«Корабль швыряло из стороны в сторону. Огромные волны обрушивались на палубу, все это сопровождалось страшным грохотом, звоном. Казалось, сам повелитель морской стихии обратил свой гнев против нас, бессильных что-либо сделать пассажиров. Плачи, молитвы, стенания женщин, детей сливались воедино. Мы не сомневались, что обречены на гибель. Моя мать в полубессознательном состоянии умоляла связать нас веревкой, чтобы погибнуть всем вместе.

Двое суток продолжался этот кошмар. На третий день шторм прекратился также внезапно, как и начался. Измученная корабельная команда тщетно пыталась привести в порядок палубы, откачать воду из помещений.

Шторм уничтожил большую часть пищевых запасов – они стали непригодными к употреблению. В питьевую воду для дезинфекции добавляли уксус. Последние четыре дня мы по-настоящему голодали, радуясь любой найденной крошке хлеба», – вспоминал Мозес Анненберг, которому тогда было лишь восемь лет.

…Стояла осень 1885 года. Долог и сложен был путь из маленького немецкого городка Калвишкен к Земле Обетованной – Америке. Когда, наконец, корабль причалил к нью-йоркской гавани, измученные пассажиры ринулись толпой на столь долго ожидаемый берег. У многих текли по щекам слезы, люди их не замечали, наконец-то свершилось – они в Америке!

Мужчины в измятых широкополых шляпах, женщины в длинных юбках хватали на руки детей, сажали их на плечи, кричали: «Земля, земля!» «Мы в Америке!» Слова молитв на разных языках – русском, польском, идиш, немецком, сливались в единый гул, всех объединяла радость прибытия.

…Мозес сошел на берег босиком, единственную пару деревянных башмаков смыло океанской волной. Большая семья Анненбергов – одиннадцать человек – проходила изнурительную процедуру оформления документов иммиграционными чиновниками. Нужно было ответить на массу вопросов, большую часть которых они просто не понимали. «Откуда вы приехали?» «Как вас зовут?» «Сколько у вас с собой денег?»

Последний вопрос застал Шиву Анненберг, мать семейства, врасплох. У нее было всего пять долларов, которые им подарил пассажир, деливший с ними все тяготы путешествия.

Семья Анненбергов ничем не отличалась от массы других иммигрантов, приехавших в Америку в поисках лучшей доли. Зачастую глава семьи приезжал первым, работал несколько лет, копил деньги для того, чтобы вызвать семью, а потом уже все вместе продолжали строить новую, американскую, жизнь.

Вот и Тобиас Анненберг тоже приехал в Чикаго один. Он не брезговал никакой работой, старательно откладывая деньги на приезд семьи. День, когда он встретил в нью-йоркской гавани жену и детей после мучительного долгого путешествия, стал самым счастливым в его жизни.

На семейном совете было решено открыть небольшой семейный бизнес. У Тобиаса не было рабочей профессии, он стал уличным торговцем. Он ходил по дворам, продавая мелкие, нужные в быту товары. Постепенно у него появились постоянные клиенты. Это был нелегкий, связанный с опасностью для жизни бизнес.

На грязных, немощеных улицах Чикаго было немало всякого рода мошенников, постоянно вспыхивали драки. Кто-то кого-то обманывал, крал товары, мальчишки сбивались в настоящие банды, для них не существовало запретов. Они дразнили торговцев, называя их «грязными евреями», и Тобиасу нередко приходилось спасаться от них бегством.

Старшие дети помогали в бизнесе, а младший, Мозес, пошел учиться. В школе он был далеко не лучшим учеником, что, впрочем, не заботило его родителей. Прокормить и одеть одиннадцать детей было нелегким делом. Мозеса или, как его стали называть, Мо, воспитывала улица. Это была жестокая, суровая школа выживания. Он дрался, воровал, буянил, курил, пил так же, как и все его сверстники.

Но шло время, дети росли, обзаводились семьями. Когда Мо исполнилось двадцать два года, Шива и Тобиас решили, что настало и его время создавать семью. Как и водится, его познакомили со славной девушкой. Сэди Фридман была на два года моложе Мозеса. Ее семья тоже эмигрировала из Германии, однако они приехали в Америку на двадцать лет раньше, чем Анненберги. Сэди родилась в Нью-Йорке, в обеспеченной семье, она не испытала тягот жизни в маленьком еврейском местечке, не знала страха перед погромами. Ее отец был успешным торговцем обувью, он переехал в Чикаго, когда Сэди была совсем ребенком.

Трудно было найти двух людей, которые бы столь разнились внешне. Сэди была эдакой рубенсовской моделью – белокожая, рыжеволосая, вся состоящая из округлостей. Мо – длинный, угловатый, скорее в стиле Эль Греко. Однако они понравились друг другу, и вскоре сыграли свадьбу. Мо не был, что называется, «удачной партией»: он был беден, перспектив изменить жизнь к лучшему было немного. Сэди между тем была на шестом месяце беременности – они ожидали первенца. Неизвестно, как бы сложилась судьба Мозеса Анненберга и его потомства, если бы Уильям Рэндолф Херст не принял решения перебраться в Чикаго.

Мы должны несколько прервать повествование и обратиться к весьма колоритной фигуре – Уильяму Рэндолфу Херсту, газетному магнату, мультимиллионеру, личности во всех отношениях экстраординарной. Он вошел в историю журналистики с фразой: «Сделай мне иллюстрации, а я обеспечу войну».

Уильям родился в Сан-Франциско в 1863 году в семье Джорджа Херста, промышленника, который сделал огромное состояние на добыче драгоценных металлов и угля. Папаша Херст был весьма азартным и предприимчивым человеком, и, как утверждали знающие люди, стал собственником газеты San Francisco Examiner практически случайно, получив ее в качестве уплаты карточного долга. Однако со временем он вошел во вкус издательского дела и приобрел еще несколько крупных изданий.

Его политическая карьера также сложилась прекрасно – Джордж Херст был членом Конгресса США. В зените своей славы он был владельцем многих журналов, нескольких радиостанций.

Молодому Херсту было всего 24 года, когда он убедил отца разрешить ему редактировать газету San Francisco Examiner, пообещав сделать ее самой читаемой газетой в мире. Он превратил газетный бизнес в некую смесь репортерского расследования и низкопробной сенсации. Его «фирменным» стилем стали смесь огромных кричащих заголовков, дутых сенсаций, агрессивного стиля подачи материалов. Он говорил своим журналистам: «Если вы не можете оглушить читателя первой фразой – не пишите вторую». Его политические и расовые воззрения отличались нетерпимостью и радикализмом.

Один из его биографов так писал о Херсте: «На протяжении всей своей карьеры он настраивал американцев против испанцев, американцев против филиппинцев, американцев против русских. Для осуществления своих подстрекательских кампаний использовал неприкрытую ложь, фальшивые документы, вымышленные кровавые истории, интригующие передовицы, ядовитые карикатуры и фотографии».

Многие современники полагали, что Херст, дабы поднять тираж своих изданий, способствовал развязыванию испано-американской войны 1898 года.

Он послал на Кубу тридцать пять журналистов и писателей для освещения событий. Существует любопытная легенда: работавший на Херста художник-иллюстратор, которого босс отправил в командировку на Кубу, попросил у Херста разрешения вернуться в Америку, поскольку на Кубе не происходило ничего интересного. Херст ответил ему: «Оставайся там. Сделай мне иллюстрации, а я обеспечу войну».

Для поднятия тиража Херст снижал цену газет до одного пенни и увеличивал объем до шестнадцати страниц. Зная, что читатели его изданий люди в основном малограмотные и любят рассматривать смешные рисунки, он ввел на газетные страницы комический персонаж – уличного мальчишку, которого изображали в желтой рубашонке. Герой комиксов «произносил» забавные фразы, его называли «желтым ребенком». Отсюда и пошло название сенсационной журналистики – «желтая пресса».

Своей формулой успеха Херст считал принцип «чем лучше журналисты, тем успешнее издание». Его агенты буквально охотились на хороших репортеров, и те с удивлением обнаруживали в своих пишущих машинках визитные карточки Херста с короткой фразой: «Мистер Херст с удовольствием предлагает вам работу». Босс платил раз в десять больше других издателей, и репортеры охотно соглашались на его предложения. Журналисты, редакторы работали на износ. Если репортер не оправдывал возложенных на него обязательств, его увольняли буквально в течение одного-двух дней. В редакциях херстовских газет царил сумасшедший темп: там не говорили, а кричали, часто не стесняясь в выражениях, не ходили, а бегали, скорости печатания журналиста на машинке могла бы позавидовать профессиональная машинистка.

Уильяму Херсту было всего тридцать семь лет, когда он прибыл в Чикаго. Поводом для начала газетного бизнеса послужили его политические амбиции. В мечтах он видел себя президентом Соединенных Штатов Америки. Для достижения этой цели необходима была мощная, патриотическая газета в Чикаго.

Находясь в нью-йоркском офисе, он вызвал одного из своих менеджеров Соломона Карвалло и сказал: «Мне нужно начать газету в Чикаго. Назовем ее American. Она должна появиться перед Днем Независимости. Можешь ли ты это сделать?» Впрочем, вопрос был чисто формальный. Оба собеседника понимали, что ответ может быть только положительным. Однако Карвалло решил взять минутную паузу. Он схватил большие редакторские ножницы, лежавшие на столе у Херста и начал подстригать свою козлиную бородку. Волосы падали прямо на толстый бельгийский ковер. «Чикаго – трудный город, – наконец выдавил он, – нам придется расчищать себе дорогу». «Возьми с собой всю аммуницию», – немедленно ответил Херст своим характерным тонким голосом. Разговор состоялся 20 мая, до четвертого июля, праздника Дня Независимости, оставалось несколько недель. Карвалло немедленно отправился в Чикаго, взял в аренду старый дом, и начался форменный сумасшедший дом – состояние, характерное для херстовских проектов.

