеблется.

4. Условные фиксированные взносы. Определённая модификация системы фиксированных взносов, только здесь осуществляемые взносы записываются на условных счетах и на них начисляется процент, определённым образом связанный с ростом заработка. Во время выхода на пенсию данный «условный капитал» конвертируется в деньги по особой формуле, включающей в себя среднюю продолжительность жизни. Таким образом, при данной системе выплаты автоматически подстраиваются под увеличение срока жизни и, следовательно, периода дожития.

Пенсионная система России (по крайней мере, до заморозки накоплений) определяется как комбинация модели условных фиксированных взносов и Базового плана (частное пенсионное накопление опирается на фиксированные взносы). Из стран ОЭСР лишь 4 государства придерживаются УФЗ — Польша, Швеция, Норвегия и Италия, при этом первые 3 сочетают данную систему с Минимальным пенсионным планом, а Италия — с Таргетированным.

Впрочем, подобные аналогии следует проводить достаточно осторожно, ведь по многим пунктам сопоставление едва ли возможно. В частности, зарплатоёмкость ВВП, определяющая в т. ч. потенциальную базу для пенсионных отчислений, в России претерпела заметное падение после рекордного показателя 40 % в 2009-м году, в то время как в ЕС и США этот показатель более стабилен и в последние годы колеблется в районе 65 %.

Значительно разнится и развитие финансовых институтов, в том числе информированность населения о всевозможных пенсионных планах — а значит, и их популярность. Так, в США, Канаде и Великобритании частные системы компенсируют более 30 % средней зарплаты, в то время как средняя месячная сумма выплат НПФ в России в 2013 году составляла лишь немногим больше 7 %13. Не говоря уже о том, что общее число участников негосударственных пенсионных программ в России равно почти 8 % трудоспособного населения (в США — более 20 %, не считая уже получающих пенсии).

Один из важнейших показателей способности пенсионной системы удовлетворить материальные запросы получателей это коэффициент замещения, рассчитываемый как отношение размера пенсионных выплат к среднему заработку по стране (иногда этот показатель исчисляется по отношению к сумме зарплаты на момент выхода на пенсию).

В среднем, для стран ОЭСР этот показатель 54 % для обязательной части и 67.9 %, если рассматривать ещё и добровольную (там, где она есть). Более того, иногда присутствует ярко выраженная любопытная обратная зависимость по отношению к получаемому доходу. Так, в Дании для человека, получавшего лишь половину среднего заработка, пенсия будет составлять 120.7 % его прошлого дохода, а если он получал заработка в 1.5 раз выше среднего, то пенсия покроет лишь 64.4 %. Помимо Дании, превышение пенсии над получаемым доходом наблюдается, например, в Израиле и Аргентине.

Пример Дании примечателен ещё и потому, что эта страна уже несколько лет лидирует в рейтинге пенсионных систем Melbourne Mercer Global Pension Index14, составляемом австралийским Центром Финансовых Исследований на основе многофакторного анализа. Более того, Дания это единственная страна, получившая высшую (А) отметку в общем списке, ближайшими конкурентами здесь выступают Австралия и Голландия.

Следует отметить, что в России сама концепция коэффициента замещения иногда подвергается критике из-за необходимости согласования индексации пенсий с общей индексацией зарплат, т. к. при опережающей индексации значение показателя может и упасть, хотя фактическая покупательная способность выплат возрастёт. Взамен предлагается рассматривать отношение средней пенсии к прожиточному минимуму, который должен превысить 200 % к 2018 году (сейчас он около 180 %). Однако такое измерение тоже не лишено скрытых проблем — известно, что рост цен на продукты питания и прочие неэластичные товарные группы оказывается куда выше совокупного индекса инфляции, применяемого при расчёте новой величины выплат.

Конечно, специфические проблемы усиливаются и величиной страхованных пенсионных резервов. Так, на конец 2013-го года общая сумма резервов в России колебалась в районе 800 млрд рублей, в то время как в странах типа Японии или США аналогичный показатель составляет триллионы долларов, а, например, в Швеции и Корее подобные активы ещё в 2010-м году составляли заметно более 20 % ВВП15.

Впрочем, можно отметить и несколько общих моментов, среди которых важнейшим будет рост влияния обязательных частных (mandatory private) систем. Достаточно сказать, что в ОЭСД средний коэффициент замещения государственных планов составляет 41 %, в то время как в сумма с обязательными частными системами это уже 54 % (в уже упоминавшейся Дании частный обязательный коэффициент вообще выше государственного на 17 % для среднего заработка, а в Исландии — на 60 %).

Увеличивается стоимость активов, которыми распоряжаются пенсионные фонды. Так, в России с 2008-го года объём всех пенсионных фондов увеличился на 42 %, достигнув 3,1 трлн рублей. Стабильная позитивная динамика видна и в большинстве других государств, в частности, за последнее десятилетие пенсионные активы в Голландии выросли со 102,6 % ВВП в 2001-м до 160,2 % ВВП в 2012-м, в Исландии — с 84 % до 141 %.

Наконец, высказываются и общие опасения. Множество экспертов говорит о том, что существующие системы хороши в среднесрочной перспективе, но при долгосрочном планировании надо понимать, что положение будущих пенсионеров в сравнении с нынешними будет неизбежно ухудшаться. На этом фоне звучат мнения о том, что пенсионным фондам следует обратить большее внимание на инфраструктурные проекты, позволяющие извлекать «автоматически» индексируемую прибыль. Ещё в 2011 году ряд крупных австралийских (AustralianSuper, UniSuper), канадских (OMERS, ОТТР) и датских (Pension Danmanrk) фондов имели сравнительно высокие (до 22 %) доли инвестиций в инфраструктурные проекты. Впрочем, надо признать, что на данный момент весь потенциал подобных капиталовложений крайне далёк от реализации.

Явление, получившее куда большее внимание, это возможность пенсионных накоплений положительно влиять на всю национальную экономику (особенно при условии слабой развитости финансового сектора) — тут самой частой ссылкой является пример Чили, показывающий явную взаимосвязь между ростом активов пенсионных фондов и капитализации рынка ценных бумаг (в процентах к ВВП).

Следующим общим моментом выступает актуальность реформирования пенсионных систем. Действительно, за последние 5–6 лет большинство стран прибегало как к одиночным реформам (вроде повышения пенсионного возраста), так и к комплексным изменениям, направленным на изменение показателей покрытия, соответствия целям (adequacy), финансовой стабильности, трудовых стимулов, административной эффективности, диверсификации и прочих.

По итогам этих преобразований, в подавляющем большинстве стран сокращался валовый коэффициент замещения, при этом его падение для наиболее обеспеченных категорий населения было ярче выражено (хотя есть и единичные примеры обратной тенденции, например, Швеция).

Излишне говорить, что спор о роли и будущих перспективах пенсионной системы ведётся и в России. Как и везде, в ход идут различные аргументы. Например, указывается на низкую эффективность использования пенсионных накоплений — в частности, начиная с 2004-го года, их доходность в ВЭБе была выше инфляции лишь по итогам 4-х лет (2005, 2009, 2012 и 2013 годы). Более того, за 2014 год ни одна из управляющих компаний не показала доходность, превышающую 11,4 % инфляции. При этом на пенсионных вложениях не лежит никакого «рыночного проклятья» — рэнкинги крупных НПФ показывают16, что многим из них получается удерживать доходность выше инфляции, тем более если ориентироваться на долгосрочную картину, а не показатели отдельных кризисных периодов.

Подобные опасения высказываются, конечно, везде. Например, на основе данных восьми стран ОЭСД было произведено эконометрическое моделирование, показавшее, что если разбить инвестиционный портфель поровну между государственными облигациями и участием в акционерном капитале, показатели доходности в ближайшие 40 лет большую часть времени будут достаточно высокими. Впрочем, низкая и даже отрицательная доходность во времена экономических кризисов имеет место во всём мире и не является специфически российским бедствием.

Неоднозначным можно назвать и стремление сократить роль государства в пенсионной системе. Так или иначе, доходность пенсионных фондов зависит от общего состояния экономики, определяемой в конечном итоге качеством и эффективностью комплексной государственной политики. Если происходит экономический спад, то снижается и доходность, что заставляет фонды либо смириться с потерей накоплений, либо искать более прибыльные (но и рискованные) источники вложений. Остаётся, конечно, вариант инвестирования в зарубежные рынки, но тогда создаётся болезненная ситуация зависимости отечественных пенсионеров от внешних сил, что не самым благоприятным образом сказывается на укреплении национального суверенитета.

Обзор дискуссии

Конференция открылась с краткого вступительного тезиса заведующего кафедрой политэкономии Руслана Дзарасова, который констатировал кризис неолиберальных экономических моделей. Кроме того, он указал на исчерпанность того типа развития, который доминировал в России на протяжении прошедших трёх десятилетий. Фактически применительно к России речь идёт об идеологии, обосновывающей зависимое развитие, причём эту идеологию насаждают не только извне, но и изнутри страны, сами лидеры экономического блока правительства. В такой ситуации поиск альтернативы неолиберализму является важнейшим условием поступательного развития государства.

Взявший затем слово глава Института глобализации и социальных движений (ИГСО) Борис Кагарлицкий поделился своим прогнозом относительно дальнейшей судьбы экономики, построенной «на стремлении к занижению зарплаты, убивающей спрос и рынки», которая «блокирует внутреннее развитие». В этой ситуации, по его мнению, возникает кризис модели «дешёвого труда», институты государства, общества и производства деградируют, поскольку на протяжении многих лет их подрывал неолиберализм.

«Ситуация будет меняться, потому что наверху исчерпали набор привычных решений, — уверен Кагарлицкий. — Они понимают, что кризис порождён их же решениями. Но новых идей, которые противоречили бы сути их политической культуры и образу мысли, они выработать не могут. Возникает тупик культурный, идеологический и даже психологический. В условиях распада системы люди, обладающие идеями, предложениями и стратегиями, получают возможность прорваться в ту сферу, где принимаются решения. Но этот процесс не будет быстрым и безболезненным.

Мы действительно подошли к границе экономики дешёвого труда, экономики, которая построена на постоянном стремлении снизить зарплату, что в свою очередь убивает спрос и внутренние рынки, где производятся товары Система, для которой приоритетны внешние рынки, а не внутренние, мешает развитию самой себя. Это не просто деградация последних, это больше, чем просто экономический кризис. Нынешний кризис — это упадок политических институтов государства. На протяжении 20 лет, когда мы жили в условиях неолиберализма, мы подорвали механизмы воспроизводства общества и государства. Если это не прекратится, в будущем нам грозит распад общества как такового. Мы видим это на Ближнем Востоке, в Сирии и Ираке. Это не просто войны и интервенции. Разрушаются социальные структуры и механизма воспроизводства общества. То же происходит на Украине. К нам этот процесс приближается, и не потому, что нам его навязывает кто-то извне, а потому что мы сами поддерживаем такое развитие событий. Стратегии выхода из кризиса должны быть рассчитаны исходя из того, что он продолжит углубляться. Прежде, чем станет лучше, сделается значительно хуже. Нам придётся решать одновременно вопросы военного характера, реиндустриализации и повышения заработной платы. Прежде сделать всё это одновременно никогда никому не удавалось. Но нельзя думать, что это обязательно не получится. Нужна стратегия радикальных перемен в обществе и других путей нет. Всё будет драматично и сложно. Перед нынешним поколением стоят такие же масштабные и драматические задачи, «какие решали наши деды и прадеды».

В свою очередь Руслан Хасбулатов. заведующий кафедрой мировой экономики, председатель Верховного Совета в 1991–1993 гг., предложил обратить внимание на некоторые аспекты отечественного кризиса:

«Не повторяя того, что уже сказано сегодня и написано в моём двухтомнике «Закат рыночного фундаментализма», хотелось бы напомнить и ещё кое-что. Оставим в стороне все международные события и вернёмся к нашему отечественному кризису, который был большой неожиданностью для правящих кругов, но не для экономистов-профессионалов, которые давным-давно предупреждали, что эта модель устарела и нужна другая, а следование теории и политике либерал-монетаризма ни к чему не приведёт. Президент сказал «да, эта модель устарела», но об этом говорили ещё и в 2008-2009-м году. Хочу вам напомнить, что на той знаменитой «двадцатке» Меркель и президент Франции обвиняли США в том, что они насадили везде этот Вашингтонский консенсус, что привело к кризису. Саркози тогда сказал «надо что-то делать с капитализмом». Теоретическая мысль была в растерянности.

