«Те, кто бросили обучение ради построения бизнеса» — весьма модная тема. Эти 15-20 имён, крутящиеся в интернете, почему-то убеждают большой процент людей в бессмысленности образования.
Я не говорю, что образование имеет смысл; просто способ убеждаться в его несостоятельности — совершенно идиотский. Тех, кто достиг успеха, окончив образование — на дикие порядки больше. Так что жалким неудачникам, неспособным сдать семестровые экзамены, пожалуй, не стоит обольщаться и надеяться стать вторым Биллом Гейтсом. Особенно в наше время.
Однажды задавливает пониманием какой-то бесцельности такого, вроде бы, важного существования. Скажем, при мытье посуды, вдруг. И тогда отчаянно хочется бежать к брошенным друзьям и бывшим жёнам. Почему-то всегда бывшим. Может быть потому, что нынешних в такой ситуации просто нет. Или…
Когда салон самолёта погрузился во мрак, и все, кроме меня, уснули, я вдруг заметил странное движение за центральным рядом кресел. Что странного, если задуматься — ну, пошёл кто-то в туалет. Но нет, было что-то не то в этой тени. Что-то неправильное, неуместное. Я напряг глаза, и понял, что между рядами спящих и видящих десятый сон пассажиров, в самолёте, неутомимо летящем на высоте десять тысяч метров над океаном, без всяких сомнений, легко, просто и естественно идёт огромная прямоходящая свинья.
И в этот момент я… не проснулся.
У любовников неизбежно в какой-то момент начинаются ссоры; к ним обязательно приходят любые отношения, и либо кончаются на этом этапе, либо переживают его. В ходе разборок и выяснения отношений обязательно всплывает некое враньё из их начала. Враньё может стать пуском «войны», а может просто быть аргументом в агрессивной полемике; это не особо важно — как оно используется, важно то, что неизбежно используется.
Это та особая доза мучений, которую люди обозначили для себя, как обязательную плату за комфорт. Нужно «притереться» — произвести короткий обмен болезненными ударами; в ходе «притирки» каждый решает, насколько он готов отказаться от каких-то своих «настоящих деталек». Если не готов ни один — всё ломается совсем. Если готовы оба… нет, такие двое просто не сходятся. А если же готов кто-то один — он производит попытки меняться; гарантии успеха нет, и всё по-прежнему может рухнуть в любой момент.
Так смешно, когда дело касается, скажем, любви, и оказывается, что ты не соответствуешь на сто процентов своим лирическим героям — не «соблюдаешь» образа, созданного в твоих стихах, песнях, рассказах. Или даже — картинах. Начинается перфоманс под названием «Это всё не искренне». Хорошо.
Значит, все исторические произведения, все фэнтези-истории, все сказки заслуживают того же отношения.
Но вот беда: те же люди, которые обвиняют в не искренности творчества о любви, без всяких проблем читают совершенно не правдоподобные истории и вполне ими восхищаются.
Двойные стандарты — основной инструмент обращения с правдой.
Настоящий писатель чаще всего обречен на одиночество. Потому что он пишет обо всём, о чём надо писать, и поэтому часто способен выдавать то, что будет обижать близких; и варианта два: не писать (но как может не писать писатель?) или найти таких близких, которые будут понимать и принимать всё (а таких, увы, настолько мало, что на всех писателей не напасёшься). И ведь это касается только того, что писатель пишет; даже самые понимающие люди часто совершенно не способны понять, что для того, чтобы особенно писать, надо иначе, чем другие, чувствовать, жить, дышать, оценивать мир и себя. Последнее понять и принять сложнее всего.
В проекте, с которым я работаю, на странице логина — много-много маленьких квадратных фотографий разных людей. Последние дни мне стабильно кажется, что то в одном, то в другом месте появляется фотография моей мамы.
Я присматриваюсь, а это не она. Всегда не она; что и логично — откуда там взяться её фотографии. Но от того, что там, где она мне померещилась, её нет, мне становится как-то зябко и тоскливо.
Облака — есть небо, а небо — это место для Бога и ангелов божьих. То, что вы, мирские, храните ваши низменные файлы в облаках, есть попрание самой святости и чистоты облаков; весь ваш порок и грязь помыслов ваших отправляя в облака, вы наносите оскорбление как Богу, так и всем рабам божьим. Облачные технологии — это невероятное богохульство, это зло, это порождение Дbявола: только он мог придумать способ так опорочить самое священное и правильное в созданном Богом мире. Призываю вас: не используйте облачные технологии! Прочь бесовщину, нечего пускать агнцев на шашлыки! Грязные, порочные мысли в Evernote, порочные фотографии и скверные видео в Dropbox, и ещё Легион их! Прочь, прочь!
Приветствую тебя, внезапность, ты пахнешь полынью.
Приветствую, ты знаешь, где происходит возгорание, и куда стремится огонь.
Приветствую тебя, салютую из всех орудий, и только смерть разлучит нас.
Приветствую, и прощаю, закрывая монетами глаза.
Живые не должны страдать из-за мёртвых, но могут не забывать; живые могут знать и садить цветы на могилах — не для поддержания мифов, а для красоты земли и того, что внутри головы. Могилы плывут вдаль, каменные корабли, расставив реи. Фонарики и огни святого Эльма тебе в подарок, тишина и покой, и пускай не будет больше страха, печали, а будет только бесконечность, прямая линия, точка.
Земля пухом тебе; земля пухом.
Любое мерзостное дерьмо можно оправдать фразой «но я же тебя люблю». То есть, нет, конечно же, нет, но почему-то многие считают, что можно.
…Кто-то обязательно пытается пройти без очереди в очереди проходящих без очереди. От бюрократических абстракций и рекурсий внутри них немного тошнит. Абстрактная рекурсивная тошнота…
Администратор всем говорит, что они могут пройти без очереди в кабинет номер 214; в этот кабинет стоит очередь из тех, кого он туда направляет, и всем он говорит — без очереди, и больше никого туда нет и не предполагается. И естественно каждый второй недоумевает — чего это? — когда ему говорят, что надо встать в очередь. У него в голове не укладывается, что произошло вообще. Но потом ему объясняют, что здесь все стоят без очереди, и чтобы не было путаницы, надо организовать мета-очередь, очередь из проходящих без очереди. Вот так говорят. После такого объяснения во всех просыпаются высокие чувства, рассудок яснеет и вопросов больше никаких не остаётся. Да и какие могут быть вопросы у букашек.