Первый номер газеты вышел второго июля. К тому времени в Чикаго все разносчики газет, все рекламные службы, по сути, работали на успех новой газеты. Мальчишки изо всех сил легких выкрикивали: «Читайте American – самую лучшую, самую интересную газету в мире!» Газета была доступна всем – она стоила всего лишь пенни. Однако появление столь конкурентоспособной газеты отнюдь не вызвало восторгов у владельцев другого издания – Tribune Daily News. Не зря старина Карвалло подстригал в раздумье свою бородку и говорил о том, что придется расчищать путь для новой газеты. Так оно и случилось. Макс Анненберг – брат Мозеса, который работал разносчиком в Daily News, перешел, соблазненный более высокими заработками, в новую газету American. Вместе с ним начал работать и Мозес, которому нужно было кормить разраставшуюся семью.

Конкурентная борьба принимала нешуточные обороты. Продажа газет была делом нелегким, вот тут и пригодились «уличные университеты», приходилось бороться за выживание. Рабочий день братьев начинался в три часа утра, когда они, выпив по большой кружке кофе и плотно позавтракав, отправлялись получать в типографию газетный тираж. В карманах у каждого было по заряженному пистолету.

Чем успешнее продавалась херстовская газета, тем больше угроз и запугиваний получали братья. Чикаго, действительно, был сложным городом. Стрельба на улицах, уголовные разборки между бандами были обычным явлением. Братья приняли условия, которые выдвинула жизнь. Они организовали свой «ганг», в котором Мозес стал лидером. Он собрал самых «крутых» парней, вооружил их бейсбольными битами, а кое-кого снабдил и пистолетами. Не раз бывало так, что поединок начинался на рассвете, в пять часов утра. Мо и его парни переворачивали и сжигали газетные киоски конкурентов, уничтожали машины, на которых развозили газеты. Мозес подружился с самим Лаки Лучиано. Известный гангстер, гроза Чикаго, называл его «своим парнем».

Постоянная борьба между газетчиками из Daily News и American продолжалась долгое время. Преданность Мозеса, его самоотверженность, не остались незамеченными менеджментом газеты. Не прошло и года со дня начала его работы, как его назначили на более высокую должность. Теперь в его подчинении было несколько человек, он отвечал за своевременную доставку газет по адресам подписчиков.

Семья разрасталась, требовалось больше денег, и Мозес стал подумывать о том, чтобы расширить территорию продажи газет. Его внимание привлек Миллуоки, который находился всего в 90 милях на север. Мозес знал, что каждая из чикагских газет имеет там свой офис. Однако бизнес там шел вяло, и он предложил объединить всех в один большой офис, взяв на себя руководство.

Шел октябрь 1906 года, когда Сэди, Мозес и их четверо дочерей сели в поезд, который увез их в Милуоки. Отцу семейства было 29 лет, он получал 60 долларов в неделю, и его долги составляли полторы тысячи.

Прошло всего четырнадцать лет, наступил 1920 год, у Мозеса было восемь детей, он делал триста тысяч в год и был обладателем состояния, которое оценивалось в два миллиона долларов. Как это произошло? Мозес объяснял свой успех простыми словами: «Вы знаете разницу между откормленным домашним псом и голодным волком? Сытый пес никогда не будет охотиться за едой, а голодный волк должен прокормить себя или погибнуть. Я был голодным волком. У меня была большая семья. Я должен был либо выжить, либо погибнуть. Я научился выживать».

Мозес широко развернул газетный бизнес в Милуоки, его газетчики, которых было уже около двух сотен, доставляли газеты в каждый дом, что было новинкой. Его рекламные агенты работали четко и быстро, издатели были довольны, они знали – бизнес в надежных руках. Когда накопилось достаточно средств для вложения в покупку недвижимости, Мозес начал скупать дома, гаражи, он строил и покупал кинеотеатры, магазины, апартменты, заведения для игры в биллиард.

Семья разрасталась так же, как и бизнес. Мо, который родился в большой семье, хотел, чтобы и у него было много детей, большой дом, к этому же стремилась и Сэди. У них уже было четверо детей. Единственное, что огорчало Мозеса, это отсутствие наследника – все новорожденные были девочками. Ему нужен был продолжатель рода, наследник, которому можно передать бизнес. Он мечтал о сыне.

Господь услышал горячие молитвы супругов, и в 1908 году, 13 марта, в пятницу, в половине второго дня, в собственном доме Мозеса и Сэди Анненберг, появился на свет младенец. «Сын!» – торжественно объявила акушерка, которая принимала предыдущие роды. Сэди, измученная тяжелыми родами, слабо улыбнулась. «Наконец-то», – прошептала она.

Традиционно считалось, что ребенок, рожденный в пятницу, да к тому же тринадцатого числа, обречен на неудачу. Но Анненберги не верили в эту примету. У них уже были дети, которые рождались 13-го, и они считали это хорошим знамением. Мальчику дали имя Walter Hubert Inman – так звали одного из лучших журналистов, которым Мозес восхищался. Но в течение долгих лет жизни Уолтера мать, сестры, все близкие называли его просто: «The Boy» – «Мальчик», он ведь был единственным мальчиком в окружении семи сестер. Только отец всегда называл его Уолтер, подчеркивая этим серьезность их отношений.

Мозес был строгим отцом. Когда он находился в доме, атмосфера резко менялась. Семья традиционно собиралась за большим обеденным столом, есть полагалось молча, разговоры не поощрялись, в воздухе царила напряженность. Зато когда Мозес отсутствовал, а он часто отлучался по делам бизнеса, большой дом Анненбергов преображался. Дети резвились, бегали, все время звучал рояль – девочки брали уроки музыки.

По воскресеньям Мозес собирал всю семью, читал вслух интересные статьи из журнала, рассказывал о своем бизнесе, брал детей на прогулки. Он был очень способным человеком, сам научился играть на скрипке. Правда, играл на ней как на виолончели, держа ее между коленями.

Уолтер был всеобщим любимцем, на него возлагались большие надежды. Он должен был со временем возглавить бизнес. Однако у единственного сына были серьезные медицинские проблемы. Он практически не слышал на правое ухо и страшно заикался. Безусловно, его заикание было связано с проблемами слуха, так, по крайней мере, утверждали доктора. Мозес пользовался услугами лучших специалистов, мальчик ежедневно занимался с логопедами, и, в конце концов, он почти перестал заикаться, стал лучше слышать. Но до конца долгой жизни Уолтер Анненберг предпочитал левую сторону правой. Он был левшой, и даже фотографировался в профиль всегда с левой стороны.

Газетный бизнес шел успешно, сам Херст неоднократно отмечал успехи Мозеса, и во время одной из встреч сказал: «Мозес, ты перерос Милуоки. Пора перебираться в Нью-Йорк». Мозес не заставил себя долго ждать. В течение двух суток он собрал семью, закрыл дом, назначил верных людей следить за бизнесом, взял в аренду большой дом в районе Манхеттена и отбыл в Нью-Йорк. С этой целью он закупил целый вагон.

В скором времени Мозес купил огромное имение. Большой семье было где разместиться – внушительного вида особняк стоял в роскошном парке со скульптурами, в доме было тридцать две комнаты, библиотека, музыкальный зал с концертным роялем, десять спален, двенадцать ванных комнат. Кроме того, была еще конюшня с пони и лошадьми, два бассейна – один для взрослых, а второй для детей. Переезд в Нью-Йорк ознаменовал новый период жизни семьи Анненбергов – они стали настоящими богачами. В доме работало десятка три слуг. Там были конюхи и садовники, горничные на каждом этаже, дворецкие, шоферы, повара, их помощники. Дети в доме Анненбергов выросли на добротной немецкой кухне: толстые свиные сосиски, отбивные, картофель, капуста. Теперь все поменялось, повар готовил изысканные блюда, часто в меню появлялись омары, креветки, правда, Сэди, следуя Талмуду, их не ела, а Мозес и дети с удовольствием поглощали в больших количествах.

Безусловно, Мозес был настоящим нуворишем и, как все внезапно разбогатевшие люди, хотел получить все возможное, что давало богатство. Он стремился дать детям то, чего он был лишен в их возрасте: лучшие школы, роскошные автомобили, дизайнерская одежда.

Семерых девочек воспитывала Сэди, но Уолтер был его, Мозеса, наследником. Для него работал «старина Мо», как называли Анненберга. Не будем закрывать глаза на то, что его деятельность довольно часто шла вразрез с законом. Он смело спекулировал недвижимостью, его люди «выбивали» долги из неплательщиков, попросту занимались рэкетом, да и мало ли какие сделки обсуждались в респектабельных мужских клубах Нью-Йорка.

Одним из увлечений Мозеса стали скачки, он сотрудничал с воротилами игрового бизнеса, а издание Daily Racing Form, посвященное результатам бегов и скачек, принесло старине Мо не один десяток миллионов.

Уолтер тем временем, как говорят романисты, окунулся в вихрь светских удовольствий. Он был хорош собой, богат, напропалую крутил романы, и жизнь под отцовским кровом становилась в тягость.

Мозес мечтал обрести в сыне наследника, настаивал, чтобы он учился в знаменитой Wharton School of Finance and Commerce, которая находилась в University of Pennsylvania, но Уолтер вообще не желал учиться в колледже. Он не хотел быть ни врачом, ни лоером, ни архитектором, ни писателем. Его увлекала игра на бирже, однако удача не всегда сопутствовала ему – он проигрывал сотни тысяч долларов.

