Мне было мокро. Ещё: холодно, глупо и обидно. Я стоял на коленях в снегу. В тонких штанах, уже промокших от растаявшего снега, лёгких сапожках на босу ногу, продолжающих набирать тающую, от тепла мерзнущих коленок, воду. Скорбно опустив голову, всем своим видом олицетворяя «кающуюся мадонну». Не хватало только экскурсовода:

Мне же ещё смотреть рано! Но вот самому стоять… уже пора.

Берега моря у нас тут… А вот кающийся отрок посреди двора Княжьего Городища в версте от реликварной речки Смядыни — вполне типичный ракурс. Практически на том самом месте, где 5 сентября 1015 года юного (и посмертно — святого) князя Глеба зарезал его собственный повар. Другой брат заказал. Шеф-повар заказ принял и исполнил. Клиенту, наверное, свеженькой нарезки захотелось. Эстеты, блин. Гурманы, факеншит. Не то — Святополк Окаянный, не то — Ярослав Мудрый.

Но я-то здесь чем занимаюсь?! — А занимаюсь я тут вполне по Альтову про Марию Магдалину:

Вот это — «как бы веришь» — я и пытался донести до немногочисленных зрителей. Пока… безуспешно. Не тяну я на великого художника. Да и на кающуюся блудницу… Только на мёрзнущего в мокрых штанах княжьего «прыща».

Всю жизнь посматривал налево. Даже без всякого стыда. А уж в зеркальце… особенно — перед обгоном… Мария Магдалина — блондинка на тачке: смотрит влево только потом. Раньше надо было! До смены полосы движения.

Хорошо хоть — вокруг меня никто не толчётся. Ни — слева, ни — справа. Да и плевать: я не краснею. Поскольку мне не стыдно. Нет, стыдно. Ой, как мне стыдно! Что попался. Надо было в другую сторону бежать. Не сообразил…

Вот это уже перебор. И насчёт говорливой совести, и насчёт трепетной груди. И, главное, насчёт волос. Откуда у меня на лысине распущенные волосы? Когда они даже не выросшие. Жаль: был бы волосатым — было бы теплее. А лысым… скоро уже зубы лязгать начнут. Так и простужу себе чего-нибудь. Из нужного.

О! Гаврила бежит… Или катится? Он-то и так… а уж в шубе… «Колобок, Колобок, я тебя съем…». Фиг там, об такой колобок — зубы выкрошатся.

Будду — разбудили. Теперь он меня… будировать будет. О-хо-хошеньки… И нафига я в эти забавы влез? Я же взрослый неглупый мужчина, «эксперт по сложным системам», вторую жизнь живу, прогрессизмом занимаюсь… А веду себя… как пубертатный подросток.

— Гаврила! Что ж ты недоросля свово до такого безобразия распустил! Он же ж…! Шпынь злокозненный… На божницу! В святое место! Прям к лику святого мученика-страстотерпца…! Дышать же ж нечем! Вонища же ж! Ни вздохнуть, ни пёрд..! Быдто весь городской полк три дня без перерыву поносило! Во, аж во рту быдто меди насосался! Враг! Чисто враг всему доброму роду человеческому!

— Ай-яй-яй! От же паршивец! От же шкодник! Ну я его…

— А кто третьего дня гусям на крыльях чёрные звёзды сажей нарисовал?! Выгнал птиц бедных на двор и кричал не по нашему: Ахтунг-ахтунг! Ла фюнф! Птиц и птичниц перепугал до смерти! Бабы с визгу зашлися! Пол-двора помётом загажено! Гуси аж с тела спали! Ведь особенно ж для княжеского стола откармливали! Ведь к Рождеству ж! И в кого ж така гадская сволота выросла?! С какого такого корня поганского?!

— Дык известно. В батюшку пошёл, в Акима Рябину. Ты ж, поди, помнишь, Аким-то смолоду… Акимка-рябинка — поротая спинка.

— Да уж… Акимка — шкодник был известный. И пороли его… и с утра, и с вечера… И по делу пороли, по делу!

— Ага. А помнишь, как он самого тысяцкого коню бубенцы на яйца…? А? Конь — идёт, звон — стоит, тысяцкий головой крутит — понять не может. Ты ж тогда так от хохота давился, что усрался малость.

— Хто?! Я?!! Так. Ты чего ухи вылупил? Пшёл с отсюдова! Гаврила, ну ты ж хоть по сторонам смотри. Этот-то твой, забавник плешивый… услышит-перескажет…

— Да ладно тебе. Ванька — не переносчив. Иди, Ваня, в оружейку — обсохни. Приду — тогда и судить-казнить буду.

Мужи добрые остались посреди двора княжеского делать дело боярское — точить лясы про свою молодость. А я побежал в пристройку местного арсенала, где возле жарко протопленной печки можно обсохнуть и согреться.

Через четверть часа я, одинокий и голый, сидел, одетый в свою налысеную косынку, трансформированную в набедренную повязку, в старом караульном тулупе на плечах и с кружкой какого-то фруктового кипятка в руках. Пробегавший слуга сказал, что это сбитень смородинный. Хотя там, на мой вкус, именно смородины и нет. Есть мята, чебрец и… точно — малиновый лист в большом количестве. Всё это, естественно, на меду.

Мёд был лесной, смешанный, вкусный, душистый, но второго сорта — неочищенный. Лесной мёд не выкачивают из бортей, как из ульев, а вынимают целиком. Вместе с сотами, запасённой пчёлами пыльцой — пергой, разным прочим мусором. В моём сбитне плавали трупики пчёлок.

Вы думали, что «Пчёлки» — это танец оторвавшихся задниц? Попка, попка, я тебя… Бз-з-здынь? — Отнюдь. У нас, на «Святой Руси» это — варёное мясо в хитине. Тьфу, блин, ещё одна… Вообще-то, у нас так дохлых князей возят. Кладут в домовину, заливают мёдом, конопатят щели и поехали… Потом — расконопатили, чуть кипятком сбрызнули, и — как живой. Можно хоронить по месту назначения.

Тепло, темно, тихо, вкусно… Самое время подумать о том, как я дошёл до жизни такой. Я ж ведь не сразу так. Я ж ведь сопротивлялся, отбивался… Но вот — докатился. А начиналось-то всё очень естественно.

Сначала я попал под «вляп». Тут говорить не о чём: природный феномен, стихийное бедствие, изучено мало. Предупредительных сигналов — не подавалось, внятных симптомов-предвестников — не наблюдалось, вины моей — нет.

Потом довольно быстро, хотя весьма болезненно… в некоторых местах души и тела… да уж… Но — локализовался, натурализовался и идентифицировался. Понял — где я и кто я. И какое у меня тут место. Осознал и возрадовался. Не от места — просто от сохранения способности хоть что-нибудь осознавать.

Когда хоть что-нибудь осознаёшь, появляется возможность совершать движения, отличные от рефлекторно-глотательных. Потом получил мощный пинок. «Шаг вперёд — часто есть результат пинка в зад»…

Жить — хочется, дышать — нравится, деваться — некуда. Пришлось бечь вперёд. Кросс по пересечённой местности — по «Святой Руси» и бездорожью.

Эмиграция бывает двух типов: или — «откуда», или — «куда». Сначала я эмигрировал «из откуда» — из Киева. Мне там собирались голову оторвать, ноги переломать и тыр с дыром сделать. Затем у моего забега образовалась цель — «куда» — селеньице Рябиновка в лесных дебрях на реке Угре.

Идея у меня возникла случайная, простая и по жизни очевидная: если я дочку Рябиновского владетеля изнасиловал, измордовал и от погибели спас, то батюшка еёный должен мне быть благодарен по гроб жизни. Мне столько не требуется, но отсидеться где-то надо.

«Человек предполагает, а Господь Бог располагает». В этот раз ГБ расположил меня так… забавно, что называют меня ныне по-разному: боярич, господин, ублюдок, хрен лысый, псих ненормальный, «Зверь Лютый»… И, само собой — «мил дружочек Ванечка». Куда ж я без этого?! Но — не все, конечно, и не публично.

Первый уровень — «как бы головёнку не оторвали» — прошёл успешно. Забегом, подпрыгом и потоком исполнения разнообразных гадостей. Преимущественно — из прежде в здешней местности не встречавшихся. Типа: довести сыскаря-боярина до истерики — чистосердечной исповедью, убить волхва Велесова — пинком в задницу, сломать ведьме цаплянутой хребет — щелчком по… по тому самому.

Мда… Наворотил я тут… Целое селение образовалось. Пердуновка называется. Совсем уже наполнилась, теперь новое начал. Прозвали Ведьмины выселки. А то говорят: Гадючья слободка. Названия не мои — народные.

Второй уровень:

— тоже осилил. Хоромы — протоплены, амбары — заполнены, погреба — затарены. Вокруг уже куча народа крутится, «чего изволите?» — спрашивают. Я ж теперь не абы хто, я ж теперь — Иван Рябина, боярский сын!

Аким Янович Рябина, мой приёмный батюшка, поилец, кормилец, мозгов выносилец… очень любит в последнее время эту фразу повторять. Типа: смотри — не подведи. Отчизна надеется на нас!

Факеншит! Прежде я бы сразу любому-всякому объяснил… почему «ананас» пишется раздельно… Но здесь таких фруктов нет, и Аким юмора не поймёт.

Необходимый уровень безопасности я себе построил, необходимый минимальный уровень потребления — достиг.

Конечно, с прежним — не сравнить. Смысл слова «Бали» вспоминается со всё большим трудом. Прага здесь есть… и это всё что я о ней могу сказать. Вкус помидоров… из Книги Бытия про Эдемский сад. Не поверите: по ночам иногда жареная картошка снится. Уже не сама, а только запах… Просыпаюсь в слезах… Вы, когда спите, себя контролируете? Вот и у меня так. Только у меня вода — из глаз течёт.

Но я мальчик неприхотливый, в сесесере выросший, марципанами незабалованный. «Щи да каша — пища наша». Короче, из-за «омаров — нет!» — застрелиться не тянет.

И вот, когда я понял, что меня ни саблей посечь, ни голодом уморить, ни бактерией заболеть — у здешнего мира просто так не получится, то замаячило на моём душевном горизонте «чудище обло, грозно и лайяй». Называется: «СКУКА». Первое «К» в этом слове — не описка, хоть и «чудище».

Ску-у-ушно…

При всём разнообразии известных попаданских историй, не могу вспомнить такой, где главным источником активности попандопулы, «первопинком прогрессивности» — было бы предощущение скуки.

Борьба за выживание — пожалуйста, стремление к имению, поимению, накоплению, вознесению и владению — постоянно. Ещё, при первых же успехах или даже «до», на типового попандопулу наступает нужда мирового уровня. И далее — по нужде. Прямиком к светлому будущему. Разные супер-глобал… на каждом шагу. «4 июля» в попаданских глазах — прямо как цифирьки в игровом автомате: так и мелькают, так и щёлкают.

«Есть такое важное слово «Надо!».

Верю. Но есть ещё более страшное слово: «Ску-у-учно».

Прежде всего хомнутым сапиенсам довлеет инстинкт самосохранения. Не довлел бы — и поговорить не с кем было бы. Судя по количеству свежих разговорчивых попадунов — свойство в народе активно присутствует.

Потом их пинает инстинкт саморазмножения. Индивидуи упорно лезут в альфа-самцы. Как вариант — в альфа-самки. Для чего совершают подвиги и открытия, делают гадости и изобретения, строят дома, карьеры и государства.

Но что делать, если все наблюдаемые женщины — доступны? Причём их многократно больше физически возможного? Ситуация несколько сходна с Е. Онегиным. И приводит к похожему результату:

Я — тоже не захотел. Тем более — не из чего. А изобретать порох, пистолеты… чтобы вышибить мозги самому себе… как-то это чересчур… «sophisticated».

Как у всякой узконосой бесхвостой лысой обезьяны, у меня были ещё два «взадпинательных» инстинкта: социализация и любопытство.

С социализацией тоже скоро стало совсем скучно: все окружающие меня любили, остальные — боялись. Из состояния «отброс полный», «сам — никто, и звать — никак», я за три года превратился в уважаемого предводителя местной стаи аборигенов, в этакого захолустного патриарха-недоросля.

Новички ещё вздрагивают от такого, совершенно анти-святорусского, сочетания, но старожилы уже смирились, норовят звать по отчеству, кланяться в ножки и прикладываться к ручке. Ещё хуже то, что я и сам к этому привыкаю, ожидаю от окружающих только такую реакцию. Теряю уровень собственной готовности к смертельному конфликту по несущественному поводу на произвольной почве со случайным образом нарисовавшимся противником.

Разнообразные ситуации с удовлетворением базовых человеческих инстинктов, и происходящих от этого разрушительных аберраций психики индивидуума, хорошо рассмотрены в мировой литературе. Фундаментальный вопрос мироощущения: «Быть или не быть?», трансформируется в «Иметь или не иметь?» и, с учётом многозначности, присущей русскому языку, и романтичности народных песен, детализируется до: «С кем пойду теперь к/в/на…?».

Заранее во избежание: КВН — это не всегда кож-вен-наркологический.

Мировоззренческие вопросы в моём попадизме получили позитивные ответы: «быть», «иметь», «с любой-всякой-каждой»… Ску-у-ушно. Знать ответы на все интересующие вопросы — скучно. А задавать неинтересные вопросы… — ещё скучнее.

Отнюдь не чисто наша отечественная проблема. Паркинсон, старательно оставаясь в границах формулировок, свойственных провинциальным британским профессорам из Гонконга, указывает, что, как правило, только люди выросшие в трущобах, проведшие своё детство в нищете и лишениях, стремятся к богатству и власти. Выходцам же из среднего класса важнее социализация. Проще: уважение членов своей общности, тех двух-трёх сотен человек, с которыми они достаточно постоянно и глубоко общаются по жизни.

Эта проблема, из области теоретической этологии, к началу 21 века доросла до уровня мировой катастрофы.

«Золотой миллиард» человечества несколько столетий упорно бился за свой прогресс и процветание. Бился-бился и, наконец, добился. Утратив, подавив исконно-посконные, базовые, «с обезьяньим молоком матери впитанные» инстинкты.

«За что боролись — на то и напоролись» — русская народная мудрость мирового масштаба. Проверена веками всенародной борьбы за… за что-нибудь отпоротое. Или тут правильнее — «выпоротое»?

Торжество законности, «сила права» ослабили у евро-хомов инстинкт самосохранения:

— «Беженцы» всемером «волонтёрку» насилуют? У нас нет статьи за изнасилование на улице — только в семье. Поэтому «бить гадам морду» — противозаконно. Хотя очень хочется. Вот внесут законопроект, парламент рассмотрит, обсудит, примет… В следующий раз приедет полиция и всё сделает. А пока… Вы же русские? — Вам можно. Потом вас, конечно, будут судить. Но мы внесём залог, оплатим штраф и компенсируем все издержки. Ну, пожалуйста…

Мы же совейские люди! Мы же интернационалисты! Нам цвет морды и форма носа — без разницы. «Я, ты, он, она — вместе дружная семья». Как известно, «в семье — не без урода». Уродов… воспитывать по-семейному. В конкретном случае… вплоть до реанимации. Судья потом специально догнал. Со словами извинения за законность и искренней солидарности за переформатирование морд.

Особенно забавно наблюдать утрату чувства самосохранения при столкновении евро-американца с дикими животными или стихийными бедствиями:

— О! Какая красивая волна! О! Сфотографируй меня на её фоне! О! Почему это — «…здец»? Турфирма полностью компенсирует весь ущерб, у меня очень хороший адвокат.

Куда нужны компенсации покойнику… Ладно, проехали. Точнее: побежали быстренько. Пока не началось.

Второй базовый инстинкт — инстинкт размножения — у евро-хомов успешно давится эмансипацией. Навязыванием женщинам чуждых им, мужских, ценностей, прав и обязанностей. Вы не пробовали заставлять людей жить по-мартышечьи? Ну, там, посидеть на ветках, покидаться бананами и экскрементами? А заставлять женщину вести себя по-мужски…

В стае псевдо-мартышек размножаться становится неприлично.

— Одумайся! Рождение ребёнка на годы лишит тебя личной жизни! Ты перестанешь быть членом общества!

А общение с твоим собственным подобием, с улучшенной копией тебя, видеть улыбку твоего ребёнка — это не личная твоя жизнь? Чья-то чужая?

Елизавета Английская, «нагнув» римско-католическую церковь на территории королевства, устроив католикам очередной принудительно-религиозный акт — «Акт о единообразии», смущённо оправдывалась перед епископами:

— Господа, ну как я могу вас изнасиловать? Я же женщина!

Прошло четыре века… много новых возможностей дал нам общественный прогресс!

Нарастающая демократия, либерализм, правовое равенство… уничтожают иерархичность, «стайность». Свойство, присущее человеку изначально, ещё с высших млекопитающих. На смену структур типа обезьяньей стаи, лошадиного табуна, волчьей семьи… приходит «облако планктона».

Планктон — очень полезная вещь: дрейфует себе «по воле волн», усваивает минеральные вещества, образует плавучие «кормовые угодья» для более крупных животных.

Забавно: гуманизм, суть которого состоит во внимании к отдельному человеку, который и позволил появиться индивидуализму, создавшему «западную цивилизацию», «общество равных возможностей», «общество всеобщего процветания» — приводит к дегуманизации. Ибо какой гуманизм может возникнуть у человека, лишённого с детства права и необходимости заботится о другом человеке? Не имея навыков — физических, умственных, эмоциональных — такой человек не видит разницы между электронной игрушкой и живым существом. Оказывается не в состоянии ощутить собственную душевную связь с другим человеком. Не научили. Он — один. Простейший, царство — одноклеточные.

«Расчеловечивание как высшая стадия гуманизма»… Что-то из основ диалектики. Не то: «переход количества в качество». Не то: «единство и борьба противоположностей». Хотя, на мой вкус — «утрата чувства меры», потеря «высшего из благ, которые даруют бессмертные боги — смертным людям».

Разрушение связей, упрощение систем, нарастание энтропии… Одноранговая сеть, в которой избыточны уже и горизонтальные связи между узлами.

В «Святой Руси» всего этого пока нет. Здесь все — просто хотят выжить. Просто «жить» здесь — очень непросто. От трети до двух третей детей умирает до 5 лет, средний возраст смерти взрослого мужчины — 39 лет, женщины — 32. Каждое десятилетие — тотальные голодовки, эпидемии. Пожары, наводнения, войны… В перерывах — спорадически размножаются.

Ну что тут непонятного?! Нет, спорами на Руси не размножаются. Я о людях. Хотя, конечно, спорят иногда до крови. Я о размножении. Делают это быстро, споро. «И дело спорится у них». Поэтому — «спорадически».

Третий инстинкт — социализация. С социализацией здесь жёстко: социальный статус задаётся ещё до рождения и регламентно меняется с возрастом.

Пётр Великий, обламывая родовитых, требовал, чтобы все начинали службу с чина рядового солдата. Дворяне, верноподданно исполняя государев указ, при первых же признаках беременности жены записывали будущего отпрыска в полк. Если рождалась девочка — «раб божий по воле господа помре», если мальчик — чин по выслуге лет. Жалование ребёнка получало полковое начальство.

Лично инициированные вариации социализации в «Святой Руси» практически отсутствуют. Основной вопрос к человеку не — «Кто ты?», а — «Чьих ты?». Социум ощущается непрерывно. Человек, практически, никогда не остаётся один. В доме, в работе, в движении, в церкви, на отдыхе…

В огромном, весьма малонаселённом пространстве идёт непрерывная «толкотня локтями». Непрерывная «борьба за место под солнцем» в рамках собственной социальной группы. Дай слабину — очередной покос тебе общество выделит в таких буераках… Таскать — пупок развяжется.

«Проверка на прогиб», на способность защищать занимаемую тобой в социальной иерархии общины позицию — идёт непрерывно. Отсюда бесконечные многочасовые митинги с воплями при каждом крестьянском сходе при распределении, например, очереди на исполнение любой повинности.

Основа исконно-посконного мироощущения: демократия с мордобоем без регламента до консенсуса.

Эпизод из русской классики: Сибирь, тракт, ямское село, лютый мороз.

— Мужики! Там человек на дороге. Надо съездить — замёрзнет же!

Консенсус по теме — кому именно ехать? — достигнут к утру следующего дня:

— Никому. Замёрз уже, поди.

Энгельгардт, говоря о рассказе Успенского «Обоз» прав:

Такое восторженное умиление демократичностью, «консенсусностью» и разумностью русского мира или украинской громады звучит и у идеологов народовольцев.

Ключевое слово здесь: «подождите». «Фактор времени» — не учитывается. «Дорога ложка к обеду» — русская народная мудрость. А вот в остальных, «не-обеденных» процессах… Отношение к времени, как очень важному, постоянно дефицитному ресурсу… У нас — Восток. Из планирования — «иншалла». «Достижение консенсуса» — антагонист «исполнения действия». Какая пропорция смеси этих сущностей наиболее эффективно приводит к цели… зависит от конкретных условий. Раз в год можно убить три дня на консенсусный раздел земли.

Забавно, что тот же Энгельгардт очень раздражённо, с точностью до копейки, считает свои убытки от плохо организованной мобилизации конского состава во время турецкой войны, от потерянного своего времени, но считать убытки крестьян вот от этого «подождите конца» — напрочь не хочет.

У меня «консенсус» постепенно выдавливается «иерархичностью». Отнюдь не всегда грубой силой. Есть и поинтереснее способы.

Вы думаете — мужик надорвётся привезти пару стволов с лесосеки на лесопилку? Нет, конечно. Но он будет упорно, вплоть до драки с топорами, доказывать, что очередь — не его, а соседа. Просто потому, что ему показалось, что «несправедливо». Он до крови биться будет «за правду» в своём понимании. А вот предложи ему поработать поезжанином на свадьбу, тоже с лошадью и с санями… это — честь, это — статусно. Хотя по потраченному времени и силам — куда как больше.

Чего нам с Хрысем стоило отучить «пауков» поднимать хай по любому поводу…!

Подчинение общины боярину их несколько… ограничило. Они, конечно, сами по себе стая. Точнее — отара. С кучей своих… «альфа-баранов». Которые и сами знают — куда надо пастись. Но есть — пастух. У которого — кнут, который — другой породы. «Вятший» здесь — я.

Я?! Я — вятший?!

— Да Вы, Иван Юрьевич, никак в аристократы намылились пролезть?!

— Отнюдь-с. Без мыла-с. Уже-с. В этом во всём-с…

Мда… итить меня ять…

Добила пейзан бумага. Когда пошёл документальный контроль, оповещение под запись, протоколы собраний…

— Глазко, это твоя закорючка?

— Не! Не было такого! Не помню…

— Твой склероз — твоя проблема. Вот это — твоё?

Внедрение бумаги позволило ввести в обращение понятие «автограф». При процарапывании на бересте — подписей нет. Понятно, что авторство можно и по печатным буквам полуустава определить. Но это уже графологический анализ. Вятшие навешивают личные «вислые» печати, степняки ставят тамгу, а вот припереть простолюдина без толпы свидетелей… Теперь — могу.

Уровень ответственности населения — подрос ещё на чуть-чуть. «Лыко — в строку», «за базар — отвечаешь»…

Итак, три базовых погонялки типового хомосапиенса — самосохранение, размножение, социализация — в рамках Рябиновской вотчины были удовлетворены и меня уже не «грели». Оставался четвёртый обезьяний рефлекс: любопытство.

Забавно: все фундаментальные социальные теории, тот же марксизм, базируются на удовлетворении первого инстинкта. Самосохранение — главная движущая сила человечества.

Но сказано же: «не хлебом единым жив человек».

Чингисхан говорил своим людям не только: «я набью ваши рты мясом, я оберну ваши животы шёлком», но и: «Счастье — ехать на коне врага, ласкать его женщин и гнать его самого плетью перед собой». Вся триада инстинктов: самосохранение, саморазмножение, высокая социальная позиция. Конкретно высокая: верховой джигит с ногайкой.

Можно хвастаться: я уже почти дорос до уровня Чингисхана — триада инстинктов удовлетворена. Осталось только нагайкой обзавестись. И каким-нибудь впереди гоняемым «мальчиком для битья».

Едва смерть чуть отодвигается, едва инстинкт самосохранения перестаёт ежесекундно вопить в уши души, как человечество быстренько забывает про бога и переходит к развлечениям: сексу и болтовне. Интернет, с его эрзацами типа порносайтов и соцсетей — просто ещё один тому пример.

По сходному образцу строили свои жизни древние афиняне на Агоре, древние римляне на Капитолии, да и вообще — множество социальных групп, обеспеченные слои различных социумов. «Золотая молодёжь», «зажравшиеся дармоеды»… «У них — всё есть». И ничего не хочется.

И тогда остаётся последний базовый инстинкт — любопытство. Последнее прибежище смысла жизни хомосапиенса. «Хочется чего-то новенького».

«Хлеба и зрелищ» — требовали римские пролетарии.

— Пусть этих придурков-христиан порвут львы. Или растопчут слоны. Или поджарят на костре… Ну хоть чего-нибудь… бодрящего.

Кстати, современное пьянство оттуда же. Ефимыч правильно поёт:

В детстве вокруг много новенького. Которое кажется опасным и интересным. Бодрящим. Потом это проходит. И приходит депрессия.

Депресняк расширяется, становится «силой, овладевшей массами». Различные варианты антидепрессантов, вплоть до вооружённой антиобщественной деятельности — смотри у Стругацких «Хищные вещи века» или материалы об участии «золотых миллиардеров» в экстремистских группировках.

Я уже говорил о мотивах деятельности попаданца и их изменении в ходе «вляпа».

«Нам целый мир — чужбина.

Отечество нам — Царское Село».

Стремление сделать «хорошо» своей «деревне» — «Царскому Селу» своего «старта» — быстро проходит. В непрерывно ветвящемся мировом дереве Иггдрасил, своим «односельчанам» — ты помочь ничем не можешь.

Найти для себя замену миру «старта», сформировать здесь, в средневековье — новую сеть привязанностей такой же интенсивности и прочности… Вы смогли бы полюбить негра? Наверное — да. Когда перестанете видеть в нём негра, а увидите человека. Но степень душевной близости, сдерживаемая ощущением чуждости… А так-то… можно и хомячка полюбить.

Эмоциональная, поведенческая, социальная разницы между москвичом и бушменом в 21 веке меньше, чем между москвичами 21 и 12 веков.