Мне кажется, наиболее последовательные решения тогда принимал американский президент Джордж Буш. У нас его обычно так изображают недалёким человеком в ковбойской шляпе, хотя он встал на курс национализации. Фактически национализированы были все инвестиционные банки и некоторые корпорации. Мне кажется, если бы на его месте был Обама, вряд ли он бы мог пойти на такие шаги, а про Буша думали, что если он, такой либерталист, решил пойти на такие меры, то проблемы действительно серьёзные. В такие периоды, когда капитализм испытывает трудности, это приводит к увеличению государственного сектора, государственного вмешательства и государственного влияния. Тем самым подтверждаются идеи Кейнса, который сказал, что свободный рынок и свободное предпринимательство остались в эпохе королевы Виктории

Сегодня уже ясно, что капитализм жить не может без государственной поддержки. На этой основе построили всё послевоенное благополучие Запада, создали государство благоденствия, смешанную экономику и развернули кейнсианские институты. Как высказался один популярный австралийский экономист, царила эпоха великой умеренности, социальные разрывы между стратами общества не превышали 1,6–1,7. Очень мощно ответили на это монополии и корпорации, течения, противостоящие кейнсианству, они добились того, что все эти кейнсианские институты были постепенно сметены. И в результате произошла экономическая контрреволюция, мир вернулся в эпоху XIX века.

При Рейгане в США, а в Великобритании при Тэтчер регулирующие институты убрали, и корпорации стали наступать. Итог подвёл в своём докладе за 2014 год ЮКТАД: 83 гражданина Земли контролируют столько богатства, сколько 3,7 млрд остальных человек. Вы знаете, что на планете сейчас около 7 миллиардов. Фактически мир находится на грани катастрофы, потому что такое неравенство и такая несправедливость не могут быть терпимы. Когда мы говорим о конфликтах, речь идёт о том, что в их основе лежит несправедливость. неравенство, недовольство текущим положением — даже если они проявляются как этнические или религиозные. В 50-60-е годы этого не было и не могло быть. Нищие не могли ни с чем сравнить своё положение, не могли его оценить, так как не было интернета и всех остальных современных средств получения информации. Наличие оных сегодня, особенно у молодёжи, вызывает желание всё изменить, сокрушить и изменить общество.

К большому сожалению, 20 лет назад мы приняли неолиберальную методологию. Тогдашнее руководство исходило из того, что если оно не станет младшим партнёром США, то не выживет. И вместе с согласием на такой статус приняли и Вашингтонский консенсус. Хочу напомнить о разрушении станции Лурдес на Кубе, что нанесло ущерб безопасности нашей страны. Это случилось, когда Путин продолжал поначалу эту политику. Или вспомним передачу глубоководного порта в Южном Вьетнаме. Однако президент увидел, что он идёт на уступки, но, с другой стороны, нет аналогичных встречных шагов — всё воспринимается как должное, о чём он заявил в своей мюнхенской речи. Но окончательно у нашего высшего политического истеблишмента открылись глаза после грузинской войны. Началось политическое переосмысление, но не экономическое. Сегодня наши экономические беды вызваны тем, что ту политику, которая была когда-то насаждена, до сих пор с удовольствием продолжают правящие круги.

Наш кризис не связан ни с санкциями, ни с Украиной и ни с мировой экономикой. Последняя с начала 2013-го года находится в режиме устойчивого подъёма. У нас по статистике уже в первом квартале 2013-го было снижение темпов роста, промышленность выросла на 0,6 %, а в 2013-м было в целом менее 1 % роста. В 2014-м, когда были приняты санкции, и усугубивший ситуацию разрыв промышленных связей с Украиной, которые играли очень важную роль, особенно в ВПК, всё ухудшилось. Наш кризис есть порождение экономической политики. Серьёзного антикризисного плана у правительства я не увидел. Имеет место лишь попытка повторить опыт 2008–2009, раздача денег своим, да и всё.

Судя по словам Путина, о том, что мы будем бороться с кризисом рыночными мерами, серьёзных изменений ожидать не приходится. Кейнс, наверное, перевернулся бы в гробу, если бы это услышал. Кризис как раз порождён рыночными явлениями, а преодолевается он административным. государственным, политическим путём, но не рыночным. Иногда говорят, что всё случившееся произошло из-за того, что зарплата росла быстрее, чем производительность труда… Если говорить о производительности, она понятно измеряется в промышленном секторе, а как измерить её в здравоохранении или образовании? Количеством читаемых лекций? Здесь много сомнительных вещей. Да и потом, рост промышленного сектора у нас был не таким уж и слабым, чтобы про это говорить. Сейчас некоторые представители крупного бизнеса уже взяли на вооружение этот тезис, что надо снижать уровень заработной платы, раз такие проблемы с производительностью. Жаль, что такие люди, как Оксана Дмитриева, которую я считаю одним из лучших российских политиков-экономистов, не возглавляют экономический блок правительства.

Я считаю, что если не произойдёт кадровой революции, если не заменить 50–60 тысяч человек, пропитанных неолиберальной идеологией, свежими кадрами, то никаких подвижек в борьбе с кризисом ожидать не приходится».

Выступивший следом Барри Гиллс, профессор политологии Университета Хельсинки, обратил внимание участников конференции на основные моменты, связанные с текущим кризисом. Свой доклад он начал с перечисления характеристик неолиберальной экономики, к которым, по его мнению относятся.

1) Обеспечение поддержки для входа капитала на рынки и распространение процесса концентрации капитала в мировом масштабе.

2) Объединение полицейских структур государства, его политики и законодательства с целью защиты капитала, обеспечения ему наиболее благоприятных условий для поддержания процессов накопления по всему миру при поддержке рыночной идеологии.

3) Распространение по миру власти транснациональных институтов, подчиняющих своей воле национальные государства, упрощая процесс капиталистической интеграции и накопления.

4) Политическая сторона дела, «исключительные» мероприятия. Задача здесь — максимально исключить, отстранить все несогласные с осуществляемыми действиями общественные силы от возможности влиять на национальное законодательство. Это понятным образом облегчает деятельность неолиберального государства и капитала, способствуя социализации рисков.

Кроме того, профессор высказался относительно долгосрочных причин текущего кризиса, «который, конечно, не является просто финансовым». К числу таковых он отнёс:

1) Чрезмерное извлечение прибавочного продукта из трудящегося большинства, иначе говоря, сверхэксплуатация труда в интересах капитала.

2) Чрезмерная концентрация богатства, капитала, власти и контроля над капиталом.

3) Общая тенденция недопотребления — из-за сверхэксплуатации происходит постепенное падение реальных доходов, а стремление сократить или вообще отменить социальные трансферы ещё больше подрывает благосостояние масс, что в итоге приводит к уровню спроса, недостаточному для поддержания экономического роста.

4) Недостаток инвестиций в реальные производственные мощности, в итоге чего растёт сектор элитного, а не массового потребления. Эту причину Гилле назвал паразитической концентрацией капитала относительно общества как такового.

«Всё это вместе приводит к фискальному кризису государств, а затем и политическому кризису легитимности, — убеждён профессор. — Также это способствует социальному расслоению, фрагментации, сжатию экономики, различным конфликтам и войне. Какие уроки мы можем извлечь из 6–7 лет этого кризиса, который до сих пор продолжается? Можно назвать несколько книг, которые сильно помогут в понимании природы этого кризиса и его особенностей. Помимо известной книги «Капитал в XXI веке» Томаса Пикетти. можно назвать «Кризис статуса кво» (The Status Quo Crisis) Эрика Хэллайнера, описывающий финансовые государственные меры, принимаемые в связи с кризисами.

Возвращаясь к основным выводам текущего кризиса, я бы мог назвать следующие:

1) Иллюзия стабильности и авторитета доминирующей зкономической теории оказалась подорвана. Имеет место яркий пример исторической амнезии. Представители современного мейнстрима говорили о сокращении рисков, но вместо этого они лишь усиленно увеличивались, пока не произошёл тотальный финансовый коллапс.

2) Ответ на кризис и предпринятые реформы. Сейчас активно обсуждаются все так называемые реформы, особенно банковская, которые таковыми, по сути, не были и носили очень ограниченный характер. Когда речь идёт о регуляции банковского кредита, упускается из вида, что собственно банковский кредит это 1/3 общего сектора как такового, а оставшиеся 2/3 — это теневой банковский сектор (представленный всевозможными деривативами, хедж-фондами, страховыми компаниями и т. п).

Ничего не делают с самой структурой этой системы, в том числе с известным принципом too big to fail. Никак не снимаются опасные последствия концентрации капитала, и представители Европейского Центрального Банка, рассуждающие о кризисе, прекрасно это знают. Всё, что мы видели, это предоставление дополнительной ликвидности финансовому сектору в строгом соответствии с монетаристской идеологией. С другой стороны, мы видим, как это сочетается с подходом жёсткой экономии, которая не совмещается с какими-либо социальными преобразованиями. Напротив, предлагается лишь всеобщая приватизация, коммерциализация, транснационализация.

Мы наблюдаем углубление кризиса по всей Европе, когда все перешли к эпохе сплошной стагнации без серьёзных попыток что-либо исправить. Сам кризис ввиду этого перешёл от локального банковского к финансовой системе, фискальному кризису, кризису национального долга, социальному кризису и, наконец, кризису политическому. И пока нет оснований полагать, что он прекратится на этом.

3) Олигархизация в глобальном плане, которая имеет место почти в каждом обществе и каждой стране. В течение текущего кризиса скорость накопления и концентрации капитала через активы среди супер богатых значительно возросла. Это что-то вроде наследственных привилегий, когда огромное количество активов позволяет богатеть ещё сильнее и быстрее. Я называют это олигархической конвергенцией, а уже упомянутый ранее Пикетти — патримониальным капитализмом. Он указывает, что следствием растущего неравенства в США оказалась стагнация покупательной способности среднего класса, из-за чего домохозяйства влезали в долги и по факту становились ещё беднее. Рост реальных доходов нижних 90 % населения с 1978 по 2007 годы составил менее 1 %, а аналогичный показатель для верхних слоёв превысил 60 %. Сложно вообразить, что подобное общество, с таким неравенством между социальными группами, будет и дальше нормально функционировать. Это верно не только для США.

Всё происходящее лучше воспринимать как элемент геополитики, чем следствие обычной экономической логики. Олигархическое лидерство снова обращается к локальному национализму, чтобы помочь встроиться в транснациональные системы разделения власти и влияния, хотя на первый взгляд это звучит парадоксально. В самих центрах капитализма возникают свои периферийные зоны, т. н. зоны «глобального юга».

Более 20 последних лет мы видим вырождение капитализма, социаль-нота регресса и отказа от тех завоеваний, которые были достигнуты в прошлом Это не триумф демократии, но её разложение, перетекание богатства к маленьким группам наверху.

Имеет место важнейшее противоречие между рыночными и политическими свободами, которое значительно усилилось в течение кризиса. Можете видеть эту жестокость, агрессивность финансовой системы, которая подавляет силой недовольных, как, например, в Греции, хотя есть пример Египта и многих других.

Учитывая, что так или иначе мир ещё регулируется национальными государствами, геостратегия может преобладать над экономической логикой. Усиление националистического милитаризма, новые конфликты, дестабилизация на Ближнем Востоке, войны — классически это всё описывалось как период империалистического соперничества, следующий за упадком предыдущей гегемонии, по итогам чего должны наступить глобальные перемены.

Олигархическая структура неолиберального капитализма вступает в открытое противоречие с интересами большей части населения, которую лишили любого прогресса и возможностей в этой структуре. Общие прогрессивные меры, необходимый ответ — это радикальная деконцентрация огромных фирм, доминирующих на мировом рынке, путём повышения налогов. Нужно усилить закон, который защищает труд от сверхэксплуатации. Реальный доход должен расти, тенденции, вызвавшие кризис, должны быть развёрнуты в другом направлении. Кроме того, необходимы новый тип инвестиций в общественный сектор, укрепление международного пацифистского движения, которое должно привести к максимально возможному ядерному разоружению и прекращению военной гонки. Если мы этого не сделаем, мы столкнёмся с действительно ужасающими последствиями».

Угрозам, которые представляет для человечества сложившийся порядок, рассказал и Димитрис Пателис, адъюнкт-профессор философии в Техническом университете Крита.

«Хотелось бы отметить, что человечество сейчас находится в очень критическом моменте своего развития, — считает он. — Этот глубочайший кризис мировой капиталистической системы является структурным. После кризисов конца XIX века и Великой депрессии это третий структурный кризис всей системы.

В рамках Евросоюза ведётся война против трудового народа. С начала этого кризиса в странах вроде моей родины нищета приобрела огромные масштабы. По официальным данным, насчитывается более 1,5 млн безработных. Даже из этих явно заниженных цифр следует, что у нас 27 % безработных, а среди молодёжи безработица превышает 60–65 %. Более 300 тыс. молодых специалистов покинули страну. Демографические последствия за эти 4–5 лет кризиса и так называемых реформ превышают последствия военного периода. Идёт социальная война против трудового народа, она ведётся в рамках Евросоюза, одного из политических полюсов, унаследованных от XX века. Это региональная форма интеграции с вопиющей неравномерностью и негативными последствиями.

Интеграция с введением единой валюты между неравномерно развитыми странами приводит к тому, что обнищание периферии прямо пропорционально обогащению центра. Мы видим, что в странах периферии ЕС, в том числе Греции, дефициты экономик пропорциональны профицитам стран центра. Мы имеем дело со сверхэксплуатацией в межгосударственной форме со стороны транснациональных корпораций. Евросоюз — это именно такой союз межотраслевых монополий, во главе которых стоит кредитно-финансовый капитал.