Звякает стакан, механических голос повторяет список необходимых документов, на мгновение все замолкают; начинается длинный, длинный, длинный, как история китайских династий, перерыв на обед.
Не важно, кто ты; правый, левый, активист, оппозиционер — это вообще не имеет никакого значения. В тот момент, когда ты начинаешь спорить, отвергая аргументы оппонента, спорить, используя как факты то, что ты получил из столь же надёжных источников, что и то, что использует оппонент, ты — винтик в войне интересов. Ты — раб пропаганды. И не важно, о чём ты споришь — об Украине, о значимости девятого мая, как праздника, об оправданности религии или атеизма, о существовании души или ещё какой-то не нужной тебе реально в жизни вещи.
Не важно, о чём ты споришь. Важно, что в этот момент ты — не личность, а просто машина, действующая в чьих-то интересах.
Когда человек стремится к счастью и при этом страдает, страдает тогда, когда стоило бы ему быть счастливым — почему он не останавливается? Не останавливается и не задумывается о том, что, вероятно, ищет он не там и не то. Почему он продолжает с упорством дятла долбить одно и то же, почему не понимает, что доставляет себе и другим страдание тем, что не может просто отступиться, расслабиться и задуматься — а на то ли он тратит свои силы и время, а того ли, что ему реально надо, он пытается добиться?
Как просто звучат вопросы. Как сложно на них ответить.
И совершенно невозможно понять, что ты стал тем самым дятлом, который бьётся клювом в фонарный столб, силясь пробить алюминиевую кору.
Выражения типа «В аду есть особое место для тех, кто (не допивает виски, пишет "трамвай" через "н", и т.д., и т.д.)» — так вот, такие выражения — это что-то вроде юридической лазейки.
Предположим, «В аду» действительно есть «особое место для тех, кто…». Таким образом, сделав то, что надо (не допив виски, написав «транвай» и так далее) ты «выбиваешь себе местечко». Местечко в аду, прямо скажем. То есть, грабь, убивай, трахай гусей — это грехи нехилые такие, но у тебя всегда есть некая договорённость: стоит тебе не допить виски — и ты попадёшь не туда, куда грабители, убийцы и зоофилы, а туда, куда ссылают «недопивал».
Удобно.
Со временем «вымученная улыбка» превратится в «вымученную скобку». Сейчас уже одна скобка, как смайлик, выглядит неискренне. Надо как минимум две. А лучше — пять. И ещё лучше — с двоеточием; или точкой с запятой, процентом, буквой «В» — в общем, с «глазами». А одна скобочка — это как-то неискренне, неестественно, как будто человек улыбается одним ртом, как маска, а глаза остаются холодными.
Оно и понятно.
Шёл, и, чтобы не упасть, ел баварскую булочку.
Шёл, и рядом оказался голубь, внезапно и больно посмотревший на меня красным от алчного голода глазом. Никогда не смотрите в глаза птицам — они поражают воображение каким-то неприятным, унылым безумием, и внутри себя вдруг превращаешься в крысу или что-то вроде того.
Отщипнул кусочек от булочки, крошечку, кинул голубю. И пошёл дальше. И сразу поднялся шум, гам, захлопали крылья. К моему знакомому голубю подсело несколько других, образовалась давка. (Сзади кто-то кричит — за проезд передайте, передние делают отсутствующие лица и притворяются спящими — мол, ноги есть, сами к водителю идите, тоже мне, нашлись, передавай им.)
Как они толпились, и всё из-за одной брошенной крошки. Шёл дальше, видел, как мимо меня пролетело ещё два стервятника. То есть, голубя. Перемахнули живую изгородь и на полном ходу спикировали в царящий за ней хаос перьев и клювов, который возник из-за одной оброненной крошки раздора.
А вот люди — они такие же. Получают сигнал о делёжке — и готовы толпиться, теряя облик, теряя личность, лишь бы поддаться иллюзии — отломят кусочек, и мне-то, мне-то точно достанется. Пусть мало. Пусть невкусно. Пусть не совсем то, что обещают, и даже не то, что может в принципе понадобиться. Зато мне.
И прыгают друг другу на головы. Прыгают. Черепа весело хрустят.
Вот так оно всегда и происходит. Не подозреваешь ничего, не подозреваешь, а потом — раз-два! — и на скамейке запасных.
Смотришь, такой, на поле, а там все потные, злые, запаренные, очень-очень уставшие; зато нужные, а ты...
Смотришь, такой, на поле, а там большие дела творятся, туда приковано всё внимание, и там все такие значимые, а ты — такой ничтожный.
Смотришь, такой, на поле, а там — столько страстей, столько смысла, столько напряжённости и надежды, а у тебя — только отсиженная жопа.
Смотришь, такой, на поле, а сверху пролетает дракон. Не туда ты смотришь, дурачина.
Голый человек склонился над печкой, силясь услышать, откуда исходит капающий звук.
Он глядит то на стену, то на холодильник около печки, и никак не может понять — откуда, откуда исходит чёртов звук, надоевший, сводящий с ума, бесконечный звук капающей жидкости.
По всему выходит, что капает где-то за стеной, или даже — в стене.
Человек напрягает слух, надеясь, что капает всё-таки за холодильником — но увы, надейся, не надейся — не за холодильником, нет. Холодильник ни при чём, при чём — стена.
Человек унывает. А капанье внезапно усиливается, сливается в шум, и вот уже поток вонючей коричневой жижи ломает стену, разбрасывая по кухне плитку и отодвигая напором в сторону плиту, отбрасывая человека к стене. Что за дерьмо, — кричит человек, нет, не кричит, рот забит жижей, но он кричал бы, и был бы прав: это действительно дерьмо. Дерьмо сломало стену, дерьмо долго к этому стремилось. Дерьмо растекается по квартире, уровень дерьма растёт и растёт.