Едва попадун удовлетворяет свои простейшие потребности — жить, жрать, трахаться, как он стремительно теряет мотивацию к продолжению своего «подпрыгивания». Социализация нужна только для получения и сохранения источников удовлетворения вот этих простейших нужд. Поговорить-то по душам не с кем: души в 21 и в 12 веках — слишком разные.

Карьеризм очень быстро теряет смысл: стал вожаком в своей стае бабуинов, получаешь первым свежий банан — чего ради дальше рваться? Стать главой всех бабуинов к югу от Сахары? А оно того стоит?

Внешние мотивы деятельности… Стартовые — остались в точке старта. «Вляповые» — удовлетворены. Есть в тебе, «хомо спопадировавшее», внутри тебя лично, что-то, что может послужить «вечным двигателем, вечным бегателем, вечным прыгателем»? Исключительно твоё собственное. Потому что внешних источников — нет.

Лев — царь зверей. Глава прайда валяется под деревом больше 20 часов в сутки. Самки — приносят дичь и самих себя, лев — спит, ест, трахается… Снова спит. Царь. Идеал. Где здесь побудительный мотив для прогрессизма?

Конечно, человек — не лев. Но человек остаётся человеком только в человечестве. А здесь нет вашего человечества! Забота о себе подобных, после заботы о себе любимом — основательная причина для деятельности. Но здесь нет вам подобных!

Можно, конечно, озаботится процветанием мокроносых обезьян вообще. Или — высших млекопитающих целиком. Или — живой природы глобально. «Гринписнуть» в планетарном масштабе. И придти к человеконенавистничеству: человек в наблюдаемых количествах — вреден для живности на планете Земля.

Мотив для активной деятельности есть у фанатика. Фанатика хоть чего: пинг-понга, икебаны, славянофилов, пришельцев… «Хочу найти в «Святой Руси» инопланетных пришельцев»… Да, такая цель может заставить «подпрыгивать» всю жизнь.

Увы, фанатиков в человечестве довольно мало — человечество и выжило потому, что «отличается умом и сообразительностью». Что означает: гибкость, адаптивность, оппортунизм… адекватность. А среди попаданцев фанатиков ещё меньше — не выживают.

Здесь полно неадекватов. Но они — в рамках «святорусской неадекватности». Псих, каждое утро публично ожидающий явления ангелов божьих с небес — получит милостыню. Ожидающий явления оттуда же инопланетян — нет.

Нормальный человек, оторвав себе достаточный кусок здешней мусорки, превращается в жирного крысюка. Скалится при поползновениях соседей-соперников, рефлекторно хватает что-нибудь, мимо пролетающее… Всё. Что-то делать, куда-то идти… А зачем? И так хорошо. А от всяких глупых мыслей и томлений духа… А не испить ли нам «сладенькой водочки»?

Цитата из Энгельгардта заставляет сформулировать литературоведческий вопрос: где обширное множество историй о спившихся попаданцах?

В фантастике есть история о пришельце, сбежавшем из сумасшедшего дома, и успевшего, до прилёта санитаров, осчастливить аборигенов вечным двигателем. А вот прогресс под управлением нарастающего алкоголизма… Хотя опыт Демократической России в этом плане… или «гидной» Украины…

В течение столетий необходимость жить в деревне рассматривалась в России как тяжёлое наказание. Опала, ссылка, поселение… Тысячи отнюдь не средних, грамотных, преимущественно — молодых, энергичных, воодушевлённых собственными идеями, людей отправлялись в деревню. И там — погибали. Степняк-Кравчинский, описывая репрессии царского правительства против демократической молодёжи, высылаемой в сельскую местность, говорит об уничтожении тонкого слоя русской интеллигенции вообще. О людях, которые «опрощались», деградировали, спивались, мёрли…

Разница между «революционерами» и «пейзанами» в 19 веке существенно меньше, чем между попаданцем и аборигенами средневековья. Разрушительный эффект «вляпа» в святорусскую деревню для личности попаданца должен быть куда больше, чем от высылки в российскую провинцию для народовольца.

Где?! Где описание трагедии распада личности не только выдающейся — это-то у нас на Руси постоянно, но и — иновремённой? Наливающей себе трясущимися пальчиками первый утренний стаканчик, и благостно расслабляющейся после «вздрога». С тем, чтобы в очередной, бесконечно сотый раз, поделиться с безответными домашними воспоминаниями о том, как он хорошо жил прежде, восемьсот лет вперёд.

Как ни странно кому-то, но попаданцы — тоже люди. «Ничто человеческое нам не чуждо». Включая: «кто потеряет место… попадет в деревню… спивается…».

«Место» я потерял при «вляпе», «вляпнулся» — в «деревню»… Спиться, что ли?

Спиться у меня не получается. Я уже извинялся: это личное. Нормальный попаданец таких проблем не имеет, может спокойно опохмелиться прямо с утра.

«На Руси люди пьют только один раз. В детстве. Потом всю жизнь опохмеляются» — русское вековое наблюдение.

Мужики! Простите меня! Но я… наверное, я недостаточно русский человек. Пробачьте, будь ласка! «Будьмо» — произносил, «лехаим» — говорил, «поехали» — повторял непрерывно… Ещё пробовал армянский «хми», немецкий «прозит» и финский «кипеж». Опохмеляться… — не, не понравилось. А уж когда и рвотный рефлекс пропал…

Ску-у-шно. Даже спиться не могу.

Наряду с отсутствующим рвотным рефлексом моему алкоголизму мешает четвёртый базовый инстинкт — любопытство. Глупое, детское… Утраченный уже «золотым миллиардом» атавизм, случайно сохранившийся в моей лысой головёнке.

У меня этот «атавизм» — профессионально-национальный.

Всякая разработка начинается с любопытства, с вопроса: «а что будет если…?». Это — не собственно инженерия, проектирование. Это рацухизация, исследование, оптимизация, легальное уклонение от налогов…

— А что будет, если закручивать крестовой шуруп плоской отвёрткой?

— А это смотря какой ширины жало. Давай попробуем.

А уж о распространённости в моём отечестве выражения типа: «А не уелбантурить ли нам чего-нибудь… как-нибудь… эдак?» — и говорить не надо.

Шесть способов применения женских колготок в зависимости от степени дырявости, женские гигиенические прокладки в качестве стелек в сапогах охотников и грибников, экскаватор на плывущей барже, самостоятельно выгребающий к берегу ковшом, японская икебана в обрезанных пустых пластиковых бутылках, пороховые ускорители от истребителя на старенькой «яве» без коляски…

Соображуха наша… исконно-посконная…

Ещё в 16 веке английский путешественник отмечал странное противоречие: «московиты мрачны и недружелюбны», и — «они быстро учатся и отличаются сообразительностью». Настороженность, закрытость по отношению к чужакам, не была следствием тупости, ограниченности, не мешала воспринимать чужие идеи. И, восприняв, как-нибудь оригинально… уелбантуривать.

Надо прямо сказать, что часть моих рацухизмов была вызваны не острой насущной необходимостью, а «бегством от скуки». И паровой молот, и производство поташа, и та же бумага — отнюдь не из серии «кровь из носу, но должно быть!». Или, например, «электрошокер чемоданного типа» — можно ж было просто иголки под ногти…

Прогресс — производное от безделья. От возможности лениться и желания лениться больше. Трудолюбам прогрессировать некогда — они непрерывно любят свой труд. Во всей многозначности русского глагола «любить».

Вот только не надо каждую «странность любви» — называть «извращением»! Толерантнее надо быть. Или — толеристее! Особенно — к Пушкину.

В ходе рацухизации я, естественно, поглаживал своё самосознание, именуемое в просторечии душой, по виртуальному брюшку:

— Это всё — для прогресса. Это — светлое будущее всего человечества.

Но человечество — большое, а я — маленький. Мне бы со своими «тараканами» разойтись без невосстановимых потерь.

Конечно, грела душу философия. Философия «жабы душащей»:

— Создаётся букет дополнительных возможностей. Формируется поле потенциальных выходов. Накапливается «подушка безопасности» на случай ежели вдруг чего… Соломки подстилаю…

Фигня. Я не знаю чего себе другие попадуны думают — люди разные. А у меня свербят всего три вещи: обязательства перед моими людьми. «Мы в ответе за тех, кого приручаем». Даже если они — «десять тысяч всякой сволочи». Точнее — особенно поэтому.

Ещё: привычка к кое-какому порядку и чистоте. «Так жить нельзя. И вы так жить не будете».

И вот этот «четвёртый инстинкт» — моё любопытство. Ну, неуёмное оно!

Вот был бы я натурал…

Нет-нет! Я не про то, про что вы подумали! В смысле: занимался бы я натурализмом. Гербарии бы собирал… бабочек накалывал… Факеншит! Я и так каждую ночь «бабочек накалываю»! На «булавку»! Ко взаимному удовольствию. Но не насекомых же!

Кстати о насекомых: у Курта блоху интересную нашёл. Похожа на Siphonaptera Ctenocephalides felis из семейства Pulicidie. Вроде бы, ацтекская кошачья блоха из Южной Америки. Это ж эпохальное открытие! Ацтекские блохи в «Святой Руси» — полный переворот всех представлений в мировом блохознании! Жаль, каталога нет — проверить не почём. А то я бы имя своё увековечил… Как-нибудь типа: Pulex Ivanus — блоха Ванькина… Курт — неграмотный, возражать по поводу присвоения его блох — не будет.

Почему попаданцы энтомологией не занимаются — непонятно. Только у блох описано 4 ископаемых вида! Вот тут, в «Святой Руси», где пока нет ещё всяких репеллентов и инсектицидов, есть шанс найти и описать! Это ж… оно ж… даже в «Красной книге» нет!

Нету у типового попаданца любознательности к родной природе! А зря: реликтовые виды здесь ещё можно встретить и сохранить. Про тарпанов я уже писал, есть и другие. Вот, блохи, например.

Любопытство поддерживало моё хорошее настроение. Но всё чаще, задаваясь вопросом: а не взпзд… ли мне как-нибудь эдак? — да, именно это слово с пятью подряд согласными буквами — сам себе отвечал: а фиг.

Конечно, можно заняться ловлей и классификацией блох. «Блохи святорусские классифицированные»… звучит. Да такую коллекцию на «е-бае» — с руками оторвут!

Но, как я уже печально предвидел, «ибо во многих знаниях — многие печали», довольно скоро придётся выходить за пределы вотчины: посмотреть разные популяции, широтное распределение, роль и влияние в биоценозах… Я же — системщик! Мне же даже блохи интересны во взаимосвязях и взаимодействиях.

«Домик поросёнка должен быть крепостью»… Границы вотчины всё более выглядели уже не защищающим периметром, а ограничивающими стенами камеры. Тюремной, больничной — неважно.

Я пытался, по прежней своей привычке, заняться чтением. У меня уже собралось с десятка два книг. Кое-что я цитировал: «Русскую Палею», «Житие Феодосия Печерского»… Увы, снова Е. Онегин («Е» здесь — инициал, а не эпитет, как вы подумали):

Смысла, может, и нет. Но как развивает языкастость! В смысле: знание иностранных языков. Тексты были на староболгарском, моравском, старославянском, древнерусском, старопольском — это чуть разные диалекты.

По поводу польского мы с Акимом поругались: я же помню, что в средневековом польском ударение должно быть инициальное — на первом слоге, а он гонит, как от отца своего слышал — с общеславянским подвижным.

Отдельная тема, из-за которой мы с Трифеной постоянно бодаемся — три греческих языка. Нормальный среднегреческий язык, из-за пуризма Комниных, распался на два: литературно-официальный — кафаверуса и нормальный разговорный — димотика. До такой степени разные, что византийская элита и народ плохо понимают друг друга.

Два греческих языка сведут в один только в 20 веке. С возникновением независимой Греции, обмена населением с Турцией и всеобщего школьного образования.

А у Трифы звучит и ещё один диалект — капподокийский. Свеженький — и ста лет нет. Возник после разгрома греков при Манцикерте, и захвата сельджуками востока Малой Азии. Набит архаизмами древнеионийского происхождения. Три варианта типов ударения — вы себе представляете?

Интересно, но увы… Я — не филолог. Наблюдать постепенный слом грамматического строя греческого под влиянием турецкого в варианте капподокийского в отличие от трапезундского… Забавно. Но, опять же, из Пердуновки много не понаблюдаешь.

Как вы уже поняли: депресняк наступил на меня не по-детски. Так это… по слонопотамски. Ску-у-у-у-у…

Прогресснуть бы чего-нибудь… С тоски-и-и…

Мне не хватало ресурсов. Исключительно для удовлетворения собственного любопытства! Всё остальное — удовлетворяется регулярно. А вот любопытство…

Нефти на Угре нет. Вы знаете — почему Моисей сорок лет водил евреев по пустыне? — Искал единственное место в округе, где нет нефти. И чего мужик страдал-мучился? Вёл бы их всех прямиком сюда, в Пердуновку.

Кучи минеральных ресурсов — нет, растительных, типа бананов с авокадами — нет. Виноград… в первой жизни видел виноградную лозу на Псковщине, «изабелла», ягоды с неё ел, вином угощали. Это — надо сделать. Но это — на годы. А ещё?

Для развлечений в стиле прогрессизма не хватает пространства. Прежде всего, просто географического. Это — в бескрайней, слабо заселённой Руси! В дебрях лесных!

Люди приходят, мы их расселяем. Но вотчина не резиновая — скоро заполнится. Что дальше? Расширение — невозможно. Земля вокруг — казённая, насельники на ней — платят подати князю. Перейти от поселений сельского типа к городскому? — И получить немедленно «бздынь».

Основание городов — компетенция князей. Управление городами — княжескими посадниками. Как только моя Пердуновка станет похожей на город — её заберут.

Непонятно? Гос-с-споди…

«Отчуждение в госсобственность» не проходили? Лесли Гровс, руководитель Манхэттенского проекта, в своих воспоминаниях особенно грустит, что, при отчуждении земли под полигон, землевладельцам была выплачена компенсация, исходя из их доходов за 4 последних года. А эти годы были урожайными. Что привело к дополнительным расходам федерального казначейства.

Здесь об этом грустить никто не будет. Поскольку заберут даром. Если дадут столько же десятин где-нибудь за сто вёрст в болоте — за счастье. Мявкать? «Священное право собственности»? О чём вы?! Вотчина — условное владение. Условие — удовлетворительная служба князю. Князь — не удовлетворился, боярин — пошёл арыки копать. Виноват — выгребные ямы.

Кроме географического, не хватает рыночного пространства. И дело не только в пресловутой «узости средневекового рынка». Типа: вообще мало народа живёт. А покупателей при натуральном хозяйстве — и вовсе днём с огнём…

Не надо всё сваливать на народ, хозяйство и климат. Есть конкретные проблемы, которые создаются конкретными людьми.

Вниз по Угре — идёт бесконечная свара между Суздальскими и Смоленскими князьями. Дальше по Оке — тоже свара. Тоже… вечная. Между Суздальскими, Рязанскими, Муромскими.

Вниз по Десне… про свой поход к Чернигову мимо разорённого Вщижа я уже рассказывал.

Просто к слову: Свояк в какой-то момент получил от Изи Давайдовича четыре города на Черниговщине. И жалуется в письменном виде: «в тех городах, кроме псарей, ничего нет». Это ж до какого состояния разорения надо довести население, чтобы в святорусском городе из всей животины — одни собаки!

А ещё на Руси есть дороги. Виноват: дорог как раз нет. Есть пути. На которых сидят волоковщики и мытари. И всякие другие начальники. И все говорят коротенькое исконно-посконное русское слово из трёх букв с «йотом» на конце. Слово это — «Дай!», а не то, что вы подумали. Но смысл тот же: всякая разумная деятельность — в п… Или — в ж… Кому как нравится.

Конечно, всё решаемо. Годами, десятилетиями, поколениями. Продвижение на рынок товара, создание репутации, формирование собственной сети хранения и сбыта, подмазывание начальников, прикармливание разбойников… Всё это ложится в цену товара…

Да с такими накрутками…! А вы говорите — «узость рынка»…

Конечно, при таких ценах рынок сжимается. В щёлочку. Как у девушки на морозе.

Я бы и это пережил. Есть, знаете ли, в этом — некоторый вызов, некоторая востребованность изощрённости. «Изощрённо» подпрыгивать «между ветвями власти» — это, как раз, из оптимизационных задач.

Но моя «камера» ещё и сверху крышкой прикрыта: ограниченность пространства социума.

Нельзя сильно отличаться от остальных. Неважно какие они — «остальные». Важно не выделяться в том ряду, куда ты попал. «Прыжок на месте — провокация. Конвой… — без предупреждения».

На нас с Акимом и так уже шипят: вотчину оторвали вчетверо против обычной. Всякие новизны инновируем. В округе люди с голодухи кору толкут, а у нас хлеб не переводится. По соседним деревням бабы над ступами пестами машут, руки рвут, спины ломают, а меня мучица готовая. И куда лучше селянской.

Уточню специально для попаданцев: если вы привыкли собираться вечерком за столом, попить чая с сахаром, с семейством, с удовольствием, с чайной ложечкой, с лимоном, с вкусной булочкой, из чашки тонкого фарфора, под телевизор…

Забудьте. Ничего из перечисленного, кроме вечера, стола и удовольствия, здесь нет. Ничего!

До словосочетания — «хлеб ситный» (из муки, просеянный сквозь сито) ещё полтысячелетия. Просто до слова, о котором можно помечтать. «Ступенчатый помол» на Руси — с конца 14 века. Вот Мамаево побоище — отведут, Тохтамышу — ручкой помашут и начнут двойной помол.

А я тут, в 12 веке, извернулся, Домну настропалил, и теперь у нас на завтрак — французские булки. Мука — настоящая белая пшеничная. Народ сметает… аж за ушами трещит. Роскошь невиданная! Вот только название ещё не придумал: «французские» — неуместно, пердуновские… пердячиские… Подожду народного словотворчества.

Ага, дождался. Как-то в трапезной слышу:

— Домна, а дай ещё парочку. Из бабской присыпки.

Не понял я. У меня, как-то… к такому словосочетанию… ассоциации — не пищевые. Позвал Домну, спрашиваю. Села рядом, вздохнула тяжко:

— Воруют, Ваня. Каждая-всякая. По чуть-чуть, горсть-две, но тащут и тащут. Уж и не знаю что делать.

Коллеги-попаданцы, кто интересовался женской русской средневековой косметикой?

«Иные же жонки лицо своё безобразят, и паки красок накладут — ино червлёно, ино бело, ино сине, что суть подобно мерзкому зверю облизьяну»? — протопоп Аввакум о русских красавицах.

«Женщины в Московии имеют изящную наружность и благовидную красоту лица, но природную красу их портят бесполезные притирания. Они так намазывают свои лица, что почти на расстоянии выстрела можно видеть налепленные на лицах краски. Брови они раскрашивают в чёрную краску под цвет гагата». «Белила их столь грубы, что женщины похожи на булки, сверх меры засыпанные мукой». «Всего лучше сравнить их с жёнами мельников, потому что они выглядят, как будто около их лиц выколачивали мешки муки».

Эти описания от европейских путешественников 16–17 веков. В это время русская косметика мало отличалась от европейской. Кроме одной детали. Иностранцы в ужасе писали: «Русские женщины чернят свои зубы!». В сочетании с белилами и румянами чёрная улыбка действительно выглядела устрашающе.

Хотя иноземцы говорят о муке, но это ошибка — взгляд постороннего мужчины. Действительность ещё хуже. Профессиональный врач: «Румяна и пудра их похожи на те краски, которыми мы украшаем летом трубы наших домов. Они состоят из красной охры и испанских белил». «Испанские» — это которые свинцово-цинковые.

— Значится так. Отучить баб хотеть быть красивыми… Не, против бога я не пойду. Раз они думают, что чем белее — тем красивее, то и будут краситься да мазаться. Хоть кол на голове тещи. У меня мужики с «мазильни» уже начали известью приторговывать — бабы морды лица отбеливают. Плохо это: кожа сохнет, морщины пойдут. Лучше уж — «бабья присыпка». Мда… Повелеваю: каждой поварёшке выдавать раз в неделю бесплатно по горсти белой муки. Мало? Они что, ещё чем, кроме лиц, красоваться собираются?! Ладно, по две. Остальным — продавать. Горшеня корчажцев малых понаделает, Хохрякович цену скажет. Невеликую. Пусть уж лучше мукой посыпаются, чем известью.

— А чужим? Ну, не вотчинным? Там же бабы тоже обзавидовались.

— Продавать. На постоялых дворах. Втридорога. Пусть все знаю, что наши бабы — наикращие. И что я для своих — никакого богачества не пожалею.

Ох, погрызут бабы по деревням в округе мужицкие плеши… А не всё мне! — Надо и помахивать!

На зависть соседей мне плевать: вякнут — обломаю. А вот с властью… Я и так на пределе. На пределе допустимого для «святорусского боярина вотчинного». Потолок возможного.

«Крышка мира» давит на моё темечко. Стараюсь, пригибаюсь.

Больше земли — нельзя, больше людей — нельзя, больше денег — нельзя. Паутина мира… Точнее — конгломерат действующих стереотипов представлений о границах допустимого. Стереотипов, поддерживаемых обычаями, законами, словом божьим, вооружённой силой…

Мой «фигурный болт», как прогрессора, не в знании, например, технологий обогащения урана или производства титановых сплавов. Главное моё преимущество — массовость. Философская готовность организовать крупносерийное производство. Хоть чего. На Руси это — тайна за семью печатями. Мелкосерийное производство крестьянских серпов и деталей замков проявится под Киевом перед самой «Погибелью земли Русской». А так-то… 18–19 век.

Разница между штучным и серийным производством… Прежде всего — в мозгах. А не только в конструкции, технологии, инструментарии, организации…

Забавно: кроме известного английского афоризма насчёт однорукого с бутербродом, не могу вспомнить ни одного яркого выражения ни из одного фолька… Народная мудрость по теме — отсутствует? Народные массы с массовым производством не сталкиваются?

Пропасть между отдельным, сильно взпзд… мда… изделием, сотворённым очередным гениально уелбантурившимся «левшой», и тем же, но — серийно… Собственно говоря, парень и погиб при попытке внедрить массовую технологию. «Ружья кирпичом не чистить» — это вам не штучно «блоху подковать».

Именно массовость, тиражирование — отличало Европу от Азии. Единичная, нержавеющая железная колонна в Индии — эффектно. А сотня примитивных, ржавеющих, но — стреляющих, чугунных пушек — эффективно.

Что лучше: уникальное чудо или дешёвый ширпотреб?

Ответ зависит от определения смысла понятия «лучше».

Я, «здесь и сейчас», даже до такой дилеммы не дорастаю. Ни — сделать чудо-чудное и продать задорого, ни — нашлёпать серию и продать задёшево…

«Не жди чудес — чуди сам» — мысль мне нравится. Но — фиг.

Любой способ получения любых существенных, наблюдаемых со стороны, ресурсов окончательно делает меня публичной нелюдью — вышибает из общего ряда «боярин святорусский вотчинный».

Коммунистический диалог из «Поднятой целины» — азбука. А что всякий «не такой» — потенциально враг… Вы что, ожидали встретить на «Святой Руси» толерастию? Нету тут этого. «Кто не со мной, тот против меня» — читайте Евангелие.

Не суть — что делать полезного. Суть в том, что всё полезное — вредно. Опасно до смертельности.

Умственный пример для сомневающихся.

Вот нашёл бы я, чисто вдруг, сильно гипотетически, в здешних болотах кимберлитовую трубку. Господним промыслом по В.В.Маяковскому:

Спустил бы болото, выкопал кимберлит, подождал года четыре, пока он выветрится-распадётся, напросеивал алмазов, повёз продавать… Даже без огранки. Что дальше будет? — «Прошу пана до гиляки». В лучшем случае: «Три секунды — полёт нормальный. Так это… низенько. Головой в поруб». А что болото отберут… Сомневающиеся — могут и 21 веке попробовать.

Этот мир, «Святая Русь» — снова ощущался мною как паучий мягкий кокон, спеленавший со всех сторон. Взамен прежнего «страшно», «голодно», «бабубы», «ты меня уважаешь?»… давило безысходное «ску-у-ушно».

Так что ж мне — водку стаканáми с утра?!!

Но и в этом мягком, тёплом, душном коконе — душе моей не было покоя: грызло чувство долга перед моими людьми. Им было нужно расти.

Чарджи хотел набрать ещё два десятка гридней, а их нужно кормить и вооружать; «альф» доводил до совершенства технологию избостроительства — ему нужен фронт работ; Христодул матерился по поводу своих старых открытых печей — нагляделся на новые, с закрытым верхом; Горшеня интересовался: какие ещё крынки делать и куда запас складывать; Прокуй, наигравшись с паровичком и циркулярками, истерично соображал какую-то хитрую приспособу для центровки турбин с использованием бронзовых зеркал; Фриц освоил нивелир с транспортиром и теперь плотоядно облизывался при слове «триангуляция»…

Я их научил, дал им дело, приохотил думать. Им это стало интересно. Если я остановлюсь, если им станет неинтересно, станет некуда расти… Елица уже ушла.

Рябиновский кокон, «Святая Русь» вообще, становились мне тесным. Душно мне, тесно. Ску-у-учно…

Пока — не прокатилась. Но тренироваться свистеть — уже пора.

…

В первых числах декабря, когда установилась нормальная санная дорога, большой Рябиновский обоз двинулся в стольный город Смоленск. Товары — на продажу, боярича — в службу, боярыню — в общество… Себя — показать, людей — посмотреть.

Отчасти, и я это понимал — дезертирство: сбежал от неизбежно накатывающих проблем. Может, что-нибудь дорогой придумается? Или при дворе государя вдруг…

У меня есть мечта. Такая… личная цель в жизни — «Русь белоизбянная». Однажды, когда я, голый и поцарапанный, интимно приспособил Марьяшу на Черниговских болотах, глухой ночью, в присутствии половецкого конного дозора… мда… и произошло тогда… Да не то что вы подумали! Произошёл приход мысли в мою голову! Можно сказать: вторжение. Виноват! Не углядел, расслабился, допустил… Свою вину признаю! Впредь обещаю…! Но… увы — уже.

Я тогда, чисто стебаясь и выстёбываясь, вдруг додумался до «печки по белому». И сразу почувствовал — эта задачка скучать не даст. Это такая цель, что всей жизни — вкус и цвет придаёт.