В 1927 году он переехал в Филадельфию, и, уступая отцовским пожеланиям, начал учиться в колледже, но теория бизнеса, геометрия и математика ему смертельно наскучили. Он бросил колледж, едва начав занятия. Вместе с двумя такими же богатыми сынками Уолтер купил футбольную команду, дав ей новое имя – Eagles – «Орлы». Под этим именем команда существует и до сих пор.

…«Черный» четверг 29 октября 1929 года навсегда вошел в историю Америки – это был крах нью-йоркской биржи, он ознаменовался чередой самоубийств. Уолтеру к тому времени исполнился двадцать один год, он увлеченно играл на бирже, и в тот роковой день потерял все свои сбережения. Он не знал, как сказать об этом отцу, боялся его гнева.

Мозес знал о потерях сына от своих управляющих, но он хотел услышать его объяснения. Разговор в кабинете Анненберга-старшего был долгим и непростым.

– Я не хочу, чтобы ты проходил процесс банкротства – это отразится на твоей репутации. Но ты должен мне твердо пообещать никогда больше не играть на бирже, не участвовать в сомнительных сделках и спекуляциях, – сказал Уолтеру отец.

К тому времени состояние Мозеса оценивалось примерно в 10 миллионов долларов, он мог уплатить долги сына, но он хотел, чтобы случившееся было для Уолтера уроком.

Несмотря на богатство, старина Мо был скромен в обыденной жизни – сказывались старые привычки и воспитание. Шестьдесят новеньких костюмов висели в шкафу, он обходился одним. Несмотря на то, что у него были туфли из крокодиловой кожи, он предпочитал крепкие ботинки черного цвета, которые он менял лишь тогда, когда они требовали ремонта.

Урок пошел впрок – Уолтер больше не играл на бирже, но не отказывал себе в жизненных удовольствиях. Во время Великой Депрессии в Америке было 16 миллионов безработных, что составляло треть национальной рабочей силы. На улицах стояли очереди за бесплатным супом, люди записывались с ночи на биржи труда, но для Анненбергов этот период прошел незамеченным.

Уолтер был настоящим плейбоем, прожигавшим жизнь в роскошных ресторанах, на модных курортах. В начале и середине 30-х годов его всегда можно было видеть в ночных клубах Нью-Йорка, Чикаго и Майами.

Уолтер был молод, хорош собой, сидел за рулем огромного роскошного авто с открытым верхом. У него были романы с самыми хорошенькими актрисами, «герлс» из бродвейских шоу и ночных клубов. Пресса того времени подробно описывала подробности его романа с Пегги Хопкинс Джойс – неким подобием Элизабет Тейлор того времени. У Пегги была улыбка модели, рекламирующей зубную пасту, чувство юмора, много миллионов долларов и муж – автомобильный магнат Уолтер Крайслер. Он был одним из пяти ее мужей, и о каждом из них пресса подробно писала, не скупясь на подробности развода и раздела имущества.

Уолтер также дружил и с бывшим боссом, а потом уже и партнером отца – газетным магнатом Уильямом Херстом и его официальной любовницей Мэрион Дэвис.

Он часто бывал в их фантастическом дворце, где познакомился с голливудскими звездами Гэри Грэнтом, Бингом Кросби, Фредом Эстер, Марлен Дитрих. Подружился Уолтер и с Джеком Уорнером, главой студии Warner Brothers, который был блестящим рассказчиком и любителем светских развлечений.

В этой же компании частенько бывал и молодой тогда актер Рональд Рейган. Уолтер был на три года старше Рони, их дружба, завязавшаяся в далекие тридцатые годы, продолжалась затем десятилетиями. Уолтер Анненберг всегда поддерживал Рейгана, участвуя в его избирательных кампаниях.

Старина Мо был крайне недоволен образом жизни, который вел его сын, и всячески пытался приобщить его к бизнесу. С этой целью он, купив издательство газеты Miami Tribune, назначил Уолтера на должность менеджера и предложил ему вести отдел светской хроники. Это занятие позволяло Уолтеру часто ездить из Нью-Йорка в Филадельфию, Майами, а также проводить время на роскошном экзотическом ранчо, которое Мозес купил во время одной из поездок.

История приобретения ранчо весьма необычна. Как-то, остановившись пообедать в небольшой горной деревушке, он заказал в местном ресторанчике форель. Ему понравился вкус рыбы, и он спросил где ее выловили. Услышав, что неподалеку находится ферма, на которой разводят этот сорт форели, он тут же, изменив планы поездки, отправился на ферму. Ему все понравилось: и живописный горный пейзаж, и сама ферма… Обведя рукой пространство вокруг себя, он спросил сколько стоит «все это». Владелец фермы сказал, что «все это» не продается. Но старина Мо не привык менять планы и отступать от задуманного. Он настаивал, и тогда владелец фермы решил загнуть невероятную цену, чтобы отпугнуть настойчивого покупателя. Но он не знал, с кем имеет дело: как только он назвал сумму – двадцать семь тысяч, Мозес тут же воскликнул: «продано» и выписал чек.

Впоследствии он вложил двести семьдесят тысяч долларов, для того чтобы создать охотничий дом, соответствующий его представлениям о красоте и комфорте. Несколько бригад строителей в течение двух лет строили огромный дом, подводили все необходимые коммуникации.

В главном доме было восемь спален, семь туалетов, огромная гостиная, столовая, бассейн. Все было посвящено теме охоты: мебель, шторы, покрывала для кроватей, даже полотенца в ванных комнатах. Вешалки для одежды и шляп были сделаны из оленьих рогов. Гостей встречало чучело огромного медведя, который держал поднос с напитками. На ранчо был небольшой зоопарк, там жили антилопы, олени, лошади, все это содержалось в идеальном порядке – Мозес был строгим хозяином. Гордостью хозяина был огромный пруд, в котором разводилась форель.

В конюшнях были установлены автоматические поилки для тридцати трех лошадей. Въезд украшала высокая каменная арка с выложенной кирпичами надписью RANCH A, что обозначало: Annenberg.

Мозес проводил на ранчо два месяца в году. Он привозил с собой персонального повара – иммигрантку из Венгрии Розу Бэбос, которая готовила его любимые острые и пряные венгерские блюда.

Сэди с дочерьми не любили ранчо, никогда туда не приезжали – их не привлекали охота и рыбалка. Уолтер тоже выдерживал не больше двух недель, так что Мозес коротал время в одиночестве или приглашал местных жителей и хорошеньких соседок. Но вскоре и ему наскучило отдаленное ранчо. Мозес, как истинный бизнесмен, любил совершать крупные сделки, он был человеком действия, не умел отдыхать, и вскоре купил еще несколько поместий, одно из них между Нью-Йорком и Филадельфией, в горах Поконос. Ему было удобно туда ездить, так как в 1936 году он переехал в Филадельфию, где поселился в престижном месте – Rittenhouse Square. Однако его семья предпочитала оставаться в Нью-Йорке, в своем роскошном поместье. Повод для этого был весьма серьезный – они отказались быть рядом с Мозесом, который не скрывал своей связи с секретаршей-блондинкой, которая была младше его дочерей.

В 30-х годах XX столетия в Америке не было более солидной, уважаемой газеты чем Philadelphia Inquirer. Созданная в 1771 году, она была старейшим газетным изданием. Газету любили, она была гордостью Филадельфии. Однако в 1929 году для газеты настали тяжелые времена. Причиной тому была не столько Депрессия, охватившая всю страну, сколько смерть ее издателя – полковника Джеймса Элверсона-младшего.

Бравый полковник был большим любителем удовольствий, в число которых он включал хорошеньких женщин и шотландский виски. Заядлый яхтсмен, он держал две роскошные яхты для себя и третью для супруги на реке Делавер.

Джеймс Элверсон получил газету в наследство от отца и, дабы увековечить его память, назвал вновь построенное здание его именем. Элверсон-билдинг был красой и гордостью Филадельфии. Там располагались современные типографии, издательские и редакционные офисы, а на двух верхних этажах размещался элегантный дуплекс полковника и его супруги. На стенах огромной гостиной висели полотна художников, среди них – пять пейзажей Коро, за один из них Элверсон-младший уплатил сто тысяч долларов. Он также собирал коллекцию настенных часов, которые громко отбивали время каждые пятнадцать минут.

Поскольку у полковника не было детей, права на издание газеты The Philadelphia Inquirer перешли его сестре Элеанор, которая была замужем за французским послом в Соединенных Штатах.

Ко времени смерти брата Элеанор была вдовой, жила в Париже с сыном Раймондом. Филадельфию она не любила, считала ее провинциальным городом и часто повторяла: «Это не Париж». Мадам была права, Филадельфия, действительно, отличалась от Парижа, но проблема была в ином. Потеряв опытного издателя, газета становилась все хуже. В результате тираж упал, доходы снизились, а мадам Элеанор требовала, чтобы ей исправно высылали крупные суммы, к которым она привыкла за долгие годы.

Газету выставили на продажу. Мозес узнал об этом как раз в то время, когда он вылавливал сачком из пруда своих любимых форелей. Он привык все делать быстро, поэтому тотчас же отдал все необходимые распоряжения и направил верных людей для переговоров с Элеанор. Мозес объявил, что он покупает Inquirer.

…Если бы он взорвал бомбу в центре Филадельфии – это бы вызвало меньший эффект, чем его объявление о покупке Inquirer. Филадельфийцы – воротилы газетного бизнеса – ничего не знали о Мозесе, а старина Мо был совершенно не знаком с Филадельфией. Он видел Пенсильванию лишь из окна пульмановского вагона, любовался ее лесами и просторами, но понятия не имел, что за люди там живут, какие у них проблемы и приоритеты.