Греция вошла в Евросоюз в 1981-м (тогда — Европейское экономическое сообщество), и её экономика сильно изменилась в результате реструктуризации. Была разрушена существовавшая промышленность, нас принудили отказаться от любой экономической самостоятельности и безопасности — даже продуктовой, разгромили традиционные сельскохозяйственные производства путём установки всевозможных правил и ограничений. Фактически дотировали не только ликвидацию промышленности, но даже уничтожение готовой продукции, несмотря на мировую проблему голода.

После 1990-х в связи с расширением ЕС на Восток все эти проблемы лишь усугубились, когда Евросоюз стал откровенно империалистической формой интеграции, скорость которой прикрывала неравномерность развития. Страны центра якобы должны были указать более слабым стран путь реформ. Но фактически центр колонизировал их в соответствии со своими интересами. Принятие решений переносилось из национальных, избираемых подотчётных органов в наднациональные, не избираемые и не перед кем не отчитывающиеся. Это иногда называют мягко «дефицит демократии», но на деле речь идёт о диктате, о принуждении стран периферии. Пожалуй, можно и не говорить, что единая валютная система ЕС лишает отдельные страны фискальной независимости.

Мы обязаны понимать, что неолиберальная политика — это не пропагандистские стереотипы, а имманентная новой стадии мирового капитализма политика. Это не вопрос неправильного выбора. С точки зрения транснациональной олигархии, выбор сделан правильно — у них всё в порядке, а вот для периферии, для трудящегося народа это катастрофа.

Это всего лишь один из способов выйти из кризисной ситуации. Выход заключается в девальвации лишних капиталов, что делают прежде всего за счёт обнищания трудящихся, т. е. путём политики внутренней девальвации. В рамках Евросоюза единственное, что позволяет странам оставаться его членами, это внутреннее обнищание.

Текущие мировые конфликты — это акты единой, можно сказать, третьей мировой империалистической войны, а не оторванные друг от друга события. Война эта развернулась очень близко от России, на Юго-Востоке Украины.

Те же самые центры, которые принимают решения об обнищании трудовых масс ЕС, в том числе развёртывают войны против всех, кто не до конца подчинился этому режиму. Сокрушают даже откровенно лакейские режимы. Некоторые считают, что если они пойдут на соглашательство и пораженчество, то всё будет хорошо, и они придут к компромиссу. Так думает наше новое левое правительство во главе с бывшими еврокоммунистами. Они думают, будто станут вести переговоры, и наши захватчики пойдут на какой-то честный договор. Необходимо консолидировать все интеллектуальные, научные, политические силы во всём мире против этой евроатлантической оси. Нужно на интернациональной основе объединить усилия в борьбе против этих хищников, ведь в условиях войны только объединённые народы могут оказать эффективное сопротивление.

Выступление Димитриса Пателиса вызвало ряд вопросов из зала. В частности Владимир Пешков спросил о разнице в последствиях кризиса для столицы и регионов. Димитрис Пателис ответил: «У нас есть мегаполис — Афины, где живёт половина населения страны. Последствия мер жёсткой экономики наиболее ощутимы в городах, особенно крупных. Всё больше людей собирает пищу в мусорных баках. В крупных городах обнищание принимает массовый характер. В сельской местности есть возможность самообеспечения. Менее ощутимы результаты кризиса там, где развит туризм». На вопрос о воздействии «войны санкций» на экономику Греции Пателис заявил: «Санкции против России ударили очень ощутимо по сельскому хозяйству. Имеется некоторая дифференциация, и она не очень сильна и связана с возмещением самообеспечения в натуральных хозяйствах».

Следующим докладчиком был Джеймс Мидэуй, старший экономист New Economics Foundation в Великобритании.

«Я бы хотел заметить, что текущий кризис означает не просто какую-то мелкую проблему, но конец глобализации, идущей десятилетия либерализации, создания общего единого рынка и убеждённости в конце истории, — такими мыслями поделился он с участниками конференции. — Перед кризисом некоторые английские социологи говорили даже о появлении нового человека периода глобализации, наступлении какой-то «постисторической эпохи», полностью унифицированного мира. Не далее чем в 2006-м можно было слышать с трибун, что все проблемы экономики уже решены и дальше остаётся лишь беспроблемное спокойное развитие. В этом плане события 2008-го оказались действительным пробуждением, но последствия были вовсе не такие, каких хотелось бы левым.

Некоторые надежды связывались с пробуждением национальных государств, но вместо социальноориентированной политики, отстаивания суверенитета государство само стало фундаментальным актором, старающимся продолжать неолиберализм в его отжившей форме, хотя одновременно с этим оно оказалось вынуждено бороться с проблемами в экономике и социальной сфере, как раз имеющими неолиберальную природу.

В связи с этим, например, в Западной Европе можно было наблюдать за постепенным исчезновением демократических норм, ассоциируемых с государством. Характерным примером тут будут новые лейбористы во главе с Тони Блэром. Такие же центристские движения возникли в Германии. Получилось, что те, кто должен был активнее всего сопротивляться неолиберальным порядкам, добровольно стали их главными проводниками.

При этом надо понимать, что невозможно сравнивать пост-кризисный и предкризисный рост экономики. Кроме того, ни тот ни другой не идут ни в какое сравнение с тем невероятным ростом, который мы видели в 50-х, 60-х и даже 70-х годах XX века. Каким-то образом сложился новый политический консенсус, в котором увеличение неравенства стало одним из важнейших элементов.

Но чем большее число ресурсов оказывается сконцентрировано в руках немногих, тем меньше совокупный уровень трат — в конце концов, есть пределы тому, сколько денег можно потратить. Разумеется, в итоге наступает экономическая стагнация, ведь совокупный спрос оказывается ниже, чем мог бы быть, окажись деньги распределены более равным образом.

Ещё одна важная тема: удивительно низкие ставки процента, которые представляют сейчас исторический минимум с 1930-х или даже раньше. Само по себе это означает огромные привилегии для владельцев капитала (тем более по государственным бондам эти ставки порой оказываются чуть ли ни отрицательными!). Вопреки ожиданиям, такой уровень ставок вовсе не привёл к пику инвестиций в реальный сектор — напротив, они остаются крайне низкими и демонстрируют очень небольшой уровень прибыли.

Вообще причины роста рынка государственных бондов (обязательств) уходят корнями в 1970-е, когда, собственно, появились риторика и сама идеология неолиберализма. Распространялись идеи о том, что стоит исключить государство из экономической деятельности, как капитализм сделает своё дело — люди разбогатеют, предпринимательство расцветёт, мир станет лучше. Стоит отметить, что на этом пути неолиберальный проект потерпел неудачу. Хотя удалось радикально сократить налоги на богатых (что, вообще говоря, есть прямая передача средств в их руки), не получилось сделать того же относительно государственных расходов. Если при Тэтчер доля расходов была 41 % ВПП, то при Блэре — 39 %, и это несмотря на десятилетия рассухщений о необходимости сокращения роли государства! Впрочем, перераспределение налогового времени тоже сыграло свою роль — сильно раздулась кредитная сфера, возрос бюджетный дефицит и рынок гособя з ател ьств.

Несколько слов следует сказать и о монетарной политике. Убеждённость в том, что Центробанку стоит понизить ставки, влить новые средства, как кризис будет преодолён, не прошла проверки реальностью. Спустя 6 лет после количественного смягчения мы можем сказать, что оно лишь усилило те тренды неравенства, те структурные проблемы, которые были порождены неолиберальной политикой.

В самом деле, если вы создаёте деньги, на которые покупаете бонды, то эти деньги всё равно в итоге уходят в те самые финансовые институты, которые и привели к нынешнему положению вещей. Нельзя обойти внимание и последствия для демократии. Применительно к центробанкам можно сказать, что на них не распространяется никакой демократический контроль. Для ФРС это верно с момента возникновения, для Банка Англии — примерно с середины 90-х. Отдельный вопрос: ситуация с ЕЦБ. Эта структура обладает огромной властью — недавно она шантажом склонила правительство Греции на свою сторону, угрожая обрушить весь банковский сектор этой страны в случае неповиновения.

Собственно, несмотря на всю эту жестокость в отношении бюджетов и средств, мы не видим никакого реального прогресса — напротив, темпы технических инноваций лишь замедляются, а сами они становятся менее существенными. Если раньше изобретение стиральных машин поменяло жизнь миллионов женщин, то сейчас наши изобретения вроде айфонов, по сути, оказываются пустышками, ничего радикально не преобразующими. Зато деньги активно уходят в бонды, акции, прочие активы, недвижимость. Доля недвижимости (т. е. всевозможных услуг с ней связанных) в ВВП Англии составляет 12 %. Но ведь рентные платежи — это не создание какого-то продукта, это просто перераспределение денег. То есть вы получаете капитализм, который переносит средства из одного места в другое, ничего сам не производя. И государство ему в этом лишь помогает! При низких темпах роста экономики вся система вырождается в игру с нулевой суммой. Эту ситуацию активно используют too big to fail компании, увеличивающие своё влияние при помощи государственной поддержки.

Государства оказываются оккупированы финансовыми организациями и недемократическими силами, и никаких прогрессивных социал-демократических мер ожидать в таких условиях не приходится.

Помимо активного влияния на государственную политику, важно начать поиск и негосударственных решений — вспомнить о различных традициях общественных форм собственности, социальных организаций.

Критически важно понимать, что такой тип капитализма враждебен как внутренне, так и внешне. Ленин в своё время популяризовал эту идею о смешении капитала и государства, которое в итоге будет использоваться группами влияния в своих интересах, в том числе путём войн и прочих насильственных действий.

Всё это означает, что для изменения текущей ситуации, исправления сложившейся системы, нужны серьёзные действия не только изнутри, но и извне, только так можно рассчитывать на действительный успех и социальный прогресс».

«Молодые люди, это ваш кризис, жизнь вашего поколения будет проходить под его знаком. Но обрадовать может то, что именно вы должны с ним справиться», — с такого обращения к студентам начала своё выступление заведующая кафедрой социальной теории Пензенского государственного университета Анна Очкина, призвавшая российское общество вспомнить социальное государство позднего Советского Союза, времён т. н. застоя.

«Это интегрированное социальное государство не сводилось только к социальной поддержке, но включало в себя такие сферы как образование, культура, наука, здравоохранение. Все, отвечающие за формирование человека, — заявила Очкина. — Однако надо понимать, что в массовом сознании социальное государство — это своего рода протекционизм. Мы говорим про новое социальное государство, основанное на творчестве, на активности и развитии. Но может ли такая формулировка стать программным лозунгом? Консолидирующей целью могут стать инфраструктурные преобразования. Сейчас в России трудно выработать позитивную программу — и даже обсудить её. А вот план преобразований в здравоохранении — к примеру, остановку оптимизации или нормализацию транспортной инфраструктуры — предложить можно».

Известный экономист Андрей Бунич назвал российскую экономическую систему не оригинальной. По его словам, она очень похожа «на Мексику середины 1990-х или Таиланд».

«В России нет рыночной стихии, я скорее вижу у нас какого-то уродливого государственно-бюрократического монстра, замаскированного под капитализм, — признался он. — Однако сейчас маловероятно, что наше правительство поменяет курс — это из области фантастики».

«России следует взглянуть на 3D-модель нашей ситуации — Украину, которая продвинулась дальше всех на пути разрушения своей экономики, — заметил в свою очередь глава Центра экономических исследований ИГСО Василий Колташов. — Действовать по неолиберальным рецептам МВФ и Всемирного банка нельзя. Надо опираться на внутренний рынок, стимулировать спрос. Вторая волна кризиса разворачивается не только у нас, но по всей Европе. Необходимо обеспечить расширение российского внутреннего рынка, изменив курс на протекционистскую политику, и вкладываться в производство. Кроме того, есть смысл отказаться от соблюдения норм ВТО, что вполне оправдано в связи с введёнными против России санкциями».

В заключительной части первого дня конференции были представлены доклады сотрудника ИГСО Даниила Григорьева и студентов РЭУ Александры Калмыковой, Марата Сулейманова и Анны Казаковой. Даниил Григорьев обратил внимание участников конференции на опыт использования математических методов в планировании, накопленный в позднем СССР благодаря работам академика Глушкова и его коллег. Анна Казакова говорила о новых методах организации производства, а Марат Сулейманов посвятил свой доклад деятельности Центрального Банка РФ, которую оценил как полностью провальную. Александра Калмыкова описала негативные последствия неолиберальной глобализации для роста мировой экономики.

Второй день конференции начался с доклада Василия Колташова «Экономический кризис и вторая волна».