К решению я подбирался хоть и без суеты, но неотвратимо. «Печь по белому» превратилась в «белую избу». С плотной непромокающей деревянной черепицей, чердаком, дощатыми полами, потолками и дверями, огнеспасательными досками, трубными печами трёх уже разновидностей… Надо ещё внедрить двух-топочную «русскую теплушку», стекло для окон как-то начать производить, подсвечники взамен светца для лучины, интерьер разнообразить — поставцы, там, шифоньеры с антресолями…

В вотчине через год все избы будут «белые» — что дальше?

Ситуация смущала своей непрописанностью. Как-то коллеги-попаданцы в такую ситуацию не попадали.

В попадизме все истории можно, достаточно условно, разделить на три вида.

Дамско-любовные: «Да, ей нравились его прикосновения, но Роззи вовсе не была уверена в том, что хочет повторения прошедшей ночи. Точнее она хотела этого, но ведь она дала слово…». В центре — переживания женщины 21 века в том или ином историческом костюме. Маскарад бывает очень миленьким, но всегда недостоверным: разница в психологии даже между двумя соседними поколениями слишком велика. А написать достоверный психологический портрет средневековой женщины… Даже если и удастся — такой текст не купят.

Военно-политические. «Кованая полусотня гридней, поддержанная огнём новеньких гочкинсов с флангов, двинулась, пригибаясь, цепью в атаку на «тигров» Бату-хана». Уточню: «тигры» в этом контексте — совсем конные, а не Pz.VIH.

Инженерно-технические. В двух вариантах.

Первый: попаданец вляпывается со своим мусором и увлечённо рассказывает о том, как много полезных вещей можно из этого мусора сделать. «Отрезаем алмазной пилой донышко у пустой водочной бутылки, вставляем свечку… О! Светло!».

«Оч. Умелые ручки», «Сделай сам»… очень популярное и интересное занятие. Когда негде или не на что купить. Отмирает с развитием розничной и интернет-торговли и ростом разнообразия их ассортимента. Как, кстати, и навык кухонных заготовок у хозяек.

В основе подхода — «Робинзон Крузо»:

— У меня всё есть! Дайте только Пятницу.

Второй: попаданец вляпывается «голым» и быстренько прогрессирут. Всякие полуавтоматические арбалеты и стационарные огнемёты. Из подручного, но облагороженного, дерьма. Уважаю: я сам так поташ и бумагу делал.

Дальше что?

Самострел, как на Руси называют арбалет, Прокуй мне сделает. Аж в трёх вариантах. Их тут уже лет двести делают — для охоты на крупного зверя. Вот я такую, к примеру, приспособу — схватил. И — побежал. На войну. Сам. Один. Без ансамбля… Это прогресс?

«Один в поле не воин» — русская народная мудрость. А для войны нужна армия, нужны люди. Вооружённые, обученные, организованные… Мотивированные.

Как у вас, коллеги, с набором неумирущих мотивировок для аборигенов средневековья? Потому что ошибка… Предсмертные слёзы, тихо текущие из светлых глаз прогрессора-неудачника, получившего арбалетный болт в затылок от своих боевых, но недостаточно мотивированных, сподвижников, описаны доном Руматой. Тотальное дезертирство «всего прогрессивного человечества», за исключением десятка мальчишек — у Янки… Просто от слов «анафема», «интердикт»…

«Царство божие», «геенна огненная», «крестное целование», «честь рода», «с дедов-прадедов бысть есть», «как все — так и мы»… чем вы перебьёте такие мотивировки?

И какая разница — что вы спрогрессировали: арбалет древнеримский или самопёр буржуинский…

Даже не доходя до боестолкновения, даже не касаясь сути и устойчивости мотивов ваших людей — нужна не «штука», но «серия». Вооружение, оснащение… не одного — многих.

Масса прекрасных инженеров, изобретателей, рационализаторов придумывают: как бы сделать что-нибудь нужное? Я их понимаю: мне самому это занятие доставляет удовольствие. Дальше? Как наладить производство? Как «вычистить» технологию? «Технологические карты» на бересте процарапывать будем? Как обеспечить доставку потребителю? «Плыла, качалась лодочка по Яузе-реке»? Как у вас с рекламой?

«Покупайте наши гвозди! Наши гвозди — лучшие в мире! Такими гвоздями прибивали к кресту самого Иисуса! Он — не сваливался!». Скажи здесь такое… и больше не будет никаких проблем с прогрессором. Только — с его похоронами.

А если «нет», то — «нет». И вы сидите неудобно. На ящике с гвоздями. Которые никто не берёт. Потому что изобретать и производить — вы умеете, а говорить и уговаривать туземцев — нет.

Чисто деталька: вы товар сделали, вы его продали, вам уже платят. А вы не можете принять оплату! Потому что на «Святой Руси» основное платёжное средство — не монета, а весовое серебро. А у вас нет складных весов. Которые у каждого здешнего купца в кошеле на поясе. Вместе с набором стандартных, сертифицированных гирек. Весьма непривычной для вас формы и номиналов. Которых у вас тоже нет. А про то, что, по «Русской Правде» от Мономаха, долг выше трёх гривен должен быть заверен свидетелями в установленном законом порядке…? А вы не знали? Суды к рассмотрению такие иски просто не принимают.

А теперь тот же комплекс проблем, только при массовом производстве. С предпродажной подготовкой, послепродажным гарантийным сопровождением и платежами в рассрочку…

Специально для попадунов-рацухизаторов: в 21 веке в моём бизнесе, где добавленная стоимость — почти 100 %, расходы на собственно создание продукта, при выводе в серию, составляли 15 %. Остальное… то, без чего хоть какое хорошее «созданное» — можно только на стенку в туалете повесить.

Здесь — ещё хуже. По другим причинам, но хуже. Просто для памяти: цена мешка перца в месте «изготовления» — полмешка риса, в месте потребления — мешок золота. И плевать — какой ты там конкретно «перец» изобрёл и производишь…

Моя мечта — «Русь белоизбенная» — создавала ещё некоторые проблемы.

Опыт показал, что потребителей надо обязательно учить. Это ж не топор: «На. И не в чём себе не отказывай». Нужно для каждого потребителя и членов его семьи — провести инструктаж. И проконтролировать исполнение. По всей «Святой Руси». В каждой избе…

Ещё: трубная печь — существенный элемент новизны. Но не единственный. Надо вытаскивать людей из полуземлянок. Ставить нормальные крыши, потолки, полы и двери. Надо перестраивать подворья. И по критерию пожарной безопасности, и по гигиене. Надо целиком перетаскивать селения и веси из затопляемых низин. Надо копать колодцы, а не «потреблять воду из открытых источников»…

В Пердуновке это сделано. Технические и технологические решения найдены и опробованы.

Большинство инженерно-технических попаданцев на этом уровне останавливаются. Увы, коллеги, я — не рационализатор, я — «эксперт по сложным системам». Меня такое секционирование задачи — «тут — играть, тут — не играть…», «а там — хоть трава не расти»…

Нормальный рацухератор такими заботами не заморачивается:

— Это пусть «офисный планктон». Пусть они там хоть что-нибудь сделают, а не только…

Что именно «не только» — по настроению. Бумаги перекладывают, по телефонам болтают, кофе пьют, девок щупают, бабло гребут…

Был бы у меня такой «планктон» — я бы сам ему кофе подавал! Потому что на «Святой Руси» 700–800 тысяч подворий. Нужно 2–2.5 миллиона печей. Нужно — «вчера»: ежедневно(!) в этих «душегубках» умирает по полтысячи детей…

Ме-е-едленно:

Каждый день.

Мрут дети.

Сотнями.

Так жить нельзя.

Как жить — знаю. Но вот переход от этой «таки» к нужной «каке»…

Чего-то моё «скучно»… — нервно-психованное получается.

Большой обоз идёт неторопливо. Пока Аким на север к Дорогобужу поворачивал, я успел на юг, в Елно сбегать.

Бегать — хорошо. На лыжах — ещё лучше.

Бежишь себе, на солнышко зимнее щуришься, левой-правой, шаг — длинный, скользящий… Никаких мыслей — одно удовольствие. Мышечная радость. Ра-аз-два-а, ра-аз-два-а…

Только надо впереди саней бежать. Лошади снег копытами разбивают — на лыжах потом неудобно. А по обочине — не сильно разбегаешься, по сугробам-то. Притащили в Елно шесть саней своего товара, забрали и отправили в вотчину закупленное моим фактором.

«Влюблённый коростель» радует своим видом. Удачно мужичок попал. Отъелся, округлился. И баба его. В смысле: округлилась. Оба, на меня глядючи, вздрагивают: боятся, что я им их счастье поломаю. А зачем? Явных проколов нет, дело делается. Ломать просто потому, что им — хорошо, а мне — плохо?

«Красные комиссары в бессильной злобе…» — я что, «красный комиссар»? А уж «бессильная злоба»… Зачем мне такая… импотенция? Пусть живут. Наоборот, видеть приятно: хоть у кого-то в душе покой.

А вот Спирьку надо навестить.

Спирька нынче уже не «Спирька», а «господин Спиридон главный волостной вирник». Желаемое повышение получил, на подворье прежнего вирника перебрался. Тоже… отъелся, округлился. Аж лоснится.

Девка его заскочила. С которой я когда-то платье для маскарада сдирал. Нынче бы не содрал, зацепилось бы. Сильно есть за что — тоже округлилась. Замужем уже, служанка следом сыночка несёт. Люди живут-поживают, добра да детей наживают. Круглеет народ. Один я… углею — «три угла и все острые».

Сели за стол, приняли по чуть-чуть для разговора. Начал я у Спиридона насчёт тиражирования своих белых печей выспрашивать. А с кем ещё мне об этом разговаривать?! Других-то туземных экономистов… да ещё с опытом гос. службы…

Спирька и сразу-то был… как блин масляный. А тут и вовсе… как кот после крынки сметаны. Глазки прикрыл, ручки на животике сложил, вещает-поучает:

— Ты, Ванятка… тама, в Пердуновке своей, в глуши-то лесной… вовсе одичал… Идеи у тебя… как вошки — от тоски… Изба белая… печка трубная… черепичка, доски… А почём? А… Мда… Да не суетесь ты — понял я. Почему сразу «нет»? Вот, к примеру, городок наш, Елно. Я тебя знаю, посадник наш Акима твоего намедни вспоминал… чего ж не попробовать. За спрос не бьют. Хотя конечно…

— Спиридон! Кончай кота тянуть! Давай по сути.

— Ишь ты. Резвый какой. Ну да ладно, помятую о давней нашей дружбе… Крепкую ты бражку приволок. Добрую. В вотчине, говоришь, делаешь? Мда… Для бочонка такой бражки… хоть у меня дом и чаша полная, но место нашлось бы…

— Спирька! Ты из меня, никак, мзду вымогаешь?! Ты не забыл, кто тебя на это место посадил?!

Морда — блин масляный. А глазёнки — иголочками стальными.

— Известно кто — светлый князь смоленский Роман Ростиславович.

Так. Спокойно. Помолчали.

— Лады. Слушай. Мысля твоя насчёт изб белых — глупая. Но ежели с умом… И с навозу прибыток бывает… Кабы ты не кобенился… Ну, ладно, ты мне помог — и я тебе помогу. По весне, как тепло станет, пущу твоих мастеров к себе на двор. Тока смотри — без озорства! И чтоб чисто! И чтоб — ни шуму какого! На подворье у меня шесть… не — семь печей. Вот мастера твои две… а, ладно! — три печи разломают, а новые, твои хитрые — сложут. Работа, материал, корм… само собой — твои. Ту зиму я их топить буду, смотреть. Как оно и что. Ежели, как ты хвастаешь — не худо, то слово доброе перед соседями замолвлю. Глядишь, на ту, на другу весну, у тя и ещё согласные найдутся. Посаднику, тысяцкому, мытнику… помощнику моему — мятельнику, попам обоим, десятнику — он у нас мужик уважаемый… ежели схотят — в подарок. А там, глядишь, и людишки подтянутся. Купчики каки, мастеришки разные… Кому печей сложить, кому крышу перекрыть, кому тёсу… а, не, у тя ж не тёс — пил. Да. Полы там… А кто, может статься, и вовсе сдуру надумает подворье перестраивать. Ежели цена будет божеская… Но посаднику поклонится — перво-наперво.

Большой и длинный… факеншит.

Массовая застройка в городке начнётся — если начнётся — через два года, минимум. Вместо единой технологии мне предлагают раздёргать техпроцесс по кусочкам. Процесс растягивается на годы, нужны серьёзные стартовые капиталовложения. Не только на «поклон» начальствующим, но и на разворачивание стройиндустрии по месту: из Пердуновки с кирпичами да досками не натаскаешься. А гарантий сбыта — нет, и когда они появятся…

Задержки, фрагментарность технологии, риски, транспортные расходы… придётся закладывать в цену. И выскочит она… А речь-то идёт о маленьком городке в полторы сотни подворий. А как посады, пригородные селенья?

— Посадские? Может… Хотя… Не… У них свои зодчие есть. Оно, конечно, у тя печки трубные. Вроде и лучше. Но ты тута чужой. Да ещё и боярич. Не. Да и не потянут посадские твою цену в один раз. А в долг… Народишко-то у нас — скверный. Ненадёжный. Он и сговорится, а не заплатит. То корова сдохла, то дочку замуж… Мы-то конечно… я, как здешний главный вирник… Что по закону — завсегда. Но… А к смердам по весям и не суйся. Чего — «не понял»? Понимай. Вот, к примеру, сговорился ты с мужиком поставить трубу. Одну-единственную. На весь евоный мир. Чего ему евоный мир скажет? — Оборзел, скажет. От народа, от обчества в отрыв пошёл. Богатеньким заделался не по-людски. Всякому соседу тая печная труба — быдто заноза в заду. Встал с утра, глянул со двора — торчит. Вот же гнида! И чего будет? Мужичка того с трубой, мир — гнуть начнёт, гнобить. И всяк такое дело понимает. А против народа переть… Есть, конечно, людишки крепкие. Навроде Жердяя твово в Корабце. Такой и сам мир под себя согнёт. А вот печки твои — всё едино брать не будет. Потому как есть мы. Власть.

— Погоди. Мы с Жердяем сговорились. Ему по весне три подворья поставлю.

— А я знаю, знаю. Хе-хе… Только уговор-то ваш — ставить не в селе, а на новине, на хуторке его. А в селище… Вот, к примеру, стоит весь какая. Платит подати. Приезжает мытарь за полюдьем. Опа! Трубы стоят! Стал быть, весь богатенькая стала. Стал быть, тебе должок отдают. А с чего это серебро — тебе сыплют, а мытарю — нет? Самому светлому князю нашему — не досыпают? Не хорошо…

— Спиридон, вы ж ставите размер подати один раз. Как заповедные годы прошли — определили сколько. По дымам, рылам, ралам… И всё.

— Ха… Обычно — так. Однако же, ежели пожар, мор, недород сильный, потоп, падёж… когда им платить нечем — делаем облегчение. На другой год переносим. Коли сильно худо смердам стало. Получаются — недоимки. Потом взыскиваем. А сильно лучше — у них не бывает. А вот если трубы над селеньицем… Сколько ты со двора брать думаешь? Гривны 2–3 в год? Стал быть, серебрушки есть. Стал быть, можно взять. В казну княжескую. С мытника спрос за волость. Недоимки есть завсегда. А тут… перекинул с одного селения на другое… Мешок — полнехонек, мытнику от князя — милость. А недоимку и после… Ну, или чуток по дороге прилипнет… Хе-хе… Это дела мытниковые. А я, как главный вирник Елнинский волости… Ежели у них есть — чего ж не взять? Въездное, съездное, проживное… Опять же — народишко у нас… воруют, озорничают… Ежели у них на твои печки гривны нашлись — с откудова? Татьба, точно татьба… А вирнику от виры — пятая часть. Мда… это я бы развернулся… Но — нет. Смерды все эти исходы-выходы понимают. Хребтами своими чувствуют… Не. Да и глупость это: смердам белые избы ставить. На что оно им? Чтобы детва не болела? А на что? На всё воля божья. Этих господь приберёт — бабы новых нарожают. Дело-то не хитрое: разложил да насовал. Хе-хе-хе…

Спиридон покровительственно улыбнулся и запрокинул очередную стопочку моей фирменной «на бруньках». «И выпил кстати».

Слабым утешением для меня явилось попадание напитка «не в то горло». Вальяжный главный вирник закашлялся, страшно побагровел, забился в судороге. Потом упал под стол и там долго демонстрировал разнообразие своей диеты за последние сутки.

Я дождался окончания этого пароксизма потребления, демонстративно брезгливо утёр Спирьке ротик рукавом его собственного же кафтана, укоризненно покачал головой и сдал прислуге на руки.

Но это фигня: мелкое почёсывание собственного ущемлённого самолюбия.

А вот по сути получается… «пол-пи» получается.

Повсеместное улучшение жилищных условий, существенное сокращение детской смертности — на «Святой Руси» не нужно никому. Никому! Ни самому народу, ни властям. Вместо массовой, лучше — тотальной, «отбелиизбизации всея Святая Руси», я могу рассчитывать только на одиночные заказы в городах.

Для справки: городов на «Святой Руси» примерно 250. Типичный размер: 120–150 дворов. Суммарно: 3–5 % населения, 30–40 тысяч подворий. Самый большой город — Киев. 7000 хозяйств, 50 тыс. населения. Средний размер городской семьи — 7 человек. В отличие от сельской, где — 10.

«Вятшим» мои «белые избы» не нужны — у них хоромы. В которых «чёрные печки» стоят в отдельных помещениях, а сами вятшие живут в чистоте, в «светлицах». Отсюда и название. Удивительные высокие трубы над печками во Вщиже — каприз конкретного Магога. И, как я подозреваю, реализация немцев-каменщиков, имеющих опыт строительства каминов с высокими трубами в средневековой Европе.

Крестьянам мои «белые избы» нужны, но они их покупать не будут. Только даром, чтобы власти не имели явных оснований «гайки закручивать». Хотя гаек здесь нет вообще, поэтому говорят: «удавку затягивать». Или — «шкуру снимать». Вам интересно, чтобы с вас — «сняли шкуру»?

А благотворительность… с моей стороны… в таком масштабе… — нереально ни с какой стороны.

Благотворительность самого святорусского общества… Получателями являются церковники в разных вариантах, или — нищие, убогие, сирые… Я уже вспоминал, как в Переяславле князь Глеб (Перепёлка) раздал, на радостях по случаю рождения сына, 200 гривен нищим и 300 церквям. То, что, на мой взгляд, семейство, живущее в полуземлянке-душегубке — есть нищее, убогое семейство…

Мы там, у себя, в 21 веке, кушаем много. В смысле: зажрались.

Остаётся средний городской класс. Который разбросан по всей стране, который тоже очень недоверчив к чужакам и инновациям. С которым можно работать только по той схеме, которую обрисовал Спирька: долго, лапидарно, дорого… Теряя своё главное преимущество: индустриальность, серийность. А ведь мы ещё не говорили о конкуренции со стороны уже существующих кирпичников, типа покойного Жиляты. Которые в крупных городах есть. И куда более распространённых «мастерах глиняного боя», которые — «печки бьют», которые «здят» — повсеместно.

А есть ещё «темп обновления»: печки в деревнях стоят десятилетие. Потом община откочёвывает на новое место. В городах… может и сто лет простоять. Им делают капитальные ремонты. До четырёх раз треснувший «под» замазывают — знаю.

В городках объёмов не наберёшь — ни на новостройках, ни на перестройках…

Факеншит! Не надо при мне это слово вспоминать!

Забавно: чтобы хорошо, правильно настроить по Руси печек, нужно ломать крестьянскую общину, основные правила землевладения и землепользования, налоговую систему, властные структуры… Чем-то похоже на Янки: ему было лень ходить за слугами в прихожую и пришлось создать телеграф, железную дорогу, ежедневную газету, бюро патентов, Вест-Пойнт, регулярную армию, фондовую биржу…

Раздражает. Вот это всё — раздражает. Все эти… «препоны и тенеты». Больше всего раздражает — что получается. У меня получается: в вотчине — и тех. проблемы, и орг. вопросы — решаются. А дальше? «Молотилка» не тянет? Не могу «просечь» проблему из-за её размерности? Потолок? Мой собственный?! Мозгов не хватает?! Отупел?!!!

Ведь в первой же жизни — пробивал! Или — выгрызал. Или — обходил… А здесь… непонятно.

Ещё непонятно — «про попаданцев».

Незапланированный «вляп» — разновидность катастрофы. Типа: внезапная эмиграция с самолёта без парашюта в болото к крокодилам. Но ведь это должно вызывать целый букет крайних выражений человеческих эмоций!

Значительная часть человеческого искусства посвящена переживаниям по куда более мелким основаниям.

— Ах! Мне муж изменил!

А тут весь мир изменился! И даже не пытается как-то извиниться, оправдаться, восстановить прежние отношения, договориться о размере алиментов…

Высоцкий говорил, что особенность его песен — в попытке выразить эмоции человека, попавшие в экстремальную ситуацию. А в попадизме экстрима — аж по самые ноздри! У попаданца одновременно не только ноги отмерзают, но и мозги закипают! Переживаемые чувства должны быть максимальные, предельные и запредельные.

От запредельных эмоций люди тупеют. Извините. На каком уровне вашей лично тупости наступит это — «привыкнете»?

Ещё: типовой попаданец похож на «Деда Мороза» с мешком подарков:

— Нам бы земельку распахать…

— А вот трактор!

— Нам бы худобы…

— А вот бычок йоркширский!

— А…

— Пулемёт, самолёт, генератор, бурана…!

У попаданца — всё есть. Либо есть готовые вещи, либо есть готовые знания. У попаданца есть ответы. Всегда. На всё. Непрерывно действующий, тотально заливающий окрестности, гейзер ноледжмента.

Могу поверить, что конкретный человек — много знает. Знаю, что человек знает много больше того, что он думает, что он знает. Могу предположить, что есть человек, который знает всё, что знает человечество. Ну, спопадировал он с работающим айфоном! И качает…

Но! Вы полагаете, что человечество знает ответы на все возможные вопросы в мире?! Хуже: что человечество нашло ответы хотя бы на все те задачи, с которыми оно сталкивалось?! — Тогда почему очередное «попандопуло» изображает из себя «венец творения»? В смысле:…здец познанию?!

«Слушай сюда, проистекать будет отсюда…». Войдя в образ «источника высшей мудрости», «на-все-вопросы-легко-отвечальника» попаданец теряет навык учиться сам. Сужается диапазон восприятия, сокращается количество используемых реакций, нарастает догматизм… — профессиональное заболевание учителей начальных классов.

У учителя — впереди пенсия, у попаданца — неизбежный «бздынь». Утрата способности к самостоятельному, а не по давно известному, поиску решений — катастрофа. И личная — самого прогрессора, и — его дела, «прогресса».

Никто в мире, всё человечество — всё! всегда! — не знает, как застроить «Святую Русь» в 12 веке «белыми» печками.

Ме-е-едленно: не знает — никто.

Способы обеспечения тотальной «белоизбанутности» «Святой Руси» — как «есть ли жизнь на Марсе?» — науке неизвестны.

В моём мире есть организации, которые профессионально занимаются «познанием». «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» — никогда такого слогана не слышали?

В таких «познавательных» заведениях «предпочтительны молодые люди с тревожной психикой, нестандартным мышлением и высокими амбициями». Коллеги, как у нас по этим критериям? — Я не про амбиции…

Кстати о познании: до сих пор не выяснил — почему вода мокрая?

Скучно. Ой, как скучно! Такая… «Древнерусская тоска». Как у БГ:

У меня — ещё хуже. У меня до «выноса музея» — ещё дожить надо. У здешнего Ильи Муромца и одного носка нет — только портянки. Ярославна ещё не рыдает. Но скоро будет. Правда — «по другому мальчику». А что поделаешь? — «Попав под раздачу» византийской разведки поплакать — за счастье, остальных — отпевают.

«В глазах — тоска, в зубах — доска, дверь — на крючке. И сверху — каплет» — знаете что это такое?

Бегу себе на лыжах и скучаю. Чем больше скучаю, тем быстрее бегу. От скуки. Ну, не решается задачка! И непонятно — с какой стороны зайти. Так задумался, что Ивашку чуть до смерти не загнал. Сухан-то ничего, темп держит. Хотя и от него пар валит. А Ивашка… Хорошо хоть на второй день обоз догнали, остановились.

Выскакиваем мы на горочку, уже к Дорогобужу ближе, видим: наш обоз змейкой по целине топает. По полю, по-за рощицей и там, за версту, снова на дорогу вытягивается. А на дороге стоят на ребре завалившиеся дровни, лошадка в сугробе лежит, куча мусора какого-то рядом, палка в неё воткнута, и в стороне, шагов за сто, в чистом заснеженном поле, пляшут два голых мужика.

«Не зная броду — не суйся в воду» — русская народно-транспортная. Вода здесь только в форме снега, но всё равно — я нашему народу поверил и сразу остановился.

Дурдом на каникулах? — Нет, вроде бы… Мужики знакомые, рябиновские. Как с вотчины выходили — были нормальные. Прыгают по снегу, машут руками и ногами, орут…

Пляшущие по сугробам голые мужики… и ни одной бани в округе! Хрень какая-то странная на дороге творится.

Я, как действующий попаданец-прогрессор, от самоуважения и самовосхищения могу так напыжиться, что и штаны стирать придётся. Но остатки-то мозгов ещё есть! И мне не зазорно своё непонимание — перед аборигенами проявить.

— Ивашко, это они… чего?

Ивашко нас догнал, отфыркнул пот с носа, проинформировал лаконично:

— Лось.

Чего «лось»?! Какой «лось»?! Про которого в казачьей песне поют:

Был у меня знакомец с такой фамилией. Очень любил песню про себя слушать.

— Тама… Слева. Лось лежит.

— И? Ивашка, давай, не тяни. Не понимаю я!

— Чего тут не понять? Вона — следы на снегу. Лось с лесу вышел. А тута обоз. А он ломанул. А мужички его копьецом подшибли. А он, стал быть, прыгнул. Дровни снёс, кобылку сшиб.