Однако нашелся человек, который рассказал городу о том, кто есть Мозес Анненберг. Этим человеком оказался некий Джей Дэвид Стерн – владелец нескольких газет, в том числе и филадельфийской Record. Он навел справки о том, каким образом Мозес нажил свое многомиллионное состояние. На нескольких страницах газеты он подробно рассказывал «историю Мозеса», не стесняясь дополнять и изменять факты по своему усмотрению. Стерн знал, что в лице Мозеса он приобретает могущественного соперника, который в состоянии уничтожить его, Стерна, газеты. Кроме того, он знал, что за спиной Анненберга стоит сам могущественный Херст, тягаться с которым было просто невозможно. Газета – это трибуна политиков, это – власть, а в борьбе за власть все средства хороши.

Стерн нанял детективов из FBI, которые раскопали «жареные факты» из биографии Мозеса, он звонил в Белый Дом, рапортуя о том, что в Филадельфии появился «опасный преступник».

Развернулась настоящая борьба за право покупки газеты, которая закончилась победой Мозеса Анненберга. В 1936 году он купил Philadlephia Inquirer за немыслимую сумму 10,8 миллионов долларов.

«Я поздравляю себя с этой покупкой, – сказал он, – все мои амбиции удовлетворены». Это, действительно, знаменовало верх его жизненной карьеры, он прошел огромный, невероятно сложный путь от мальчишки – разносчика газет до газетного магната, владельца самой престижной, респектабельной газеты Америки.

Став хозяином газеты, Мозес принялся за работу с присущей ему страстью и энергией. Вложив миллион долларов на увеличение тиража, он распорядился нанять армию разносчиков газеты и еженедельно тратил 25 тысяч долларов на поощрительные подарки. На него работали бесчисленные репортеры, фотографы, корреспонденты. Он не скупился, зная, что окупится каждый вложенный доллар.

Мозес ежедневно общался с редакторами, знал обо всем, что происходит в газете, частенько даже приезжал к пяти часам утра, чтобы проследить за тем, как развозится газета, посещал газетные киоски, поощряя продавцов Inquirer. «Я купил газету не для того, чтобы делать деньги. Газета должна служить обществу. Если она не отстаивает гражданские права, не борется за счастье и здоровье коммьюнити, ее не стоит печатать – есть много других способов заработать деньги», – говорил он.

Когда его спрашивали, какой партии – демократической или республиканской газета больше симпатизирует, Мозес неизменно отвечал: «Газета должна быть объективной».

Девизом The Philadelhia Inquirer стали слова: «Независимая газета для всех». В одном из первых номеров он поместил программную статью, объясняя свою позицию. «В нашей газете мы всегда будем бесстрашно отстаивать интересы американской демократии, бороться за равные права для работников и предпринимателей, будем бороться против политического лицемерия и коррупции, за гражданские права угнетенных». Это были не пустые слова: Мозес Анненберг действительно следовал этим принципам всю жизнь.

Его подчиненные, которые сначала с ужасом ожидали его появления в газете, позднее, узнав его, поняли, что за внешней грубоватостью кроется настоящая любовь к газете, стремление сделать ее лучше. «Он был простым, сердечным человеком, который знал газетное дело лучше многих. Дверь его кабинета всегда была открыта, он ел ланч в столовой для сотрудников. Босс входил в комнату стремительно, полы его длинного пальто развевались, он знал по имени каждого редактора, всегда здоровался за руку, понимал все наши проблемы», – говорил редактор газеты Эли Зэкэри.

Уолтер всегда был рядом с отцом, они жили в одном отеле, занимая разные апартаменты. Ситуация была несколько необычная: рядом с Мозесом всегда находилась его секретарь – иммигрантка из Германии Гертруда Бозе. Она была его официальной любовницей, его помощницей в делах, его личным секретарем. Сэди и дочери знали о существовании Труди, но изменить что-либо было невозможно.

Наличие Труди никак не повлияло на отношение Мозеса к жене и дочерям. Он исправно отправлял теплые письма «своей дорогой жене», в которых писал: «Страшно соскучился, считаю дни, когда смогу увидеть вас всех.

Знайте, что я всегда думаю о вас, и цель моей жизни – это ваше счастье и благополучие».

Дочери болезненно переживали измену отца, отмечая, что Сэди стоически переносила свое двусмысленное положение. Уолтер чувствовал себя в некоторой степени соучастником отца – ведь он оставался с ним все время, общался с Труди, этого требовала работа.

Чем лучше шли дела в Inquirer, тем яростнее становились нападки его врагов и, прежде всего, неутомимого Дэви Стерна. Он не оставил своих попыток уничтожить газету Анненберга, рассылая в самые высокие инстанции доносы и разоблачения на своего заклятого соперника. Усилия Стерна и его помощников не пропали зря – против Мозеса Анненберга были выдвинуты серьезные обвинения в неуплате налогов.

Дело была явно сфабриковано, вместе с Мозесом обвинялись его бухгалтеры, ведущие делопроизводство. Однако Мозес решил взять всю вину на себя. Этим он спасал многих и, прежде всего, своего сына – имя Уолтера значилось в числе ответственных сотрудников газеты. В апреле 1940-го судебное расследование было закончено. Мозес был признан единственным виновным и согласился уплатить штраф в девять с половиной миллионов долларов (в сегодняшнем исчислении это составляет сумму 110 миллионов). Тюрьма подорвала здоровье Мозеса, сломила его морально. Он вышел на свободу, когда ему было 65 лет, и умер вскоре после освобождения, в 1942 году. Перед смертью он сказал сыну: «Я все выстрадал ради того, чтобы сделать тебя человеком». Уолтер всегда это помнил. Он велел отлить в бронзе слова, которые стали его девизом: «Моя работа на Земле посвящена памяти отца». Смерть отца стала переломным моментом в жизни Уолтера. Кончилось время забав плейбоя, пришло время работы, которой Уолтер Анненберг посвятил свою жизнь.

Смерть отца принесла Уолтеру огромные долги и убыточное газетное дело. Приняв руководство газетой, он понимал, что не сможет заменить отца. Слишком сильной личностью был Мозес Анненберг, слишком большое влияние он оказывал на газету. Видимо, поэтому Уолтер не решался занять его кабинет. Он распорядился оборудовать для себя одну из комнат, где и работал в течение нескольких лет.

Уолтер во всем отличался от отца – он держал дверь кабинета плотно закрытой, ел ланч за своим рабочим столом, держался формально с редакторами и журналистами. Он даже построил для себя персональный лифт, который быстро доставлял его на двенадцатый этаж, где находился его кабинет. Газета продолжала существовать, но исчезло главное – атмосфера дружелюбия и взаимопонимания.

Нужно было срочно выплачивать долги, налоговая инспекция буквально охотилась за ним, и Уолтер выставил на продажу имение в Поконо. Сэди и дочери легко расстались с Саннилэнд – они там редко бывали, их не увлекали прелести рыбалки и охоты.

В 1942 году девяносто сотрудников газеты The Philadelphia Inquirer записались добровольцами в армию. Уолтер считал своим гражданским долгом идти воевать, хотел записаться в морскую пехоту. Однако на медкомиссии ему сказали без обиняков: «У вас проблемы со слухом, вы не годитесь для прохождения военной службы».

Пришлось смириться. Сэди была довольна, что сын остался дома, тем более, что его семейная жизнь, как говорится, дала трещину, и начинался долгий бракоразводный процесс.

…Вероника Бернис Данкельман внешне напоминала знаменитую голливудскую кинозвезду Аву Гарднер. Высокая, с безукоризненной фигурой, золотистокаштановыми волосами, она привлекала веселым нравом, чувством юмора. Уолтер был сражен, увидев ее на балу в «Уолдорф-Астория». Он прошептал своей сестре Джен: «Я женюсь на этой девушке». «Ты сумасшедший, – ответила Джен, – ты ведь даже не знаешь. кто она».

Однако уже на следующий день Уолтер знал все или почти все о Рони, как звали девушку близкие и друзья. Ее отец был влиятельным и преуспевающим бизнесменом. Мать Рони также была личностью незаурядной. Она вела широкую благотворительную деятельность, помогая иммигрировать евреям из стран Европы, устраивая их судьбы. Рони выросла в одном из богатых предместий Торонто, в роскошном особняке, в окружении множества слуг. В доме Данкельманов всегда было весело, шумно. Рони, младшая из четверых детей, была всеобщей любимицей.

Ко времени знакомства с Уолтером ей исполнился двадцать один год, она вместе с сестрой посещала New York School of Interior Design. Уолтер был старше ее на восемь лет, вдвоем они составляли прекрасную пару.

Наследники огромных состояний, молодые люди, казалось, были созданы для счастливой семейной жизни.

В июле 1939 года, когда в Чикагском суде шло слушание по делу обоих Анненбергов – отца и сына – Рони родила первого ребенка – дочку. Девочку назвали Уоллис в честь Уолтера. Она была, как подтвердили доктора, здоровым ребенком, и лишь спустя несколько лет у нее была обнаружена наследственная глухота правого уха.

Уоллис была десятой внучкой Сэди и Мозеса, она родилась в тот момент, когда семья переживала трудное время и нуждалась в моральной поддержке. Малышка сразу стала всеобщей любимицей. Уолтер был счастлив. Правда, он мечтал о сыне, но и рождение дочки было огромной радостью.