«Во время Олимпиады в начале 2014 года произошло первое серьёзное падение курса рубля, — напомнил экономист. — Экономика продемонстрировала свою болезнь, и высокие мировые цены на нефть этому не помешали. Иностранные инвестиции, обещанные чиновниками, не пришли. Старания ЦБ привели сначала к укреплению рубля, но через полгода произошёл новый обвал. При этом, несмотря на то, что вся экономическая стратегия была совершенно неэффективна, произошло закрепление старого либерального подхода. Правительство взяло за образец политику жёсткой экономии, которая проводится в ЕС, несмотря на общеизвестную вредоносность этой модели. Сократили социальные учреждения, заморозили пенсии и повысили тарифы. Россия так и не осмелилась отказаться от правил ВТО, хотя страны ЕС и США нарушают их в отношении России, развязав «войну санкций».

Правительство клялось в верности неолиберальной экономике все последние годы. Вполне логично, что в 2014–2015 годах власти как и ранее отказываются от системной политики поддержки собственной экономики. При этом у нас западная модель политики протекционизма — корпоративный протекционизм. Правительство защищает сырьевые и экспортные корпорации, а также крупнейшие банки. Российские потребители не могут рассчитывать на подобную поддержку. Промышленные предприятия в России страдают от дорогого кредита и заполненности национального рынка импортом. Удешевлять кредит уже поздно, так как это не остановит кризиса и не приведёт к прекращению спекулятивных игр на валютном рынке. А там зарабатываются сотни процентов прибыли. Спекулянты играли против рубля в конце 2014 года и за рубль — в начале 2015 года. Это способствовало уходу денег из реальной экономики. Впереди отток капиталов с рынка ценных бумаг, который будет нестабилен, возможно, уже во второй половине 2015 года. И тогда можно ожидать нового падения курса рубля, чему поможет также спад в реальной экономике.

Наш кризис отличается от кризиса ЕС и США хотя бы тем, что у нас слабый фондовый рынок. Большое количество средств вращается не на наших биржах, а на американских и английских. Рубль же падает в ответ на то, что падает спрос. И кредит не может быть инструментом спасения, так как сейчас россияне перекредитованы. Только очень дешёвый кредит мог бы помочь, но правящие круги не пойдут на такой «подарок» населению. Они не желают замечать, что Украина выступает как модель кризиса для России. На Украине экономические обвалы случаются на несколько месяцев раньше, чем в России. Украина — пример, как далеко может зайти кризис при ориентации на принципы вашингтонского консенсуса, где главная идея — зависимость экономики от внешнего рынка.

Весной объявили, что мы прошли острую фазу кризиса и впереди оздоровление, даже рост, но острых фаз всегда несколько. Во второй части 2015 года — начале 2016 года у нас тоже будет острая фаза. При этом каждая следующая окажется острее предыдущей Выход из же кризиса возможен; он состоит в увеличении потребления, перестройке социальной сферы, отказа от чисто рыночных принципов. Надо повышать уровень жизни, помогать россиянам с приобретением недвижимости и жилья, наращивать собственное производство и держать заградительные пошлины, чтобы оно могло расти,

Джеймс Мидуэй продолжил обсуждение тем, начатых его докладом первого дня конференции.

«Начать я бы хотел с небольшого отступления, а именно с того сдвига, который произошёл при переходе от первой волны кризиса (2007–2008) ко второй. Первая была чисто финансовой, но теперь переросла в хронический недостаток спроса и продолжающуюся стагнацию. Но второй кризис — это логичное завершение всей неолиберальной политики последних десятилетий, когда реальные доходы населения всеми способами понижались, но уровень производства рос. Таким образом, мы имеем дело с классическим кризисом перепроизводства — продуктов всё больше и больше, а но роста спроса недостаточно для их приобретения.

Что делать, если вы всё это производите, но у вас нет рынков сбыта? Здесь можно рассмотреть две классических стратегии, применяемые соответственно Германией и Великобританией. Первая, не в силах найти спрос на внутреннем рынке, старается реализовать свою продукцию вовне. А в Великобритании, где только 7 % экономики — это собственно производство (manufacturing), такой подход не работает, и вместо этого получается экономика чепухи (bullshit economy), где потребление вынуждены стимулировать кредитом.

По идее, такие меры помогают бороться с проблемным спросом, но если посмотреть чуть дальше, всё оказывается не так радужно. В случае Германии вы не решаете кризиса, а просто переносите его географически — конкретно в Южную Европу, обрушивая там экономику. Великобритания же переносит кризис во времени — создаёт новые долги, которые в итоге всё равно должны быть как-то оплачены.

Последствия второй волны, которые мы наблюдаем, создают предпосылки для новой, третьей, более опасной. Попытка найти несуществующий спрос ведёт и к социальному, политическому кризису. В итоге разрушаются центральные институты государства, в том числе институт денег, что наглядно видно на примере кризиса евро. В случае Германии нужно понимать, что она не является защищённой территорией — политика подавления реальных доходов и одновременно старания перенести свои проблемы в другие страны — это всё сознательные действия части правящего класса Германии в последние десятилетия, по крайней мере, с момента объединения страны.

Понижение зарплат в Германии, которые не росли последние 15 лет, одновременно с введением евро как общей валюты, создало невероятные преимущества для торгового экспорта. В итоге ФРГ всё больше и больше экспортирует а остальные страны ЕС, менее экономически развитые, вынуждены этот избыток импортировать. Получается система с растущими дисбалансами. В целом этот избыток производства, создаваемый в Северной Европе, перерабатывается на Юге в виде долга, а уже сами проблемы его выплаты как раз и проявляются в кризисах вроде тех, что мы видели в 2007–2008. Своеобразные политические решения тут состоят в так называемых программах помощи (bailout). Греции, например, перечислили около 250 млрд евро. Но эти деньги не доходят до адресатов — более 90 % суммы уходит обратно франко-германским банкам в виде обслуживания кредита. В то же время бремя долга уходит из частного сектора в общественный, что ещё больше способствует усилению политического кризиса не только в Греции, но и вообще в еврозоне.

Такова картина классических отношений центра-периферии, когда народ Греции вынужден нести все тяготы и лишения, а правящий класс Германии занимает верхнюю позицию в этой выстраивающейся иерархии. В Великобритании, кстати, работают такие же механизмы. В 2011 году в Шотландии прошли выборы, основной повесткой которых была борьба против политики жёсткой экономии, которую пытались насадить власти Великобритании. Поддерживающие эту борьбу люди полагали, что лучший способ избежать её — добиться независимости Шотландии. Эта оппозиция жёсткой экономии была основной для большого количества голосов за отделение, причём основная их часть принадлежала представителями рабочего класса. Эта ситуация заставила запаниковать наши правящие круги.

Тому есть несколько причин Во-первых, у Шотландии есть значительные запасы нефти, и если Великобритания их потеряет, то баланс платежей столкнётся с ещё большими проблемами, чем сейчас. Во-вторых, тот путь борьбы с кризисом, который избрало правительство, путём накачки кредита, требует обладать стабильным, мощным государством с большим финансовым сектором, и вот если 10 % твоей страны просто хочет встать и выйти из этого государства, вы уже не кажетесь такими серьёзными. Иными словами, это стремление продавить политику жёсткой экономии приводит к ещё более глубокому политическому кризису, особенно опасному в преддверии общих выборов 7-го мая.

В заключение можно сказать, что политически окрашенная вторая волна кризиса на наших глаза перерастает в третью, чреватую ещё более драматическими финансовыми потрясениями. Вмешательство Goldman & Sachs в процедуру выборов лишь дополнительно это подтверждает. Усиливающийся кризис к тому же увеличит чувствительность Великобритании к внешним шокам. Отношениям между политической сферой и интересами финансового капитала в том виде, в котором они существуют сейчас, должен быть положен конец».

Светлана Мудрова, откликаясь на выступление Андрея Бунича, рассказала о том, как крупный капитал уходит в руки нескольких частных лиц, позиционирующих себя как государство Таким образом, неолиберализм поворачивается против мелкого и среднего капитала, а государство и корпорации сливаются в единое целое. Ещё Николай Бердяев говорил: «То, что на Западе было бы научной теорией, у нас превращается в догму». Именно так получилось с либеральными доктринами. Необходимо помнить слова Евгения Примакова о том, что государство должно сохранить контроль над главными, стратегическими секторами экономики, включая финансовый. В противном случае Россию ждёт окончательная деиндустриализация, и тогда наша страна бесповоротно станет сырьевой колонией Запада и Китая.

В свою очередь Димитрис Пателис в своём докладе рассказал о кризисе в Греции и перспективах выхода из него. Он уверен, что здесь необходим конкретно-исторический подход.

«Греция — страна со средним уровнем развития производительных сил, — напомнил Пателис. — Её историческая специфика в том, что капитал связан с индустрией судостроения, а также с морской торговлей. Страна не отличалась развитой промышленностью, а греческая буржуазия была связана с английским капиталом. При этом политически правящий класс до Второй мировой войны ориентировался на фашистский проект устройства страны. В 1936 у власти стоял режим Метаксаса. Он стал диктатором после консенсуса всех буржуазных партий ради преодоления кризиса 1929 года. Он заявлял, что режимы Муссолини и Гитлера идеальны с точки зрения политического устройства общества. Околофашистская верхушка Греции оказалась вынужденно вовлечена в войну на стороне Англии. В итоге, когда Италия объявила войну в октябре 1940 года, Метаксас тоже был вынужден объявить войну. Но сердцем он был на стороне фашизма.

Сначала греки разбили итальянцев, но потерпели поражение, когда в дело вступили немцы. Потом страна оказалась в немецко-итальянской оккупации, и возникло движение сопротивления. Интересно, что война шла вплоть до 1949 года в форме интервенции и гражданской войны, когда англичане совместно с бывшими сотрудниками фашистов перевооружили армию, и фактически эти силы правят страной до сих пор. В этом аспекте можно рассмотреть и диктатуру «чёрных полковников». Однако элита на протяжении всех этих лет сохранила свои позиции. Её следующее поколение, решило вопрос о членстве в ЕС уже в 1960-е годы. В 1981 Греция официально вошла в ЕЭС. После этого в Греции произошла реструктуризация экономики. Фактически страна отказалась от всякой собственной экономической безопасности.

Ситуация усугубилась когда Греция приняла евро. Единая валюта лишает страну суверенного права фискальной политики. А профицит центра прямо пропорционален дефицитам периферии. Единая валюта — инструмент гегемонии. Деньги — это не техническое средство, финансовая система не может быть отделена от производственных отношений. В этом смысле единая валюта лишает национальные правительства суверенных прав, подчиняя их той политике, которая определяется на центральном уровне. Единая валюта функционирует и сильные становятся сильнее, а слабые — слабее. Это отражается и на проблеме государственного долга. Проблема особо остро встала после 2008 года, но у неё глубокие корни. Сначала кризис ударил по кредитно-финансовой системе. У домохозяйств и фирм вдруг не оказалось свободных средств, и все бросились за кредитами.

В результате возникла специфическая система, которая распространилась на все отрасли экономики, когда риски перекидываются на плечи общества, а прибыли идут к крупному капиталу. Это можно характеризовать как социализацию рисков и приватизацию прибыли.

Вообще долг постоянно рос на протяжении всей истории независимой Греции. В 1861 году после революции страна получила 2 млрд золотых франков. С 1992 по 2014 год Греция заплатила больше 1 трлн за обслуживание долга. В 2009 году госдолг составлял 129 % ВВП. В 2014 году внешний государственный долг достиг 175 % от ВВП — 320 млрд евро. А после их возврата в 2020 году останется дополнительный долг в 300 млрд евро. В бюджете 2015 года предусмотрено 50 млрд налоговых доходов, из них 18 млрд идёт на зарплаты и пенсии. Что это за долг и как он возник? В качестве помощи с 2010 по 2014 гг. Греция получила 225 млрд, но деньги пошли обратно в ЕС, немецким и французским банкам-кредиторам. Собственно именно их и выручали, когда говорили о спасении Греции. Банковский сектор получил 250 млрд в качестве докапитализа-ции. То есть эти деньги пошли кредиторам, а не на зарплаты и пенсии. При этом с 2010 по 2014 год Греция заплатила 164 млрд евро. 267 млрд ушло на обслуживание краткосрочных облигаций.

При этом крупный капитал от налогообложения отказывается, ему дают льготы, платят же мелкие производители. Есть система дотаций тех или иных секторов крупного капитала. Также в греческом бюджете до сих пор дыра после Олимпиады 2004 года. Ещё одна четверть внешнего госдолга — расходы на вооружение. связанные с программами в рамках НАТО. Греция — это страна с наибольшим финансированием военного сектора. Идёт огромный отток капитала в швейцарские банки, офшоры и так далее. Крупный капитал, кроме получения дотаций, также паразитирует на государственных заказах. Они занижают цену на конкурсных тендерах, а потом в ходе работ поднимают её. Таким образом, нынешний долг страны не является долгом греческого народа. Он возник из-за подобного разделения труда и экономической структуры.

Выход из этой ситуации — аннулирование внешнего дола и всех долговых соглашений, национализация банков и ряда стратегических секторов производства, перераспределение доходов и реструктуризация хозяйства в интересах народа, демократизация институтов, Нужно развивать многосторонние экономические и политические связи на равноправной основе. Нужна не только политическая воля, но и новый социальный и политический субъект. Он может возникнуть только в форме Народного фронта, который поставит в качестве основных целей спасение народа и страны»,

Владимир Пешков подробно остановился на ситуации в российских регионах, на которые сегодня возложили ответственность за выполнение путинских социальных указов.