Так, уже яснее. Встречу с лосем-одиночкой на дороге… представляю по первой жизни. Из самого гадского: перед ударом о капот лось вскидывается на дыбы. И пробивает передними копытами крышу легкового авто. Водитель и правый пассажир… дуплетом.

Но здесь, вроде бы, без человеческих жертв — вон мужики на поле… раком роком занимаются. Стриптизёры придорожные озимые. Во, ещё и снегом друг друга тереть начали! И орут… матом… не благим.

— Ивашко, а они чего? Мозгой стронулись с испугу?

— Не. Вошь.

Факеншит! Ещё одна русская фамилия?! Да когда ж он отдышится, чтобы говорить связно?!

— Вошь. Лосиная. Ещё — оленьей кровосоской кличут. Перескочила, видать. Эт хорошо, что у неё по зиме крыльев нету. А то… мы б с тобой… вперёд свово крика взад бежали. Злая, зараза. И плоская — хрен ухватишь.

— И чего теперь?

— Дык… Жди. Или — в обход. Аким правильно обоз повёл. Кругом. По снегу она не наскочится. Лось остынет, кобылка сдохнет… Как тепла не останется — и вошь околеет.

Мы месили раздолбанный снег по следу обоза, а я, в очередной раз, удивлялся лапидарности попаданских и литературно-исторических историй.

Почему, при описании всяких королевских или княжеских охот, никто не вспоминает, что на каждом лосе или олене в среднем 200–300 экземпляров этой… гадости? А бывает и до 1000. Что кровососка нападает на людей, и численность нападающих достигает 75-120 экземпляров за 1 минуту. Практически обязательно нападение бескрылых кровососок на охотников, разделывающих лосей, косуль и оленей. А ещё эту дрянь находят на кабанах, барсуках, лисах, росомахах, медведях, собаках, коровах, овцах, козах… на лесных птицах.

В Шервудском лесу хозяева — «Славный парень» и кровососки. Надо понимать, что Робин Гуд и его «вольные стрелки» постоянно наблюдали у себя макулёзную или папулёзную сыпь, сильный зуд и стойкий красный дермографизм. А уж как они искали друг у друга в головах…! Дрянь эта всегда лезет вверх, под одежду или в волосы.

Если, среди коллег, есть желающие принять участие в этой славной забаве — «святорусская боярская охота» — приглашаю. Только учтите: основной приём «славного» охотника при охоте на крупного зверя — удар рогатиной. Все кровососки — ваши.

Этот приём — удар рогатиной медведя, летописи отмечают, в частности, у Даниила Галицкого. Как он потом от лосиной вши избавлялся — не описано.

«— Пусть приблизятся дамы! — крикнул король. Дамы приблизились; почти все они сошли с коней.

— Вот тебе, парпайо! — сказал король и, вонзив нож оленю в бок, повернул его, чтобы расширить рану. Мощная струя крови залила королю лицо, руки, одежду».

Почему Мериме не сообщает: сколько оленьих кровосок успело перебраться на Карла Девятого и его прекрасных придворных дам за время исполнения этого апофеоза? В какой мере стойкий зуд и сыпь у покусанных насекомыми католиков предопределили жестокость последующей резни — Варфоломеевской ночи?

Аким и сам прекрасно знает, что надо делать в таких ситуациях. Но он же тоже любопытный! Вот мы и внедрили пару ну совершенно не святорусских приёмчиков: мытьё зелёным мылом мужика, целиком, на морозе… И обритие. Тоже… полностью.

Во! Я уже и «зелёных человечков» на «Святой Руси» спрогрессировал! Где там «летающие тарелки»? Почему страдальцев не забирают?

Что радует: кровососка на человеке питается, но не размножается — можно личинок не искать. Кстати, хотя их часто путают с клещами, но энцефалит они не переносят. Огромное облегчение.

Мясо лося — штука вкусная. Только готовить надо… неторопливо. Мы только в маринаде больше суток выдерживали: сами понимаете, мясо — в бадейке, бадейка — на санях, вокруг — холодно. Потом нахваливали «отмороженных стриптизёров» всем обозом несколько дней. Аж до несварения желудков.

Как дед Щукарь своего бычка, которого в колхоз сдавать не захотел, доедал — помните? Щукарю-то хорошо: выскочил на задворки и сиди. А мы-то на марше! Обоз из-за каждого засранца останавливать… Аким много разных слов сказал. А я на ус наматываю. И уже понимаю: мясо надо доесть срочно. Не из-за протухлости, а по календарю.

Лопали-лопали, трескали-трескали, топали-топали, чапали-чапали, пёрли-пёрли… и припёрлись. В стольный город Смоленск, в свою собственную усадьбу.

Николашка обрадовался чрезвычайно. Но и взволновался аналогично: начальство прибыло. А угостить-то и нечем! В смысле: оно — есть, но не по уставу — Филиппов пост начинается. Чего ж мы лося спешно дорогой кушали да задницы свои мучили! По уставу поста: сухоядение в среду и пятницу. В понедельник можно горячую пищу без масла. В остальные дни — рыба, грибы, крупы с растительным маслом.

У Николая в хозяйстве видны некоторые… индивидуальные особенности. Тут у него бабёнка какая-то… по опочивальне шастает, там у него шуба какая-то… лисья лежит, лошади чьи-то… чужие на конюшне, порядок в усадьбе… несколько недочётов углядел. Но в целом — пристойно.

Впрочем, мне особо и разбираться времени нету:

— Разлюбезный ты мой Иван свет Акимович! Прости мя грешного, что прям с порога, с дороги долгой да тяжкой, заботушками тя одолеваю. Однако ж давеча прибегал отрок, сказывал, что завтрева, опосля заутрени, светлый князь велел собрать на его дворе всех детей боярских, кто ещё в службу представлен не был.

Специально для знатоков: «боярские дети» в это время — именно дети бояр. Отдельной сословной группой они станут лет через 200–250, когда пойдёт одновременно процесс разложения городовых общин, переход их земель к частным владельцам, и пополнение рядов местных служилых людей представителями княжеских дворов.

Опять же для экспертов: городская община есть, в эту эпоху — из крупнейших землевладельцев. Практически каждый горожанин участвует вышеупомянутом ежегодном «консенсусе с мордобоем», получает свой надел, пашет и косит его. Отдельно — пастбище. У некоторых городов — за сотни вёрст.

Боярство, хоть и живёт большей частью в городах, в играх с консенсусом — не участвует. Бояр на «Святой Руси» много. По мне — так и лишние есть. В Новгороде 30–40 древних боярских рода, которые «держат» город. Это — 90-100 семей, из глав которых и состоит новгородское вече. Неотделённые «дети боярские» права голоса на вече не имеют.

В Киеве народу вдвое больше и бояр вдвое. Но там структура несколько иная. Из-за регулярных «перетрахиваний», междоусобных войн — бояре живут более не родами, а семействами. Примерно, 200 семейств. Родовые усадьбы перестают быть таковыми. То — по причинам политическим, то — по экономическим. Кого — казнили, а имение конфисковали, кто — сам продал.

Для сравнения, на всю Византию при Комнинах считается 50 аристократических родов. Правда, Комнины, придя к власти, сразу уполовинили византийских благородных. И нынешний император Мануил Комнин отнюдь не собирается прекращать этот процесс.

Смоленск по своим показателям между Киевом и Новгородом — примерно полторы сотни боярских семейств.

Народ здешний — и родиться быстро, и быстро помирает. Вот и получается, что два раза в год — к Пасхе и к Рождеству, к князю является 5-15 недорослей. Для «познакомится». Очень удачно, что мы успели.

Аким психовал, Николай пытался угодить, Ивашко дурел, а Яков фыркал. Всё проявляли глубокие познания по теме: а что нынче прилично одеть «пред светлые очи государевы». Навытаскивали с прошлого года одёжи… А я расту, между прочим. Когда руки из рукавов торчат… а здоровые у меня грабки выросли! Тут ещё Ольбег с Марьяшей влезли:

— Тебе-то что, ты-то стыда не боишься, а мне подруженьки глаза колоть будут! Опозоришь — хоть домой назад езжай. Ну что ты надел?! Ну что ты обул?! Ну кто ж в таких сапогах к князю?! Они ж только по двору ходить! На них же носов нет!

Потом Ольбег все сабли, мечи, топорцы, кинжалы… ещё какая-то хрень рубяще-колюще-дробящая сыскалась — мне примерял с разными поясами.

Вы себя представляете с шипованной булавой, без ножен, на поясе? А нету на булаву ножен! А вот коллекция синяков в разных местах после непринуждённого дефиле… — уже есть.

Потом Аким внука выгнал, Николаю сказал… про его маму. И сцепился с Яковом. Хорошо, что булаву уже убрали… Вы себе истерический диспут с лаоконистом представляете? Вот это выдержка! Вот у кого терпежу учиться надо!

Я учился-учился да и не выучился. Рявкнул в голос. Посдирал с себя всю эту… сбрую парадную и ушёл. Что я, себе штаны не выберу? Хорошо, что здесь гульфиков нету. А то в Европах и на эту часть одежды — нормативы, парадный этикет. Мажордом обязательно проверяет: а не насовано ли что лишнего для увеличения объёма? Грешно обманывать публику: «у кого больше — тот и пан» — древняя народная мудрость.

И на что мне всё это… убранство? Моё дело — на месте быть, якнуть вовремя и не отсвечивать в продолжении. Тоже мне, рифму нашли: «княжьи смотрины юного Рябины»… Да пошли они все…!

Переживания неофита по теме «Первый звонок» достаточно хорошо знакомы каждому, подробно описаны в литературе. Что — «Кюхля», что — «Гарри Потер».

«Вильгельм долго обряжался в парадную форму. Он натянул белые панталоны, надел синий мундирчик, красный воротник которого был слишком высок, повязал белый галстук, оправил белый жилет, натянул ботфорты и с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. В зеркале стоял худой и длинный мальчик с вылупленными глазами, ни дать ни взять похожий на попугая».

Я и без зеркала знаю, на кого я сейчас похож! На тощего, лысого, встопорщенного… снегиря. Потому что красный.

Подняли ни свет, ни заря, поесть толком не дали. Потом, уже во дворе пришлось час ждать. То — Марьяшу, то — Акима. Суетня и бестолковщина. Четырьмя санями поехали на Княжье Городище. Четырьмя! Людям заняться нечем… А там — уже табор! С полста возов и толпа конных. Это сколько ж народу князю представлять будут?! А не фига — только девятерых. Остальные… Вон мужичку морду бьют. Портной. В последний момент прибежал с кафтаном, но пуговицы не такие. Хорошо его мордуют, от всей полноты искренних чувств.

Только отошёл в сторонку… А вы что думаете — естественные человеческие нужды сразу прекратились? Все сугробы за углом забора — в жёлтых автографах. Возвращаюсь к нашим саням — Марьяша муркает. Фраер какой-то в боярской шапке — возле сестрицы образовался. Уже и на спинку саней облокотивши… А Аким в стороне с каким-то… сверстником своим — болячками делится. В смысле: делится рассказами о своих болячках. Разруха, факен её шит, суетнюха, мать её итить!

Тут вышел из ворот мужичина дородный. В богатой шубе, с бородой огромным веником. И — провозгласил. Чего-то.

— Ивашко, а это кто? Главный конюший?

— Не. Хрен какой-то. Бирюч.

«Конюший» — начальник над конюшнями. Иначе — шталмейстер, коннетабель, маршал. Во Франции в эту эпоху — верховный надзор над всеми королевскими войсками; первое лицо после короля, на войне пользуется властью вроде римского диктатора. Кроме коней, под его началом и те, кто коней обихаживает — конюхи, ясельничие, и кто на них ездят — гридни, отроки. Ещё он — начальник транспортного цеха.

На войне конюший — командир княжеской дружины, тысяцкий — своего городового полка, боярин — своей хоругви. Князь — главнокомандующий. Кто командует всем боярским ополчением? — По-разному.

Вторая, близкая по значению должность — стольник. Здешнего стольника я в лицо уже знаю: как-то с Николаем пытались ему камку втюхать, а он нас гнильём каким-то угощал. У стольника вся гражданская часть системы управления: слуги, кормёжка, суд, снабжение двора и войска.

Ещё я тут знаю старшего спальника, хотя правильнее сказать — постельничий. Спальники у него в подручных. Знаю казначея, которого на Руси называют скотником. Но здесь — скарбником. Не путать со скорбником. И — кравчего. Их службы от прочих отделены из соображений госбезопасности. У них даже присяга особенная.

При вступлении в должность постельничий присягает хранить государеву постель от колдовства и волшебства. Про то, что вятших здесь обычно через выпивку травят — я уже говорил. С казной… — и так понятно.

Народ перед воротами, послушав «воплей из веника», зашевелился, затолкался, завыли в голос какие-то бабы, заматерились мужики, коняшки копытами переступили — кому-то чего-то отдавили… Всё, что могло скрипеть — скрипнуло, остальное — рявкнуло, мявкнуло и взвизгнуло. Княжеские воротники ответно звякнули — дружно «сомкнули ряды».

Мои тоже кинулись… поправлять, наставлять и всовывать… Умных советов напоследок…

Набежала и чуть не задушила. Тьфу, блин. Марьяшу — замуж — срочно. Пусть она кому другому… лицо слюнявит и шею скручивает.

Наконец, я ухватил Акима за рукав и мы, вместе с ещё 16 придурками, парами, как примерные детсадовцы, выстроились в колонну перед воротами. Половина придурков — бородатые и брюхатые — «ждут трамвая». Вторая половина — безбородые и тощие. Не «ждут трамвая». А так… без разницы — все в зимнем, тёплом. Младшие — справа. Как в Мавзолей вокруг Ленина.

«Невеста, возьмите мужа в правую руку» — это уже чисто личное, в ЗАГСе так фотограф командовал.

Бирюч — рыкнул, ворота открылись шире, и мы потопали двумя гуськами.

Охо-хо… И как-то оно всё будет…

А, фигня — протопали по двору, по высокому крыльцу, по тёмным сеням, по узким крутым переходам-лестничкам…

«Они входят в большую залу с колоннами, увешанную большими портретами. В зале человек двенадцать взрослых, и у каждого по мальчику».

Колонн — нет, портретов — один, небольшая иконка, «Спас». Зала — невелика, потолки — низкие. Темновато, душно, тихо, жарко. Взрослых, считая Акима — девятеро. Мальчиков… Я — не мальчик. Да и из остальных… Не знаю как реально, но некоторые выглядят уже…

Расселись парочками по лавкам. Шерочки с машерочками. Гардероба нет, буфет не работает, ждём третьего звонка «на сухую». Ждём-ждём…

А хорошо, что я успел за угол сбегать. И как это Московская боярская дума часами непрерывно прела в шубах и госзаботах? Интересно, как у них процесс отлива был организован? Как-то историки об этом… Вот про римский сенат — написано. Там ещё Цезаря зарезали. А в Москве? Или вообще не было, чтобы не повторять прецедент с Цезарем? И как же они…? Друг другу — в карман? А запах? Да и карманов тогда не было…

Аким с кем-то раскланивается, от кого-то отворачивается. Негромкий говорок шёпотом. Ждем. Жара. Такое чувство, что где-то под полом черти свои котлы раскочегарили. Но шубу и шапку снять нельзя — «не по чести». Чествуется. Терпим, потеем, преем. Ожидаем. Ожидаем окончания заутрени. Я её уже тихо ненавижу. Не из-за молитвы возносимой, а из-за жары невыносимой. Не я один: один из бородачей стукает посохом в пол, так что все вздрагивают, подзывает местного прислужника. Тот низко склоняется, извиняющее успокаивает:

— Большая часть уже отслужена. Сейчас отпоют «Днесь спасение», поочередно, «трижды сладкогласно», певцы — вне алтаря, иереи — внутри. Затем «Воскресни Господи», пресвитер евангелие на амвоне отчитает, потом, как по Уставу Великой церкви положено: сугубая ектения, просительная ектения, главопреклонение и отпуст.

Всё понятно? А какая разница? Пока здешняя элита не… не отъектенится — никакого «отпуста» не будет. Ждём. Терпим. Потеем.

Хорошо, что сообразил прежде за угол сбегать: парнишка напротив — достал своего родителя. Слов не слышно, но смысл картинки понятен:

— Дедушка! Пи-пи!

— Терпи! Убоище…

— Дедушка! Не могу больше! Сщас прямо здеся!

Боярин, беззвучно матерясь, вздёргивает доставшего его отрока за ухо, и волочит к дверям. Аким, проводив взглядом, оборачивается ко мне и одними губами сообщает радостную новость:

— Один — долой. Уссался. До следующего раза.

Все усаживаются поудобнее, удовлетворённо обмениваются шепотом междометиями. Тут мне на плечо наваливается сосед. Я инстинктивно отталкиваю. И он валится на пол. Глаза закатились, но пены на губах нет, не дёргается. Не припадок — обморок. В этом… газвагене с подогревом… Вполне ожидаемо. Его «поводырь» скатывается со скамейки рядом на колени, путается в шубе:

— Деточка! Миленький! Ох ты, святый боже, святый крепкий…

Подбегает пара слуг:

— А вот позволь-ка… а разреши-ка, боярин… мы его аккуратненько, осторожненько… головкой вперёд… на воздушок, водицы колодезной…

Боярин хватает слугу за рукав, рычит в ярости:

— Не трожь! Не смей!

Слуга, продолжая подобострастно улыбаться, смотрит ему в лицо, постепенно твердея глазами и голосом:

— Надоть. Осторожненько. Во двор. На воздушок.

Парня подхватывают под руки, волочат болтающейся головой вперёд в двери. Его наставник — дед? Отец? Дядя? — сдёргивает с головы высокую тяжёлую меховую шапку, отсвечивая багровой лысиной в венчике седых волос, вытирает шапкой лицо. И пот, и слёзы. Тяжело, грузно опершись рукой на лавку, поднимается и, кажется, всхлипнув, отправляется следом.

Аким чуть слышно комментирует:

— Другой — долой. Головёнку не держит.

И, сменив злорадство в голосе на искреннюю тревогу:

— Ваня, ты как? Ты смотри… чтобы… ну…

Тю. Они меня духотой да жарой удивить решили?! Пейзане, факеншит. Деревенщина с посельщиной. А вы знаете — как несёт жаром от печей, когда там стеарин варят? А запах распадающегося от перегрева глицерина — пробовали? А щёлок выпаривали, непрерывно помешивая часами?

И вообще — детский сад. Вот у перунистов, говорят, заставляют с головой в выгребную яму нырять. И по десять минут не выныривать. А йогов в землю в стеклянном гробу закапывают. На два месяца. Чтобы они там через печень дышали. А китайских чиновников на целые сутки сажали сочинения писать. Без еды, воды и туалета. Да ещё тему задавали… что-то там в носу. В императорском, естественно. И очень придирчиво проверяли каллиграфию.

«Дверь распахнулась. За ней стояла высокая черноволосая волшебница в изумрудно-зеленых одеждах. Лицо ее было очень строгим, и Гарри сразу подумал, что с такой лучше не спорить и вообще от нее лучше держаться подальше».

Не высокая, не волшебница, не черноволосая. Вообще — не баба. Цвет одежды — зелёный, но не изумрудный. «Гусиный помет» — желто-зелёный с коричневым отливом. А так — всё точно.

— Князь просит высоких бояр с добрыми отпрысками — к себе. Проследуем же.

«Добро пожаловать в Хогвартс»… А фиг там.

На кой чёрт нам в княжьем тереме такие выверты?! А топить? А убирать? Магии-то на «Святой Руси» нет — одно православие. Домовых поизвели, а сами… ни отоплением, ни уборкой — не занимаются.

Единственное совпадение: лестница на верхний этаж. Широкая, скрипучая, деревянная. Вот там — «да». Там и двери резные двустворчатые, и ручки на них блестящие, латунные. Я хотел одну на зуб проверить — Аким не дал. Так глаза выпучил… Назад пойду — откручу.

Довольно большой зал, шторы какие-то по стенам, типа: знамя боевое, кровью политое, славой овеянное, канделябры кованные… неправильно сделаны: мы с Прокуем пришли к выводу, что удобнее делать чашечки отдельно и потом их — на штырь и раскернить…

А так-то… низковато, темновато… Вдоль стен — скамейки длинные. Как в школьных спортзалах, только повыше. Хоть бы ковриками какими… Хотя зачем? — Все ж в шубах. Простатит, конечно, придёт ко всем. Но не отсюда.

По правой стороне — ряд дырок на улицу — душники в стене пробиты. Стены бревенчатые. По левой — четыре трёхструйных подсвечника в стену вделаны. Впереди — помост, на помосте — стуло, на стуле — князь. Сделано так, чтобы сидя смотреть на высокого стоящего человека чуть сверху. Плешковидец: люди-то князю кланяются, вот он постоянно их так… и созерцает. Старинный приём алиментщиков: фото чуть сверху. В загс — похож, в суд — нет. Ромочка Благочестник мечтает стать обманутой женой?

Возле князя, не вступая на помост, толпится с десяток старших бояр. Половина по-домашнему: в кафтанах и без головных уборов, другие — по-уличному: в шубах и шапках. Шапки высокие, меховые. Ну и кто тут будет играть роль «Волшебной шляпы»?

Головной убор, страдающий манией величия и склонностью к самоедству? Да ещё и грязнуля:

Ну не так чтобы уж очень в заплатках. Только на локтях. Но цвет — тот же, гусиного помёта.

— Мончук. Второй ясельничий. Муж не злой, но бестолковый и суетливый. Мы с ним вместе в детских были. Он вами и будет заниматься.

Чуть слышный шепот Акима наложился на одновременное шептание со всех сторон: предки вводили потомков в курс дела. Кто тут, извините за выражение, из ху.

— Аким, а этот… Мончук. Он из лапарей?

— ???

— Ну, «мончес» — по-лапландски — красивый. Мончегорск, например.

— Ваня… а ты чего? И туда хаживал?! К лопарям?!

Факеншит! «Пападун попадёвый»! Географию, блин… А что ответить? — Нет, не хаживал, только лётывал, катывал и поездунил?

Отвечать не пришлось: пошло представление команд-участников.

Не Хогвартс. Совсем — «не». Да и откуда у нас, в «Святой Руси» эти глупые брито-масонские заморочки? Чтобы наш князь да хоть перед кем вставал с трона?! Бывает — перед сюзереном, епископом. Но мы-то… Мы ж подданные — чего перед нами вставать? Улыбка? — Улыбка была. Такая… елейно-вымученная. И рук он не разводил — исполнил лёгкое помановение дланью. Типа: ну давайте уж, раз пришли…

Знакомый мужик-веник в кафтане брусничного цвета…

Для знатоков: в 21 веке «брусничный» — красный, по цвету ягоды, здесь — зелёный, по листикам.

«Веник» развернул свиток, огладил бороду и возопил:

— Боярин! Доброжай! Колупай! Из Пропойска! С сыном! Третьим! Добробудом!

В старости парня будут звать с отчеством: Добробуд Доброжаевич… или — Колупаевич? Мда…

«Колупай» означает мешковатый, медлительный. Похоже. Не знаю, какой из этого парня вырастет «строитель добра» («будивельник» — строитель, укр.), но пока просто испуганная красная мордочка с растерянно бегающими глазами.

Пропойские боярин с сыном подходят к князю, кланяются. Кланяются в пояс, но боярин шапки не снимает. А мальчишка — сдёргивает. Потом, под шипение отца, снова напяливает. Снова кланяется, уже невпопад. Шапка валится, он её подбирает, снова надевает, пытается поклониться, но, от толчка отца в спину, снова теряет шапку, снова надевает… Этикет, однако. По залу прокатываются лёгкой волной смешки. Аким наклоняется к моему уху:

— Доброжай — падла гадская. «Колупаем» я его прозвал. Было дело раз на походе… Ладно, после расскажу.

А мне мальчишку жалко — неловок малость. Но это ж от волнения, это ж не преступление! Но я — сын Акима, а этот Добробуд — сын прежде неизвестного мне Доброжая. Когда-то между отцами возникла неприязнь. Теперь нам её продолжать. Иначе меня тут не поймут. Я уже говорил о родовой вражде, об интригах, которые живут в аристократии поколениями.

Князь кивает, что-то говорит, делает улыбку… У него что, зубы болят? Отец с сыном отходят к стене и усаживаются. Во, статус — повысился, а центр тяжести — понизился: они уже сидят, а мы ещё стоим. Аким начинает нервничать. Хотя почему «начинает»?

— Аким, ты чего?

— Выкликают… Не по чести.

Международно-пиндосовской манеры устанавливать порядок следования по латинскому алфавиту — здесь нет. Эти либерастические выдумки из серии про равенство и дерьмократию. Пока же — первыми идут более «честные». Что может означать: родовитые, уважаемые, приближённые к престолу, титулованные, богатые, боголюбивые, прославленные… Тема — богатая, как повод для мордобоя — постоянно. Московское местничество, драки между стольниками — кому ближе к столу стоять…

— Аким, посылай всех на х…

— Всех?! И… самого?!!

— Всех. Поднял руку. Сказал. Опустил. Вот так.

Наша бурная жестикуляция привлекает внимание. Я старательно делаю публике извиняющуюся морду. Аким, не обращая внимания на окружающих, пытается повторить мой жест. Поднимает, шепчет себе под нос «а пошли они все на…». Махнуть — не может. Свободы не хватает. Внутренней. Повторяет. Никак.

— Не получается? Не беда. Тебе по жизни ещё многих… Мда… Ты как домой вернёшься — вели зеркало принести да потренируйся. Очень полезный навык. Пойдём, Аким, наша очередь.

И правда, бирюч орёт:

— Сотник! Аким! Рябина! Из Елно! С ублюдком! Иваном!

Подходим, кланяемся. Несколько не дотягиваем. Не дотягиваем поклон ни по глубине, ни по длительности. Аким — от вздрюченности, я… — а я что, не человек? Князь Роман Ростиславович, по прозвищу Благочестник, смотрит… милостиво. Вы кариес, геморрой и мигрень — с гастритом смешивать в одном флаконе не пробовали? А потом — залпом… Взгляд будет… княжеский.

— Рад видеть тебя, Аким, в добром здравии…

А уж мы-то как рады… всеми фибрами и рёбрами, телодвижениями и мордовыражениями, припаданиями и придыханиями…

— Сынка в службу привёл? Это хорошо. И куда ж охота тебе отпрыска определить? Не решил ещё? Аль к стрельцам по старой памяти?