Спустя год на свет появился долгожданный наследник, продолжатель рода Анненбергов – Роджер. Но и тут судьба не была милостива: мальчик родился с «заячьей губой». Это привело в отчаяние Рони, ее близких. На Уолтера обрушились все громы и молнии.

Почему он не сказал о том, что дети могут родиться с физическими недостатками? Уолтер и его семья отбивались от упреков, справедливо говоря о том, что все знали о глухоте Уолтера и никто в семье Анненбергов не имел раздвоенной губы.

Однако это не помогало, и постепенно отношения между супругами становились все более прохладными. К тому же Рони не ладила с семью сестрами своего супруга. Это напоминало известную ситуацию: Золушка и сестры. Все, что бы Рони ни делала, оборачивалось против нее. Выросшей и воспитанной в провинциальной Канаде невестке было не угнаться за «столичными американскими штучками» – сестрами мужа.

Они обожали своего брата, считали его некоронованным королем, а себя – принцессами. Однако это были властные и капризные «принцессы», соревноваться с которыми было не под силу одинокой Рони.

Она, действительно, была одинока. Ее семья жила в Канаде, Уолтер был вечно занят и появлялся дома редко. Кроме того, он ограничивал ее в расходах, считая, что она тратит непомерно большие суммы на одежду и украшения. Супруги все больше отдалялись друг от друга, Рони любила развлечения и веселое общество, у нее появились поклонники.

Уолтер страдал, он начал много курить, в день уходило по три пачки крепких сигарет. Это было трудное время: он рассчитывался за отцовские долги, управлял газетным бизнесом. Закончилось все тем, что Рони подала на развод, обвинив Уолтера в том, что он «слишком много от нее требовал, не уделял ей должного внимания». Так закончился этот, столь радостно начавшийся брачный союз.

Рони вскоре вышла замуж за автомобильного магната. Тот, также как и Уолтер в свое время, был сражен ее красотой и веселым нравом. Однако и этот союз не длился долго. Уолтер искренне желал, чтобы у его бывшей супруги наладилась жизнь – ведь она была матерью его детей. Однако время не стояло на месте, огромный бизнес, которым он управлял, требовал постоянного внимания и обновления.

…Как-то весенним днем 1944 года, он с одной из сестер, Энид, шел по Пятой авеню. Она остановилась перед витриной магазина модной одежды, рассматривая манекены и, обратившись к брату, сказала:

– Знаешь, ведь это все модели для взрослых женщин, а что носить девочкам-подросткам?

В тот момент они, наверное, оба подумали о своих племянницах, которым недавно исполнилось по 14–15 лет.

– Наверное, есть какие-то журналы, которые дают советы как одеваться, как вести себя в этом возрасте, – отозвался Уолтер.

– Я не встречала таких журналов, – ответила Энид, которая всегда следила за всеми модными течениями в одежде.

Эта случайная беседа не прошла бесследно. Вернувшись в Филадельфию, Уолтер вместе с помощниками изучил существующий рынок и пришел к выводу, что подобного издания не существует. Уолтер действовал быстро и четко. Уже через неделю был назначен главный редактор будущего журнала для девочек-подростков, выбрано адресное название Seventeen, это сразу определяло читательскую аудиторию.

Первого сентября 1944 года увидело свет новое издание, адресованное девочкам-подросткам. Это был объемный, броско оформленный журнал с глянцевой обложкой. Он содержал 45 фотографий кумира тогдашней молодежи Фрэнка Синатры, советы молодым девушкам, как одеваться, вести себя в обществе, применять косметику. Популярность нового журнала превысила все предполагаемые прогнозы. Тираж журнала поднимался, Seventeen стал огромным коммерческим успехом.

Уолтер Анненберг почувствовал вкус к издательскому делу. Он был увлечен новым журналом, создав на его страницах подобие некоей безоблачной Страны Чудес, в которой не было места вражде, порокам, насилию. Он полностью отказался от рекламы алкоголя, пива, табачных изделий. Было запрещено даже рекламировать яркую декоративную косметику, краску для волос. «Я не хочу, чтобы какая-нибудь 14-летняя девушка сослалась на наш журнал, выйдя к семейному завтраку перекрасившись в платиновую блондинку», – говорил Уолтер.

Репутация Seventeen была прежде всего. Матери были довольны, они знали, что он не содержит никаких «вредных» идей. Идеалом матери для Уолтера была, безусловно, Сэди. Она была своеобразным «барометром», Уолтер советовался с ней, узнавал ее мнение. Первые несколько лет редактором журнала была Helen Valentine, которая отлично знала подростковую аудиторию и сделала немало для развития журнала. Однако впоследствии их взгляды с Уолтером разошлись, и они, как говорится, «расстались друзьями».

Пост главного редактора Уолтер предложил своей сестре Энид, которая была к нему ближе всех сестер по духу и темпераменту. Энид была личностью необычайно одаренной, играла на нескольких музыкальных инструментах, писала новеллы, выращивала орхидеи. Она долгое время отказывалась от этого поста, ссылаясь на то, что просто не хочет обременять себя обязанностями, но Уолтер добился своего, и Энид стала редактором журнала Seventeen. При ней журнал расцвел, став любимым изданием нескольких поколений молодежи. Там печатались произведения серьезных авторов, писателей, которые впоследствии стали гордостью американской литературы. Журнал стал добрым советчиком, настоящим компасом в жизни подрастающего поколения.

Неизменно элегантная, в костюме от Chanel, Энид железной рукой в бархатной перчатке правила журналом вплоть до 1970 года. 11 миллионов американских девушек – это весьма солидная аудитория. Журнал достиг в 1968 году объема в 500 страниц, 336 из которых были рекламными.

Энид, так же, как и ее отец Мозес, никогда не тратила время на ланч, ела на ходу, и можно было видеть, как она, направляясь на деловую встречу, выпрямившись на заднем сиденьи «роллс-ройса», достает из дизайнерской сумочки завернутый в бумагу чикен-сэндвич.

Огромный коммерческий успех журнала позволил Уолтеру полностью рассчитаться с отцовскими долгами, которые составили солидную сумму – около 10 миллионов долларов. Из этих денег Анненберг основал также филадельфийскую радиостанцию WFIL, которая в 1947 году стала телестудией. Сейчас это 6-й филадельфийский телеканал.

Расширяя свою медиаимперию Triangle Publications, Анненберг в 1952 году начал выпускать журнал TV Guide. В настоящее время его тираж превышает миллиард экземпляров.

В 1957 году Анненберг приобрел права на публикацию газеты Daily News. Его первым поступком после покупки газеты было увольнение издателя Дэвида Стерна, сына владельца газеты Record, злейшего врага Мозеса Анненберга.

Леонора Розентайл и Уолтер Анненберг впервые увидели друг друга в доме кинопродюсера Саймона, куда оба были приглашены на коктейль-парти. Вокруг них было много людей, это был замечательный вечер. Но эти двое ни на кого не обращали внимания. Они разговаривали, танцевали, а когда пришло время разъезжаться, Уолтер пригласил Леонору пообедать с ним на следующий день.

Так начался их любовный роман, который длился до последних дней Уолтера Анненберга.

Ко времени их знакомства Уолтер уже четыре месяца был в разводе с Рони, но Леонора или, как ее звали близкие люди, Ли была замужем. У нее было двое детей, младшему едва исполнился год. Ее муж Луис Розентайл был преуспевающим бизнесменом, его состояние оценивалось в сотни миллионов долларов. Он был основателем и владельцем могущественной империи по производству и дистрибьюторству алкогольных напитков. Льюис Розентайл был старше своей супруги на двадцать шесть лет, отличался властным, непредсказуемым нравом и Леонора его побаивалась.

Как сообщают ее биографы, Леонора родилась в феврале 1918 года в Нью-Йорке. Ее родители происходили из семей иммигрантов, приехавших в Америку в поисках лучшей судьбы. Мать умерла, когда девочке было семь лет. Отец был безутешен. Человек слабой воли, он не мог справиться с постигшим его горем, не представляя, как воспитывать двоих дочерей – Ли и ее сестру Джудит. К счастью, его младший брат Гарри Кон, который был главой киностудии Columbia Pictures, предложил свою помощь. «Отправляй девочек ко мне. У нас с Розой нет своих детей, им будет у нас неплохо». Макс так и поступил, и Ли с Джудит отправились в далекое путешествие.

Гарри Кон был человеком, мягко говоря, своеобразным. Когда он умер, на его похороны пришло более двух тысяч человек. «Мы пришли сюда не выражать сочувствие, а просто убедиться, что этот сукин сын умер», – сказал один из голливудских актеров. Гарри был человеком циничным, злопамятным и вульгарным. Кроме того, он не пропускал ни одной юбки, вне зависимости от возраста и социального положения.

Девочек Ли и Джудит пригласила его жена Роза, которая была полной противоположностью своему супругу-деспоту. Уступая ее просьбам, Гарри сказал: «Пусть девчонки приезжают, но держи их от меня подальше. Я буду оплачивать их счета, но видеть я их не желаю. Это понятно?!»

Роза поняла и, действительно, пребывание в доме Ли и Джудит было почти незаметным. Их прекрасно одевали, у них были гувернеры, слуги, но они всегда чувствовали себя бедными родственницами. Однако помог случай. У Гарри была молодая любовница. Желая иметь целый дом в своем распоряжении, он отослал жену с девочками в корабельный круиз. Роза, пользуясь ситуацией, накупила себе и девочкам кучу туалетов, и они отправились в Европу в каюте первого класса роскошного корабля Normandie.

Они жили месяц в парижской гостинице Ritz, наслаждаясь всеми прелестями беззаботной парижской жизни, затем отправились к друзьям Розы в Лондон, посетили Италию, Германию, Швейцарию.