Тут, значит, морок спадает и возвращается капанье. Голый человек стоит, наклонившись над плитой, и пытается понять, откуда исходит капающий звук. От окна к нему тянется какая-то бесформенная, но явно голодная тварь.
Меня всегда угнетает, как в историях про супер-героев в этих самых супер-героях «разочаровываются».
Скажем, есть некий тип, который фанатеет по супер-герою. Ищет о нём информацию, рассказывает всем, «собирает» подвиги — буквально сотни подвигов может рассказать, даже если разбудить его среди ночи и стребовать: «Рассказывай!». Повторюсь: он знает об огромной массе геройств своего героя, а многие из них даже видел своими глазами.
И этот тип, увидев, как его абсолютный кумир под воздействием «злых чар» совершает один проступок, сразу полностью теряет в него веру и говорит что-то типа: «Мне все говорили, что от тебя будут одни неприятности. А я не верил — и зря». Он это говорит после того, как увидел один просчёт после сотни подвигов. Один просчёт после сотни подвигов, тысячи спасённых жизней. Причём этот тип часто ещё и в курсе, что герой был под «чарами». И всё равно говорит идиотскую фразу про своё разочарование.
Как меня раздражает отвратительное воображение сценаристов, порождающее такие убогие, нелепые, тошнотворные «повороты сюжета».
Все те места, в которые я вываливаю свои мысли, в последнее время похожи на собрание эпитафий. Сборник удавшихся и не очень жизней, или вроде того.
Всё изменилось, и, по идее, не должно бы меня это колыхать, а вот — ничего не могу поделать, колышет и всё. Тут одно из двух: либо я — совершенно лицемерный тип, либо я во всём подряд ошибаюсь; хотелось бы верить, что не первое, и я ощущаю, что не первое, но если второе, то, вполне вероятно, мои чувства — лживы, и, вероятно, я самый настоящий лицемер, да вот и вы скажете — лицемер ты, Саша.
Ночью умер Алексей Костюшкин, и я, прочитав вот сейчас об этом, вдруг почувствовал странное ощущение где-то внутри. Как охренительно было орать его песенки около ТЦ, там. Или в коридорах «Пятёрки». В коридорах, точно. Суть не в том, что сами по себе песенки куда-то пропадают; куда они денутся? Просто сейчас, узнав о его смерти, я вдруг со страшной силой, с беспощадностью приклада «калаша» осознал, что эпоха крутого рока в моей жизни прошла, и, по ходу, уже лет 12 назад. И если я это ощущаю сейчас, получив известие о смерти человека, который, как символ, присутствовал всю мою юность, — не значит ли это, что этот самый человек был чем-то вроде безусловного атланта, удерживающего миф о моём рок-н-ролле?
Видишь,
Легенды смертны, увы. Научился бы ты,
Научились бы вы все ценить свои легенды, пока они живы.
Одиночество может сводить с ума только того, кого обучили сходить от него с ума. Но даже тот, кого этому научили, может сменить точку зрения, осознав, что нет никакой настоящей причины бояться одиночества; одиночество — это не бандиты в подворотне, это не стая волков в тёмном зимнем лесу, не безвыходный каменный склеп, не смертельная болезнь, не сель или цунами. Одиночество — это просто когда ты один, это факт, который не приводит к смерти и разору. Страх перед одиночеством сравним со страхом перед ифритами и горными духами, повторяющими слова путников. Тот, кто не научится бояться демонов — не боится демонов. Тот, кто разучится бояться демонов — перестанет их бояться.
Потому что бывают вещи, с помощью которых спасаются от выдуманных демонов, и они гораздо страшнее. Но и их можно разучиться бояться.
Феминистки, борцы за права меньшинств, борцы с расизмом и так далее никогда не победят. Потому что они пытаются бороться с «симптомами», а не с «болезнью». То, в чём они видят проблему — всего лишь проекция, далёкое эхо реального положения дел. А реальное положение дел таково, что не равны люди. Вообще. По статусу, таланту, рождению; по умениям, уму, привычкам; по должностям, вере, отношению к жизни; по всему, всему, всему. Люди не равны, и пока мы не сможем победить это неравенство, глупо сражаться с проекциями. Потому что убив одну проекцию, освобождаешь место для другой, и нет, и не будет им конца, пока жив и работает прототип.
И да:
В историях о супер-героях часто есть такой мотив, что герою приходится скрывать свою сущность от всех, в том числе — самых близких, чтобы не подвергнуть опасности свою миссию. То есть, условия таковы, что они «до поры» не могут открыть карты, иначе не получится… ну, чего-то; отомстить злодею, спасать людей — технически, не получится действовать во благо тем, от кого и приходится скрываться. Это порождает несостыковки, и близкие интенсивно давят, требуя «правды», вроде «где ты был в ночь с десятого на пятнадцатое». Герой оказывается под адским прессингом, терпит неудобства, его обвиняют во всех грехах, и, несмотря на это, он продолжает следовать своей миссии.
Часто он неоднократно спасает жизнь тому, кто на него давит. Часто тот, кто на него давит, начинает сколько-то фанатеть по его альтер-эго.
И когда вскрывается «обман», тот, кто давил, не радуется и не проникается уважением к герою. Нет, он говорит: «Ты мне врал, ты меня предал». И причина, по которой герою приходилось скрываться, почему-то давителю всегда не важна в принципе. Он говорит: «Я тебе больше не могу доверять». И почему-то давителю всегда не важно, сколько жизней спас герой, не важно, сколько раз герой спас жизнь конкретно ему и его маме. Всегда очень удивляет тупость таких персонажей, их неправдоподобность, их упрямство и агрессианый идиотизм. Всегда поражает, как герой стелится перед этими ничтожествами (нет, они, конечно, не ничтожества, но при таких раскладах выглядят, как совершенно ничтожные дурачки, которые не умеют ничего, кроме как предъявлять претензии). Всегда вызывает недоумение, что герой склонен самоунижаться, просить прощение за обман, без которого он бы просто не мог действовать, и недоумение же вызывает упорное нежелание давителя хоть что-либо понимать, пошевелить мозгами.
Так и подмывает ударить в экран, заорать, мол, что ж ты такой тупой, мол, что за безмозглая кукла вместо человека!