Аким переваривает княжескую милость: предоставлена свобода выбора места несения службы. Воспоминания молодости… Но мне интереснее убраться так, чтобы не отсвечивать. В погреб какой-нибудь…

— Дозволь, твоя княжеская милость, к оружничему, к Гавриле.

Благочестник чуть морщится — лезу «поперёд батьки в пекло». Наверняка он помнит мои… выверты. И с цацками княжны-сестрицы, и с «частицей креста животворящего»… Видеть — видел, но обращать «их высокое, светло-княжеское» внимание на сопляка… И не надо — задвинут в оружейку, маячить на глазах не буду, лишнего не болтану. А нужен буду — он меня и из-под земли…

— Ну и ладно, быть посему.

Мы были предпоследними. Так что вскорости удостоились высокой чести услышать речь напутственную, светло-княжескую. Что хорошо: вставать не надо — гос. гимнов здесь пока не поют.

Князь коротенько, в двух словах, обрисовал особенности текущего политического момента:

— … и возблагодарим же господа нашего, коий попустил нам житиё спокойное, мирное, великими трудами отца моего, Великого Князя Киевского и всея Русскыя земля государя, Ростислава свет Мстиславовича, женившего ныне брата меньшего мово Рюрика на дочке хана половецкого Берука, от чего установился добрый мир и согласие промежду Русью нашей православной, богоспасаемой и дикарями степными дикими поганскими…

— …но не дремлют злыдни-вороги! Точат-грызут они основы, столпы и устои… А посему надлежит с особым тщанием, прилежанием и смирением исполнять, следовать и блюсть…

Тут Благочестник несколько оживился, помановение дланью стало происходить чаще, в его посадке на троне появился намёк если не на величие, то, хотя бы, на наличие — на наличие позвоночника. Быстренько проскочив по теме: «Постоим за Землю Русскую, за Веру Православную», он почему-то, не продолжил: «за Надежду, за Любовь…» и за других девочек, а погнал кусками из Иоанна Златоуста:

А в остальные дни, как я понимаю тёзку-златоуста, всё это — можно.

Приводимые князем примеры, как библейские, так и из личного опыта — были красочны и познавательны. Некоторые случаи «укрощения похотей»… и «обуздания языка»… А совместить? — Нужно будет попробовать.

«Твои бы слова да богу в уши» — исконно-посконное русское пожелание. Глубоко задушевное стремление Смоленского князя Романа — «жрать не дам никому!» — попало-таки в надлежащие ушные раковины. Не в боговы, конечно, но через три года, в 1166 году, Лука Хрисоверг, Патриарх Константинопольский, установит продолжительность Рождественского поста — в 40 дней. Взамен более древней семидневки.

Ещё в глубоко застойные времена я понял, что парторг-говорун — большое счастье. В 21 веке навык полезного высиживания на бессмысленных собраниях молодёжью уже утрачен. А вот при комуняках… Навязанная необходимость неподвижности с умным видом — просто заставляла повторять таблицу интегралов или неправильных глаголов. Главное — чтобы докладчик был дураком. Тогда — не отвлекает. А то скажет вдруг что-нибудь интересное…

Наконец, Благочестник, само-умилился своей проповеди, умилостивился и, с искренним чувством, от всей души, пожелал нам всем доброй службы. На ниве служения себе, любимому.

Жаль мужичка — попик из него неплохой бы вышел. Душевный. Прихожане бы его любили и щедро жертвовали. А вот корзно княжеское… Не на своём месте мужик оказался. А куда деваться? — Должность предопределена от рождения. Бедненький…

«Веник», почти беззвучно, после прежнего рёва, изобразил рокот судового двигателя на холостом ходу, Мончук резвенько прометнулся туда-сюда по зале. Просто от полноты чувств. Помаячил своим… «гусиным помётом» в дверях, и семеро оболдуев Рождественского набора 1163 года от РХ оторвались от отцов, дедов и… и прочих предков и родственников и устремились в государственную службу.

На государственной службе нас сразу поглотила тьма. С первых же шагов. Тьма неосвещённых сеней княжеского терема. Как у негра в… Нет, преувеличиваю — где-то впереди, в отсветах каких-то щелей, неясно мелькал «гусиный помёт» второго ясельничего.

Факеншит! Да как же они по этим лесенкам в темноте… Ступеньки, мать… высокие… перил нет… сщас как я с отсюда… Не успел — впереди кто-то уже… «Первый — пошёл». И — без парашюта. Судя по выражениям — недалеко. А вот и второй «непарашютист». Прямо мне на спину. Ты… девица вольного поведения…!

— Малой, может ты со спины моей слезешь?

— Эг… Я… Зацепился. А тама… Да.

Высыпаемся во двор. После темноты княжьего терема сероватый зимний день — ослепляет. Все мокрые, потные. На морозе остынем.

Не-а. Мончук — не просто суетливый, он ещё и резвый. Второй ясельничий, дрожа на морозе в одном своём «помётном» кафтане, устремляется рысцой. Мы, подхватив полы длинных шуб, за ним.

Добежали до… хоромы какие-то двухэтажные, барачного типа. Мончук машет ручкой: подождите здесь, сам взбегает на крыльцо и исчезает внутри. На гульбище — крытом помосте вокруг второго этажа, стоят двое парней, чуть постарше нас. Один демонстративно громко, чтобы было слышно, спрашивает другого:

— Что за бараны?

— Прыщи новые повылезли.

Оба радостно ржут. Вспоминаю разговоры между Акимом и Яковом. «Янычары», выросшие в дружине, называют таких как мы — «прыщами». Это от — «отпрыски». Типа: достойный отпрыск от славного древа благородного рода…

А мы их должны называть «репники». Не путать с «гопники»!

Прозвание не от репейника или репы, а от «репица» — хвостового отростка позвоночника у лошадей, например, покрытого шерстью. Типа: всегда в дерьме. Они должны обижаться.

Проверить? — Не буду. Моё дело — затихнуть и осмотреться. Не дают. Один из нашей семёрки, внимательно оглядев меня, спрашивает с наглой улыбкой:

— Чего, нищего на паперти раздел?

Кажется, я перестарался со своим упорством в простоте и удобстве одежды. На мне овчинный тулуп, заячья шапка, валяные сапоги. Остальные — в шубах. И крытых, и мехом наружу. Есть пара бобровых шапок, есть лисьи, сапоги изукрашенные, кушаки цветные. Дресс-код… Детка, мы не на танцульках. А пошли бы вы все…

Очередной недозревший «павиан» лезет в «предводители дворянства». Морду ему бить? Я же так не хотел отсвечивать… Вежливо почти соглашаюсь:

— Не, не раздел — поменялся.

— Оно и видно: боярский сын, а одет по-смердячему.

Окружение дружно подхихикивает. Мне — плевать. Но «лицо терять»… вредно.

— Люди говорят: встречают по одёжке. Слышал?

— Ну.

— Чего «ну»? Повстречались? Теперь давай расставаться. Бай-бай, бэби.

Какой у меня вежливый посыл получился! Американизмы роли не играют — смысл понятен по интонации.

Я отворачиваюсь от собеседника и краем глаза вижу, как уверенная улыбка на его лице сменяется растерянностью. И переходит в озлобление.

Тоска-а-а-а! Как мне это всё… остонадоело! Эти однообразные подростковые игры в «царя горы»… Самоутверждение микро-самцов, «петушиные бои»…

Я — единственный в этом мире, кто делает перл-аш, кто построил паровой молот, кто воспроизвёл блочный лук… У меня — степные ханы, немецкий масон, русская богиня смерти — в подсобниках… А какой-то прыщеватый гонористый абориген… со своим идиотским «вятшизмом»… «гармонист недоигранный»…

Так всё-таки — в морду?

Сверху, с гульбища доносится громкий рёгот парней. Дружинные отроки… К ним ещё парочка подошла, и они теперь в четыре рыла «рвут животики» над какими-то своими шутками по нашему поводу, над проявлением своего провинциально-подросткового, извините за туманность аллегории — юмора… И вот с этими… хомнутыми сапиенсами мне предстоит провести всю свою вторую жизнь?! Да ещё и рвать себя за-ради прогресса?! Для них? Чтобы вот таких — побольше выживало?!

Человечество, как же ты мне не нравишься… Хаям прав:

С крыльца скатывается Мончук:

— Давай-давай, скоренько!

Мы снова бежим трусцой за дедком в «помётном» кафтане. Я в эту часть Княжьего Городища ещё не попадал. А народу-то на княжьем дворе живёт… тысяч несколько. Понятно, почему многие княжеские резиденции, тот же Смоленск или Ростов, начиная свою историю как одиночные укреплённые усадьбы, довольно быстро разворачиваются в настоящие города.

У Смоленского князя дружина сотен в пять-шесть гридней. К ним — отроки, конюхи, мастера, кухарки, прачки… Понятно, что здесь не вся дружина: часть, наверняка, на рубежах, в других городах… Но, кроме «силовиков», здесь живёт ещё куча гражданских: писари, ярыжки, мятельники, вестовые, слуги — теремные и дворовые… и к ним снова — мастера, отроки, кухарки, прачки…

Место нашей постоянной дислокации… Факеншит! Да у нас в таких бараках… Спокойно, Ванюша. Твоё мнение по поводу как там «у вас» — здесь никому не интересно. Здесь на всё «воля господня». С примесью «воли государевой».

Довольно длинный, метров 20, низенький барак. Крыша… из того, что видно под снеговой шапкой — щепой крыта. В середине стены — дверь с крыльцом в одну ступеньку. Дверь на петлях. Петли ременные, разные, обтрёпанные.

Чем всякой хренью типа поста заниматься — лучше бы он у себя в хозяйстве порядок навёл. «Он» — Благочестник. Никто не слыхал? — И слава богу. Топаем как все, не отсвечиваем.

Факеншит! Да как же можно не выделяться, когда…

Здоровый я вырос. Длинный. Или правильнее — продолговатый? Моей продолговатости — только ещё один в команде, остальные — мелкие. А проёмы дверные тут… как и вообще на Руси принято: входя — поклонись. Недопоклонился.

— Гы-гы-гы… Слышь, длинный, мозгов-то последних не расплескал?

— Есть маленько. Однако ж поболе твоих осталось.

Ну чего этот придурок ко мне привязался? Я ж никого не трогаю! Хотя понятно: нарождающийся бабуинизм не допускает свободы личности в стае, требует обязательного выделения «омеги», «мальчика для биться». «Единение в оплёвывании» — укрепляет коллектив. «Ублюдок» в кругу «высокородных и сиятельных»… — вполне подходяще.

Одна проблема: я на эту роль не подряжался. Зря он так рискует — меня ж ещё и от собственной скуки корёжит:

Спокойно, Ванюша. Не отсвечивать.

Помещение… как всегда — темно и низко. Ещё и холодно — не топлено. Мончук машет рукой в парня, скукожившегося у холодной печки:

— Се — Красимил. Он у вас будет пестуном. Всё расскажет, покажет, приглядит и посоветует. Слушаться его как отца родного! Всё — я побёг, делов… невпроворот.

«Красимил» это от — «милый красавец»? Тогда понимаю местных дам, которым, по «Церковному Уставу», дают до семи лет за связь с иностранцами. Да и то, говорят, не помогает.

Хотя… Критерии тут… Парень на пару лет старше, здоровый. Точнее — больной. Но — длинный. И — толстый. Как-то… одутловато. Белый, мучнистый цвет лица. Сердечник? Или язва желудка? Не туберкулёзник — худобы нет. Белый, толстый, высокий… по здешним понятиям — точно красавец.

— Ты и ты…

— А можно и я, дяденька?

Ну на хрена я постоянно древние анекдоты про пионеров вспоминаю?! Ведь всё равно — правильного ответа не будет.

Что пестун наш бородатого анекдота не знает — не показатель. Хуже другое: шестое чувство — чувство юмора отсутствует. — Ну и что? Бывают же инвалиды: слепые, глухие, не нюхающие… А вот что клинит в диалоге…

«Полез за словом в карман» — русское народное. Но — более позднее: здесь карманов на одежде пока нет. Вот он туда и полез.

— А… ну… ты?… эта… да… тама эта… дров принесите.

— А взять где?

Глуповат — опять клинит. Он что: предполагал, что мы знаем, где тут наша поленница?

Те, из моих современников, кто застал ещё дровяное отопление в коммунальных домах, представляет себе насколько это занятие — сходить за дровами — увлекательно. Особенно, когда тащишь дровишки из чужой поленницы.

Княжье Подворье — целый микрорайон коммуналок. Схлопотать по сопаткам? За пару полешек?

Красимил объясняет. Лучше бы он этого не делал. Проблемы с ориентацией: говорит — «направо», показывает — «налево». Проблемы с речью:

— тама… эта… ну тама!.. она самая…

Ладно, примету назвал: у торца «нашей» поленницы две жерди в землю вбиты, верёвкой накрест связаны.

Топаем вдвоём за дровами. Напарник… ну естественно — Добробуд! Это судьба… Парень насторожено косится. Пытается сделать злобно-пренебрежительное выражение лица на морде.

Сейчас будет «честь предков» отстаивать. Выступать по теме: «а вот мой папенька — хороший!». Вот чтобы я возражал! Но он же продолжит: «а твой — дерьмо». И тут мне придётся физкультурно вбивать в него «дружбу народов». Вбивать — «в бубен». Или правильнее — «в торец»?

Собственно говоря, именно здесь и проходит граница между патриотизмом и национализмом.

«Я люблю тебя, Россия» — патриот. Закономерно, справедливо, обоснованно…

Увы, «от любви до ненависти — один шаг» — международная любовная мудрость.

Куча народу, не промыв глаз и ушей, этот шажок делают и спросонок орут: «А вы все — падонки!».

Избыточно обобщающее утверждение. Пошла пропаганда розни. Этнической, конфессиональной… Здесь — родовой. «Слава Колупаям!» — допустимо, «Геть клята Рябина с ридной Колупаевщины!» — наказуемо.

Может, ему профилактически морду набить? Пока он ещё акустику загрязнять не начал? Сразу поленцем по темечку для скорости? А то — холодно. Эти подростково-собачьи прелюдии… В форме облаивания, обрыкивания и обвизгивания…

Я так и не нашёл пары связанных жердей чтобы торчали у торца поленницы. Просто выбрал приглянувшуюся, забрался на штабель дров и уже подкидывал на руке подходящее «воспитательное» поленце, когда из-за угла штабеля вывернулся седобородый хрыч. В продранном тулупе, свороченным на ухо малахае и с железной клюкой.

Ага, сторож прибежал. Как это мне знакомо, как оно мне всё надоело, за восемь веков — ничего не изменилось… Не изменится. От дня нынешнего до века грядущего. Но попытаться нужно, прямо сейчас:

Сторож орёт, заводя себя всё более громким визгом, всё более сильными выражениями. Машет клюкой на Добробуда. Тот, с охапкой поленьев у груди, испугано отступает, запинается, грохается на задницу в снег. Сторож вскидывает клюку. Бить, наверное, не будет. Если будет — не сильно. Так только, «для науки».

Ну что за страна?! Ну что за народ?! Безудержное служебное рвение. «Бдеть, переть, не пущать». А посмотреть? А подумать? Ведь по этому Колупаевичу видно — парнишка не из простых, на дровяного воришку… — не типичен. Просто спросить — нельзя? Теперь вот прыгать придётся.

Спрыгиваю у сторожа за спиной. Тот разворачивается как есть: клюка — поднята, глаза — вылуплены, борода — заплёвана, речи — матерные. Укладываю поленце на ладонь левой, левую — к его лицу. Толчком правой пропихиваю поленце по ладони левой — к его носу.

— А-ах!

И — сел. На Добробуда. Тот… визжит, пищит и поленьями гремит. Не прекращая звучания, переходит к движению: выворачивается, выскабливается из-под сторожа, подымается. Медленный парнишка. Но цепкий — дровишки так и не отпустил.

— Дядя, мы — новые княжие прыщи. Все обиды — ко второму ясельничему Мончуку. А ты кто?

— Я? Я… эта… Я княжий слуга! Я самого светлого князя…!

— Цыц. Вот он (тыкаю пальцем в Добробуда) — боярский сын. Сын столбового боярина из славного града Пропойска. Ты ему только что слов разных наговорил. Про его матушку, про батюшку и про прочую высоко-боярскую родню. Знаешь сколько, по нынешним временам, стоит так поругаться? По «Уставу Церковному»? А нынче ещё и пост. Иван Златоуст сказал, а князь Роман подтвердил: «Истинный пост есть удаление от зла, обуздание языка, отложение гнева…». А ты на боярича со злом, да с необузданным языком… Прикидываешь, какого размера на твоей спине «отложение гнева» произойдёт?

— Не… Дык… чего ж… я ж… И чего?

Вменяем и конструктивен — можно не бить.

— Вставай, отнесём дрова — печь в гриднице протопить надо.

Набираем дров, топаем в казарму. По ходу выясняется, что дядя — не только дровяной сторож, но и истопник. Смысл… Вполне наш, исконно-посконный: «Кто что охраняет, тот то и имеет». Кончатся дрова, топить нечем станет — истопнику бяку сделают. Вот он и сторожит… «исходное сырьё для актуализации своих трудовых навыков». Топит он печи в шести помещениях, а клюка у него — не клюка, а здоровенная кочерга. Бить всяких татей и охальников — удобно, а вот таскать с места на место…

— Дядя, а ты бы выпросил себе по кочерге на каждую печку. Не таскался бы с ней туда-сюда. Удобнее же.

— Э… Это ж скока будет? Ещё пять… этих… Не… не дадут.

Специфическая форма «проклятия размерности». Как будет четыре «этих» — понятно: четыре кочерги. А вот пять… Кочергов? Кочерг? Кочергей? Этот вопрос бурно обсуждался даже и в 20 веке, в эпоху Советской России, в тогдашних госучреждениях. Грамматическое решение проблемы правильного поименования пяти «этих» — человечество так и не нашло, актуальность отпала вместе с печным отоплением.

Красимил истопнику обрадовался — аж розовым малость подёрнулся. Оставил дядю печку топить, а сам повёл нас на кормёжку.

Мда… Я и раньше Домну добрыми словами вспоминал. А теперь — ещё и с необъятной тоской. Можно добавить: неизбывной, невыразимой, невыносимой… Но хорошо объяснимой: жрать хочу! Человеческую еду в человеческих условиях!

Как-то за эти годы в Пердуновке, без особых рывков, реализацией кое-каких мелких изменений, исправлений, улучшений, мытьём полов и столов… получилась нормальная столовка. А здесь…

Ну, типа — «да». Очень кушать хочется. Позавтракать толком мне сегодня не дали.

Золотая тарелка мне не нужна: будет отвлекать. Неотрывной мыслью — «а в какой момент её уже спереть можно?». Опять же — гнётся, царапается… А вот что в тарелке…

«Гарри посмотрел на стол и замер от изумления. Стоявшие на столе тарелки были доверху наполнены едой. Гарри никогда не видел на одном столе так много своих любимых блюд: ростбиф, жареный цыпленок, свиные и бараньи отбивные, сосиски, бекон и стейки, вареная картошка, жареная картошка, чипсы, йоркширский пудинг, горох, морковь, мясные подливки, кетчуп и непонятно как и зачем здесь оказавшиеся мятные леденцы».

Бедняга, ему бы не в Англии, а в Вайоминге жить: в меню нет ни морепродуктов, ни зелени. Отсутствие рыбы и овощей чревато, для растущего организма, серьёзными пожизненными проблемами.

Впрочем, Гарри Поттер — волшебник. Будет по утрам помахивать своей волшебной палочкой, наколдовывая себе кучку поливитаминных, мульти-микроэлементных и гормонально-корректирующих пилюль. И что-нибудь успокаивающее: в условиях нарастающего торжества справедливости над всесилием правосудием, когда количество психотерапевтов среди евро-американцев превысило количество адвокатов — успокаивающее обязательно.

Перечень жратвы от Поттера мне понравился. А теперь вспомним устав Филиппова поста: «В понедельник можно горячую пищу без масла». «Пища», что лежит перед нами в миске — пшёнка. Без тушёнки. И без масла. Совсем «без». Чуть тёплая.

Не Хогвартс. И даже — не Пердуновка.

Интересно: а бутерброды с беконом или йоркширский пудинг — это сухоядение? Буду ждать среды…

Понял! Я понял принципиальную разницу между нашим исконно-посконным и таким же, но — ихним! У нас — сперва говорят, потом кормят.

«Сытое брюхо — к ученью глухо» — наше это, русское народное мудрое!

Есть, конечно, и либералистическое: «Не любо — не слушай, а врать — не мешай». Но там же очевидное продолжение: не слушай. И — не кушай.

А брито-массоны всё делают не по-людски:

— Хм-м-м! — громко прокашлялся Дамблдор. — Теперь, когда все мы сыты, я хотел бы сказать еще несколько слов».

Десерт?! В пост?! Когда надлежит произвести «прекращение клеветы, лжи и клятвопреступления»? А тут сладкое… Вы же слышали, что «запретный плод — сладок»! Разврат, непотребство и богохульство! В эпоху, когда надлежит бдеть, терпеть, говеть и… и обалдевать, наконец!

Нет, наша традиция — правильнее. Голодный… он же слушает, он же внимает, он же надеется — а вдруг скажут:

— Кушать подано! Идите жрать, пожалуйста!

А сытый? Ему же всё фиолетово. У него же… леность и умиротворение. На фоне хорошо наблюдаемого снижения интеллектуального уровня от кислородного голодания мозга — кровь к желудку отливает. Который вовсю переваривает. С лёгким, даже, сарказмом:

Да если бы я тут так про Ромочку Благочестника спросил…

Я старательно «не отсвечивал». Никакой дедовщины! Да и зачем? — Масла-то шайбочками нет — отбирать нечего. И вообще: смешно мне — я вполне взрослый мужчина «со средиземноморским загаром»… Был когда-то. Но ведь живу уже вторую жизнь, прогрессирую помаленьку, вотчину почти построил. И связываться с 15-16-летними детьми… Выпендриваться, права качать… Вот я тут из всех прыщей самый прыщеватый…

Хлебаю себе эту… пшёнку. Спокойно, в очередь, из общей миски… Хлебушек у подбородка держу, чтобы не закапаться. Тут та самая «наглая морда» лезет без очереди. Да и фиг бы с ним — пшёнка эта… и не солена, и не промыта. «Не очень-то и хотелось» — бывает не только про женщин.

Но толкнул он меня. О-хо-хо… Ведь не хотел же! Ведь столько времени сдерживался… Не судьба.

Облизнул ложку и чудака — по лбу. Или правильнее — «в лоб»? А, без разницы. Главное — с оттяжечкой, звучно, от души.

— Ах! Ты чё?! Ты на кого?! Да я тя…

— Цыц, шмакодявка. Прикрой хайло. Пасть порву, моргалы выковырну, во фритюре отпонирую и фрикадельками по двору раскидаю.

Наглядно демонстрирую высокий уровень языковой культуры, достигнутой прогрессивным человечеством к началу третьего тысячелетия.

Забавно: что словом убить можно — все знают. Но попаданцы, почему-то, при конфликтах с враждебно настроенными аборигенами, тяготеют к заимствованию из своей эпохи огнестрельного, автоматического и крупнокалиберного. А вот с семантикой… Видимо, в попадизме навыки разговорного жанра недостаточно развиты.

А вот это нехорошо: пестун наш мне выговаривать начал. Сам инцидент он проспал. Но принял сторону моего противника. Похоже, они с этой «нагло-мордой»… стакнулись. Пока я за дровами ходил. Я правильное слово использую? Не — «стаканулись», а — «стакнулись»? Теперь стачка будет? — Нет, наоборот — работа. Мне.

— А дабы вежество застольное крепче запомнил, то идти тебе, боярский сын Иван Рябина, дровы колоть. Покудова мы отдыхать после обеда будем.

— А можно и я?

О! Пионерский анекдот с моей подачи пошёл в средневековые массы! Добробуд — крепкий парнишка оказывается. Не в работе дело — невелик труд. Дело в смелости: меня тут начальство «нагибают-с», а он — со мной. Бунтарь растёт, революционер. Хотя и мешковатый.

— Ты… эта…

— Можно, Добробуд. Мне помощник нужен. Красимил, где топор взять?

Чем хорош тупой начальник — у него фокус внимания легко перещёлкивать. Пошли втроём топор искать. Бардак. Хотя чего ещё ждать таким… прикомандированным, как «прыщи свежие»? Тут топора — нет, там — не дают, в третьем месте — такой тупой… И топор — тоже.

Короче — спёр. Вместе с точильным бруском. А когда хозяин начал возмущаться — подсунул ему пестуна для дискутирования и сбежал.

Люблю я это дело — дрова колоть. Именно — пиленные дровеняки. Тутошние смерды брёвна не пилят, а обгрызают по концам, щепят по нужде. Поленниц — нет, такой… полу-рассыпанный по двору штабель обгрызенных брёвен. А здесь — сделано правильно.

Ещё правильно, что у меня Добробуд вокруг мечется: полешки разлетевшиеся собирает, в поленницу складывает. Как мечется? — Вы бегом в мешках никогда не занимались? — Так вот: мешок может быть не только на ногах, но и в мозгах.

Мне кайф грести — это не мешает. Хорошее дело: чурку на колоду поставил, топором так это… хек! Уноси готовеньких. А не прошиб с первого раза — подкинул дуру насадившуюся и обратной стороной — обухом, да с замахом через плечо, да с приседом, да с выдохом, об колоду… И опять же — уноси.

Я наяривал топором, согрелся, разделся до пояса, вошёл в режим, муркал что-то себе под нос… Тут Добробуд пропал. В смысле: перестал мелькать по краю поля зрения. Он и так-то… не шустрый, а тут и вовсе затих. Пришлось оглядеться.

Добробуд, открыв, по обычаю аборигенов, для улучшения зрения рот, смотрел мне за спину. Там, в начале прохода между двумя высокими поленницами, где я, собственно, и наяриваю, толпилась кучка бабья. Штук пять-шесть. Они разглядывали нас и невнятно щебетали. Замотанные в разнообразные платки и шубейки, из которых торчали только носы и глаза.