В 2014 году регионы восстали. В Архангельской области ветеринары устроили акции протеста в сёлах райцентра. Серьёзная волна пикетов прошла в вологодской области против отмены электричек. Большая проблема с бюджетом возникла в Псковской области. Там сократили не только аппарат, но и число сельских поселений, серьёзно изменив транспортные системы, вынудив людей совершать длительные поездки, в том числе и через те участки, где даже нет дорог. В результате расходы на бензин превысили поступления от сокращения административного персонала в сёлах. На это накладывается непродуманная финансовая политика.

Губернаторы новой волны, пришедшие 5 лет назад, временщики, лично лояльные верховному руководителю. У них нет стратегии развития. Между тем, в регионах появилась тенденция к росту протестной активности. Например, в Вологодской области из 24 протестных акций 6 касались промышленного сектора. Схожая ситуация в Карелии, где идёт противостояние между мэром и губернатором.

Федеральная власть не спасает регионы. Единственный выход — заменить коммерческие кредиты государственными, а потом списать.

Другой докладчик Дмитрий Литовка в своём выступлении связал развитие психологических заболеваний и в частности аутизма с развитием и кризисом капитализма, возвращение которого в Россию сопровождалось всплеском психологических заболеваний. Аналогичные проблемы есть и в центре мировой капиталистической системы, что доказывает нео-правданность подхода к человеку как к чистой рыночной силе.

Александр Мальцев рассказал о корнях инновационной паузы, связав их с развитием процесса глобализации. По его мнению, развитие финансового сектора негативно отражается на научном прогрессе.

Человеческому измерению кризиса оказался посвящён доклад Анны Очкиной. «Понимание неотвратимости кризиса в регионах приходит к людям через кризис рынка труда — сокращается заработная плата, отменяют премии, — констатирует она. — Происходит кризис всех социальных систем ценностей и устойчивых моделей поведения. Единственным ответом оказывается постмодернизм, который убивает всё обобщение, фиксирует бесконечности изменений без цели и оснований.

Страхи людей детализируются и усиливаются, а главным желанием на их фоне оказывается стремление сохранить работу, что сдерживает протестную активность. Однако недовольство есть, а взрыва нет. Объект недовольства не персонифицирован. Объект возмущения — правительство. Путин же вне подозрений. Разные группы недовольны разным, а неравенство только усиливает разобщение.

Кто конкретно возмущён и недоволен? Региональные чиновники. Они должны быть гиперлояльными, но власть к ним плохо относится. Регионам делегировали все социальные обязательства, а реальные экономические права сузились. Чиновники лицом к лицу со своим населением и должны гасить все выступления. А для власти главный показатель успехов — отсутствие протестов, и чиновники понимают, что не могут выполнить указания центра. У них есть протестующее население, которое можно использовать и по-другому, для собственной поддержки.

Очень богатые выигрывают от кризиса. Те, кого официально считают бедными, проигрывают, но, как ни странно, сравнительно немного. Им по сути уже падать некуда. Их потребительская корзина настолько мала, что радикально ухудшиться ситуация уже не может (если только мы не перешли уже грань голода). А средние слои проигрывают сильнее всего, так как по ним наносится основной удар. Часть вытесняется в зону бедности. Иными словами, переходит в другое социальное качество.

Протест локализуется не там, где действительно плохо. А там, где появился человек, кто взялся за организацию протеста. Самый грустный вопрос — а за что пойдут? Слово «демократия» потеряло свой позитивный смысл и связывается с натовскими бомбардировками и анархией 90-х. Консолидирующий лозунг и цель сейчас — инфраструктурные преобразования».

Подводя итоги конференции, Руслан Дзарасов констатировал, что кризис неолиберальной модели прошёл точку невозврата, настало время для применения качественно новых подходов к экономической политике, направленных на возрождение социального государства. Однако, как подчеркнул Борис Кагарлицкий, вопрос о переменах — это уже не вопрос теоретической дискуссии экономистов, а вопрос политической воли: когда появится и появится ли новый субъект политического и социального действия.

Российские регионы в 2015 году «окунулись» в кризис падения доходов. Когда власти в предыдущие годы говорили об этом кризисе, он не носил массового характера. Речь шла либо о замедлении роста, либо о недостаточности доходов для удовлетворение амбиций региональных властей. Хотелось мега-проектов, но денег на это не было. С самого начала 2015 года собственные доходы регионов впервые реально «просели» — в среднем на 10–15 %, но кое-где и вдвое1.

Любопытно, что общей тенденции в доходах нет. Одни регионы в январе показывали впечатляющий рост, а уже в феврале опустились до федерального тренда. Другие, напротив, в феврале вышли из «красной» зоны в «зелёную». Но все эти позиционные изменения надежды на улучшение пока не дают, говоря об одном: настоящий кризис наступил.

Сегодня наше общество стоит перед выбором, однако большая проблема в том, что не вполне понятно, какие у него есть альтернативы. И научная, и экспертная, и общественная дискуссия запутались в терминах. Защитники общественного сектора и социального государства говорят о губительности неолиберальных реформ. Сторонники неолиберального вектора уверяют, что главная беда России — огосударствление всех экономических процессов и присутствие государства во всех сегментах экономики. Апологеты нынешнего курса оказываются в самом сложном положении: им нужно оправдывать явно антисоциальную политику правительства и при этом восхвалять усилия президента по сохранению социальных гарантий. В чём же на самом деле проблема? Нельзя говорить о свободе предпринимательства в полном смысле этого слова. Но является ли вмешательство российского государства в экономическую жизнь препятствием для неолиберального «освоения» социальной сферы общественного производства — здравоохранения, образования, культуры, ЖКХ и общественного транспорта? Насколько противоречия между некоторыми членами кабинета правительства, с одной стороны, и администрации (команды) президента, с другой, являются действительно борьбой за подлинно социальный курс?

Подход к реалиям российской экономики и политики с точки зрения классовых интересов позволяет понять, что так называемое огосударствление не означает ни социально-ориентированного курса, ни даже контроля государства над экономикой. Оно оказывается просто-напросто проводником интересов крупных корпораций. «Газпром», «Сбербанк», РЖД действуют вполне независимо от государства, никогда, впрочем, не отказываясь от его поддержки. История с отменой электричек, в которую должен был вмешаться лично президент, финансовая блокада Крыма со стороны «Сбербанка» — всё это факты, подтверждающие независимость крупных российских корпораций от государства в принятии решений, которая сочетается с полной и почти безоговорочной поддержкой государства этих экономических гигантов. Заметим, что никаких разоблачений действий «Сбербанка» по финансовой блокаде Крыма и содействия официальному Киеву в осуществлении финансовых операций вы не найдёте даже в самых официозных СМИ. Как и шумихи по поводу того, что электрички, возвращённые по приказанию президента, стоят теперь в 2–2,5 раза дороже.

Так называемое огосударствление экономики есть не что иное, как сращивание государства с корпорациями и его оформление как главного субъекта неолиберальных реформ. В свою очередь противостояние президентского и правительственного курсов оказывается ничем иным, как столкновением разных ситуационных политических интересов. Правительство делает ставку на быструю и агрессивную коммерциализацию большей части общественного сектора, а часть президентской команды стремится обеспечить некое подобие социального компромисса, причём на уровне видимости и общественного мнения. При этом предложения по пенсионной реформе или реформе здравоохранения, исходящие от президентской команды, отличаются только большей путаницей и непоследовательностью, но никакой особой «социальности» в них нет.

Поэтому сегодня актуальным является переосмысление многих объяснительных моделей и терминов — их очищение от неверных толкований.

Между тем тот социально-экономический кризис, который сегодня так часто констатируют, является кризисом системным, а не просто частью капиталистического цикла. Терминологическая путаница и бессилие многих объяснительных моделей в социальных науках — также следствие системности и комплексности кризиса. Именно поэтому есть две новости для представителей молодого поколения. Первая плохая — это их кризис. Большая часть их жизни пройдёт под его знаком. Вторая новость скорее хорошая: именно нынешняя молодёжь студенческого возраста станет тем поколением, которое будет преодолевать этот кризис, попутно решая острые актуальные проблемы, существующие до сих пор. По-настоящему хорошая новость: кризис можно разрешить путём обновления большинства социальных институтов, в том числе и системы институтов социального государства, которое является единственной социально-экономической моделью, адекватной потребностям общественного развития, как тактическим, так и стратегическим его целям.

Но и социальное государство сегодня переживает глубокий кризис, спровоцированный не только внешним давлением, коммерциализацией и бюрократизацией, но и внутренними противоречиями. Более того, адресуемые сегодня российскому государству упрёки в росте неэффективных социальных расходов справедливы. Однако траты эти не только неэффективны, но и, по сути, не социальны. Расходы государства на социальные нужды осуществляются сегодня в основном в двух направлениях. Во-первых, так называемая адресная помощь, траты на смягчение последствий растущего социального неравенства. Во-вторых — на реформирование социальной сферы, создание системы бюрократического контроля над образованием, здравоохранением и социальной защитой. То есть, по сути, часть социальных расходов направляются на реформы, сокращающие социальные права и гарантии для граждан.

Поэтому сегодня не может быть речи о восстановлении социального государства образца XX века. Необходимо конструировать социальное государство века XXI. И в первую очередь это должна быть модель, позволяющая раскрыть трудовой, творческий и человеческий потенциал общества, обеспечить развитие и воспроизводство этого потенциала. Такое социальное государство не должно сводиться к помощи и поддержке «слабых слоёв» населения и смягчению противоречий капиталистического общества. Необходимо социальное государство, ответственное за человеческое измерение экономики.

Сегодня российскому обществу нелишне вспомнить социальное государство позднего Советского Союза, эпохи так называемого застоя. Разумеется, нельзя говорить об СССР как об экономическом рае или торжестве демократии. Однако в социальной политике более или менее последовательно применились принципы, которые полезно вспомнить сегодня. С определёнными оговорками можно говорить о том, что социальное государство позднего СССР строилось на новаторских приёмах, которые, впрочем, по ряду экономических и политических причин до конца и не реализовали.

Прежде всего, это принцип подчинения всех структур социального государства задачам социального развития. Кроме того, советская модель welfare state — это модель интегрированного социального государства. Советское государство не было, по большому счёту, инструментом социального компромисса. Для этого в СССР, скорее, использовали причудливую комбинацию коммунистической идеологии и формирующегося с 60-х годов потребительского общества.

Советское социальное государство первоначально предназначалось прежде всего для формирования у общества качеств, необходимых для очередного прорыва, теперь уже инновационного, после Второй мировой войны. Потому оно и не сводилось только к социальной поддержке и помощи бедным (даже не ставило явно такой задачи) и органически включало в себя такие сферы, как образование, культура, наука, здравоохранение, то есть все сферы общественного производства, отвечающие за формирование и развитие человека. Оно ориентировалось на задачи развития потенциала общества в соответствии с требования НТР. Это была своего рода альтернатива мобилизационной экономике, которая уже не могла работать эффективно в условиях более свободолюбивого, более сытого и более образованного общества 60-70-х годов.

Однако консолидированное воздействие на социальную сферу в СССР, обеспечив существенный рост образовательного и культурного уровня, сформировало в конечном счёте слишком высокий уровень социальных потребностей и притязаний населения, которые, впрочем, не нашли выхода в социальном творчестве и политической активности, а обернулись завышенными потребительскими ожиданиями в сочетании с общим недовольством государственным строем.

Достижения, связанные с утверждением в СССР интегрированного социального государства, не трансформировались в общество более высокого качества, с точки зрения социальной ответственности и гражданской активности. Во многом это стало следствием того, что поздние советские поколения уже не воспринимали социальные права как свои завоевания, но даже принимали их как данность, а не как объекты постоянной борьбы. Кроме того, социо-творческий потенциал общества сильно сдерживался отсутствием подлинной демократии, свободы гражданской активности. С 1970-х годов в СССР установился своеобразный режим политической несвободы в сочетании с пассивной социальной демократией. Граждане постоянно ожидали от государства решения своих социальных проблем, вместо того чтобы организовываться самим и отстаивать собственные интересы. Государство превентивно вырабатывало собственную концепцию и стратегию, довольно, впрочем, адекватную генеральным социальным потребностям. Это и удерживало людей от социального протеста, подрывая основы самоорганизации. Такая зависимость от государства обеспечивала внешнюю политическую лояльность в сочетании с внутренним скрытым недовольством и растущими претензиями. Последние, кстати, часто предъявлялись именно к качеству обеспечения, а не к недемократичным принципам формирования социальной политики.