Но если подумать, люди же так и поступают. Да, героизм псевдо-супер-героев весьма условен, и нет у них плащей и масок. Но схема всё та же: стоит уличить кого-то во лжи, и становится не важно всё остальное, даже если ложь была исключительно во благо. Люди так помешаны на правде, что готовы ради неё закрыть глаза на всё прочее; а спроси любого — почему она так необходима, и он ответит что-то, по осмысленности сравнимое с «
Очень часто встречаю мотив благодарности за мучения. Например: «Отец всё детство бил меня, спасибо ему, сделал мужиком». Или: «Мне родители никогда не покупали игрушек, я им благодарен, научили ценить обретённое».
В ответ на такие высказывания хочется заржать и предложить говорящему ближайшие пару лет потерпеть побои. Но с благодарностью заранее. Ведь если он выживет — то гарантированно чему-то да научится, и есть за что благодарить; а не выживет — так и страдать не будет больше никогда, и это — определённо заслуживает благодарности.
Я понимаю, что бывает нищета, война, болезни. Но вот такие оправдания родителей, которые были просто алкашами и садистами, обиженными на жизнь и вымещавшими злость на детях — так вот, такое оправдывание говорит только одно: утверждение, что
Не согласны? Я тоже.
Так какого же рожна все, кому не лень, это оправдывают? Неужели обязательно так необходимо оправдание иррациональной любви к садисту-алкашу отцу, например, и нельзя просто признать, что ты его любишь не за побои, унижение, лишение детства, постоянный страх и т.д., и т.п., — а вопреки всему этому?
Девочки любят говорить: «Я б трахала всё живое, будь я мужиком». Так или примерно так; суть в том, что «уж я бы не сидела на месте, ух, я бы разошлась, столько клёвых барышень кругом!». Не все, конечно, но многие. Я много раз такое слышал.
Мальчики любят говорить: «Эх, легко девочкам — просто позвала любого в постель, он и рад, и не надо добиваться, уламывать…». Так или примерно так; суть в том, что женщины по-умолчанию — объект желания, и, по идее, им надо просто подпустить, а уж мальчик-то — всегда готов.
И мальчики, и девочки не учитывают одного фактора: женской психологии. Женщины так просто не переходят «к делу». И «трахать всё живое» не выйдет; и «просто позвать» они не склонны. В итоге обламываются все, но думают, что другой пол уж точно проблем не испытывает, «просто что-то они тупят».
Ночью кто-то позвонил в дверь.
Я даже не сразу понял, что это произошло. Я спал, и сквозь сон прорвался навязчивый звонок; но сон не ушёл. Звук гармонично влился в сновидение, и вот я подхожу к дверному глазку, и боюсь в него смотреть. Во снах всегда происходит всё не так, как в жизни — там действуют иные законы. Я точно знаю, что за дверью нечто ужасное (даже более того — знаю, что именно там такое, хотя, вероятно, словами описать и не могу); также я уверен, что смотреть в глазок нельзя ни при каких обстоятельствах, потому что если посмотреть — выдашь себя. Тем не менее, против своей воли и желания, я выглядываю в глазок, и, естественно, вижу именно то, что ожидал. Я же знал, знал, и всё равно сделал то, чего делать нельзя.
С другой стороны — оно, то, что находится за дверью, тоже в курсе, что я всё это знаю, оно даже в моём сне — на шаг впереди меня. Даже во сне.
А уж наяву — тем более.
Итак, я проснулся. Дверь кажется такой хлипкой, хотя она особо прочная и там могучие замки. Я съел успокоительное и жду, пока исчезнет мерзкое ощущение взгляда в спину. Почему двери, высокие этажи, сигнализации и прочее — почему всё это совершенно бесполезно против чудовищ?
Может, потому, что чудовища всегда — в голове?
Те люди, которые утверждают, что с ними можно говорить обо всём («давай, выкладывай всё, что накипело!») — думаю, они просто знают, что прямо-таки обо всём им рассказывать не будут; поэтому и утверждают такое.
Мне кажется, утверждение готовности выслушать вообще что угодно — это нечто, сравнимое с готовностью к совместному полёту на Марс. Вот я, например, готов сгонять на Марс с кем угодно, хоть сейчас! А если б знал, что это возможно — вероятно, готов бы не был.
— Я просто секс-бомба. Взрываюсь постоянно. Потому что всё бесит.
— А при чём тут секс?
— Какой ещё секс?
Когда шёл на работу, прошёл мимо женщины, которая говорила в мобилу, несколько растягивая слова: «Здесь… нет… дождя». Идёт, такая, под зонтом, по зонту молотит дождь, мимо проезжают машины, чей шум явно искажён мокрой дорогой, а она — «здесь нет дождя».
И ведь если ей предъявить — точно вывернется. Скажет: «Я имела в виду под зонтом». И сразу после этого обвинит в чём-нибудь (вероятно — во вранье), да так, что отмыться до конца жизни не сможешь.
«Ты должен догадаться, чего я хочу. А если я обижаюсь — должен понимать, на что. Я обижаюсь всегда на очевидные вещи потому что; и хочу очевидных вещей. А в голову мне лезть не смей. Моя голова — моя территория. Не трогай мою душу. Это тоже очевидно же!»
— Кать, мы выходим.
— Да, я знаю. Ой, я, кажется, паспорт забыла. А, нет, на месте.
Она смотрела так, будто видела его в последний раз. В общем-то, так и было — у выхода с эскалатора дежурила полиция, собиравшая всех без разбора в рекруты.
Они же пока этого не знали. Они поднимались по эскалатору, думая, что едут в консульство, подавать заявку на визу; для неё.
Визу она так и не получила.
Оказалось, что отличный способ почувствовать себя живым — грохнуться на асфальт с самоката на полном ходу через руль. Несколько метров полёта с удивлёнными мыслями неплохо прочищают мозги. Неизбежное приближение асфальта доказывает отсутствие фактического выбора. Болезненное соприкосновение с поверхностью иллюстрирует, что всё однажды приходит к очевидному финалу. Женский визг где-то в стороне, а потом вопрос женским голосом: «Живой?» — греет душу и позволяет верить, что даже чужим людям бывает не всё равно.