Один нос вызывал смутные воспоминания. О картошке-синеглазке. Как давно я не кушал картошки… А тут… после двух ложек пустой пшёнки за весь день… Шляются всякие, с продовольственными носами, от дела отвлекают…

Я уже взялся снова за топор, когда вспомнил — где я видел такой картофельный нос. Такая «картошка» торчала посреди лица женщины, которая когда-то выводила меня на рассвете через заднюю калитку с Княжьего Подворья. А это значит… Вот рядом… Вроде похожа…

— По здорову ли поживаешь светлая княжна Елена свет Ростиславовна?

Ошибся. Ответила соседка:

— И тебе не хворать, боярич Иван… э… боярский сын. Поживаю по божьему соизволению, грех жаловаться. А вот ты чего на княжьем дворе делаешь? Да ещё в таком… виде.

Опа! А как выросла! Прежде она «картошке» и до подбородка не доставала. А теперь вровень. Вот чего я ошибся — все растут, не только я.

Расцвела, поди, похорошела… — А фиг её знает — в такой одежде не разглядеть. Ответ её… Тут несколько оттенков: имя моё помнит. Уже хорошо: в моё время далеко не все дамы могут вспомнить имя своего первого. А то и просто не знают. «Секс — не повод для знакомства» — распространённая молодёжная мудрость.

Имени-прозвища Акима — не помнит или не говорит. Типа: не велика кочка, чтобы по отчеству звать. О себе — формально. Типа: не твоё дело. «Чего делаешь?» — выражение скорее неудовольства. Но — без мата. Пока. Насчёт вида… Тут, скорее, смущение. Ещё не определившееся в сторону негатива или позитива.

Идиотизмом занимаюсь — понять девушку невозможно. В принципе невозможно — они и сами себя не всегда понимают. Но если она разозлится… Поэтому просто попробуем переключить её внимание на другого:

— Я тут, княжна Елена, в новых прыщах княжеских. Нынче утром брат твой, светлый князь Роман соизволил принять детей боярских в службу. Вот и сотоварищ мой — Добробуд Доброжаевич Колупай. Из самого Пропойска. Добрый сын добрых родителей. Полнёхонький кладезь всевозможных достоинств и добродетелей. А уж трудолюбие и добронравие его — ты и сама видеть изволишь. Дабы не сидеть в хоромах тёмных да холодных вызвались мы удаль свою молодецкую потешить — дровишек поколоть. А то… и скучно, и зябко.

Добробуд изумлённо переводит глаза. С меня на дам и обратно. Это мы поленьями — «удаль тешим»?! Это я, ублюдок из хрен знает какого Угрянского захолустья — его, Добробуда, достославного Пропойского боярского сына, светлой княжне представляю?! Самой великой княжне?! «Девице всея Святая Руси»?!

Потом, со слышимым щелчком, закрывается его нижняя челюсть, он вспоминает об этикете и приступает к исполнению своего фирменного номера: глубокий поклон с жонглированием.

Не шучу — такие номера только в цирке видел. У него на руках несколько поленьев, выпустить их он не может — я же сказал — цепкий он. Кланяется, роняет поленце, подхватывает, резко дёргает головой, теряет шапку, подхватывает, надевает, теряет поленце… Темп растёт, количество предметов, одновременно находящихся в воздухе — увеличивается. Впору уже пускать барабанную дробь.

Вот был бы он характерным клоуном-жонглёром — ему бы цены не было. Мировая слава, известность, гонорары, поклонницы… А здесь… Вырастет — станет очередным боярином в Пропойске.

Бабы начинают хихикать, Добробуд теряется совершенно: продолжая ловить выпадающие из рук в разные стороны поленья, пытается закинуть шапку, упавшую на снег, ногой на голову.

Вгоняю топор в колоду, забираю у него поленья, закидываю в штабель. Хватит народ смешить — не на манеже. Дамы смотрят разочаровано: представлению помешал.

А княжна, похоже, сердится. Однажды она обещала мне кучу неприятностей, если снова на глаза ей попаду. Следует объясниться:

— Ты уж, пресветлая княжна, прости нас, невеж, но мы тут по воле светлого князя. Для службы. Так что позволь, дабы княжьей немилости на нас не было, занятие наше продолжить.

Вскидываю очередную чурку на колоду, затягиваю хвосты своей косынки на лысине, вскидываю топор… Хек! Хорошо пошло. Аж в разлёт.

— Ты бы, княжна Елена, отошла бы… куда подальше. А то, не дай господи, полешко отскочит да и зашибёт ненароком.

На грани оскорбления — «куда подальше». Но крыть нечем: техника безопасности. Она раздражена: я впрямую нарушил её давний приказ. Но снова крыть нечем: исполнение гос. обязанностей. Фыркает, собираясь уходить, я ставлю новую чурку… Э… хек! Поднимаю глаза — она смотрит. И мы смотрим прямо в глаза друг другу. Она начинает краснеть, дёргается, фыркает, разворачивается и скорым шагом, почти бегом удаляется.

А я… тоже хмыкаю. Неуверенно.

Я не знаю, что она подумала. Могу только предположить. О-хо-хо… Этот остановившийся взгляд, чуть приоткрытый рот… Я — не красавец. Совсем нет. Я не культурист, или гимнаст, или пловец. Но… я чуть старше своих сверстников, и тело у меня… уже не подростковое. Не то, чтобы сильно фигуристое, накачанное. Нет-нет! Культуризничать, красоту наводить — у меня ни времени, ни стремления. Но чего-то я делал, бегал, прыгал, на коне скакал… Вот тут — ударение не перепутайте!

Постепенно вырисовался у меня такой… довольно приличный «костюм» для моей семиграммовой души. Лишнего не висит, а что надо — имеется. Не торчит, не выпирает, но в динамике, при работе топором… А здешние аристократки, в отличие от крестьянок, картинками обнажённых мужских торсов — не закормлены, общими банями — не замучены. У нас тут отнюдь не Древняя Греция с её Олимпийским движением. И опять же — три года назад… хотя я тогда был меньшее и тощее… Но ведь «испортил» же! И ей даже понравилось…

Да ну, фигня! Ванька, перестань себе льстить! Она просто задумалась — как бы тебя травануть по-тихому, чтобы ты и перед смертью лишнего мявкнуть не смог. По теме ваших прежних приключений.

Прошлый раз наша беседа закончилась весьма конструктивно. «Самая великая княжна» соблаговолила меня охарактеризовать, посоветовать и наобещать:

— Хрен тебе, болван стоеросовый. Сгинь немедля. Другой раз увижу — изничтожу.

А ещё грозилась поговорить с кем надобно, чтобы мне отравы сыпанули.

Вот же блин же! Такая и подослать может…

Вот и увиделись в «другой раз». Я пока живой. Надолго ли? И как тут не «отсвечивать», когда она туда-сюда по закоулкам шныряет? А ведь в Княжьем Городище есть ещё несколько человек, которые меня в лицо знают. И они при встрече — не обрадуются. Надо скорее к Гавриле, в какой-нибудь склад-подвал и — затихариться.

По возвращению в казарму с удовлетворением ощутил тепло от вытопленной печки. И — возмущение от всего остального.

Я уже много говорил о своём решении ставить белые печки. Но что «печь по чёрному» — настолько… дерьмо — надо самому лично периодически пробовать. Чтобы сохранить в душе чувство бешенства. И… и полного неприятия.

Печь вытопили. На уровне пояса по помещению медленно плавает дым слоями. Здесь говорят — «ходит». Вот он ходит-ходит и выходит. В открытые душники и дверь. Кстати, на почти всех строениях на «Святой Руси» над оконными и дверными проёмами характерные «чёрные веера» — копоть. Похоже, будто все дома на Руси — пожарища.

Дым — гуляет, сажа — выпадает. Хлопья сажи и пепла, неторопливо кружась, как чёрные снежинки, опускаются вниз. На всё, что есть.

Вдоль стен на уровне бедра прибиты неширокие помосты из тесин. Говорят — «полати». Мы на них спать будем. Под каждой полатью… а как правильно в единственном числе? — мешок с сеном — тюфяк. Каких-то тумбочек, столиков, шкафчиков… Даже каких-то вешалок, гвоздиков в стенах… Хотя понятно — при таком саже-паде…

А я удивлялся известной фразе Бибикова, сказанной им Екатерине Второй:

Откуда такая русская народная мудрость? Откуда у русских женщин манера кидать одежду на пол, под лавку? — А больше некуда!

Четыре чудака с пучками прутьев — когда-то это были веники — шеренгой топают по помещению и машут: выгоняют дым. Потом, разбившись по парам, машут вдоль обеих стен и по полатям — смахивают сажу. Надо бы отмыть. Но таскаться с ледяной водой…

Да и вообще — что за снобизм и извращение: каждый день полностью отмывать стены своего жилья?! Это ж не баньку раз в неделю…

Ну и ладно, по русской народной: «Хоть и в саже, а никого не гаже». Из присутствующих. Когда все в дерьме — это становится «нормой жизни» и успокаивает.

Затыкают душники и закрывают двери. Но первое тепло уже выгнали вместе с дымом. Хорошо, печка раскалена — аж тронуть страшно. Теперь воздух нагреется от этого «кирпича с дырками».

Становимся дружно на колени в красном углу перед закопчённой иконкой кого-то там. Красимил невнятно, запинаясь на каждом слове, отчитывает «Отче наш». Вытаскиваем тюфяки из-под лавок. Мда… мыши в этом сене хорошо порезвились. Сапоги — под лавку, кафтан — под голову, тулупом накрылся… спим.

Ага. Фиг там. Не спится. Для меня слишком рано.

Аборигены на Руси живут по солнцу. В конце декабря продолжительность сна у пейзан доходит до 12–13 часов. Я так не могу.

Интересно наблюдать, как ребятишки пытались сохранить в чистоте свои дорогие шубы, шапки и прочий… дресс-код. Нормально здесь убирают одежду в сундуки-лари. Но в нашей казарме их нет. После 2–3 дней такой жизни любая одежда станет… Не просто из ж…, а из немытой ж…

Может, это такое специальное упражнение? Для новобранцев из обеспеченных? Типа:

Ребятишки — из «вятших», вот их и «тужат». Типа: «для понимания правды жизни». Хотя общее впечатление — «бардак торжествующий». — И что? «Бардак» не может быть «правдой»?

Почти все на «Святой Руси» живут вот так. Или — хуже. Всегда, все свои жизни. Не знаю, как моим «со-полатникам», а мне такое напоминание полезно. Оторвался я в своей Пердуновке от народа, привык, понимаешь, барствовать: голый, мытый, зубы почищены, ногти обстрижены, на палкодроме, на чистых простынях, с ласковой девушкой… Тихо, чисто, тепло… А ты попробуй, как весь народ русский, в толпе да грязюке размножаться! Зачинаться, рождаться, расти, жить и умирать. В этом во всём.

«Осенью 1941 года на одном из заводов запускалось производство противотанковых ружей Симонова. Производство ПТР развертывалось в специально построенных для этого деревянных корпусах… Сами цеха представляли собой большие бараки, вдоль центральной оси которых располагались по три больших железных бочки, приспособленные под печки. От них к крыше тянулись жестяные трубы. И все это нещадно дымило, так как топить приходилось древесными отходами, как правило, сырыми и не очень горючими. Рабочие места у станков освещались самодельными коптилками, которые, конечно, свежего воздуха в помещениях не добавляли. И в таких условиях люди не только выполняли, но и перевыполняли нормы изо дня в день, из месяца в месяц».

Героизм тружеников тыла времён Великой Отечественной. Но по сравнению с обычной жизнью на «Святой Руси»… Здесь, в 12 веке, нет железных бочек, приспособленных под печки, нет жестяных труб. И это не война, это не «до Победы» — «потерпи немного — отдохнёшь и ты». Здесь это навсегда, на всю жизнь.

Сам, шкуркой своей кусочек этого пощупай! А не из окошечка обустроенного терема глядючи, философствовать и академировать: во я какой крутой! Об глобальном, обо всём народе нашем, многострадальном и православном… альтруирую и благотворею!

Об себе подумай, дурень! Шаг в сторону — и ты в дерьме. Потому что вокруг — «все так живут»! «Никого не гаже»! Так что ж мне — моё подворье как «место отбывания»?! Пожизненно?! С правом переписки, но без надежды на «на свободу — с чистой совестью»?! «Шаг влево, шаг вправо — в дерьмо без предупреждения»?

Какой там сон! А уж спать по-моему, «по-волчьи»… Какое кружение по лежбищу на грани сна?! Тут бы с лавки не свалится, с бока на бок переворачиваясь!

Кажется, тот же Устинов вспоминает о рабочих другого, эвакуированного на восток, завода:

Здесь так — просто живут. «Не щадя себя». Только… хуже. Здесь нет гарантированной «рабочей» пайки. Это нам, «прыщам княжеским» — миска пшёнки обеспечена. Большинству же… «аллах акбар». В смысле: господь — велик. С него и спрашивай.

Уже в середине 20 века, умный, высокообразованный, очень практичный, проведший свою семью без потерь мимо катаклизмов эпохи, голодоморов, репрессий и похоронок, человек говорил:

Здесь нечего «подвинтить» — нет ещё резьбовых соединений. Пресс для свёклы… — «прекрасное далёко».

Стоило выскочить из кокона, из окружения моих, привычных, хороших людей и вещей… Господи! Какая громада! Какая махина… дерьма… на каждом шагу, в каждом проявлении… «Святая Русь». Ни провернуть, ни сдвинуть… Вонючее, грязнючее, едучее, заразное… Вопящее, кликушествующее, смердящее… Собой восхищающееся и гордящееся… Гадость.

А мне здесь — жизнь прожить и смерть принять? За что?! За что меня… так?

Сон не идёт. Слушаю, как в углу скребутся мышки, как шелестят в тюфяках какие-то насекомые. Начинает храпеть самый здоровый из нашей команды. Потом начинает пукать Красимил. Всё громче, всё серийнее. Интересно, кто победит — пук или храп? Победил плач: кто-то тихонько, жалобно плачет. Очень жалобно…

А мне-то что? — Поднять руку, опустить руку…

Факеншит уелбантуренный! Да сколько ж можно руками махать?! Встаю в темноте, иду на звук. Но сначала кладу на нос храпуна его портянку — чисто автоматически, чисто мимо проходил. Тот всхрюкивает, плямкает во сне, захватывает зубами край и начинает жевать. Это не смертельно, а храп прекратился. Почти сразу прекращаются и пулемётные очереди от Красимила. Парочка заключительных паровозных свистков, недолгое шипение проколотой шины и тишина.

Почти. Скулёж остался. Добробуд. Ну кто бы сомневался! Накрылся с головой, своей, крытой дорогим сукном, с бобровой опушкой, шубой и плачет. Не от обиды или боли — он целый день был со мной рядом, оскорблений или битья не было. Плачет от одиночества.

Сел рядом, погладил бобровый воротник. Мех — хороший. Бобёр был старый — с проседью. А теперь будет грязный — с сажею. Дорогая была вещица. Только шмотьё — от тоски не лечит… Сказано же в Писании: «лучшее лекарство для человека — человек же». Вот и поработай, Ванюша, мазью Вишневского. Для души страждущей.

Что, парнишка, загрустил? Чужие люди, чужое место. Непривычно, не устроено, грязно, холодно, невкусно, неудобно… Были бы вокруг свои — и не заметил бы. А так… Одиноко. Тоскливо. Очень тоскливо. Потому что вокруг слишком много чужого и очень мало своего. Родного, родненького, милого, любимого… Души твоей. Э-эх… Как я тебя понимаю!

Вот я и говорю: первая ночь в казарме после призыва — очень похоже на «вляп». Только в сильно ослабленном варианте. Не скули, Добробуд — я выжил, и ты выживешь. Видал я и постарше тебя ребят, которые в первую ночь на новом месте подушки свои — слезами заливали. Не ты — первый, не ты — последний. Переживёшь ты эту ночь, этот приступ одиночества. Найдёшь себе новые интересы, новых друзей… что-то для души своей. Врастёшь в вот этот кусок паутины мира. Будешь ещё над сегодняшней собственной слабостью посмеиваться. А если глуп и слаб — то и над другими, попавшими в подобную ситуацию, потешаться.

Погладил мальчишку по плечику. Сквозь грязно-седой бобровый воротник его шубы. Затих, бедняга. Согрелся, чуть всхлипнул напоследок, засопел.

Ну и денёк сегодня… Дли-и-инный… Или всё-таки — продолговатый? А это — что ещё за звук? А это… ух и мерзко… это Красимил зубами скрипеть начал. Факеншит! Вот прямо сейчас ему глистов выгонять?!

Пойду-ка я лучше спать.

Подъём… Как глаза у красавицы — с поволокой. В смысле: по всему телу ощущение, что всю ночь меня — поволокли-поволокли да и бросили.

Встали — отряхнулись. Одежонку отряхнули. От того, что ещё стряхивается. Мордочки — сполоснули… зубы… — аналогично. Специфическая женская идиома «помыть зубы» — здесь не распространена: вода ледяная. Что в российских войсках зубы чистили только за собственные деньги — я уже говорил? Не в смысле кулаком — это-то у нас всегда даром, а в смысле — щёткой и порошком.

Вы знаете — почему Россию в НАТО не приняли? — Из-за особенностей нашего мочевого пузыря. Евро-американец, проснувшись, исполняет различные указанные гигиенические процедуры, зубы, например, чистит более двух минут, завтракает и, только после этого, отправляется в указанное место дефекации. После еды. Общеевропейская тенденция, отмечена ещё Тургеневым. Офицеров Роммеля, воевавших на южном фланге, ряды белых задниц «томми», усевшихся в дюнах Сахары после завтрака, приводили в такой восторг, что они забывали скомандовать «огонь».

А у нас-то не так, у нас-то — как вскочили, так и ломанули. Всей толпой в одни ворота. Что могут двое мужчин и не могут две женщины? А это ж дискриминация по гендерному признаку! А если удваивать количество очков… на всех базах и полигонах… это ж такая очкастая армия получится… или правильнее — очковая? Очканутая? Никакого бюджета не хватит.

Здесь — посадочных мест в избытке. Хотя, конечно — холодно. Так что — быстро-быстренько.

И понеслось:

Фиг вам — тут никакой почты нет вообще. Но мы сами — ею скоро станем. Говорят: посылать нас будут. Не просто — «вдаль», а — с сообщением.

Красимил притащил нас на конюшню, конюхи местные заседлали каких-то кляч, начальство нарисовалось — будет тест на «ездец». Не в смысле родственника полярного лиса, а в смысле: «А кто это у нас с коника нае…?».

Если так коней седлать, то я — обязательно. Подпруга не затянута — чуть тряхнёт — седло коню под брюхо слетит. Стремена — мало по земле не волочатся… Уздечка… он что — у коня ушей не видит?!

Ничего удивительного: мы, «прыщи» — земские. Конюхи здешние — княжие. Чтобы потом когда-нибудь правильно сработало «разделяй и властвуй», нужно чтобы сейчас ежедневно срабатывала кучка мелких взаимных гадостей.

Но тут явный перебор: вбил бы гадов! — складка на потнике! Это ж конь! Он же тебе, с-с-с- сказать не может! Так нах- ты божью тварь в забавы между репниками и прыщами втягиваешь?!

Я — мирный человек. «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит…». И я тоже — стою. Тихо-мирно. Не бегаю, не орю. Ласково подзываю пальчиком конюха, который животинку бессловесную так заседлал, молча показываю ему складочку. И когда тот, лениво отбрёхиваясь, лезет к седлу и поворачивается спиной — бью по почкам. С двух рук. От души.

Конюх, парень лет двадцати двух, явно не ожидал от «прыща свежего» такой подлянки. Согнулся и, подвывая, отползает.

— Ты! Ты чего творишь?! Ты почто слугу княжеского бьёшь?!

Мончук кидается как наседка на коршуна. Руками машет будто крыльями.

— Огрехи твои выправляю, господин второй ясельничий. Конюхи у вас не выучены потники накладывать.

— Что?! Ты кому это…?!

Мончук разогнался дать оплеуху. Это ж нормально — недорослю влупить по шее для поучения. Все ж так делают! И наскочил на блок. Чистенький, лёгенький, автоматически поставленный, пассивный блок предплечьем. Без встречного движения, без перевода в захват, без продолжений и связок.

Через два шубных рукава — синяков не будет. Просто я глаза не опустил. И мы с ним так постояли малость. И у меня начинают губы дёргаться, зубы скалятся, а у него в глазах, чуть подвыцветших уже от возраста, суетня начинается.

Так вот что я вам скажу: среди старших слуг — разные люди. И не очень умные есть. «Дурак» на некоторых должностях — очень даже вполне. Но нюх у них имеется. У всех. На — «не нарываться». Кто без нюха — здесь не выживают. И какие там законы-обычаи-правила… для отпеваемого — малоинтересно.

Мончук отскочил, фыркнул, снова погнал скороговоркой:

— Давай-давай, сейчас сам конюший придёт — вас смотреть будет. Давай в рядок быстренько.

Быстренько не получилось — не только моего мерина пересёдлывать пришлось. Но и не требовалось — ещё настоялись на морозе, начальство поджидаючи.

Наконец, пошёл выезд. Круг, восьмёрка, поворот на месте. Шагом, лёгкой рысью. Никакого галопа, препятствий, вольтов, трюков и фокусов. Я старался не выделятся. Подо мной не Гнедко, которого я всё-таки приучил даже после подсечки ко мне приходить. Так что — как все. Но конюший меня сразу заметил и поморщился:

— Не ездец. Кто таков?

— Иван, Акима Рябины ублюдок.

— Рябины…? Из стрелков… Да ещё и ублюдок… Ладно, в седле удержится, иного и ждать нечего.

Я сначала как-то задёргался, засмущался, обиделся. Потом дошло: я привык к арчаку, к «жёрдочке». А в этом седле… Как на лавке. Сюда ещё девицу перед собой всадить можно. Кстати… На переднюю луку нужно что-нибудь мягонькое. Чтобы животик не намяла. Она, значится, страстно обнимает коняшку за шею, задок свой вот так приподнимает, ножки её… да хоть в отвороты ботфортов!

Как-то попалась на глаза гравюра ещё наполеоновских времён: пойманный офицером в момент… плотного контакта с местным населением пеший драгун браво отдаёт честь, а у него в ботфортах торчит одной ногой улыбающаяся голая туземная дама. Такая… весьма дебелая и весьма радостная: вторая дамская нога — на драгунском эполете.

Ботфортов ещё нет — надо спрогрессировать.

И неторопливой рысью, подкидываемые конём на каждом шаге, облегчаясь по уставу… Насколько по энергоёмкости экономично получается! Странно — почему я о таком способе никогда не слышал? В самолётах, пароходах… в автомобилях — постоянно и разнообразно… даже в космических кораблях, воздушных шарах и батискафах… Как-то попалось описание проведения дефлорации одним пожилым сэром в лондонском кэбе по пути в его серячью резиденцию. Весь известный транспорт — использовался. А вот в седле…

Попытка продумать в деталях данную технологию сделала меня полностью невосприимчивым к неодобрительным мордам местных бояр. Ну какое значение имеет мнение этих деятелей о моей езде, когда я почти ощущаю в своих руках чьи-то бёдра… А вот куда поводья девать…?

После выездки — аппетит у всех хороший. Ту же пшёнку смолотили за милую душу. Тем более, что и рыбы по куску дали. Треска балтийская, судя по двум анальным плавникам: у поваров половину целой рыбы углядел. И пересолена, и уже с душком. Впрочем, скандинавы веками едят пованивающую треску. И ничего — викингуют. Может, и мы… только расслабимся?

— Эй, Доборобуд, а ты чего княжью рыбку не кушаешь?

— Да разве ж это рыба? Будто мешок с-под гнилья жуёшь. Вот у нас в Пропойске! Тама-то, в вотчине у батюшки, такие озерки есть… А в них-то такие карасики ходят… Выскочишь, Ваня, с усадьбы затемно. Тихохонько. Ни скрипа, ни стука. На бережок — на цыпочках. А спросонок-то да до свету — зябко! Лодочку свою осторожненько, без шуму, без всплеска какого… Вёселками так это… по чуть-чуть… Встанешь на место, удочку свою размотаешь, червячка насадишь… сам-то руками делаешь, а по воде поглядываешь. А вода-то! Зеркалом стоит! Не шелохнется! И тута — раз! Круги пошли. В одном месте, в другом… Вот же ж — была гладь. Пусто, ровненько, будто и нет никого. А тута… Проснулись карасики, играет рыбка-то! И ты ей, ещё глазёнок-то своих рыбячих не продравшей, с ночи пустым животом мающейся — оп! Червячка. Сверху. Будто манная небесная. Ох она хорошо берёт! Не носом тыкает, не по краю обкусывает — разом, хапом захапывает! А ты чуть так… дёрг. Подсёк! И всё! И она — твоя! Она ещё чего-то думает, рвётся там, убежать куда-то пытается… Пустоё. Повыводил, покуда в разум не вошла. Покудава с судьбой своей не смирилася. Всё, кончилась житьё вольное, в озерке гуляние да плескание. И сачком её. А тама… во такая! Здоровенная! Сильнючая! Одну-другую-третью… А уж и солнышко встало. То было — темно да холодно, дико да страшно. А вот: красота пришла. Свет божий воссиял. И светло тут, и тепло, и родное всё. И радостно. А в корзинке рыбины хвостами бьют. Улов, однако. Хорошо-то как! А уж как кухарка наша тех карасиков со сметаной делает…! Я раз палец себе чуть не откусил. Вот те крест! Эх, Ваня, вот в Пропойске у нас рыба! А это-то… пакля да пакля.

О чём говорить молодым парням, попавшим на казённые харчи? Или кто-то думает, что в 12 веке не так, как в 21?

Правильно думает — не так. Километр селёдки за год тебе здесь не дадут. Чуть-чуть рано. В 18 веке в Петербурге будет в моде ладожская селёдка. Как пишет современник: «ладожскую селёдку ловили копчёной, она имела отвратительный вкус». С севера она устойчиво доходит до Ильменя. Сходная южная «чехонь» довольно высоко поднимается по Днепру, но до Смоленска не доходит. О корюшке пока… да и была бы — кто нам, «прыщам» даст? И «шайбу» в 20 г. масла сливочного — тоже. Потому как масло здесь льняное. А перловку нам не дают, потому что «не по чести» — из ячменя. Ячмень и овёс — лошадиная еда, для бедных.