Именно поэтому социальному государству удалось развить общество, однако не получилось использовать его социально-культурные ресурсы для нового прогрессивного витка. Тем не менее принцип ориентации на цели социального развития и принцип интегрированности в сочетании с подлинной демократией — это очень продуктивные принципы, которые можно и нужно использовать для выхода из кризиса. По сути, социальное государство интегрированного и демократического типа является инструментом, но не самоцелью прогрессивных социальных преобразований. Очень важным принципом при формировании такого социального государства является общественный контроль над развитием и управлением социальным сектором общественного производства. Такие сферы, как образование, здравоохранение, культура и так далее не могут более управляться непрозрачным бюрократическим способом — в управлении ими должны участвовать все структуры гражданского общества.

Сегодня реформы приводят к дефрагментации социального государства, к выдавливанию из него стратегической, развивающей составляющей. Инструментами такого давления на социальные права и гарантии являются коммерциализация и бюрократический контроль. Локальные социальные проекты, даже масштабные, не могут компенсировать ущерба от потери социальной политикой комплексности и системности. «Услуги», даже бесплатные, не заменяют права, как подачки не заменяют расширение жизненных возможностей, обеспеченных бесперебойным функционированием инфраструктуры, отвечающей за социальное развитие. Несколько дорогостоящих медицинских центров не заменят множества поликлиник, закрываемых и реорганизуемых сегодня повсюду в малых городах и районных центрах. Несколько крупных и достойных университетов не смогут удовлетворить потребность в образовании населения огромной страны. Адресная социальная помощь работает больше на консервацию и воспроизводство бедности, чем на её устранение. Ведь, необходима постоянная, довольно дорогая система проверки документов, подтверждающих бедность, границы которой оцениваются весьма формально. При сокращении возможностей социальной мобильности из-за дефрагментации и коммерциализации социальной сферы пособие становится единственным источником существования для бедных слоёв. Найти работу с заработком выше пособия трудно, если недоступно образование, отказаться от льгот невозможно из-за роста цен на медицину, транспорт и т. д. Получается, необходимо изо всех сил сохранять свою бедность, держаться за неё как за единственное средство существования. Вот такой парадокс.

Таким образом, реформы социальной сферы подрывают саму основу воспроизводства общества, сокращая его шансы на развитие. Это обуславливает длительность и системность текущего кризиса — сегодня не просто подорван человеческий потенциал общества, но и в значительной степени разрушены механизмы его накопления.

Неконструктивность исходных концепций губит любые попытки социального проектирования, а отсутствие осознанных стратегически и тактически операционализированных целей социального развития делает социальные расходы неэффективными даже тогда, когда они вроде нацелены на конкретный социальный результат. Было бы неправильно обвинять во всём только коррупцию, которая у нас, как правило, отвечает за всё. Разумеется, нецелевое «освоение» бюджетов социальных проектов происходит постоянно, но коррупция не есть исходная причина неэффективности социальных расходов. Более того, сама эта неэффективность, бессистемность и произвол в социальном проектировании становится естественной базой коррупции.

Как для экспертного, так и для обыденного понимания самое сложное сегодня — это осознание системности кризиса. Между тем сегодняшний кризис — это кризис социальных институтов, кризис ценностей и устойчивых моделей поведения. Самый громкий и последовательный методологический ответ на это — постмодернизм, который просто фиксирует бесконечность изменений без целей и оснований. Классик постмодернизма Зигмунд Бауман говорит о том, что человечество принуждено жить в ситуации неразрешимых моральных дилемм. На самом деле неразрешимость моральных дилемм — не объективный факт, не неизбежное следствие усиливающегося многообразия и сложности общественных отношений. Это следствие кризиса морали, когда широко рекламируемый «плюрализм ценностей» подменяет сегодня их гуманистическую иерархию. И не последнюю роль здесь сыграл кризис, тупик развития социального государства, ставшего в прошлом веке символом социального прогресса, бесспорным гуманистическим достижением.

Этот кризис очевиден при поиске субъекта и ближайших целей, лозунгов перемен. В современном российском обществе можно вполне уверенно констатировать социальное недовольство, вызванное неолиберальными реформами образования и здравоохранения, разрушением общественного транспорта. Но это не означает, что в нашем обществе консолидируется общественный субъект, способный осознанно выступить в защиту социального государства. В массовом сознании сегодня социальное государство — это государственный патернализм, набор льгот и поблажек. В сознании россиян государство — это такой забавный гибрид Левиафана и Деда Мороза, который может одарить, а может и проглотить. Но, так или иначе, государство рассматривается обыденным сознанием как единственный субъект, способный на действие. Новое социальное государство, основанное на творчестве, на активности и развитии, сегодня вряд ли может быть воспринято даже на уровне лозунга. И демократия сегодня, будучи необходимой целью и средством прогрессивных преобразований, не может автоматически стать основой консолидации социальной базы прогрессивных реформ. Российское общество сегодня атомизировано, разобщено, в нём доминирует индивидуальный интерес и индивидуализированные практики. Поэтому идея вседозволенности и бесконтрольности, защищённости частной жизни хорошо укоренена в сознании, а вот идеи ответственности и коллективизма — значительно меньше. И, главное, наше общество страдает от катастрофического дефицита солидарности. Всё это затрудняет формирование социального субъекта даже на фоне очевидного недовольства.

Консолидирующей целью могут стать инфраструктурные преобразования. Сейчас в России трудно выработать комплексную позитивную программу, даже широко и конструктивно обсудить не просто. А вот программу преобразований в здравоохранении, прежде всего остановку оптимизации и реорганизации медицины, прекращение бесконечных инноваций в образовании, вполне можно предложить как социальную программу-минимум. Восстановление транспортной инфраструктуры в регионах также можно рассматривать как консолидирующий социальный проект. Главной задачей этих программ будет пробуждение грахщанской активности, выявление и оформление сознающего себя, активного социального субъекта. При этом предложить такие проекты можно через структуры, отколовшиеся от консервативных, аффилированных с властью организаций — региональные отделения ФНПР, КПРФ и — даже — «Единой России». Это станет возможным по мере развития кризиса, когда региональные ячейки «столпов стабильности» вынуждены будут радикализироваться, сталкиваясь с конкретными социальными проблемами и требованиями рядовых членов организаций.

На этой конференции мы заслушали массу интереснейших сообщений, освещавших неолиберализм с различных сторон — экономической, социальной, политической и даже культурно-этической. Фактические данные, реальные иллюстрации губительности этой идеологии показали, насколько сегодня актуальна нужда в радикальном переосмыслении всех практик последних десятилетий. Тем не менее я хочу, как говорится, зайти с другой стороны.

Важно отметить, что ярче и показательнее всего о всевластии, доминировании какого-либо комплекса идей и методологии говорят вовсе не вопросы, которые поднимают в ходе обсуждения, а как раз темы, которые принято обходить полнейшим молчанием. «Всем всё ясно, вопрос закрыт» — подобный вердикт, вынесенный неизвестно когда и неизвестно кем, блокирует любой возникающий диалог, в ходе которого могут появиться «неудобные» вопросы.

Наиболее показательным здесь является обсуждение (точнее, его отсутствие) всевозможных авангардных моделей управления экономикой, базирующихся не только на различных вариантах общественной собственности, но и не использующих деньги в качестве основного регулирующего механизма. Стоит отметить, что подобный вопрос активно обсуждался в академической среде (преимущественно в 1920-1930-е годы), хотя никакого однозначного ответа в итоге не получилось — так или иначе, стороны сошлись в том, что даже в социалистической экономике необходимы некоторые рыночные элементы.

Видимо, самым популярным доводом можно считать так называемый калькуляционный аргумент Мизеса-Хайека, впервые изложенный Людвигом фон Мизесом в его сочинении 1920-го года1. Он утверждал, что будто без использования механизма цен в принципе невозможно никакое рациональное распределение ресурсов. При этом впоследствии не делалось никакой поправки на технический прогресс, появление новых видов техники, возможностей массовых синхронизированных вычислений.

Складывается достаточно любопытная картина, когда всеми признаётся, что научные достижения — это здорово и удобно, вот только сфера их применения должна оставаться довольно ограниченной: онлайн-

игры, финансовые транзакции, оптимизация производственных цепочек, даже автомобили на автопилоте, но только не задачи первостепенной общественной важности.

В свете этого хотелось бы упомянуть о двух проектах перестройки экономического управления на научных, технических основах, которые с разной степенью успешности были воплощены в 60-70-е годы XX века.

Первым из таких проектов является система ОГАС академика Виктора Михайловича Глушкова (под чьим руководством в 1966-м году воздали первую в СССР персональную ЭВМ «МИР-1»), Как описывает систему сам Глушков в своей книге2, «В решениях XXIV съезда КПСС ОГАС определена как Общегосударственная автоматизированная система сбора и обработки информации для учёта, планирования и управления… Помимо учёта и текущего управления главной задачей вертикальных связей в ОГАС является обеспечение системы объёмно-календарного территориально-отраслевого планирования во всех звеньях экономики (от Госплана СССР до цеха, участка, а в краткосрочном планировании и до отдельных рабочих мест)… Смысл вертикальных связей в ОГАС в этом аспекте состоит в том, чтобы обеспечить интеграцию локальных программ по всем уровням иерархии территориального управления, вплоть до общесоюзного уровня».

Собственно, саму задачу построения такой системы перед Глушковым в 1962-м году поставил председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. Хотя фактически идея кибернетизации советской экономики не принадлежит самому Глушкову (её пионером принято считать Анатолия Ивановича Китова, какое-то время он работал в команде Глушкова), именно с Виктором Михайловичем связан наиболее драматичный и наиболее близкий к реальному применению этап исследований и разработки.

Забегая вперёд, можно сказать, что полноценной реализации ОГАС не получила, если не считать локальных проектов автоматизации, как, например, на Львовском телевизионном заводе. Причиной тому явилась и косность бюрократической системы, властные амбиции представителей политической элиты, высокая (сравнимая и даже превосходящая космическую программу) стоимость реализации, привлекательность альтернатив в виде плана реформ Либермана и многое другое. Наиболее детально эта полная трагизма история изложена Б. Н. Малиновским3.

Освещая основные идеи, продвигаемые Глушковым, следует заметить прежде всего принцип комплексности управления, являвшийся характерной чертой советской экономики — все заводы, предприятия, территориальные и отраслевые единицы могли быть объединены общей компьютерной сетью, способной планировать и координировать общую деятельность не на основе деклараций и формальных целей, но на основе реальных возможностей и технических особенностей каждого из мелких звеньев цепи. Глушков подмечал, что подобный тип управления нереализуем в странах с капиталистическим укладом, т. к. в принципе невозможно заставить фирмы раскрывать госорганам все данные, в том числе относящиеся к коммерческой тайне.

Следующий немаловажный пункт — это изживание товарных рудиментов экономики. Глушков полагал, что именно эти пережитки потенциально представляют наибольшую угрозу стабильности советской модели. Для этого он предполагал ввести безналичную систему расчётов не только между предприятиями, но и на частном уровне. Далее, предлагалось разделить всю денежную систему на два контура — в одном бы обращались только «легальные» средства, полученные на личные счета от предприятий, которые нельзя было бы передать кому-то ещё или обналичить, а в другом, «нелегальном», оставалось бы всё прочее, используемое для частной перепродажи, оказании мелких услуг и тому подобного. В перспективе «легальный» сектор мог бы вытеснить или как минимум значительно сократить все теневые операции. При полном охвате экономики можно было бы вести речь и о переходе на полностью безденежные модели распределения.

Наконец, большую роль отводил Глушков и демократизации сферы потребления. Ведь если при производстве советские граждане были объединены, то индивидуальное потребление их разобщало. Бороться с этим Глушков предлагал созданием своеобразных районных клубов потребления, в котором желающие смогут не только размещать заказы на те или иные продукты (в частности, осуществляя этим обратную связь, критично важную для любого планирования), но и делиться своими соображениями, обсуждать с соседями наиболее оптимальные схемы приобретения и потребления товаров.

Глушков полагал, что если не принять подобных мер, то СССР всё равно столкнётся с серьёзным экономическим кризисом, решение которого обойдётся куда дороже и будет сопряжено с куда большим набором неприятностей. Увы, в 1982-м году в возрасте 58 лет Глушков скончался, и хотя в какой-то форме наработки ОГАС ещё теплились несколько лет, с развалом СССР и переходом к радикальному неолиберализму эти идеи остались в прошлом окончательно.

Надо сказать, что независимо от СССР история дала ещё один пример попытки внедрения кибернетики в общественную жизнь — эта попытка связана с именем английского учёного Энтони Стаффорда Бира и, конечно, президента Чили Сальвадора Альенде.

В самом начале 1970-х Бира, уже имевшего ряд проектов в промышленности Чили, пригласило правительство для реализации масштабной идеи о переходе на новый качественный уровень управления хозяйством. Бир с головой погрузился в работу, и вскоре был развёрнут проект Киберсин4, во многом схожий с предполагаемой системой Глушкова.