И после всего этого боль в ладонях, локте и колене даже в радость, она — как зарубка на носу; жаль, ощущение жизни будет таять так же, как и эта боль.
Шутишь о суициде. Тебе говорят: «Прекрати об этом!». Или, там: «Не смей об этом рассуждать!». Ты высказываешь мысль о том, что будет, если ты внезапно умрёшь — и тех, кому ты об этом говоришь, просто перекашивает. «Не будет этого», — говорят они. Что толку в их словах? Потом ты всё равно умираешь, и их слова оказываются пустотой. Они внезапно понимают, что не долюбили, не договорили о чём-то. И слишком рано вдруг, и не того внезапно, и не там ни с того-ни с сего.
При жизни почему-то это было не так важно; а стоило умереть — сразу так нужен стал, чёрт побери, «как я раньше до этого не додумался». По-моему, это показывает, насколько живой человек — пыль, и насколько пыль (прах из крематория) — реально наконец-то человек.
Главное, что перед смертью ты ничего не чувствуешь и не ожидаешь. Она обязательно приходит внезапно. Ты даже можешь ощущать инерцию — как будто ты уже не управляешь собой; ты не понимаешь, зачем ты сейчас открыл холодильник, ты не помнишь, когда налил этот кофе, не очень чувствуешь, что работаешь и зарабатываешь. Твоя жизнь переходит в состояние абстракции, в состояние юридического знания об отношениях между объектами, знания без оценки и собственного отношения. Даже такому отрешённому рассудку невдомёк, когда произойдёт смерть — хотя, вероятно, такой рассудок вполне может прийти и к суициду; но и суицид оставляет выбор; и суицид не точен, не научен, и он не даёт гарантий, он — как некая издёвка, снежок, прилетающий в открытые глаза.
Что они говорят? Они говорят, говорят — и это важнее всего; а потом тоже будут говорить, случись чего — и эти слова будут отличаться не так уж сильно. По крайней мере, по степени насыщенности и осмысленности. Слова, слова, слова.
Выживание — удобное обоснование любой подлости общенационального или даже мирового масштаба. Скажи «выживание» — и можешь убить всех.
Ну, то есть, ты, конечно, не можешь; если быть точнее — кто-то скажет «выживание» — и может убить тебя. Или посадить в шахту. Или запытать в подвале.
Раз, два, три, четыре, пять.
Начинаем выживать.
У метро ходил огромный жёлтый кот с надписью на спине «квик мани». У него болтался живот и морда висела, выражая совершенно марсианское уныние.
Когда он подошёл ко мне и сказал «мяу» грубым басом, я… даже не знаю, как описать мои чувства.
На мгновение мне показалось, что вижу его только я. Но потом я заметил девочку, фотографировавшую его на мобилу. У девочки были прозрачные крылья, хвост и перепонки между пальцами; фотая, она прикусила кончик раздвоенного языка в полном сосредоточении.
От сердца отлегло — кота видел не только я. А успел уже испугаться, что свихнулся, такой нелепый кот.
— Сколько там времени?
— Чуть позже семи… сейчас…
— Подловил!
Моя «творческая биография» (как звучит-то) всё больше напоминает фильм «Крупная рыба». Всё уходит, и сейчас уже сложно поверить, что когда-то я бывал даже, пожалуй, велик. Бывал ли? Мне уже и самому в это верится с трудом. Огромное количество записей под псевдонимом «Каин Л.» каким-то неуловимым образом «отклеиваются» от меня, и меня в них не остаётся. Они ходят по интернету, и фактически уже — «песни неизвестного барда», или — «народное творчество». Кто-то их ещё слушает, и даже кто-то из слушающих до сих пор слушает их, как мои — но это в основном мои знакомые; люди, когда-то видевшие меня в «эпоху процветания», когда я был на волне и даже имел какой-то авторитет.
Скоро эти истории, если я стану их рассказывать, превратятся в неправдоподобный бред, над которым будут посмеиваться мои друзья и знакомые. Они уже близки к этому состоянию, ещё несколько лет…
Сейчас уже сложно поверить, что у меня бывали концерты, на которые люди просто не влезали в зал. Что у меня бывали толпы фанаток (хотя я так ни разу и не расписывался на сиськах, и точно уже не сложится, хотя так любопытно было бы это сделать); трудно поверить, что на меня за моё творчество буквально молились, а некоторые даже хотели убить — и именно из-за творчества (хотя, бывало, хотели и не из-за него). Не верите? Не верьте. Сложно поверить, что вот это погано записанное устаревшее по звучанию музло когда-то имело свежесть.
В «Вине из одуванчиков» есть эпизод, когда старушка пытается доказать детям, что когда-то была такой же, как они; что была молода и была ребёнком. Дети смотрят на неё — и не верят, что такое было. Они не верят — и она тоже постепенно приходит к идее того, что этого не было. Незачем цепляться за прошлое, прошлое выжирает тебя, если ты за него цепляешься. Но чёрт побери, как бы хотелось ещё хоть разок, хоть на секунду оказаться на моём концерте, и чтобы был полный зал, и чтобы зал слушал, и почувствовать это невероятное ощущение осмысленности всего, чувство, ради которого так необходимо жить.
Когда что-то такое уходит из жизни, нет ничего, что могло бы послужить заменой. И поэтому в жизни образуются гнойники, ноющие пустоты, доставляющие мучения, и всё время хочется забыться. Забыться и получается — забыться… людьми.
Мало кто знает, что «Сбербанк» в начале назывался «Собирбанк». В названии «Сбербанк» «сбер-» не от слова «сберегать», а от слова «собирать». Как это часто бывает, в ходе языковых трансформаций слово утеряло одну букву и поменяло другую, что в наше время приводит к некоторой путанице и непониманию изначального значения слова. Изначально это был даже не банк, а нечто вроде пункта. И назывался он «копец» или «собирало». Это было хранилище казны, в которое стекались собранные налоги. Слово «копец» из языка в этом значении практически пропало из-за очевидного эвфемизма, а «собирало», получив определённые изменения, «приросло» к современному названию банка, которое сейчас интерпретируется неверно. (Между прочим, «копец» всё-таки встречается иногда в «правильном» значении, в частности, есть такой банк; собственно, а чем же ещё в наше время это может быть?)