Пребывание в Европе дало Леоноре очень много. Она посещала музеи, выставки, общалась с интересными людьми – у Розы был широкий круг светских знакомств. В Америку путешественницы вернулись спустя полгода. Гарри Кон оплатил обучение племяннницы в престижном Stanford University и выделил ей определенную сумму денег на проживание.

Ко времени окончания колледжа Ли исполнилось 23 года. Будущее представлялось ей в довольно смутном свете. Положение могло исправить удачное замужество. Хорошенькая девушка, Ли пользовалась успехом у молодых людей, одним из них был некий Белдон, партнер по игре в гольф. Он был высоким, интересным парнем, и, что немаловажно, был довольно обеспечен, его отец владел сетью ювелирных магазинов. Леоноре казалось, что она была влюблена, все ее подруги уже были замужем, по-видимому, настало и ее время. Несмотря на то, что дядя Гарри был против этого союза, он оплатил все расходы, и молодые отправились в свадебное путешествие.

Однако к концу первой же недели Леонора поняла, что совершила огромную ошибку, выйдя замуж за Белдона. «Он оказался испорченным, ленивым и бездарным маменькиным сынком», – вынуждена была признать Леонора. Спустя год после свадьбы у них родилась дочь, но отношения между молодыми людьми были настолько испорчены, что Ли решилась оставить мужа.

Не лучше обстояли семейные дела и у ее родственников – Роза была уже не в силах выносить постоянные измены Гарри, а он во время очередного семейного скандала объявил, что женится на своей молодой любовнице. Правда, он попытался возместить моральный ущерб, купив бывшей супруге роскошное кондо в Голливуде.

Леонора с дочерью снимала небольшие апартаменты, надеясь, что как-нибудь все устроится. И опять на помощь пришел все тот же дядя Гарри Кон. Он был очень доволен, что Ли оставила этого «бездельника-идиота», и взялся устроить жизнь племянницы. Он-то и познакомил Ли со своим другом – Луисом Розентайл, который к тому времени был одним из самых богатых людей Америки.

Ко времени знакомства с Ли Розентайл был вдовцом. Ему принадлежала созданная им огромная компания по производству алкогольных напитков. Его состояние измерялось сотнями миллионов долларов. Внешне Луис был весьма интересным и представительным господином. Почти двухметрового роста, с шевелюрой красиво уложенных седых волос, он был неотразим. Леонора ему понравилась с первого взгляда, и вскоре состоялось бракосочетание.

У Леоноры было все, о чем только может мечтать женщина. Роскошные дома, яхты, великолепные наряды и украшения, легион слуг. У них родилась дочка Элизабет, Лу был без ума от девочки, осыпал жену и дочь бесконечными подарками.

«Однако уже через полтора года нашего брака я поняла, что Лу неизлечимо болен», – говорила Леонора. Врачи поставили диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Для этой болезни были характерны резкие смены настроений. В моменты затишья он был необычайно весел, оживлен, писал стихи, прекрасно играл на рояле, занимался живописью… Но в долгие часы депрессий с ним было лучше не находиться под одной крышей. Леонора по-настоящему страдала, боясь попадаться ему на глаза.

Она не раз думала о разводе, но знала, что причинит огромную боль Луису.

Встреча с Уолтером укрепила ее в решении расстаться с мужем. Процесс был долгим, болезненным, сложным. Луис не хотел сдаваться так просто. Он решил доказать Леоноре, что она – никто и ничто по сравнению с ним, могущественным Луисом Розентайл.

Для достижения этой цели он пустил в ход все средства. Отобрав у своей супруги все драгоценности, он поместил их в банк, сказав, что они принадлежат их дочери Элизабет. Затем, и это было самым страшным для Леоноры, он сказал, что лишит ее всех прав на дочку, запретив даже свидания. Словом, шла настоящая война. Затем, словно очнувшись, Луис стал умолять супругу дать ему еще один шанс.

«Я знаю, что был ужасным мужем, но сделаю все, чтобы исправиться. Давай начнем все сначала, во имя нашей дочери», – просил он Леонору. Она сдалась, пообещав забыть Уолтера, никогда с ним не встречаться. Около года они делали все возможное, чтобы как-то сгладить былые неприятности…

Как-то перед Рождеством Ли зашла в магазин подарков на Пятой авеню. Там она увидела Уолтера. Встреча была полной неожиданностью для Леоноры. Уолтер знал, что встретит любимую женщину, его сестра сообщила ему, что Ли находится в магазине Bergdorf Goodman’s. Эта встреча стала поворотным моментом в их жизни. Оба поняли, что дальнейшая жизнь друг без друга невозможна. Несмотря на все попытки Луиса разлучить влюбленных, это ему не удалось. Состоялся развод, а затем скромное венчание в доме Сэди, матери Уолтера.

Любая женщина, ставшая женой Уолтера Анненберга, должна была сознавать, что впридачу к мужу она получала требовательную свекровь и семь капризных, избалованных золовок. У прежней жены Рони была поддержка – ее большая семья в Канаде, у Леоноры же не было никого из близких. Дважды пережив развод, она ни в коем случае не хотела допустить это в третий раз. Умудренная житейским опытом, Ли интуитивно нашла правильный путь к сердцам восьми женщин клана Анненберг. Не отдавая предпочтения ни одной из сестер, она ко всем относилась с равным уважением. Выделяла лишь свою свекровь – мать Уолтера, но это воспринималось всеми как должное. Ли стала полноправным членом огромной семьи, всеобщей любимицей, ее «приняли», и это, безусловно, было ее большой заслугой.

Леонора всегда была рядом с Уолтером. Его распорядок дня стал и ее расписанием. Они вместе ели ланч в здании Inquirer, занимались благотворительностью, посещали все мероприятия в Academy of Music, Philadelphia Museum of Art, University of Pennsylvania. Их привыкли видеть вместе на заседаниях многочисленных обществ, светских мероприятиях и приемах. Супруги Анненберг были неразлучны. Они вместе играли в гольф и теннис, подбирали одежду друг для друга, путешествовали.

Супруги решили создать коллекцию картин у себя в доме. Раньше ни один из них не проявлял особого интереса к живописи. Находились другие занятия и увлечения, но, очевидно, любовь к прекрасному таилась в глубинах их душ. Уолтер и Леонора восхищались коллекцией картин, которую собрал муж Эвелин, сестры Уолтера. Талантливый адвокат, Уильям Джефф был советником по вопросам права в киностудии Columbia Pictures. Он вырос в Нью-Йорке, в семье антикваров. Мать с детства привила ему интерес и любовь к живописи. Впоследствии это стало его настоящей страстью. Нужно отметить, что в то время круг собирателей живописи был весьма ограничен, и картины, среди которых были настоящие шедевры, можно было приобрести за весьма низкую цену. Так, Эвелин купила свою первую картину Пикассо всего за две с половиной тысячи долларов. Две картины кисти Эдуарда Мане она приобрела по тысяче долларов за каждую.

Создавая галерею, супруги Анненберг пригласили в помощники и консультанты знатоков живописи, читали специальную литературу, обращая внимание на детали. Впоследствии они стали прекрасно разбираться в направлениях и школах живописи, умело отличая оригинал от подделки.

Анненберги никогда не «вкладывали» деньги в живопись, не рассматривали коллекционирование картин как инвестмент. «Люди, которые хотят получить проценты от живописи, вызывают жалость и презрение, – говорил Уолтер. – В таком случае они должны вкладывать деньги в недвижимость или играть на бирже. Мы приобретаем только те картины, которые нам действительно нравятся, без которых наша жизнь была бы духовно беднее».

Они следовали этому правилу всю жизнь. «Я покупаю не имя, а картину. Если я чувствую движение души, если картина меня по-настоящему волнует, я ее приобретаю», – говорил Уолтер.

Начало коллекции положили несколько работ Винсента Ван Гога. Одну из них, «Оливковые деревья: светло-голубые небеса», супруги особенно любили. «Мы неоднократно бывали в Арле, на юге Франции, там, где в 1889 году работал художник. Там небо именно такое – со всеми оттенками голубого», – говорил Уолтер.

Нью-йоркские артдилеры знали, что Уолтер и Ли Анненберг покупают лишь те произведения живописи, которые им по-настоящему нравятся, не обращая внимания на «рейтинг» того или иного художника на художественных аукционах. У супругов были схожие вкусы в живописи, архитектуре, между ними не возникало разногласий. Коллекция постепенно разрасталась, их имение в Пенсильвании стало хранилищем замечательных произведений искусства.

В отличие от коллекций иных богатых собирателей, коллекция супругов Анненберг отображала вкусы хозяев. Женские портреты кисти Ренуара, Ван Гога, Моне, пейзажи Коро, а также работы французских импрессионистов составляли ее основу.

В 1983 году сестра Уолтера Энид, решив пожертвовать более тридцати миллионов долларов в пользу New York Botanical Garden, захотела продать часть своей коллекции картин. «Почему бы тебе не продать ее мне? – спросил Уолтер. – Я ведь твой брат». Коллекция была оценена на аукционе Sotheby’s в двадцать восемь миллионов долларов, и Уолтер стал обладателем пятнадцати бесценных полотен. Среди них было пять работ Ренуара, несколько картин Матисса, три знаменитых работы Сезанна.

Жемчужиной коллекции Анненбергов были «Подсолнухи» ван Гога, а также автопортрет Пикассо в костюме арлекина, стоящего возле женщины в оранжевом платье у стойки бара в парижской таверне. Эту картину Анненберг приобрел на аукционе Sotheby’s в 1989 году за 40,7 миллионов долларов.