После трески — второй тест. Привели в местную церковку, показали — где нам место. Или кто-то думает, что в церкви куда верующий захотел — туда и встал? Когда греки Киевскую Софию строили, был у них известный скандал с Ярославом Мудрым: тот запретил ставить отдельные хоры для княжеской семьи, как в Царьграде сделано. В Царьградской Софии император с семейством полностью отделен от остальных молящихся. Не то — для возвеличивания, не то — во избежание.

Поп пришёл, руку подал. Ну я и пожал. Потряс так… крепко, уверенно. По-пролетарски: «Здравствуй, товарисч!». Попец и остолбенел. Мончук кинулся исправлять мой промах:

— Ты, эта, чего, отрок? В церкви не бывал?! Приложится ж надо! К ручке батюшкиной!

— Да? А на что?

— Ну ты, блин…! Ну ты тупой…! Благодать же! Милость же!

— Да ну?! (Вылупил глаза, понюхал воздух, погрозил, радостно улыбаясь, пальцем) Не. Не проведёшь. Не пахнет. Ладаном пахнет. Воском пахнет. Ещё — вином пахнет. Дерьмецом маленько… Благодатью… не.

Вид радостного кретина, распознавшего чужую хитрость, у меня получился убедительно.

Попец — мужик не мелкий. Звероподобный. Начал багроветь. Особенно когда я насчёт запаха хмельного упомянул.

— Вон поди, ехидна скудоумная!

Интересно: ехидной меня ещё не называли. Такой милый зверёк вроде маленького дикобраза. Из семейства однопроходных. Может, он это имел ввиду?

Раз меня выгнали — я потопал к Гавриле. Надо, надо маленькому ехиднёнку в норку забиваться.

Будда выслушал мой коротенький рассказ, тяжко вздохнул и приставил к делу — крутить бочку с песком.

Здешнее железо — отнюдь не нержавейка. В Смоленске в выплавленном железе присутствует никель, в Новгородском — хром. Но в весьма малых дозах — как маркер места изготовления годится, как добавка для изменения свойств — нет.

Причина возникновения примесей? — Микробы бывают разные. Плавят-то болотную руду, которая продукт жизнедеятельности органики. А кто там из этих прокариотовых в третьем годе в этом конкретном болоте особенно успешно размножался…

Поэтому всё железное ржавеет. Про постоянную сырость в «Святой Руси» я уже… Поэтому чистить нужно постоянно. Ладно — меч или саблю. У них большие плоские поверхности. А кольчугу? Зае… мда. Поэтому кольчуги кидают в бочку с песком и бочку крутят. Типа как барана на вертеле. Вот Будда меня и приставил.

Будда — оружничий князя Романа. У других братьев, кроме самого младшего Мстислава, будущего «Храброго» — свои такие же есть. «Свалка» оружия у князя Романа — обширная. Но — разнородная.

Тут надо начинать с начала — с очень высокого уровня индивидуальности вооружения местных воинов.

Мне это несколько непривычно: бывало, конечно, что бойцы у «калашей» приклады отпиливали — у кого руки короткие, но так-то всё вооружение, в рамках подразделения — стандартное. Никто специально гранату под свой рост не подгоняет.

Здесь подход принципиально другой: воину дают деньги, а не оружие. Танкист танк себе не покупает, а гридень коня — обязан.

Понятно, что жизнь богаче вариантами. Я уже вспоминал, что в эту эпоху черниговские князья держали табун в четыре тысячи голов. Кони эти попадали в их дружину. Но была ли это привилегия — купить по низкой цене, или, наоборот, монополия — продать по высокой — нет данных. А вот ситуацию, когда князь просто отдал ополчению своих коней, по необходимости — для обеспечения скорости движения, летописи фиксирует только один раз.

Кроме табунов, у князей есть склады, с которых выдаётся уже готовое имеющееся оружие. Часто — в подарок. Награждение личным оружием — очень древняя традиция. Изредка — выдают в счёт жалования. Но это исключение: обычно выдать что-то приличное невозможно — нету.

Нормально так: десятник идёт с новобранцем к мастеру-оружейнику. Точнее, к нескольким подряд — специализация мастеров достаточно сильная. Есть целые улицы, отдельно — бронников, отдельно — щитовиков… Мастера подбирают требуемое из своих запасов или делают на заказ. Новик расплачивается из выданного аванса. Десятник контролирует качество и цены. Чтобы «лоха зелёного» не надурили.

Снаряжение, снабжение — за свои деньги. Так не только на «Святой Руси»: воины Тамерлана, например, перед походом скидывались и посылали десятников на рынок — сапоги для всего десятка покупать. Римские легионеры так же, в складчину на отделение, покупали продукты и походную кухонную утварь. Почему, собственно, за западными армиями и тащились обозы маркитантов: там, где организовано централизованное снабжение — толпам вольных торговцев места нет.

Соотношение между частным и казённым в армии — бессистемно и нелогично, зависит от эпохи, страны, традиций… Мушкетёры Людовика Четырнадцатого получали от казны мушкеты, но одежду, сапоги, коня, сбрую, холодное оружие и обязательно слугу — будущий мушкетер приобретал за свой счет. Русский офицер наоборот: слуга-денщик — из солдат.

В 12 веке всё вооружение — личное. Следствие: государственных арсеналов нет. Оружие накапливается у мастеров. Трофейное, порченное, невостребованное.

Можно сравнить с денежным обращением: первые банкиры выросли из менял. «И сказал Иисус: изгоню менял из Храма». В Иерусалиме тогда все капиталисты — разбежались, хлебная торговля — остановилась: нет кредита — нет товара. У менял накапливались деньги, которые они снова пускали в оборот. Конечно, в казне государя денег больше. Но нет свободных. Так и с оружием: на княжьем дворе — полно оружия. Но оно всё при деле. Новых бойцов вооружать — не из чего.

На Руси раскопано с десяток мест, которые можно отнести к производству или ремонту оружия. Мастерские. И не одной специфически арсенальной. А теперь прикиньте соотношение числа мест изготовления и числа «арсеналов» в Демократической России.

Ещё две тонкости.

Местное железо малопригодно для консервации. АК можно смазать, уложить в ящик — и в склад. Где он может храниться десятилетиями. С той же кольчугой — так не пройдёт: нужно периодически доставать, чистить от ржавчины, заново смазывать. Понятно, что частота такого «вынужденного массирования» зависит не только от качества железа, но и от условий хранения, от качества, например, часто используемых здесь для смазки гусиного жира и льняного масла.

Вторая причина: периодичность применения. Для России 20 века — масса оружия хранится от войны до войны. Здесь: от весны до весны. Для городских и боярских ополчений проводятся регулярные ежегодные смотры. Ополченец должен быть с исправным оружием. Молодёжь надо учить: «начальная военная подготовка» идёт в домашних условиях. Поэтому убирать оружие куда-то «далеко и надолго» — нельзя.

Почти всё вооружение постоянно «под рукой» у бойца. Понятно, что в «Святой Руси» есть командиры, которые следят за качеством и комплектностью снаряжения своих бойцов, но исходная точка:

— Вот тебе, дитятко, киса с серебром и изволь в три дня быть конным и оружным.

Тут есть правовой нюанс: оружие является собственностью воина. А не казённым имуществом, выданным на время и подлежащим возврату после использования.

В «Святой Руси» возвращать «на склад» не надо — все «гранаты» куплены «за свой счёт». Отсюда, отчасти, и трепетное отношение к оружию:

— Да я за него свои кровные…!

И — распространённость мародёрства:

— Мы в это дело немалыми деньгами вкладывались. Теперь надо поистраченное отбить.

Гюго в «Отверженных» даёт несколько романтическую оценку мародёрству на поле боя:

Как красиво написано… Эти риторические вопросы: «Кто же?! Кто?!». Эти эпитеты: «чья подлая рука украдкой…», «язва, исцелить которую…», «зловеще светила луна…».

Увы, циник Вольтер — прав, а романтик Гюго — нет. «Днем — герой, ночью — вампир» — это про святорусского витязя. Впрочем, почему только святорусского? «Все так живут». И галантные французские сеньоры, и могучие иранские пахлаваны.

«Исцелить могла лишь суровая дисциплина» — про средневековую армию? — «Не надо смеяться над больными людьми».

На самом деле здесь нет романтизма — очень простая материальная цепочка.

Понятно, что часть трофейного оружия остаётся у воинов взамен испорченного. Другая часть — обменивается или продаётся торговцам. После каждой победы происходит дорезание раненных врагов, обдирание мертвяков и бурный «толчок» — торг трофеями.

Люди — разные. Разным людям — нужно разное оружие. Хотя бы — просто по размеру. Например, разница у известных святорусских кольчуг в плечах — в полтора раза. В последующих веках европейские аристократы будут посылать оружейникам свою одежду — как образцы размеров для изготовления доспехов. По королевским доспехам можно определить: как хорошо конкретный король кушал в разном возрасте.

Схема «индпошива» будет доминирующей до конца 19 века в части изготовления обычной одежды. В части вооружений — ситуация изменится лет через 20, когда армии Третьего крестового похода покатятся через Северную Италию в Сицилию. Говорят о 50 тысячах человек, многие из которых вдруг, от длительного зимнего безделья, решат обновить своё оружие перед очередным «обретением Иерусалима». И оружейники Милана и соседних городов перейдут от работы «на заказ» на работу «на рынок».

Просто сработал «переход количества в качество»: чуваков — много, каких они типоразмеров — видно, деньги у них — есть.

«На любой товар найдётся покупатель» — международная мудрость базарной торговли. Вопрос только в периоде ожидания. Вот именно на этот товар-размер-цвет — покупателя.

Итак, в княжеской оружейной типового боевого оружия — мало. Фактически, оружейная — помесь отстойника со зверинцем. Остаётся либо оружие случайно попавшее, трофейное или своё сломанное, до которого руки не доходят. Либо — даренное. Русская народная примета: «нож дарить нельзя» — здесь не работает. Хотя, например, в перечне подарков, которыми обменялись Свояк и Ростик — остро заточенного нет.

Князю дарят, прежде всего, подданные. Оружейные мастера приносят свою продукцию. «Поставщик двора его княжеской милости» — статусно. И не только оружейники: какой-нибудь «трескач» — торговец треской — тащит меч каролинговский и кланяется:

— Из дальних стран заморских, с трудами превеликими, нашему князь-батюшке достославный клинок — в подношение.

Попросту: «взятка борзыми щенками».

Бывают ещё подарки «отеческие», «побратимские», «на поле боя», «на дружбу и согласие», «на смертный бой» — меч присылают как вызов, «на поход», «к юбилею», «на долгую память»…

Что-то из всего этого — продаётся. Иногда просто как лом — в переплавку. Что-то передаривается — есть образцы, которые поколениями циркулируют «в подарочном наборе» в правящем доме.

С приходом христианства мечи и доспехи стали значительно реже укладывать в могилы вместе с покойниками. Вот они и ходят меж людей. То — на стенке повисит, то — в сундуке полежит. Но пока оружие в доме есть — его надо чистить, драить и смазывать. А то совсем в труху рассыплется.

Получается такая… музейная оружейная свалка. Самое место для юного тоскующего шалопая в моём лице. Как ребёнка в магазин игрушек запустить. Или как у Сергеева в «Sex-Shop»:

Мужики, вы же меня понимаете! Тут же столько всякого всего интересного…!

— Дядя Гаврила, а это что? Шкурку с рыбки сняли?

— Не трожь! Осторожно!.. Мать… Я ж те говорил…

— Я ж не нарочно! Оно само!

— А, один хрен… Погнило всё. Его б давно уже… Теперь сам собирать будешь! Но сперва — каждую чешуйку до блеска. Со всех сторон. И в масле — проварить! А нитки и подкладку — шерстяным воском! Хотя где его нынче взять… Пчелиным промажешь. Эх… Это, Ваня, чешуйчатый доспех. Давний очень. В княжьей оружейной — вещь сугубо бесполезная.

— А что так? Надраить, основу и нитки поменять, собрать заново… На князе очень даже смотреться будет.

— Ага. Как на корове седло. Глянь — чешуйка к основе пришивается через две дырочки у верхнего края.

— Вижу. А почему — «как седло»?

— Чегой-то ты… Зовёшься — «Зверь Лютый», а надо — «Баран Глупый». Гляди: чешуйки слабенькие — в пальцах согнуть можно. Но друг друга на треть перекрывают, ряд на ряд, одна на две. Потому — и легко, и прочно. Прямо бить — держит, сверху рубить — держит, а вот снизу… Суй палец. Вот! Одна тканина.

— И чего?

— Мда. Бестолков. Что за молодь бессмысленная нынче пошла…? Такой доспех хорош для пешца. Его бьют либо прямо, либо сверху. Конному против конного — схоже. А с седла против пешца с копьём… проще ещё одну нижнюю рубаху пододеть. Толку — столько же.

— Это я понял. Я не понял про «седло» на корове.

— Князь, Ваня, на коне сидит. С седла ворогов сечёт. Уж какие ему супостаты достанутся — господь ведает. Но что будет много пеших и копейных — не сумлевайся.

Вона чего… А Пушкин-то правильно писал:

Тип доспеха указан однозначно. Причём богатыри — пешие:

Именно «обходить», а не «объезжать».

Ну, Пушкин же! Гений, что возьмёшь. Он, и не думая, просто по стихотворному размеру, то слово поставит, которое правильно указывает уместный тип индивидуального бронирования. Правильно дети в сочинениях пишут: «Дантес не стоил выеденного яйца Пушкина». А я — нет. В смысле: не гений. В смысле: нет у меня выеденного яйца. В смысле: мне сперва объяснить надо.

— Князю такой доспех одеть — только покрасоваться. Да и то — пока воины искушённые смеяться не начнут. Подарить кому — так вокруг-то одне бояре да гридни. Они ж тоже конные. Давно надо б кузнецам отдать, да, вишь ты, Благочестник наш — до оружия не любитель. И сам — не берёт, и продавать — не даёт. Пусть, де, полежит до случая. А оно-то, гля, основа-то… в пальцах ползёт.

Будда сокрушённо перебирал расползающуюся тканую изнанку чешуйчатого доспеха. Сама-то конструкция из древнейших. В более поздних вариантах в середине чешуйки ещё и заклёпку ставили, для более плотного прилегания к основе. Чтобы остренькое не так легко снизу шло. Но как такие конструкции потом чистить?

Вспомнилось давнее, из служебного фолька: «Конструктор — Сухой. А техник — мокрый». Здесь «мокрым» буду я. Покуда вычищу до блеска всё это… чешуйное.

— Дядь Гаврила, а это чего? Тут основа вовсе сгнила?

— Не. Это другое. С одного кабана грецкого сняли.

Греческий кабан? Это что, отходы жизнедеятельности Геракла? Он там… душил немецкого льва, давил лорнированную гидру и… точно! Был кабан! Эрифманский вепрь. Но насчёт доспехов на той дикой свинье… в мифах ничего нет!

— Это тот кабан, который из города Псофиды в Аркадии?

— Не, не из… псовидных твоих. Этот — из печек.

Та-ак. Самый страшный вид секса — церебральный: сколько не предохраняйся, а мысли все равно рождаются. В моём случае — одни выкидыши.

Совместить тяжёлый корпусной составной доспех с печкой… Емеля-дурак в танковой броне? Греческий бронированный запечённый свин? С хреном…

— Господин главный оружничий, а можно… подробнее?

— А? Ага. Есть мужики здоровые. Грецкие. На конях. С копьями. В таких железках.

— Клибанарии? Их ещё катафрактами называют.

— Точно. Кабаны нарии. Человек-печка.

Куча прямоугольных пластинок с закруглёнными углами. Шести типоразмеров, от 3 до 6 см в ширину. У всех длина вдвое больше ширины. На каждой пластинке по одной дырке внизу, по три вверху и ещё по паре по длинным боковым сторонам. Посередине на всю длину — вертикальный выступ, выдавленная «полочка» — при перекрытии в ряду, соседняя пластинка наезжает до упора в эту полочку. Через дырочки продеваются кожаные шнурки, ими стягивают пластинки и в ряду и между рядами. Но тут есть интересная фишка: через дырочки, которые пробиты на «полочке» — самую верхнюю и самую нижнюю — вставлены железные колечки — усиление связности в вертикальном направлении.

Разновидность ламелляра. После гибели Западной Римской империи в Европе металлические доспехи стали большой редкостью. Даже у вождей крестоносцев упоминаются «льняные панцири».

Хотя почему — «даже»? Ацтеки как-то демонстрировали Кортесу эффективность хлопковой стёганки: стрела с кремнёвым наконечником пробивала стальную кирасу конкистадора, но не смогла пробить хлопковый доспех.

Когда производство железа стало восстанавливаться — стали делать кольчуги. Если в Европейском средневековье до середины 13 века речь идёт о металлическом доспехе — на 95 % это кольчуга.

В Восточной Римской Империи такого провала в технологиях не было: «чешуя» и «ламелляр» продолжали изготавливаться штатно. Преемственность мастеров не прерывалась: вот такие соединительные кольца между пластинами были ещё на древнеримских бронзовых доспехах. Популярность ламеллярных конструкций, более жёстких, более ограничивающих движение воина по сравнению с кольчугой, но и более защищающих его — то возрастала, то убывала. И в самой Византии, и в близких к ней странах: Армении, Грузии, Руси.

Неплохие чешуи уже давно клепают в Новгороде. Ещё лет 20 тому назад заработала мастерская по производству сходных доспехов и у нас под боком, в Гомеле. Чисто сборочный цех — заготовки пластин делают в другой мастерской. Тут только дырки пробивают, да заусеницы снимают. И, главное — собирают и подгоняют под заказчика. Бизнес растёт: вятшие насмотрелись на иконы и захотели себе такие же железки. Как у нарисованных святых. У того же Святого Маврикия или Святого Георгия, например.

Но вот этот экземпляр, который мне драить предстоит — из трофеев. Грека какого-то грохнули.

Со времён Мономаха, уже полвека почти, Русь с Византией напрямую не воюет. Но русские отряды постоянно участвуют в разборках между греками и мадьярами. То — с одной стороны, то — с другой. У мадьяр собственной тяжелой конницы почти нет — они хорватов нанимают. А вот для византийцев — «люди-печки» — тяжелая бронированная конница — главный военный «фигурный болт».

Европейцы, сходив в Крестовые походы и посмотрев на вооружение местных союзников, тоже захотели себе греческий ламелляр. Но увы — при сравнимой трудоёмкости европейские мастера могли делать кольчуги и чешуи, но не ламелляры. Они же профилированные! У них же ещё и дырочки совпадать должны!

Ламелляры покупают на Востоке и привозят в Западную Европу как экзотику — «брони схизматические». Ценятся они высоко и хранятся долго. Даже через полтора века от моего «сейчас», хотя европейский доспех за это время поменяется, в битве при Висбю на Готланде какой-то чудак напялит на себя такую конструкции. Музейный экспонат, худо отремонтированный — есть вставки-заплаты из больших пластин. Каков доспех — таков боец: штопаный ламелляр вытащат из братской могилы археологи.

А в Византии идёт собственный процесс прогресса этой железной безрукавки. На неё приделывают рукава. А на рукавах — «обратное плетение». На корпусе воина ламелляр собирается так, чтобы нижний ряд перекрывал частично верхний. Удар копья снизу не так опасен, как для «чешуи» — остриё не проходит внутрь, под чешуйку, а скользит поверх. Но по конечностям, по плечам воина, даже и конного — бьют чаще сверху, и на рукавах порядок сборки рядов меняется. Ещё всадника бьют по ногам — самое слабое место. Здесь тоже, как оказывается, опаснее удары сверху — и к доспеху добавляют юбку, тоже с обратным порядком рядов.

А на Руси ещё любят «лепестковую отделку» по подолу и по проймам… а грузины подкладывают под пластинки кожаную полосу, а нижнюю часть полосы заворачивают вокруг нижней грани пластин… а ещё бывают пластины «протуберанцивые», проще — с язычком… а ещё дырок делают больше и вяжут по-разному… пластины бывают асимметричными, бывают сильно гнутыми… скоро в Гомеле к безрукавке будут ставить наручи с шарнирами… а из совсем дальних стран привозят сходный доспех, у которого вместо пластины — трёхлучевая звезда со сломанными, отогнутыми вверх, нижними лучами, что в уставном письме Кай Шу означает «гора»…

Всё это мне Гаврила высказывает без остановки. Удивительно: постоянно сонный мужик. В нормальных условиях от него слова не дождёшься. А тут запел соловушкой. Тычет мне в нос гомельским доспехом и рассуждает, что «умбончики» на этих пластинках эффектнее — их отдельно надраивают для блеска, и — эффективнее «полочек» на «кабанских»…

— Э… Дядя Гаврила, а куяка у вас нет?

— А? Чего? Хуяка? Как не быть. Тама вона, на полке. Мелковат оказался.

Тюркское «кха» в русском произношении постоянно меняется: либо озвончается, либо оглушается. Либо — «каган», либо — «хан». Так и с доспехом, который мои современники знают как «куяк».

Сходил — посмотрел. Точно, детский какой-то. А так-то тип выдержан: корпусной доспех с пластинчато-нашивной системой бронирования. Ранняя бригадина, она же — coat-of-plates, «пальто из тарелок». Берётся сюрко… проще — пончо для рыцаря. И под него, с изнанки, клепают пластины. Часто — с зазорами для экономии железа. Вторая броня, обычно одевается поверх кольчуги.

Будет одеваться: куяк пришёл в Европу вместе с монголами. Потрясение от похода Батыя в Германию было столь велико, что европейцы срочно позаимствовали новый тип бронирования.

«Хатангу дэгел» — монгольский мягкий халат с приклёпанными изнутри железными пластинами — ещё один военно-технический «фигурный болт» армии чингизидов. Итальянцы уловили идею и запустили, совершено по-пиратски, без лицензий и отчислений, воспроизводство копий и вариантов. А наши просто позаимствовали. Причём — быстро.

Похоже, что в «Ледовом побоище» дружина Александра Невского превосходила тевтонских рыцарей в части бронирования: те были в кольчугах и чешуях, а русские — в кольчугах и куяках.

Почти все французские рыцари (треть всех благородных французов), погибшие от английских стрел 26 августа 1346 года в битве при Креси, носили кольчуги или «тарелочные польта», куда более слабые, чем монгольский куяк. То-то английский Эдуард Третий при Креси в первую линию поставил лучников. Как и за сто лет до него на Чудском озере — Невский.

Знаменитая фраза князя Александра Ярославовича, канонизированного в лике святого чудотворца: «Немцев — бить, с татарами — дружить» имела не общефилософский, политико-религиозный, а конкретный военно-технический смысл? Союз ради срочных поставок нового, технологически продвинутого, вооружения? «Чудотворец» — из-за броней? А мы и не поняли… Что всё дело в… в хуяках?

Впрочем, наши и тут несколько… покрасовались: монгольский куяк и его подобие — ранняя бригандина, несут железо изнутри. Кроме, возможно, плечевых пластин. Но на Руси железо будут упорно навешивать снаружи. Позволяя противнику чётче выбирать удобное место для удара, и тратя время перед боем на надраивание пластинок до солнечного блеска. «На страх врагам».

А потом вообще станут называть этим звучным словом почти любой тип пластинчатого доспеха. Включая «костяные вышиванки» сибирских народов.

Тут прибежал Мончук, отозвал Будду в сторонку и начал, приплясывая и перебегая от одного уха Будды к другому и обратно, проповедовать какую-то гадость про меня. Ну, если так косятся, то точно гадость. Будда отодвинул дедка ладонью, вытер заплеванное ухо и громко спросил меня:

— Ты… эта… грамотный? Читать-писать умеешь?

Кто?! Я?! Да у меня…! Да я…! Эксперт по сложным системам! Человек из 21 века! Интегралы с дифференциалами…! На трёх языках, не считая строительного…!

— Умею.

— Богородицу знаешь?

В каком смысле? В голубином? Я не святой Лука, за одним столом с ней не сиживал. А! Понял!

— «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших».

— Ну? (это Будда — Мончаку).

— Дык… Он же ж… А поп-то…

— Пшёл нахрен. Поп. Он, что ли, будет у меня надраивать?

— Так-то оно… только вот хозяин… а ежели пресвитер…

— На. (Будда рывком выдергивает откуда-то сбоку здоровенный меч). Ветошь — тама. До блеска.

Мончук, испуганный резким движением, отскакивает:

— Да я-то чего?! Поп же ж…!

— И? Поп с тряпочкой сядет?

— Ну, смотри, Гаврила, ежели что — тебе ответ держать!

Мончук, споткнувшись об порог, выскакивает из помещения. Гаврила задумчиво крутит в руках вытащенный здоровенный меч.

Про здешние мечи я уже рассказывал. Но тут Будда показывает княжеский двуручный парадный меч: два аршина длиной, фунтов пять весу. Предназначен для торжественного вношения, дарения и вздымания. Черчиль как-то Сталину ещё больше железяку дарил: нашим специально пришлось высоченного меченосца под приём подарка подыскивать и спешно обучать артикулы выделывать.

Мечей на Руси — большинство, но есть и много сабель. Большие — 1–1.20 метра длиной и изогнутые, кривизна у них растёт с 3–4 до 7 см. Странно: последние сто лет длина и вес мечей на «Святой Руси» уменьшается, а у сабель наоборот. Почему не знаю.

— Дядя Гаврила, а это что за меч такой?

Будда помахивает мечом, но продолжает думать какую-то свою думу.

— Это? Мда… Так. Крест носишь?

Вытаскиваю из-за ворота свой «противозачаточный» крестик, показываю.

— Перекрестись.

Исполняю. Как учили: вдумчиво, истово. Лишь бы не перепутать: справа налево, сверху вниз, двоеперстием. Чтобы фигу от пупка не показывать.

— В бога веруешь?

— Нет.

Будда чуть мечом полстеллажа не снёс. Постоял, подумал, подкидывая в руке этот двуручник…

— А в какого веруешь?

— Ни в какого.

— А в чёрта?

— Тоже нет.

Стоит, думает. Я, конечно, никогда не лгу. Но, говорят, «ложь во спасение — благо». Особенно — «во своё спасение». Как бы мне тут… вон он этим… княжьим парадным… ка-ак махнёт… кровищи-то будет…!

— Ну что нынче за бестолковая детва пошла! Младенцы неразумные. А их ещё делу учить, к службе приставлять… Ты глупостью-то своей не сильно хвастай. Велели перекреститься — сверши крёстное знамение, велели к ручке приложиться — подойди да чмокни.