Как и полагается, на неправильной интерпретации напропалую спекулируют все, кому не лень. Вбивая обывателю в голову неверное значение слова, значение, имеющее позитивные ассоциации, система добивается максимально удобной работы всех винтиков, находящихся в системе. Для той же цели «милиция» была переименована в «полицию» — надоевшее и устрашающее слово «милиция» отталкивало обывателя; за лихие девяностые люди успели научиться бояться представителей закона в старой форме, и слово никак не ассоциировалось с законностью и защищённостью. В то время как от «полиции» веет надёжностью, европейским и американским общественным укладом, а уж в комплексе с американоподобной формой — работает как надо. Конечно, всё это — капля в море, и по отдельности любой из элементов результата не даст; но элементов управления миллиарды, а море, как известно, состоит из капель.
Вот такую херню вы порой читаете, когда за великое дело — решать, о чём вам думать, — берутся дураки с большими амбициями этимологов и просветителей. Они высказывают предположения, как закон, высасывают из пальца откровенную чушь, и им верят, потому что… потому что все врут. Не логично ли?
«Вперёд и вверх» группы «Оргия праведников» для меня — самая, прямо скажем, суицидальная песня. Есть у меня друзья, которые ОП не переваривают, и они не согласятся, но ведь они не могут залезть мне в голову и ощутить, как она действует на меня.
Я вижу всё очень прозрачным. В этой песне, где-то прямо в ней, есть моя мелкая, как песчинка, жизнь, и такие же ничтожные проблемы, цена которым — совершенно мизерна. В этой песне есть какой-то огонь, некоторое очищение, и она «выбивает дерьмо». Иногда я слушаю её по кругу часами, и не могу остановиться, и знаете, я дохожу до состояния полнейшего счастья, не знаю, как это описать; я плачу, буквально рыдаю от восхищения и своей ничтожности. Я исчезаю, остаётся только пространство песни, непонятная цель, и очень, очень простое знание того, что смерть всегда ходит где-то рядом.
Моя жизнь смешна, бесформенна, и никогда не дотянется до этой простоты, где нет никакого прошлого и будущего, есть только понимание, и оно пронизывающе, как скорость, как время, как абсолютный ноль. Наверное, это то самое пиковое состояние, когда понимаешь, что жизнь — прекрасна; понимаешь только потому, что всем телом ощущаешь неизбежность неожиданно приходящей смерти.
Как узнать, что ты — в реальности, а не во сне? Очень просто. Если ты вообще начинаешь задумываться, а не сон ли это, рассуждать об этом и так далее — значит, это явь.
Увы, у человека две руки. Печально, но факт. И уже с этим ничего не сделаешь, поздно что-то менять. Такова правда. И ведь никто не понимает, как сильно его обделила природа, дав всего две руки. Никто, кроме барабанщиков и молодых матерей. Большая группа, да, и те понимать-то понимают, но не всегда и всё равно не до конца.
Вот что я думаю, товарищи, каждый раз, когда встречаю очередное излияние печали на тему того, что люди перестали читать бумажные книги, писать письма ручкой на бумаге, ездить на лошади, жить в пещере или плавать в глубинах мирового океана в форме одноклеточного микроорганизма. И знаете, разница есть. Две руки — это непоправимо, больше не сделаешь; хочешь читать бумагу или ездить на лошади — это решаемо. А тот, кому не нравится, что мир меняется в сторону большего удобства и страдает от того, что меньшее удобство уходит, как и полагается, в глубины истории — бедный, бедный человечек.
Когда-то давно я записал несколько песен с женским вокалом. Сейчас конкретно тех песен уже не найти (т.е., у меня их нет, и в интернете тоже не встречал), и к лучшему это, я думаю; они не плохи, просто наивные очень; да записаны слишком уж плохо. Но внутри моей головы навсегда сохранился образ человека, который говорит, что фанатеет по голосу той самой девочки, которая пела мне на тех записях. Забавно — это отношение человека к тому, что я делал совместно с Н., воспоминание, сохранённое только у меня в голове, гораздо ценнее, чем то, к чему относилось это отношение, простите за каламбур.
Ценность всего, что мы считаем ценным — такая условность.
О, говоря о фактах.
Когда перестаёшь врать, что будешь любить вечно (врать как минимум потому, что это уже было, а «вечно»-таки пройти не может; да и знать наперёд — невозможно…); в общем, когда перестаёшь врать — сразу начинают сомневаться в твоей способности любить в принципе.
Когда честно признаешь, что не видишь во вранье самом по себе ничего дурного, и что сам не прочь приврать — сразу начинают подозревать враньё во всём, что ты говоришь; ты как бы начинаешь восприниматься, как больший лжец, нежели те, кто врёт, не признаваясь в этом.
Нас с самого детства учат вуалировать мысли о сексе. Чего стоят все эти фразы, культурные прецеденты, которые мы с рождения слышим и повторяем: «Не перегибай палку» (очень, кстати, мудро), «Палка о двух концах» (кого бы ты не трахал, он трахает тебя тоже), «Вставлять палки в колёса» (изобилие секса способно понижать мотивацию), «О, не истязай меня с помощью верёвочной петли и палки!» (премудрость всё о том же, если вы понимаете, о чём я, но уже в исполнении крутейшего Насреддина пера Соловьёва), «Раз в году и палка стреляет» (намёк на то, что одна беременность лишает возможности забеременеть снова примерно на год) и прочее, и прочее.
Все в курсе, конечно, что секс — камень преткновения, краеугольный камень, камень, под который вода не течёт и камень, который на плечах. Куча камней, короче. Бывает время их разбрасывать, и бывает время их собирать. Если вы понимаете, о чём я.
А вы не понимаете.
Для настоящего тестировщика, тестировщика о бога, который рождается в статусе Senior QA Engineer, ходить начинает только чтобы искать баги и первые слова произносит в Jira — так вот, для него секс — единственный правильный тест на беременность. Интеграционный, нагрузочный, интерфейсный — любой. А регулярный секс и секс на радостях или от горя — такой, который уже превращается в рутину по сценарию — это модульное тестирование, и чаще всего позитивное.