«Я не просто покупаю картины, я узнаю многое об их создателях, они становятся близкими мне людьми. Особенно меня привлекают картины, с которыми связаны интересные жизненные истории», – говорил Анненберг.

Именно такой была картина Пабло Пикассо, ставшая одной из самых любимых работ супругов Анненберг. Уолтер увлеченно рассказывал своим друзьям историю создания этого полотна. Картина была написана сразу же после того как лучший друг Пикассо – испанец Касагемас покончил жизнь самоубийством, узнав об измене своей подруги. Вначале он выстрелил в нее, но пуля пролетела мимо, а потом направил дуло пистолета себе прямо в сердце. Конечно, Пикассо был потрясен смертью близкого друга, обвинив во всем неверную Жермен. Однако прошли годы, страсти улеглись, Жермен, будучи смертельно больной, попросила через общего приятеля, чтобы Пикассо пришел к ней в больницу. Увидев ее, беззубую, старую, художник сказал: «Теперь я прощаю тебя», – и дал ей денег.

Полотно Сезанна «Дом с расколотой стеной», написанное в 1892 году, тоже имело глубокий личный смысл для супругов. Изображенный на картине дом в результате удара молнии получил глубокую трещину, но поражена была лишь боковая стена, а сам дом стоял прочно, окруженный зелеными деревьями, на фоне безоблачного голубого неба. «Это метафора нашей жизни. Мы тоже пережили немало из-за ареста отца, неудачного первого брака, но выстояли, наш дом прочно стоит на земле и над нами – ясное небо», – говорил Уолтер.

Монументальный «Портрет дяди Доминика в монашеском одеянии» кисти Сезанна был написан художником в 1866 году. Крупные мазки, сделанные мастихином, лишь подчеркивают массивность фигуры. Об этом же свидетельствует и поза – крупные руки, сложенные на груди, суровое монашеское одеяние, все говорит о том, что Доминик, родной дядя Сезанна, был человеком сильным, непреклонным в своих решениях.

Ли Анненберг заказала известному американскому художнику Эндрю Уайес портрет супруга. После долгих размышлений было решено сделать портрет в манере и стиле, напоминающем работу Сезанна. Уолтер изображен в свободном светлом одеянии. Художник не идеализировал образ Анненберга – взгляд его строг, черты лица непроницаемы. Принимая портрет, Ли заметила художнику, что он изобразил Уолтера чересчур суровым. На что художник непререкаемо заметил: «Да, он человек нелегкий и непростой».

Каждое утро Уолтер обходил свою галерею, останавливаясь у картин, вглядываясь – который раз – в детали. Тридцать шесть холстов знаменитых мастеров были помещены в специальные защитные футляры, они были надежно сохранены от воздействий воздуха, солнечного света, пыли.

«Я обожаю свои картины. Это – моя семья, они – мои дети», – говорил Анненберг. Коллекция разрасталась, к 1989 году она насчитывала 53 безукоризненно подобранных работы. Ведущие искусствоведы оценивали коллекцию как «одну из наиболее значительных частных коллекций произведений импрессионистов и постимпрессионистов».

Супруги Анненберг, отдав собирательству огромное количество времени, усилий и средств, сознавали, что, если коллекцию оставить навсегда в их роскошном имении Sunnyland, то вряд ли когда-нибудь она будет представлена широкой публике. Поэтому со временем возник вопрос – как распорядиться этим достоянием? Супруги решили передать коллекцию одному из ведущих художественных музеев Америки. «Я не собираюсь продавать свои картины – детей не продают», – твердо заявил Уолтер Анненберг. Ли во всем поддерживала супруга. Они считали, что частные коллекции произведений искусства, которые держат взаперти, всего лишь служат амбициям владельца.

В течение нескольких лет Уолтер Анненберг сражался за то, чтобы открыть широкой публике экспозицию знаменитой Barnes Foundation. «Пора дать людям возможность любоваться сокровищами мирового искусства», – говорил он.

Анненберг осуждал тех коллекционеров, которые держали взаперти прекрасные работы, любуясь ими в одиночку или в узком кругу приближенных. Одним из таких собирателей, по мнению Анненберга, был Арманд Хаммер. Его методы приобретения живописи и художественных раритетов Уолтер считал нечестивыми.

Он откровенно говорил, что Хаммер – «настоящий мошенник». К сожалению, в своей оценке он не был одинок – многие люди, знавшие Хаммера, разделяли эту точку зрения.

В 1987 году два крупнейших японских синдиката предложили Анненбергу приобрести его коллекцию картин. Сумма по тем временам была неслыханно высокой – два миллиарда долларов. Однако Анненберг отказался от продажи: «Они думают, что я просто выжидаю, тяну время для того, чтобы увеличить цену коллекции. Но я сказал: я благодарен за высокую оценку моей коллекции, но вы предлагаете мне продать членов моей семьи. Они не могли поверить в искренность моих слов».

После долгих раздумий супруги приняли очень важное решение передать всю коллекцию одному из крупнейших музеев Америки. Среди кандидатов были: Филадельфийский Музей искусств, Национальная галерея в Вашингтоне, Метрополитен Музей искусств в Нью-Йорке и, учитывая любовь Анненбергов к Калифорнии, еще одним претендентом на получение коллекции был Музей искусств в Лос-Анджелесе.

Между музеями началось соперничество. Принять решение было делом нелегким. «Наше желание непреклонно: коллекция должна оставаться в ее первозданном виде», – говорил Уолтер Анненберг во время встреч с представителями музеев. Леонора поддерживала супруга в его решении передать картины крупнейшему музею Америки – Metropolitan Museum of Art in New York.

Поистине историческим можно назвать день 11 марта 1991 года, когда Уолтер Анненберг сделал заявление для прессы, сказав, что он передает свою коллекцию стоимостью в один миллиард долларов в дар нью-йоркскому Metropolitan Museum of Art.

Это был самый большой дар, когда-либо передаваемый музею от частных коллекционеров. Так он встретил 83-й год своей жизни. Однако в лавровых венках, коими его увенчали, встречались и ядовитые шипы, которые больно ранили.

Многие музеи, а среди них были и вашингтонская National Gallery и Philadelphia Museum of Art, упрекали Анненберга в том, что он не передал им свою ценнейшую коллекцию.

Однако со временем страсти улеглись – Уолтер пополнил экспозиции этих музеев, передав на хранение несколько великолепных полотен.

Власти Нью-Йорка по достоинству оценили бесценный дар четы Анненберг, а Metropoliten Museum of Art сделал полную реконструкцию помещения с целью размещения полученной коллекции.

В 1993 году экспозиция была открыта для посетителей, и миллионы людей смогли насладиться созерцанием работ, ранее принадлежавших узкому кругу коллекционеров.

Несмотря на кажущуюся легкость, с которой Уолтер Анненберг преодолевал многочисленные житейские трудности, он не был баловнем судьбы. Нет, это отнюдь не сентенция из серии «богатые тоже плачут» – Уолтеру довелось хлебнуть немало горя, бороться с недоброжелателями и завистниками.

В его личной жизни, куда он допускал лишь самых близких людей, тоже было отнюдь не все спокойно. Самой большой болью были его дети – Роджер и Уоллис. Уолтер мечтал о наследнике, сыне, которому он передаст свой огромный опыт и состояние. Но, увы, Роджер совершенно не интересовался бизнесом – он рос болезненным молодым человеком. Врожденный дефект – «заячья губа» – повлиял на его психику. Он замкнулся в себе, у него не было друзей, он с трудом находил общий язык со сверстниками, чувствуя свою «нестандартность».

Учась в элитном Гарварде, Роджер был в числе самых неуспевающих студентов. У него была единственная страсть – музыка. Он был, буквально, одержим ею, был неплохим пианистом, играя по шесть часов в день на рояле. Роджер в течение нескольких лет был под наблюдением психоаналитика. В этом была настоятельная необходимость – несколько раз он предпринимал попытки суицида.

Уолтер и Ли страшно переживали все происходящее с сыном, они были в постоянном контакте с врачами, получали еженедельно подробнейшие отчеты о состоянии здоровья Роджера. Постепенно все, казалось бы, стабилизировалось – 22-летний Роджер находился в специальном санатории – пансионате в Пенсильвании, под постоянным наблюдением лучших врачей-психотерапевтов.

«Мне здесь очень хорошо, – писал Роджер, – мне предложили выступить с сольным концертом, я к нему готовлюсь». Уолтер и Ли, будучи уверенными, что все находится под контролем, отправились на отдых в Европу. Когда 7 августа 1961 года они вернулись, в Филадельфию у трапа самолета их встретил представитель администрации аэропорта, попросив пройти в офис. Там им сообщили страшную весть: утром этого же дня Роджер, приняв смертельную дозу снотворного, покончил с собой.

Уолтер не смог совладать с собой – страшная боль в сердце пронзила его, у него случился сердечный приступ. Ли тоже была не в лучшем состоянии. Возникла масса вопросов: как нечто подобное могло случиться в одной из лучших клиник, где, как было сказано, пациенты находились под постоянным наблюдением? На этот вопрос Анненберги никогда не получили ответа.

Эта боль никогда не покидала Уолтера. Роджер был его единственным сыном, единственной надеждой. Он был для него тем, чем он сам был для его отца Мозеса. Безусловно, Уолтер любил дочь Уоллис, но он знал, что она никогда не сможет стать его преемником. Уоллис ко времени смерти брата была замужем, родила ребенка.

Впоследствии у нее будет еще трое детей, она разойдется с мужем, это повлечет за собой эмоциональные срывы, проблемы, связанные с алкоголем и наркотиками.