Одной из отличительных особенностей была так называемая аль-гедоническая цепь, исходящая из соображений Энтони касательно теории жизнеспособных систем. Так же, как и Глушков, Бир предлагал связывать все предприятия, отрасли и даже отдельные рабочие места единой системой мониторинга, обеспечивавшей постоянное наблюдение за текущими изменениями. Бир был открытым критиком советского планирования, полагая, что планирование на такие большие сроки, как 5 лет, не может быть достаточно эффективным, если периодически не проводится ревизия этих планов, не оценивается актуальное состояние дел. Впрочем, не был он апологетом и капиталистических моделей — помимо того, что они исключают массы из процесса принятия решений, их статистика также работает слишком медленно (новые данные появляются спустя 6-12 месяцев), когда от них может быть больше вреда, чем пользы.

Движимый стремлением исключить замалчивание мелких проблем, Бир опирался на идею работы человеческой нервной системы — любые проблемы на местах, если они не решались вовремя, усиливали сигналы «раздражения», переходя на всё более и более высокие иерархические позиции. Потенциально даже проблемы с функционированием оборудования на отдельной фабрике могли дойти до уровня президента. Общее управление, равно как и аналитика глобальной ситуации, должна была производиться в так называемой управленческой комнате (operation room), где можно было не только посмотреть на жизнь страны в реальном времени, но и оценить различные последствия принятия тех или иных решений.

Параллельно с этим предполагалось развернуть систему сбора мнения населения по самым важным вопросам (например, обращаясь к народу в телеэфире), снабжая частные жилища специальной аппаратурой.

Увы, проект Бира также не успел заработать в полную силу. Добившись некоторых успехов (в частности, Киберсин сумела предотвратить последствия масштабной забастовки владельцев частных грузовиков, хотя транспортное снабжение осуществлялось при помощи 20 % оставшихся автомобилей), система была разрушена после военного переворота генерала Пиночета, который тоже предпочёл насильственное насаждение неолиберализма изощрённым техническим решениям.

Подводя итог выступления, хочу сказать, что эти примеры не являются просто достоянием истории. Напротив, они показывают, что даже 30, 40 и даже 50 лет назад техническое развитие человечества позволяло внедрить подлинно прогрессивные методы управления и контроля, о которых политические и общественные деятели XIX века могли лишь мечтать. Стремительное развитие информационных технологий, происходящее в последние десятилетия, делает задачу перехода на подлинно инновационные методы регулирования и развития общества не только прихотью нескольких энтузиастов, но условием выживания всех гуманистических завоеваний истёкшего века.

3. «Великое удвоение» и инновационная пауза

При этом косвенным «виновником» ускорения становления новой модели хозяйствования и её сердцевины — парадигмы «контролируемого старения» как генератора увеличения потребления — стала трансформация Китая из страны, которую ещё в 1999 г. западный истеблишмент не ставил в мировой иерархии выше Бразилии [Segal G. Does China Matter], в ведущую индустриальную державу глобальной экономики. «Китайский фактор» в этом плане, действительно, многогранен. Выделим главное.

Во-первых, дешевизна товаров из Поднебесной (средневзвешенный индекс цен на импортируемые из КНР товары за 1990–2005 гг. снизился с 60 до 53 % среднемирового уровня) [Alvarez, Claro, The China Phenomenon], превратившейся в крупнейшего экспортёра готовой продукции, позволила, с одной стороны, смягчить последствия стагнации реальных доходов населения развитых стран, с другой — существенно облегчить денежным властям государств «золотого миллиарда» задачу борьбы с инфляцией. Так, анализ, проведённый учёными Чикагского университета К. Бродой и Дж. Ромалисом, показал, что в 1999–2003 гг. наращивание Соединёнными Штатами импорта из Китая снизило внутреннюю стоимость изделий краткосрочного пользования на 2,8 % и обеспечило снижение инфляции для 10 % наиболее бедных американцев на 6 % [Kenny, What’s Wrong With China Trade], В таких условиях центральные банки государств ОЭСР пошли на резкое снижение процентных ставок с 8 % в 1994 г. до 4,6 % в 2006 г. [OECD Factbook 2009, р. 102]. что, естественно, подстегнуло кредитный ажиотаж, масштабы которого приняли угрожающие размеры. Достаточно отметить, что долг домохозяйств наиболее развитых государств мира за 1995–2010 гг. увеличился на 1/3 — с 60 до 80 % ВВП ОЭСР [Gir-ouard, et al., 2007, p. 7, Aheame, Wolff, 2012, p. 10]. Между тем вычисления специалистов Банка международных расчётов С. Чеккетти, М. Моханти и Ф. Замполли показали, что в 1980—

2006 гг. увеличение потребительской задолженности в странах ОЭСР на 1 % ВВП «тормозило» рост валового внутреннего продукта на 2,5 % [Сес-chetti, et al., 2011, р. 10].

Во-вторых, интеграция Поднебесной и других трудонасыщенных emerging markets в мировое хозяйство подтвердила злободневность гипотезы оксфордского экономического историка Дж. Хабакука, называвшего дешевизну и большое количество рабочей силы одним из главных препятствий для роста капиталовооружённости и тем самым ускорения технологического прогресса [Habakkuk, 1962]. За 1990-е гг. международный рынок труда пополнили 1,46 млрд трудящихся из развивающихся стран, в результате чего к 2000 г. в мире произошло двукратное увеличение предложения трудовых ресурсов. По оценке профессора Гарвардского университета Р. Фримена, «великое удвоение» мирового хозяйства — «вхождение Китая, Индии и бывшего советского блока в глобальную экономику» — привело к снижению отношения основного капитала к труду на 61 % [Freeman, The Great Doubling], означая, что «в последние десятилетия мир идёт по пути, обратному техническому прогрессу» [Дзарасов, 2013а]. В таком контексте становится понятным, почему экономические агенты, «развращённые» в 1990—2000-е гг. резким расширением запаса дешёвой рабочей силы, не спешили с внедрением дорогостоящих прорывных открытий, предпочитая поддерживать свои рыночные позиции переносом производственных активов в регионы с более низкой заработной платой и незначительной модификацией уже существующих продуктов. Ситуация зашла так далеко, что, по прогнозам экспертов, глобальная «технологическая стагнация», даже в случае сохранения КНР нормы накопления на отметке 40 % ВВП, будет длиться не менее 30 лет — до возвращения ка-питалонасыщенности мировой экономики к уровню начала китайской экспансии на международные рынки [Freeman, The Great Doubling], Пока же человечеству предстоит свыкнуться с низкими темпами развития НТП, поддерживаемыми преимущественно приёмами «контролируемого старения». В свою очередь, население стран ОЭСР должно готовиться к продолжению снижения доли оплаты труда в национальном доходе из-за сохраняющегося разрыва в уровнях оплаты труда между центром и периферией глобальной экономики, выталкивающего промышленность развитых стран в зарубежные «Палестины» [Elsby, et al., 2013, р. 27–28].

В-третьих, в целях поддержания выгодного «своим» экспортёрам заниженного курса юаня Китай усилил покупку иностранной валюты, в результате чего объём китайских международных резервов за 2001–2008 гг. возрос в 9 раз — с 0,2 до 1,9 трлн дол. [China's Foreign Exchange Reserves, 1977–2011]. Для сохранности своих сбережений, на 2/3 номинированных в американских долларах [Orlik, Davis, Beijing Diversifies Away From U. S. Dollar], Поднебесная начала скупать наиболее надёжные финансовые инструменты — казначейские обязательства и гарантированные правительством Соединённых Штатов ипотечные бумаги. К началу Великой рецессии КНР конвертировала 448 млрд дол. в облигации Freddie Mac и Fannie Мае и около 1 трлн дол. в американские «казначейки» (34 % их объёма на руках нерезидентов), а в целом Китай стал контролировать 12 % всего внешнего долга США [Nolan, 2008, р. 30]. Более того, если принять в расчёт резкое разрастание объёмов суверенных фондов капитала стран-экспортёров углеводородов во многом спровоцированное стремительным ростом потребления сырья Китаем, то становится понятной логика рассуждения экспертов о том, что именно Поднебесная, обрушившая на мировые финансовые рынки огромное количество ликвидности, спровоцировала снижение кредитных ставок до рекордно низких отметок и тем самым запустила механизм разогрева пузыря на рынке недвижимости, ставшего спусковым крючком мирового экономического кризиса 2007–2009 гг. [Mees, 2012]

Характеристика активно развивающегося в последние десятилетия «синдрома одноразовой жизни» будет неполной без констатации свершившегося: за проникновением в сферу общественного производства последовало завоевание человеческого

сознания, что превратилось, с нашей точки зрения, в мощный социокультурный барьер для хозяйственного прогресса на базе новых технологий широкого применения. Самое главное препятствие видится нам в формировании под воздействием появления широкого спектра «улучшающих» новшеств и разгоняемого методами «контролируемого старения» ощущения ускорения темпа жизни, в результате чего люди начинают думать, что «всё в этой жизни должно быть доступно немедленно»11. Этот феномен, получивший название «микроволновая ментальность» [Cole, 2000, р. 164], стал одним из драйверов резкого сокращения горизонтов бизнес-планирования и переориентации вектора социально-экономического развития с реализации долгосрочных планов на решение краткосрочных задач. Помимо прочего подобный сдвиг мировоззренческих приоритетов активизировал процессы так называемого «дисконтирования будущего», когда, как пишет аналитик Министерства внутренних дел США И. Голкани, «и индивиды, и общества предпочитают получать выгоды как можно раньше» [Golkany, 2009, р. 36]. В этих условиях экономические агенты «начинают бояться рисковать, становятся самодовольными, праздными и консервативными» [Мокуг, Technopessimism Is Bunk], Очевидно, что такого рода ценностные установки несовместимы с задачами активизации инновационного процесса, представляющегося многим учёным способом разрешения накопившихся проблем мировой экономики и реализуемого с помощью, к счастью, не истреблённого диаметрально противоположного набора качеств, включающего «изобретательность, инициативность, энтузиазм, смелость и дерзость» [Окрага, 2007]. Отметим также, что присущий современному бизнесу высокий «уровень нетерпения» и потребность в быстром росте доходов оказывают дестимулирующее воздействие на внедрение не приносящих сиюминутной финансовой отдачи технико-экономических новшеств, чья материализация зависит от стабильности капиталовложений. Наиболее наглядной иллюстрацией этой закономерности является опыт Соединённых Штатов, где на протяжении 1990–1999 гг. инвестиции в новое оборудование и программное обеспечение, выступавшие основным средством, с помощью которого инновации — ключевой драйвер экономического роста — распространялись по экономике, росли на 5,2 % в год, тогда как в 2000–2011 гг. — в десять раз медленнее (0,5 %) [Stewart, Atkinson, 2013, р.1]. По «странному» стечению обстоятельств приступ «инвестиционной близорукости» I investment short-termism совпал со снижением темпов производительности труда с 2,7 % в 1995–2000 гг. [Gordon, 2010] до 1,9 % в 2000–2011 гг. [Mishel. Gee, 2012, р. 38], а также с резким сокращением финансирования участия страны в создании Международного экспериментального термоядерного реактора (2008 г.)12, отказом от лунной программы NASA (2010 г.) [Chang, 2010], открывающей, среди прочего, возможность добычи на спутнике Земли термоядерного топлива будущего — гелия-3, сворачиванием запусков космических челноков (2011 г.) [Broad, 2011], др.

Мой доклад посвящён детским психопатологиям в современных капиталистических обществах. Как они связаны с темой конференции? Из марксистской политэкономии мы знаем, что основой капитализма является отчуждение: отчуждение пролетариата от средств производства, отчуждение пролетариата от процесса труда и от результатов труда. Без этих трёх слагаемых не будет ни капитала, ни класса капиталистов, ни пролетариата. Отчуждение описывалось в связи с диалектикой, которая, в свою очередь, была связана с мышлением человека. Отчуждение является неотъемлемой частью человека как подвида Homo sapiens sapiens со Второй сигнальной системой.

Я хочу вам показать проявления отчуждения в современных нам капиталистических обществах. Оно видно в обществе, в общественных отношениях, при этом базируясь на психике человека. Нет таких общественных отношений, которые не имели бы связи с психикой. Если же допустить иначе, что такие отношения не затрагивают психику ни одного из людей, то получается, что они повисают в воздухе, без привязки к конкретным людям.

В патологии отчуждение является главнейшим симптомом для психического заболевания, причинами которой в медицине считается многие факторы, лечение которого до сих пор в точности неизвестно. Это аутизм.

Аутизм по МКБ-10, это Международная классификация болезней 10-го пересмотра, имеет код F84. В 40-х годах Каннером и Аспергером на Западе, в СССР — Мнухиным были описаны различные синдромы, связанные с аутизмом, появился сам термин.

Симптомы аутизма — это отчуждение в социальном плане, мутизм, эхолалии, стереотипные движения, боязнь нового, аутистам трудно глядеть в глаза, часто ими упоминаются местоимения в третьем лице, в том числе, когда они говорят о себе самих. Например, название современного фильма об аутисте содержит в себе эту черту: «Антон тут, рядом»

Причины аутизма до конца не ясны, есть мультифакторность. В основе аутизма лежит дизонтогенез психики: несформированность, дефицит определённых звеньев психической деятельности; незрелость, недостаточность и/или искажение онтогенеза их мозговой организации. Повышенная эмоциональная чувствительность, быстрая истощаемость психики вполне возможно вызывают отчуждение от окружающих.