Единственное, чего я не могу понять — так это как провести smoke test. Но это уже совсем другая история.
Итак, уважаемые коллеги, как нам всем известно, иконка «Save», изображающая дискету, эстетически и технологически устарела. В наше время уже мало кто помнит, что такое эти самые дискеты, и среди моих коллег немало людей, которые ни разу ими не пользовались. В студию «VirHorse Co.» на днях поступил заказ от партнёра (имя которого мы, по понятным причинам, называть не можем) — заказ на разработку нового, прогрессивного, соответствующего технологическим стандартам современного мира значка, иконки, при взгляде на которую, пользователь будет безошибочно узнавать действие «Save».
Как мы все понимаем, эстетическая инерция — очень сильна, мышление инертно, и, даже не понимая суть изображения, люди привыкли нажимать на «дискету», желая активизировать процесс фиксации текущего состояния данных. Соответственно, подобно компаниям «Xerox», «Microsoft», «Apple» и «Google», нам придётся создавать и агрессивно продвигать новую, безальтернативную концепцию интерфейса, систему знаков, каждый из которых в перспективе в мышлении обывателя станет полным аналогом, «псевдонимом» или «прозвищем» соответствующего действия, объекта, состояния или термина. Мы взялись за нелёгкий труд, коллеги, но оно того стоит и в ближайшей, и в дальней перспективе.
Итак, как и было сказано выше, первым шагом, первой ласточкой нашего грандиозного плана станет разработка нового, продвинутого, отвечающего технологиям и развиваемого значка «Save».
Эксперты «VirHouse Co.» собрали значительную статистику, проведя массу опросов и психологических экспериментов (вы можете найти детали на официальном сайте) и сделали вывод, что в наше время любой человек понимает, что в большинстве случаем сохранение состояния требует передачи данных. Прошли те времена, когда обыватель при слове «сохранить» представлял себе запись от руки в журнал, перекладывание бумаг в папках и насыпание песка в контейнер соответствующего размера. В наше время у людей мышление лежит в рамках онлайн-сервисов, SaaS и социальных сетей. Уже этого достаточно, чтобы сделать вывод, что символ дискеты в принципе не отражает суть действия «Save» в текущих реалиях IT-мира. Люди не помнят сладостного жужжания дисковода и щелчков выдвигаемых дискет, которых надо сорок штук, чтобы установить игру или сохранить фильм. Люди живут в интернете. А значит, нужна, нужна, миллиона раз, чёрт побери, нужна…
(Алло… да, я скоро буду… Странно, я же передеплоил, сейчас приду и посмотрю… Да, иду уже.)
Каждого напрягает, когда его игнорируют.
И этот самый каждый — он тоже временами так поступает.
Когда человека игнорируют, он злится, брызжет ядом, утверждает, что «так не делают». Когда же он начинает игнорировать сам, почему-то фраза «так не делают» внезапно теряет смысл.
Так едет велосипедист из точки А в точку А; эта точка — некий центр, на котором так удобно сидеть, глядя на толкущихся за пределами окружности чудовищ. Можно ещё усмехаться так, невинно и в то же время несколько похабно, мол, как же удачно вышло оказаться в круге, и как повезло, что чудовища не могут переступить черту.
Вот эти самые чудовища, с высунутыми языками, с шерстью, в которой копошатся блохи, с рогами, копытами, присосками и плавниками, чудовища с сотнями глаз и огромными лапами, на каждой из которых настоящий лес длинных отравленных когтей; а самые страшные — с обычными, скучающими лицами; какое везение, что они не могут войти в круг! Пускай воют сирены и льётся вода, рявкают клаксоны и трещат разрываемые провода; пускай дым застилает город круглые сутки, а ночью леденящие кровь вопли разносятся неожиданно где-то внизу, около подъезда; всё не важно, всё за пределами зоны комфорта, и, значит, оно — просто оно, безликое, неинтересное пустословие; как хорошо, что они не могут пересечь черту!
А они могут.
Когда очередной «шутник» в ответ на твоё высказывание, или при оценке твоего творчества, или рассуждая о твоём поведении спросит: «Что ты куришь?» — отвечай: «Какая тебе разница? Никакие наркотики не компенсируют отсутствие воображения».
Солнечный круг, небо вокруг — вот что нарисовал мальчишка в известной советской песне. Он нарисовал круг одного цвета на фоне другого. Вдумайтесь. Круг и фон — невероятный минимализм.
Минимализм, который воспевают. Вам не кажется, что это — очень современный подход? «Вот это пятно на другом пятне — просто невероятно; в этом заключён смысл всей истории, и художник очень точно изобразил то, как именно мы вписываемся в этот некомфортный мир. Но при этом он оставил нам надежду, показал, что не всё так плохо, и счастье есть, и так хочется ему верить».
Чертовски сложно простить того, кого обидел сам; особенно если обидел намеренно, считая, что за дело, а позже оказалось, что произошла ошибка.
Человек, знающий, что совершил ошибку, но не сумевший это вовремя признать, частенько начинает упорствовать в том, что ошибки нет, даже если она не может быть интерпретирована двояко, а доказательство — под носом. Если пытаться ему предъявлять факты, он просто начнёт тебя ненавидеть.
Удивительно, как часто выходом из конфликта служит признание истиной явной неправды, принятие ошибочных положений, согласие с очевидной ерундой.
Человеческий разум — система самопожирания. Автотроф. Он, будучи единственным в природе институтом, заинтересованным в истине, часто не может её признать, даже если для этого не надо особо прилагать усилий — и более того, усилия надо прилагать для непризнания.
Как же меня всегда раздражает высокопарное пафосное враньё о любви, отношениях, дружбе и прочем моральном хаосе, которое чётко регламентирует, как быть должно и как — не должно, и по первому позыву оказывается двойными стандартами. Нет, я не против, просто меня это раздражает.
Безжалостность всегда оправдывает себя реалиями жизни.
Хороший человек определяется по тому, что он готов пообещать.
Если любовь выражается в стремлении владеть и принадлежать, то самая любвеобильная конструкция, изобретённая людьми — это рабовладельческий строй.