Судьба, казалось, преследовала Анненбергов, нанося один удар за другим. Одним из самых сильных была смерть Сэди – матери Уолтера. 57-летний газетный магнат, один из богатейших людей Америки, почувствовал себя осиротевшим. Он всегда был для нее самым любимым из детей, до последних дней она называла его «Boy», гордясь им, бесконечно его любя. Сэди была настоящим филантропом – она анонимно помогала многим еврейским общественным организациям, отдельным людям, стараясь не афишировать своего имени. «Сэди была настоящей еврейской святой матерью», – говорил безутешный Уолтер.

Спустя семь месяцев после смерти Сэди, еще один шок потряс семью. Нью-йоркские газеты запестрели крупными заголовками: «В машине Анненберга обнаружен труп девушки из высшего общества», дальше – еще острее: «Окоченевший труп девушки найден в багажнике богатого наследника Анненберга». Это – заголовки из таблоидов. Но даже уважаемая New York Times на первой странице поместила судебный отчет: «Наследник империи Анненбергов дает показания в суде».

Оказалось, что Роберт, сын одной из сестер Уолтера Эвелин, был задержан полицией в три часа утра. Внимание полицейских привлекло то, что за рулем роскошной машины сидел небритый молодой человек в грязных джинсах и измазанной грязью футболке. Когда его попросили предъявить права, из его портмоне выпало несколько пакетиков с героином. При обыске в багажнике нашли труп 19-летней Селесты Гриншоу, дочери мультимиллионера, с которой Роберт встречался некоторое время. Оба были наркоманами, у них часто возникали бурные ссоры, сопровождаемые драками.

Так было и в тот, закончившийся столь трагично, вечер. Селеста погибла от передозировки. Согласно признанию Роберта, он просто «вкачал» в нее смертельную дозу героина. Случившееся потрясло клан Анненбергов. Мать Роберта Эвелин занималась широкой благотворительностью, ее лозунгом были слова: «Не жалей ничего для блага других», она основала фонд для помощи детей больных раком, была волонтером в детском госпитале, куда приходила несколько раз в неделю как на службу. Роберт был единственным наследником огромного состояния, каартинной галереи, в которой были полотна Пикассо, Модильяни, Леже.

Только ленивый не писал тогда о произошедшем. Уолтер Анненберг понимал, что пресса и телевидение должны выполнять свою работу, их не останавливали громкие имена.

Лишь одно его страшно ранило: «Почему нужно было опять возвращаться к истории Мозеса Анненберга, раскапывать его прошлое, освещая лишь пребывание в тюрьме?» Но… контролировать прессу невозможно, это Уолтер знал лучше других.

После состоявшегося громкого суда Роберт был признан виновным и отбыл пятилетний срок наказания в тюрьме Синг-Синг.

Пожалуй, это было наиболее ожидаемое событие светской жизни высшего общества Лондона. К роскошному, только что отреставрированному особняку в Regent’s Park нескончаемой чередой прибывали лимузины.

Из «роллс-ройсов», «бентли» и «даймлеров», которыми управляли ливрейные водители, выходили коронованные особы, крупнейшие политические деятели, послы иностранных государств, крупные банкиры и государственные лица. Среди приглашенных – принцесса Маргарита, звезда балета Рудольф Нуриев. Они были гостями государственного посла Соединенных Штатов Америки, который вместе с супругой приветствовал каждого входящего рукопожатием и улыбкой.

Никто из приглашенных не мог заметить и тени волнения на лицах гостеприимных хозяев – Уолтер улыбался открыто и искренне, Леонора, в изысканном вечернем атласном туалете от Hardie Amies, королевского дизайнера, выглядела ослепительно. Рубиновое колье и серьги в полмиллиона долларов служили прекрасным дополнением.

Этот день 25 ноября 1969 года стал одним из самых значительных в жизни Уолтера и Леоноры Анненберг. Остались позади долгие месяцы волнений, хлопот, связанных с перестройкой особняка, предназначенного для здания Посольства США в Великобритании, на который Анненберг потратил свыше миллиона долларов из собственных средств. Радость по поводу назначения президентом Никсоном Анненберга послом США в Англии была несколько омрачена многочисленными нападками прессы по обе стороны Атлантики. Журналисты соревновались в усилиях уколоть Уолтера. Статья в журнале Fortune вышла под издевательским заголовком: «Сыночек старины Мо при дворе св. Георга». Но супруги Анненберг твердо шли к своей цели. Отделка особняка поражала роскошью и изысканным вкусом, Леонора лично отбирала штат работников и прислуги, шедевры живописи, античные статуи. Антикварная мебель прекрасно вписывались в просторные интерьеры.

И вот настал день первого официального приема. 28 гостей прибыли в 8.30 вечера на торжественный обед, двумя часами позже еще четыреста гостей приехали в сверкающий огнями особняк на углу Regent’s Park. Прием длился до четырех часов утра, несколько оркестров, обильный буфет с изысканными блюдами, развлекательная программа – все было к услугам гостей.

Гигантские усилия не пропали даром – казалось, только гости успели разойтись, как телеграммы, благодарные телефонные звонки полетели в особняк посольства. «Незабываемо!» «Блестящий дипломатический дебют!» «Самая элегантная резиденция в Лондоне!» «Англо-американские отношения станут еще лучше!» – наиболее типичные отзывы важных государственных лиц.

Анненберг постепенно завоевал сердца британцев, он стал самым популярным послом США в Англии. Он был единственным американским послом, возведенным королевой Англии в рыцарское звание. Его дипломатическая карьера завершилась в 1974 году. Несмотря на то, что после «уотергейтского» скандала Анненберг разочаровался в Никсоне, он все же предоставил поверженному президенту работу консультанта в одном из своих фондов.

Вернувшись в Америку, Анненберг полностью посвятил себя филантропической деятельности, которой он занимался вплоть до последних дней жизни. Он стал самым щедрым из живущих филантропов, отдав на благотворительность три миллиарда долларов.

Даже в кратком изложении список пожертвований Уолтера Анненберга занял несколько страниц. Свято веря в пользу и необходимость образования, он давал десятки и сотни миллионов долларов на развитие университетов и колледжей, среди которых университеты Oxford и Harvard, филадельфийские Temple и La Salle University, Hebrew University в Иерусалиме, Duke University и другие.

Его щедрые дары позволили расширить экспозиции многих музеев Америки, таких как National Gallery of Art в Вашингтоне, Academy of Music в Филадельфии, Los Angeles County Museum of Art, U.S. Holocaust Museum в Вашингтоне и множество других. Он внес значительный вклад в создание и развитие крупнейших библиотек и президентских фондов, жертвуя десятки миллионов долларов медицинским и исследовательским центрам. Перечисление добрых дел супругов Анненберг можно продолжать долго, их дары были всегда щедры и искренни, шли от сердца.

Когда его спрашивали, почему он так много денег отдает на филантропические цели, он отвечал: «Моя страна была добра ко мне. Я должен быть добр по отношению к ней».

…В 2002 году завершилась его, полная славных дел, жизнь. Соболезнования семье высказали президент Буш, Нэнси Рейган, британская королевская семья, огромное количество официальных лиц и людей, которым он помог в трудных ситуациях.

Президент Буш сказал: «Этот человек был примером щедрости, патриотизма и служения обществу. Крупнейший бизнесмен и новатор, он понимал роль средств массовой информации в американской культуре, роль образования, развития медицины».

Бывшая первая леди Нэнси Рейган, памятуя многолетнюю дружбу президента Рейгана и Уолтера Анненберга, назвала его жизнь наполненной смыслом и пользой для общества. «Мы никогда не забудем огромную поддержку, которую он оказывал искусству, образованию и благотворительным фондам по всей Америке».

В 1986 году президент Рейган представил Анненберга к почетной награде – Медаль Свободы.

…После смерти отца в 1942 году молодой, начинающий бизнесмен Уолтер Анненберг велел вычеканить на небольшой бронзовой доске слова: «Моя работа на Земле посвящена памяти отца». Он достойно выполнил свою Миссию.

«Жизнь в борьбе и фресках. Бен Шан»

«Русская муза парижской богемы. Маревна»

«La Divina – Божественная. Мария Каллас»

«Виртуоз от Бога. Исаак Стерн»

«Загадка доктора Барнса. Доктор Альберт Барнс»

«История великих коллекций. Пегги Гуггенхейм»

«Творец за дирижерским пультом. Леонард Бернстайн»

«Его называли «живой легендой». Владимир Горовиц»

«Еврейский певец негритянского народа. Джордж Гершвин»

«Он песней восславил Америку. Ирвинг Берлин»

«Его скрипка плакала и пела. Иегуди Менухин»

«Король джаза. Бенни Гудмен»

«Великий скиталец – покоритель звуков. Артур Рубинштейн»

«Еврей из Витебска – гордость Франции. Марк Шагал»

«Из Смиловичей в парижские салоны. Хаим Сутин»

«В граните и в бронзе. Яков Эпштейн»

«Прометей, убивающий коршуна. Жак Липшиц»

«Первая леди американской скульптуры. Луис Невелсон»

«Пластика ожившего дерева. Леонард Баскин»

«Путь к славе и гибели. Марк Роцко»

«Из туземных хижин в музеи мира. Морис Стерн»

«Певец земли израильской. Рейвен Рубин»

«Мастер пластики и его Маргарита. Уильям Зорач»

«Великий портретист из Ливорно. Амадео Модильяни»

«Музыка, воплощенная в камне. Эрик Мендельсон»

«Последний импрессарио. Сол Юрок»

«Великий шоумен из маленького штеттл. Эл Джолсон»

«Шоу, любовь и… сигары. Джордж Барнс»

«И жизнь, и песни, и любовь… Эдди Фишер»

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.