Распространённость аутизма вроде невелика: от 5 до 60 человек на 10 000 по разным оценкам, точной статистики нет, но ему присущ высокий процент инвалидности и тяжесть страданий. Намного более сейчас распространены пограничные состояния, расстройства аутистического спектра. Распространённость этих расстройств быстро растёт. В США от РАС страдали в 2012 году 1,1 % от детской популяции, в 2014 году — уже 1,5 %. В России эта цифра на уровне 1,1 %. Рекордсменом вроде как является Южная Корея с 2,6 % (это каждый сороковой ребёнок). В чём-то стремительный всплеск напоминает эпидемию СДВГ в 90-х годах в США, когда в некоторых штатах количество отклонений с ММД, сопутствующих СДВГ, достигало 15–20 % от общего количества детей младшего школьного возраста, но это расстройство уже тогда имело хоть какие-то препараты для лечения, наподобие риталина. Сейчас же при лечении СДВГ в североамериканской практике применяются психостимуляторы, в российской — ноотропные и седативные препараты, также применяется их комбинация с психолого-педагогическими мероприятиями. В отношении же аутизма, РАС методов с похожей эффективностью пока ещё нет. Способы, которые сейчас применяют для лечения аутизма, РАС самые разные — это безглютеновые, безказеиновые диеты, витаминные добавки, АБО-терапия, психологическая терапия на основе вовлечения ребёнка в деятельность, прежде всего игровую, воздержание от некоторых прививок (здесь уже больше речь идёт о профилактике), применение апипродукции и, естественно, медикаментов. Но ни один из способов не гарантирует стопроцентного излечения от этого заболевания.

Человек особенно уязвим для сил, связанных с отчуждением, в детском возрасте, по мере своего становления. Но если во времена Энгельса отчуждение выражалось в усиленной физической эксплуатации и это давало на выходе уменьшение среднего роста, замедление полового созревания и более раннее наступление дряхлости у пролетариата, то сейчас оно же, в условиях многократного уменьшения физически тяжёлого, в том числе детского труда в тех же странах Запада, выражается в негармоничном развитии личности, дизонтогенезе психики.

Обращает на себя внимание вот что, в России всплеск психических заболеваний, потребности в психологической помощи пришёлся на приход капитализма в Россию. Возникли проблемы с воспроизводством населения, причём не только в самом физическом плане рождения детей, но и в плане их психического созревания, становления их как личностей.

Более тонкие механизмы эксплуатации, отчуждения проводятся теперь через более тонкое воздействие на массовую психологию, но от этого они не становятся более безвредными. Происходит по сути отчуждение личности. Например, если читать гуру маркетинга Филипа Кот-лера, то в его книге «Маркетинг 3.0» речь идёт именно об отчуждении культуры, отчуждении человека от самого себя. Подход к человеку как к безликому агенту рыночных сил не оправдывает себя, так как вопрос в воспроизводстве человека не только даже как биологической сущности, а как родовой сущности стоит со всей остротой на повестке дня. Не замечать этого, игнорировать, приписывать аутизм, психические заболевания исключительно биологическим причинам, генетическим означает не видеть этого. Выбирание ресурсов для прироста капитала наталкивается теперь на ограничения в виде самого человека.

Одна из гипотез патогенеза аутизма, связана с неадекватной работой зеркальных нейронов. Джакомо Риццолатти, открывший зеркальные нейроны в 90-х годах, говорит в своём ноябрьском интервью: «Помимо зеркальных нейронов, безусловно, работает наше сознание, воля — с их помощью можно частично гасить те чувства и эмоции, которые появляются из-за действия зеркальных нейронов. А ещё большую роль играют социальные нормы, принятые в обществе. Если общество поддерживает идеологию эгоизма, индивидуализма: заботься в первую очередь о себе, собственном здоровье, материальном богатстве, — то вам приходится быть эгоистичным, поскольку считается, что именно это приведёт к успеху. В таком случае роль вашей системы зеркальных нейронов снижается волевым усилием, воспитанием, привычным поведением. В западных обществах, особенно в последние века, был период строго индивидуалистического подхода.»

Если исходить из рассуждений Риццолатти, то проблема психической нормы и отклонений при становлении личности в онтогенезе человека связана напрямую с массовой психологией.

Гармоническое развитие личности — это прежде всего гармоничное развитие психики человека. Иметь человеческие руки, обладать прямохождением, головой с большим мозгом, заниматься орудийной деятельностью ещё не означает быть человеком. В конце концов, человек как мыслящее существо, обладающее речью, появился не так давно, не ранее 40 тысяч лет назад, а скорее всего ещё позже. О времени появления есть моя последняя статья в «Рабкоре». Неустоявшееся в эволюционном плане и ломается легче всего. В итоге мы видим негармоничное развитие, дизонтогенез психики человека, которые свойственны теперешнему капиталистическому обществу, причём в странах ядра капиталистической системы страдают от него уж точно не меньше, чем в странах по-лупериферии. Нарастание кризиса капитализма не снижает уровень заболеваемости психики, а повышает его. Более того, выход из кризиса по пути ещё большего выколачивания капитала из людей способен ещё более подкосить людей, воспроизводство человечества. И увеличение материального богатства, средств производства, капитала здесь служит очень слабым оправданием.

Совсем в итоге избавиться от социально-психических эффектов, связанных с отчуждением, невозможно в обществе, построенном на этом самом отчуждении. Уберите его по максимуму из фундамента, и вы получите на выходе совершенно другое общество — коммунистическое.

Публицист Александр Щипков известен как составитель и автор публицистического сборника «Перелом» (собрание статей о справедливости традиции). На сей раз предметом его рассмотрения стали процессы политической деградации общественной жизни, происходящие в современном мире, анализируются новые возникающие угрозы и вызовы гуманистическим ценностям человеческой цивилизации. Это и активизация террористических фундаменталистских движений на Ближнем Востоке, неонацизм в разных проявлениях, в том числе и на Украине, моральный террор «актуального искусства», разрушение нравственных ценностей. Эти процессы автор называет «феодализацией и архаизацией привычных социальных и экономических институтов».

Большое значение в книге уделено трагическим событиям на Украине, исследованию феномена украинского радикального национализма и его антироссийской направленности.

В центре внимания автора — идеология неолиберализма, её сползание к самым реакционным и опасным тенденциям. Первая глава книги озаглавлена «Смысловая эволюция современного неолиберализма». В ней автор говорит о разрушении моральных критериев в мировой политике. Ответственность за это Щипков возлагает на неолибералов. «У современных либералов нет иной морали, кроме самой архаичной античной идеи противостояния «цивилизации и варварства», и связано это с обращением западных элит к новым формам колониализма, которые были абсолютно невозможны в период соперничества двух социальных систем во второй половине прошлого века. До XX века идеология европейского колониализма оформлялась в выражениях вроде «бремени белого человека» и «необходимости цивилизовать дикарей». «Этот лексикон устарел именно тогда, когда набирал силу марксизм. Под его влиянием такие явления как мировая зависимость и мировое неравенство были впервые описаны на языке политэкономии», — подчёркивает автор. Если во времена холодной войны речь шла о противостоянии идеологий и социально-политических систем, то сейчас, после распада советского блока, либеральный мейнстрим вновь возвращается к доктрине открытого колониализма.

Обращаясь к анализу причин роста влияния крайне правых неофашистских и неонацистских движений в современной Европе, Щипков критикует миф западных политологов правого толка о том, что фашизм был всего лишь ответной реакцией на коммунизм. «С исторической точки зрения фашизм отнюдь не является реакцией на коммунизм, а вытекает из условий и политико-экономических факторов либерального капитализма», — отмечает Щипков. Автор убедительно доказывает, что наиболее точное определение классовой сущности фашизма было дано в 30-е годы XX века лидером болгарских коммунистов Георгием Димитровым: «Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала».

Главное в этом определении, считает автор, установление прямой связи между фашизмом как идеологией и властью финансового капитала. «Из этой связки следует, что фашизм есть продолжение ультраправой неолиберальной идеологии — идеологии крупного капитала. В связи с этим становится понятно, почему левые социал-демократы и коммунисты всегда подчёркивали связь между фашизмом и капитализмом, а либеральная теория «тоталитаризма» эту связь принципиально отрицала», — отмечает автор.

В главе «Бинарная теория тоталитаризма: пределы применимости» автор называет данную концепцию во многом устаревшим реликтом холодной войны.

«Возникает естественный вопрос. Зачем, имея в своём распоряжении понятия «коммунизм» и «фашизм» (причём любое из них может быть предметом моральных оценок), вводить третье понятие, занимающее метапозицию по отношению к первым двум и нивелирующее их видовые признаки? Вероятно, затем, чтобы уйти от исторической конкретики». А. Щипков отмечает, что «в России морально устаревшая и в значительной мере паранаучная теория двух тоталитаризмов до сих пор имеет приверженцев в среде либеральной интеллигенции».

А. Щипков, анализируя многочисленные идеологические проявления неонацизма и русофобии и прямые преступления современных украинских неофашистов — бандеровцев, выявляет причины сближения респектабельных представителей западной демократии и крайне правых сил на Украине. Он считает, что союз неолибералов и крайне правых радикалов — это не случайность и не временная тактическая уловка, а закономерность, вытекающая из их всё возрастающей идеологической общности. В основе этого парадоксального на первый взгляд, но лишь на первый взгляд, симбиоза лежит апология идей социального, национального, культурного и цивилизационного неравенства. В современной Украине мы могли наблюдать, как под проевропейскими и националистическими лозунгами одновременно при поддержке западных демократий разрушались реальные демократические институты, межнациональное согласие и основы государственности. Можно вспомнить и пример Чили времён Пиночета, где для реализации праволиберального экономического курса при поддержке США установилась военная диктатура фашистского типа.

В тоже время вряд ли в полной мере можно согласиться с мнением автора, что «в России в отличие от США либерализм не вытекает, а идёт вразрез с национальной традицией». Как известно, истина всегда конкретна. В современной России речь скорее следует вести о реакционной роли компрадорского либерализма и его политических представителей, в прошлом партий «Союз правых сил» и «Правое дело», закономерно утративших поддержку избирателей, и их продолжателей и идейных наследников в лице оппозиционеров из партии РПР — ПАРНАС и «Партии прогресса» А. Навального.

Строго говоря, либерализм в эпоху буржуазных революций, а в России была одна из самых запоздалых буржуазных революций в Европе, играл безусловно прогрессивную роль. Со времён Великой французской революции с её лозунгами Свободы, Равенства и Братства либерализм выступал как идея формального равенства всех граждан в противовес феодальному консерватизму, отдававшему привилегии аристократии и монархическому абсолютизму. Социалистическое движение добавило к либеральным ценностям юридического равенства людей идею социального равноправия, борьбы за социальное равенство и права угнетаемого четвёртого сословия пролетариев.

Неслучайно в годы Второй мировой войны именно союз западных либеральных демократий и советского коммунизма объективно защищал общечеловеческие ценности и основы цивилизации от расовой теории германского национал-социализма с его идеологией арийского превосходства, разделения людей на высшие и низшие расы.

Следует также учитывать, что в ЕС ведущую роль играет Европейская народная партия, объединяющая консервативные и христианско-демократические партии, тяготеющие в социально-экономической политике к неолиберальным подходам. На последних выборах в Европарламент на втором месте была Партия европейских социалистов (ПЕС) и лишь на третьем либеральный «Альянс за свободу и демократию».

Обращаясь к традиционным ценностям в главе «Борьба за традицию: новая форма политической легитимизации», А. Щипков показывает, что защита их может носить как справедливый, так и глубоко реакционный характер. «Фактически правый и левый традиционализм исключают друг друга». Первый стремится к «неоязычеству — «новому Средневековью» без христианства», а второй мечтает восстановить в правах «христианский этический слой европейской традиции». В книге подвергаются критике идеи консервативного философа Александра Дугина и его интерпретация комплекса идей отечественного традиционализма, а также архаичные взгляды правых консерваторов, выступающих под лозунгами реставрации дореволюционной монархии.

Щипков ставит актуальный вопрос о возможности синтеза социалистической идеи и традиционализма, сближения социалистов и сторонников традиционных ценностей. Будучи приверженцем идей левого традиционализма, автор закономерно обращается к наследию русских славянофилов, народников и эсеров, христианских социалистов. Для приверженцев традиционных ценностей путь только один — влево, считает А. Щипков и выступает за синтез христианских, гуманистических и социалистических идеалов.

В заключение книги А. Щипков делает важный вывод, который как бы подводит итог всех его размышлений. «Чтобы выйти из кризиса, мировой системе придётся перестраиваться, менять идеологическую компоненту. Но сделать это в рамках «классического либерализма» уже невозможно». Поэтому возникает реальная угроза и соблазн перехода транснационального капитала, который автор называет «диспетчерами системы», к архаичным и репрессивным формам правления. И с этой оценкой трудно не согласиться.