От чистого сердца — самая поганая форма манипуляции. Вроде как человек делает что-то для тебя искренне и бескорыстно. И если ты — мразь такая — не примешь, то… стоп, погодите. Если искренне и бескорыстно — то какая вообще разница, примешь ты или нет? Обман! Манипуляция. Если то, что кто-то что-то делает «от чистого сердца» — технически является приказом принять сделанное, то это ни хрена не бескорыстно — корысть заключается в самой обязанности принять. И ты должен принять погано написанные стихи, дебильную кепку со средним пальцем на лбу, еду, от которой тебя тошнит — принять, принять только потому, что, чёрт побери, от чистого сердца. А не примешь — будешь чувствовать себя сволочью; а тот, кто «бескорыстно» что-то делал — ещё и обидится, и покажет это тебе максимально ярко, и так далее, чтобы твоё чувство сволочи было как можно более сильным.
Да ну в баню такую искренность и бескорыстность.
Люди, говорят, мерзкие существа. И нет, говорят, человек не звучит гордо; скорее, человек звучит голодно, человек звучит жестоко, человек звучит моторами и звуками выделяемых газов. То ли дело, говорят, коты.
Недоумеваю — чем коты лучше тараканов? И людей. И почему человек должен как-то особо звучать? Те же люди, которые приравнивают человека к раку планеты и отбросам, выдают оценку котам, что те — милые существа, хотя коты точно так же живут по прихотям инстинктов.
С другой стороны, с чего я вообще об этом? Весна прожита, умчались твои вороные. Забор выше, чем флаги.
В последнее время по ночам небо всегда красное. Как будто оно — твердь, а за ним — огонь. И хозяин этого огня, если гипотетически предполагать оного, мне кажется, очень нами недоволен. (Бессонница в поезде как-то особо колюча. Силуэты деревьев за окном и монотонная тишина колёс.)
Несчастны все по-разному. Счастливы все одинаково. И, кстати, все одинаково давят. И каждый считает, что в праве давить. И оправдывает своё право тем, что не состоит из металла.
Странно; а стотонный пресс, наваливающийся со всех сторон на букашку, почему-то чертовски похож на что-то… стальное.
Когда появятся антропоморфные роботы, у них будут ясные синие глаза; глаза, по которым чуть позже будет даже немного жаль бить прикладом.
Мало кто знает, что сперматозоиды — пришельцы из космоса. Это древние существа с идеальной системой адаптации. Они способны принимать участие в размножении других существ, а сами встраиваются в их метаболизм и живут в удобной питательной среде.
Когда происходит эякуляция, они стремительно попадают из среды своей «спячки» в среду активности, и, независимо от того, достигают цели или нет, умирают «счастливыми». Они чётко построились под эти циклы и процессы. Но вот беда — люди онанируют, и сперма попадает не в ту среду, в какую надо.
Попадая в этот «спермовый ад», головастики смотрят по сторонам и понимают, что их надули. И начинают мстить; они включают второй адаптивный инструмент и порождают серии радиоволн, которые входят в резонанс с человеческими нервными клетками, что приводит к появлению современного искусства. И чем больше спермы попадает «не туда», тем более пошлое, вульгарное, примитивное и вторичное искусство создаётся.
То есть, проще говоря, не дрочите, от этого рождается современное искусство. Хотя, кому какое дело; мы же творим потому, что не можем иначе, верно?
Я стараюсь не пропускать назначенных встреч. Не потому что боюсь обидеть или что-то такое, а потому что эгоистично знаю: человек неожиданно умрёт, и встречи больше может не быть.
Всех не сохранить, конечно; ни в памяти, ни в мире живых.
Искренность людям нужна только тогда, когда она им удобна.
Фактически, никто в принципе не хочет искренности как таковой; тот, кто утверждает обратное — либо врёт, либо лицемерит, либо подменяет понятия. Если вас вдруг потянет быть искренним — боритесь с этим; даже если вас об этом просят.
Забавно, что в итоге искренним можно быть только тогда, когда надо высказать что-то удобное собеседнику; или тогда, когда на него плевать.
Стучишься, бывало, к себе — и не открывают. И какой-то голос в голове говорит: «Хватит долбиться, у тебя никого нет». И ты так удивлённо голосу в голове в ответ: «Но я же видел свет, слышал голоса!» А он — смеётся: «Это были блики и эхо. У тебя никого нет».
Что тут скажешь? И правда ведь — не открывают. Никого нет.
Как же это глупо (и как часто, чёрт возьми), когда человек оправдывает свой выбор, свои суждения и поступки притянутой за уши оценкой поведения кого-то другого. Удобно порой цепляться за безволие, тем не менее, каждый всегда выбирает сам; и винить в своём выборе кого-то другого может либо не самый умный человек, либо тот, кто уверен, что кругом — дураки или лицемеры.
Каждое исключение считает себя правилом.
Тот, кто никогда не бывает странным — определённо сумасшедший.
Путин после смерти не может попасть в ад. Он же насаждает христианство.
Жертвой лжи, как правило, становится тот, кто яростней всего требует правды. И дело не в том, что такому больше врут; дело в том, что правды не существует в принципе. И тот, кто её жаждет, обречён на провал.
Если коту тыкать в нос пальцем, он морщится и фыркает. Прижимает уши и напрягается, приподнимает лапу. Напружиненный становится. Если продолжить — он начинает бить лапой, и мяукать, а то и шипеть — грозно так, злобно. И если продолжать так долгое время — тыкать пальцем ему в нос и отдёргивать руку — в какой то момент он неизбежно «попадёт в цель», и на ладони останется след когтей. Это попадание называется не иначе, как «цап кота», или «кот цап». Мало кто знает, но на самом деле «кацап» — слово, образованное из «кот цап». Собственно, кацап — это тот, кто бесит и кого надо шмякнуть лапой!
Как же всё-таки распространено мнение, что люди во все времена тупые, ничего не меняется, что старые схемы разводок и мошенничества — бессмертны, что хрень, с помощью которой было можно надуть в прошлом веке — всё так же эффективна! Но ведь… ведь… так, что-то я забыл, что хотел сказать дальше.
Цель интернета — изуродовать то, что ты считаешь красивым, извратить то, что ты считаешь правильным. Такова изначальная идея проекта. Разочарованными людьми легко управлять.