— Ага. А он этой ручкой, может, только что у себя в заду ковырял. Или — письку в кулачке придерживал. Чтоб не разбрызгивала.

— Этот-то? Мда… Этот — может.

Будда задумчиво посмотрел в угол, хмыкнул и закрыл тему. Кажется — пронесло. Выдохнули.

Просто мой честный и откровенный ответ не попадает в «окно восприятия» местных жителей. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда» — здесь, в «Святой Руси» все во что-нибудь веруют. По вере бывают: единоверцы, иноверцы, язычники, еретики, дурни и неучи. Атеистов — не бывает. Отрок, заявляющий: «Не верю ни в какого бога, ни в какого чёрта» — просто дурак нагло капризничающий. Это — лечиться. Папашкиным батогом. И проходит с возрастом. Не его дело.

Будда снова поднимает двуручник к потолку:

— Меч этот… железка показушная. Вишь — даже не точена. Чтоб ненароком не порезался. Его воздвигать хорошо. «И воздвиг меч славныя на вороги своя». Князь иной раз берёт. На всякие случаи особые. Молебен там, водосвятие, крестный ход какой… А так-то… Но — чтоб блестел! Аки архангельский меч пламенный. Пятнышко тут… нехорошо. Отполируешь тряпочкой и заново — маслицем.

Будда посокрушался над замеченным мутным пятнышком на клинке у рукоятки, повздыхал и вытащил другой меч, существенно меньшего размера.

— Вот это, Ванюша, меч из немногих. Боевой, славный. Ещё от батюшки его оставшийся. Князь Ростислав в поход раз брал. Не понравился. Ростик-то к прежним мечам привычный, к франкским, а это чуть другой — романский. Перекрестье, вишь ты, длиннее и рогами вперёд, сам клинок сужен да короче. Легчают мечи-то русские, легчают… Доброму-то воину уж и отмахнуться от супостата нечем. Разве что — саблю брать. Вот сабли у нас всё длиньше да тяжёльше. Сказывают, в старину приехали раз хазары, побили малость наших, привезли к себе мечи русские, с бою взятые. А мудрецы ихние посмотрели и говорят: наши, де, сабли с одной стороны точены, а русские мечи — с двух. Сильный, де, народ, воинский. Испугались они и порешили: не будем на Русь ходить. А теперь вот и мы всё более с саблями. Э-хе-хе…

Вообще-то, русские летописи говорят чуть другое: что хазары как раз мечами и брали дань со славянских племён. Железо — дорого, лучшее железо — в оружии. Но как элемент патриотической пропаганды — годится. Хазар здесь несколько столетий все народы боялись. Если уж этих русских и хазары устрашились, то остальным и сам бог велел дрожать и прятаться.

Впрочем, у меня вопросы не идеологические, а чисто технологические:

— А я этот тоже чистить буду?

— Будешь. И чистить, и точить. Как ума маленько прибавится. Заточить правильно — ума надо хорошо иметь. Гля.

Он вытягивает меч горизонтально, рубящей кромкой вверх, в направлении горящей в углу лампадки, сдвигает чуть в бок, прищуривает один глаз. Внимательно смотрит, чуть покачивая меч, негромко сообщает:

— Убью.

Это он мне?! Я же тут ещё ничего…

Скрипнув зубами и перевернув меч другой кромкой вверх, монотонно продолжает:

— Убью гада. В задницу всуну, и крутить буду. Покуда не запомнит.

Будда видит моё изумление и суёт мне в руки меч.

— Гля. Глянь как сучонок заточку сделал. По самую рукоять всуну.

Повторяю движение Будды, смотрю на свет. По краю лезвию на свету видна ровная светлая полоса.

— Э… Так оно, вроде… Ровно сделано…

— Ровно?! Говно сделано! Почему?

Гаврила смотрит внимательно, оценивающе. Узенькие щелочки глаз выглядят презрительно. Я, конечно, Акиму Рябине — любимый наследник, а Аким Гавриле — боевой давний друг. Но дурака в хозяйстве держать — Будда не будет. Думай, Ванька, соображай. Что в заточке этой железки неправильно?

Можно подумать, что я там, в своём 21 веке, только тем и занимался, что мечи романские точил… Только здесь никому не интересно — чего я в 21 веке делал. Хочешь, Гаврила, я тебе про структуры служебных таблиц «май эскюэла» расскажу? — Не хочет. Нету здесь «эскюэлов». Не майских, ни июньских… А хочет он услышать про заточку мечей… Ни фига не знаю. По жизни я точил косы, ножи, топоры, тяпки… Мечей — ни простых, ни цвайхандеров… Личного опыта… И на «свалке» у меня… Хотя…

«Заточку «сильной» части русской шашки, наиболее толстой и прочной, предназначенной для парирования ударов противника, выполняют под углом около 40®, а иногда и вообще не затачивают. «Рабочая» же часть, для рубки, более тонкая, затачивается под углом в 30°».

И откуда такое мне в голову попало? Я ж не кавалерист! Может, из какой прошлой… реинкарнации?

— Э-э-э… Так вот же! Здесь же тупо должно быть! У рукояти.

Ляпнул и замер. Угадал я с ответом, или мордой в… в такую заточку?

Будда молчит, смотрит. Ну, дядя, не тяни! У него начинает растягиваться пасть. Это… он улыбается!

— Точно. Хоть чуток, а есть. Хоть надежда. На умишко.

Я тоже радостно улыбаюсь. Аж пропотел. Конечно, если бы он меня выгнал — не велика потеря. Но — стыдно. Мне перед туземцами стыдно?! Я же весь из себя…! Но если они в чём-то лучше меня понимают, то я — дурак. А это уже стыдно перед самим собой.

Дальше Будда показывал своё хозяйство, знакомил с немногочисленной прислугой, хвастал своим точильным станком с лучковым приводом, десятью разновидностями брусков и оселков из настоящего наждака — из самого Наждака привезённого. Что радует — высокооборотных станков с абразивными кругами здесь нет — разогреть и «посадить» стальное лезвие не на чем.

Раз — «блеск клинка», значит — клинок освободили от смазки. Теперь, «а пока…» — заточить и надраить. И, при всём моём уважении к Владимиру Семёновичу, не знаю как там закаты в горах — может, и мерцают. А клинки должны «сиять». Однозначно. Так здесь прислугу учат, а за «мерцание» — по зубам бьют. «Бой будет завтра» — перед боем здесь всегда точат оружие. Не только мечи.

От остроты наконечника копья, например, зависит: пробьёшь ты доспех противника, или он тебя прежде саблей достанет.

Заточка клинков — высший пилотаж. Режущее лезвие у бритвы доводится до 8-12®, знаменитые японские катаны затачивались под углом 15–20®. Малый, для боевого клинкового оружия угол заточки, при превосходном качестве стали, придавал исключительные рубяще-режущие качества японским саблям (катана, по характерным признакам, именно сабля, а не меч).

Есть разные школы заточки. Элементарно: как двигать клинок по бруску? Одни говорят: лезвием — вперёд. При этом сдираемые абразивными зернами бруска частицы стали не создают заусениц на режущей кромке. Другие — лезвием назад. Типа: вот эти заусеницы и есть самый смысл режущей кромки — острые они. И те, и другие вопят: ни в коем случае нельзя точить лезвие вдоль! Твёрдые зёрна процарапывают канавки вдоль кромки — кромка отвалится. Ещё говорят: выведи в правильный угол сперва одну сторону лезвия, потом — вторую.

Верю. Но у моих заспинных мечей недостаточно широкое полотно и очень толстая спинка — «штык мосинский». Что — «взад», что — «вперёд»… неудобно. Угол как у катаны — так не вытянуть, пальцы собью. Поэтому, да простят меня знатоки, эксперты, мастера и советчики, но своё железо я точу по-крестьянски — как косу отбивают: вдоль, с небольшим углом от лезвия, с обеих сторон сразу. Косы я так «в бритву» выводил, и мечи — выведу.

Это вариации только по одному параметру — по направлению движения. А ещё есть величина и порядок изменения прикладываемого усилия, температурный режим, величина угла и его изменение вдоль лезвия, использование возвратного хода точила с лучковым приводом, учёт слойности клинка…

Спокойно, Ваня, «в чужой монастырь со своим уставом…». «Учёного учить — только портить» — русская народная. Как скажут — так и сделаю. Заодно и пойму чего-нибудь полезного.

Процесс «сделайте мне остренько» — весьма трудоёмок. В зависимости от размера клинка, формы, ширины фасок, образующих режущую кромку, твёрдости и структуры стали, степени затупленности и повреждения лезвия — на полный цикл ручной заточки требуется от 2 до 30 часов напряжённого труда. С точки зрения психологической — медитация, максимальная концентрация внимания на точном, многократном и последовательном выполнении всех технических приёмов.

Проще — полное отупение для изотропного повторения.

Этого мне пока не доверят. На сегодня у меня «медитирование с вертелом» — кручу ручку от бочки. Главное: делать это равномерно, однообразно, без рывков. Тупо.

Помимо собственно «рубахи кольчужной», у Ромика в хозяйстве есть ещё и чулки-ногавицы, естественно — с прорехой: дырка на пятке как у каждого нормального мужского носка, и бармицы. Носки — штопать проволокой. Бармицы — отцеплять от шлемов и тоже крутить с песком.

Трое здешних работников на меня косятся, но не цепляют. Даже подсказывают. Впрочем, что нам делить: они холопы княжие, я — боярич из «прышей». Компания… я же говорил: княжеский арсенал — отстойник со зверинцем. Не только по оружию, но и по людям.

Один — малый из «детских». «Мальчик на посылках». Но… как-то слетел с дерева, сломал ногу. «Гонец хромой». Проще самому сходить, чем его посылать да смотреть как он шкандыбает.

Другой — из княжьих отроков. Однажды проявил героизм в бою. Голову свою за князя подставил. Под булаву вражью. За что из дружины и списали: глаз вытек, каждое полнолуние неделю мучается сильными мигренями. Вот в такой период он и сточил лишнее у княжеского меча. От головной боли — последнюю гляделку закрыл.

Третий — холоп купленный. Попался на воровстве в кухне. «Васисуалий Лоханкин» — жрал не в очередь, ночью подъедался. Был обильно порот и списан в оружейку: кроме масла да жира здесь из съестного воровать нечего.

«Васисуалий» учит меня намасливать вычищенную кольчугу и поясняет:

— Промазать надо везде. Вот мы её кидаем в котелок с маслом и греем. И помешиваем. Чтобы колечки сдвигались. Потихоньку-полегоньку, долго-неспешно, осторожно-бережно. Смотри — масло брызнет! Палкой вытащишь, встряхнёшь и обратно. И — попинать. Чтобы везде. Но — бестолку. Потому как сыро и холодно. Кольчуга полежит — масло высохнет. Твёрдой плёнкой станет. Её тлен съест и за железо примется.

— А если бестолку — то зачем?

— Чтоб до следующего года долежало. Полежит, гнилью возьмётся — мы чистим. Оно ещё год полежит — мы опять чистим. А смысла никакого — никому не надь.

По моим наблюдениям, значительная часть повседневного труда бойцов в моё время воспринимается ими именно так — глупость бессмысленная, «никому не надь». В следующем, 1164 году, будет, как минимум, четыре войны с русским участием. Две — впрямую затронут Ростика и его сыновей. Но отсюда, из оружейного погреба, эти перспективы не видны. А вот ожог кипящим маслом от собственной неловкости… вот это серьёзно. Хорошо — только чуть попало.

Не прошло и года, как я с благодарностью вспоминал эти несколько дней проведённых в «застенках Будды» — в оружейной Смоленского князя Романа. Неторопливые объяснения и советы Гаврилы и его работников о многом заставили меня задуматься. Набирая уже свои дружины, я мог, понимая хоть чуть-чуть достоинства разных типов здешнего оружия, сразу избежать малоэффективных вариантов, не наследовать тупо вооружение и производные от него — организацию, тактику — «как с дедов-прадедов», но осознанно навязывать своё. Особенно: в части стандартизации, во внедрении доспехов иных типов. Что многим моим людям жизнь спасло, а «Святую Русь» — прославило.

Заработался допоздна: коли начал кольчугу варить — останавливаться нельзя. Едальня для служивых, где нас кормят, уже закрыта. Подёргал дверь, постучал…

Как сказал Хаям:

Первый шаг к мудрой жизни уже сделал — остался голодным. Теперь не пойду в казарму, закопаюсь тут в сугроб… И стану полным мудрецом.

— Боярич Иван Рябина?

— Чего?

Какой-то замотанный по глаза тип. Невысокий, сутулый. Шубейка напоминает слово… салоп. Почему-то.

— Эссс… Господин главный княжий кравчий… эссс… приглашает отужинать-ссс…

Факеншит уелбантуренный! Была у меня надежда… оказалась — глупая. Княжна, кравчий… А! Ещё — скарбник и стольник. Мне бы с этими персонами… встречаться нежелательно. Дантистов никто не любит. В смысле: у каждого из них зуб вырос. На меня.

Чудак приплясывает и кланяется. Замёрз бедняга. Давненько поджидает. Но в оружейку не пошёл — приглашение передаёт с глазу на глаз. Идти к кравчему… и никто про это не знает… Можно ведь и не выйти.

С другой стороны, захотел бы он — я бы уже тут в сугробе лежал. С «пером» в печени. Или «швырком» — в глазике.

А вернее — лежал бы я голенький, постепенно остывая и покрываясь трупными пятнами, в укромном местечке, в уютном мешочке. Который по утру вывезут на дровнях куда-нибудь на мусорку. А потом Акиму мозги вынесут: «Сынок твой с княжьей службы сбежал. А ты изменника покрываешь. Не смог доброго сына воспитать — и тебе самому веры нет. Вотчины и шапки — лишить, батогов — ввалить, плетями — гнать».

Как там Будда про попа сказал: «Этот — может». Кравчий — может тоже. Убежать… не получится. Не ходить? — Прямое объявление войны. На этом поле?! Закопают и не заметят. Надо сходить — воз пощупать, воздух понюхать… Тогда, Ваня, расслабься и получай удовольствие. От безвыходности и неизбежности.

Ну, Вергилий с выбитыми зубами, веди. Полупроводник в салопе — туда проводит, а обратно… как получится.

Кому пшёнка с тресковыми плавниками, а кому румяные пироги с грибами. И кто это сказал, что щука — еврейское блюдо? Просто надо уметь её готовить. Здесь — умеют. Главный княжий кравчий Демьян старательно отрабатывал роль доброго дядюшки. Даже с некоторой дозой умиления и восторга от зрелища моего аппетита.

— Ай-яй-яй… оголодал-то как… а как вытянулся… возмужал-то, возмужал… ну совсем уж муж добрый… жениться, поди, пора… с девками-то как? Заглядываются, поди? А сам-то? Да ладно-то тебе, полно смущаться-то… Эх, помню я в твои-то годы… А ко мне чего не заходишь? Только со стороны и услыхал, что ты нынче на Княжьем дворе обретаешься. Нехорошо, нехорошо. Чай, не чужие ж люди — заглянул бы, проведал. Тебе-то не велик труд, а мне старику, приятно. Посидели б поболтали, глядишь и чего полезного… А чего ты к Гавриле-то пошёл? У него ж — ни съестного, ни хмельного, ни девок красных… А тут-то у меня-то… Сглупил, паря, сглупил. И Аким не подсказал. Быват, голова у него, поди, другим занята. Други добрые, соратники старые… Он, поди, как с вотчины выехал, так все уши прожужжал про Боняту Терпилича…

Оп… Мда… Нет, лучше когда щука — нормальная рыба-фиш, правильно сделанная в сметане, а не наша самоделка. Кости так и не выбрали все. Помереть же можно! В первой жизни я рыбьей костью подавился лет в семь. И с тех пор твёрдо усвоил… Извиняюсь за непрезентабельность, но жить хочется больше: пришлось широко распахнуть рот и слазить пальцами глубоко-глубоко… Нет, не так глубоко, как вы подумали. Но потребовалось… отдышаться и запить.

— За угощение — благодарствую, господин главный княжий кравчий. Пойду я, мне завтра с утра ещё бармицы княжеские чистить да смазывать.

— Ну куда ж ты торопишься?! Как неродной. Будто чужие вовсе. Винца сладкого попробовать не хочешь? Настоящее, прям от греков привезённое, не разбавленное, не задуренное…

Греческое виноградное вино сюда постоянно привозят. Преимущественно — крымское. Белое идёт в церковное миро, красное — на стол. Естественно, его на Руси разбавляют. А для придания… даже не скажу «крепости», здесь говорят: «дурости» — добавляют всякое разное: известь, болиголов, свинец…

— Спасибо за предложение. Не любитель.

Где тут моя шапка с тулупчиком? Пора уже и честь знать. Только стал с лавки подниматься… Ну, чтобы её — честь — узнать, наконец…

— Сядь.

Сел. Глянул на «добрейшего дядюшку» и глаза снова в стол. Не любят здесь прямого взгляда, ой как не любят! Приходится скромничать. А то мне нынче только гонор свой выпячивать: «да я!.. да вас всех…!». Из этого погреба ещё дай бог ноги унести. При таких… «маски-шоу».

«Добрый дядюшка» пропал, как и не бывало. Чуть мышцы на лице сдвинулись, чуть связки в горле легли иначе. Был мил дядюшка — стал волчара матёрый. С подрыкиванием. Другая ипостась. А есть и третья, и четвёртая…

Вот и ещё одна маска вылезла: «дядюшка добрый, но сильно расстроенный». Удручённый. Неправедно оскорблённый в лучших и добрейших чувствах своих.

— Ну что ж ты, Ваня, на меня будто обиженный? Будто я к тебе не во всякий раз по-доброму. И советом полезным, и в деле каком надобном. Вспомни, в прошлую-то встречу — ты ж ко мне чуть не со слезами пришёл! А я тебе и подсказал, и помог, и на путь правильный направил. От души, Ваня, от чистого сердца! Я к тебе с любовью да с лаской, да с добрым словом, а ты мне…

Ещё чуть-чуть и светлая слеза обиженного в самом святом, в от чистого сердца благодеянии… Только не надо на меня интегрально давить. Это здешние привыкли… синкретический образ кушать. А мне ближе аналитика: «мухи — отдельно, котлеты — отдельно».

Аналитика сходна с приготовлением рыбы: суть, твёрдое — кости скелета — надо выбрать и отделить. От шкурки, головы, требухи, мяса… вида, вкуса, запаха…

Вот идёт анализ текста: построение фраз, словарный набор. Другой поток: интонация, динамика изменения тона, дыхания, паузы. Отдельно — мимика. Губки, там, надувшиеся, носик шмыгающий, взглядик бегающий. Отдельно — смысл. Побитово. В трёх параллельных потоках: что именно сказано? Что имелось в виду? Для чего? По тексту полезен внутренний синхронный перевод. На какой-нибудь иностранный — и обратно. Оттенки и эмоции — теряются, суть — остаётся. Отдельно — моторика. При таком удручённо-плачущем тоне так сжимать кулачки… Каждым из которых можно половину зубов с одного маха…

— В последнюю нашу встречу меня отсюда выгнали, обещанного не сделали. Так что, грех вам на меня обижаться.

Оп-па… Опять «волчара» наружу вылез.

— Это ты про кого это про нас толкуешь?! Это кто это «мы» по суждению твоему?!

Чего-то я не то сказал. Чего-то я такое глубокое зацепил. С чего ж это он рычать на меня начал?!

Бли-и-н! «Вы»! По прежней привычке, ведя беседы… скажем так: «не дружеские, но пока без мордобоя», я перешёл на подчёркнутое «Вы». С большой буквы. А здесь такой формы вежливости нет, здесь «вы» — именно «много вас таких».

— Ну, вы. Слуги княжеские, которые живота не щадя, очей не смыкая, не доедая, не допивая, не доиспражняя… и в лютый зной, и в мокрый дождь, и жгучую стужу, всё в трудах и заботах, всё на благо господина своего, князя светлого нашего, во имя защищания, процветания и благорастворения… Вот я и указал окольничему — одному из вас — на вора. Он и извёл слугу проворовавшегося, злодея и казнокрада, посадника Вержавского, как бишь там его, дай бог памяти… А что, вы, с окольничим Улебом Честиборовичем, разным господам служите?

Заюлил выворачиваясь. Аж самому противно. Ахинею нести — без проблем. Но последнее — лишнее. Или — «нет»? Мне, бояричу из лесных дебрей — в здешней «высокой политике» удельного розлива… понимать не положено. Кто — «в теме», тот — «в деле». На чьей-то стороне. «Моей стороны» здесь точно нет.

Демьян опустил взгляд, распустил кулаки, разгладил ладонями и без того ровную скатёрку.

— Ты парень неглупый — должен сам понимать. Посадника Вержавского окольничий сковырнул. А причина тому — ты. Есть люди… с которыми покойный делился. Они, милок, такой обиды простить не могут. Окольничий, Улеб твой… большого полёта птица — на него обиды складывать… Я в этом деле… ни с какого боку. А вот ты… Клоп мелкий, поганец вонький. И не в серебре недополученном дело. Не можно всякой… зверушке лесной в большие дела влазить, серьёзным людям козни строить. Иначе люди эти — не серьёзные.

Итить ять! Хотя… Разве для меня что-то новенькое? Давненько Демократическую Россию не вспоминал? А ведь Родину надо помнить. Постоянно. Ежедневно и еженощно. Потому как Родина — тебя не забудет. Нигде и никогда. Найдёт и поимеет. Всем накопленным за тысячелетнюю историю арсеналом средств и способов. И очень надо учитывать местных «святорусских» особенностей. Потому что»… и хрен меня потом найдут» — здесь не сработает. Потому что в любом чужом месте, достаточно далёком для «хрен», ты будешь — «сам никто и звать никак».

— А… Так ведь… Но, дядя Демьян, коль ты про таких людей знаешь, про злыдней и душегубов, так что ж ты их в поруб не покидаешь? Татей да воров?

— Хм… «Не пойман — не вор» — слышал? Мелочь-то попадается. А вот серьёзных людей… Высоко сидят, Ванюша. Просто так, по слову, хоть твоему, хоть моему… Доказать, вишь ты, вину надобно. Вот кабы окольничий посадника живым сюда приволок… а он, с чего-то, страдальца на месте прирезал… Мда. Так что, ходи милок, да опасайся: могут и подослать кого. По твою душу. Вот если бы ты ко мне попросился… жил бы себе припеваючи, тут у меня спокойно, никакой злыдень не сунется, людишек бы верных присматривать поставил. А так… пущай уж Гаврила-оружничий слёзы проливает. Над телом твоим белым.

Столь красочно обрисованные перспективы… пейзаж художника Верещагина «Апофеоз войны». С пирамидкой из одного черепа. Моего.

Ой ли? На понт берёт?

— Да полно тебе, дядя Демьян, меня страстями стращать. Нешто с Княжьего двора каждый божий день зарезанных упокойничков волокут? Тут же стража, княжьи слуги… откуда тут лихим людям взяться?

— Ага. Ну-ну. Оно конечно. Но… Ежели что — не обессудь. Слышал, поди: «Вольному — воля, спасённому — рай». Вот как бы воля твоя — во спасение райское до срока не претворилась…

Я откланялся, давешний «салоп» проводил меня до нашей казармы. Присвистнул на прощание выбитыми зубами, сделал пару шагов в сторону и исчез — пропал в ночной тьме подворья. Фонарей нет, окна не горят. Темно как…

Да факеншит же! В Африке столько негров нет, чтобы на всю «святорусскую темноту» — задниц хватило!

На ощупь взобрался на крыльцо. Хоть и из одной ступеньки, а шею сломать можно. На ощупь, в абсолютной темноте, пробрался через сени. В нашей «опочивальне» было чуть светлее — слабый отсвет от ещё не полностью прогоревших углей в печи.

Спать… какой сон, когда рядом храп, пук да зубовный скрежет! Устал, в глазах — будто песком насыпано. Хочу спать и не могу. Беседа с кравчим… просчитать не могу.

Он может и сам подослать. Я тут много чего наворотил. Могут посчитать, что лишнее знаю. Не «могут» — посчитают обязательно! Вопрос только — когда? Нехрен мне было сюда ехать! Ведь сказано же народом: «с глаз долой — из сердца вон»! А куда? — Без «службы» — нет «шапки». Назвался бояричем — полезай в… в куда влезть пустят. Или — «рассосался быстренько»? — В быдло. В тягловые, в простонародье, в народ русский. «И место твоё у параши».

Хотя теперь мне и этого сделать не дадут: «умножающий познания — умножает печали». Вплоть до преждевременной и скоропостижной…

И как тут будет играть кравчий… Может — сам, может — других подтолкнуть. Используя меня как приманку. Чтобы взять на «горячем». Точнее: «на столь юном, но уже хладном…».

Ещё одна странность в нашей беседе: уверенность — или проверка? — связи Акима и смоленского тысяцкого Боняты. Туфта какая-то. У Акима, конечно, своя жизнь есть. Но чтобы он особую любовь к тысяцкому от меня утаил… не верю. Или я чего-то пропустил? Или Аким какую-то отдельную игру затеял? Да ну, не верю… А сам-то… Аким многого о моих делах-похождениях не знает. А он меня не глупее, но в этом мире куда как опытнее… Интересно, с чего это кравчий вдруг делами тысяцкого заинтересовался?

Перемолачивать недостаточную информацию впустую — мучительное занятие. «Настоящее одиночество — когда вы всю ночь говорите сами с собой — и вас не понимают» — Жванецкий прав.

По утру голова — как пыльным мешком из-за угла стукнули. Третью ночь без нормального сна. После двух недель ночёвок в дороге. Что тоже… — в полглаза. А ещё казарму нашу толком не проветрили — тепло выпускать не хотели. Головы у всех… больные, подташнивает. Одного прямо в столовке выворачивать начало — еле успел из-за стола на крыльцо выскочить.

Интересно: мы с одной миски кашу хлебаем, если меня травить, то нужно травить всех «прыщей». Может, уже началось?

— Господин наставник, вестовой боярин велел сказать, что мне ныне надоть у евоных покоев службу несть. Тама, в людской, и спать велено, тама и кормить будут.

Добробуд рапортует старшому об изменениях в своём служебном положении. Хоть у кого-то дела хорошо идут.

— О, Добробуд, так тебя уже в настоящую службу взяли!

— Ага. Ну. Да какая там служба, Иване… Рождество ж вот-вот! Гонцов княжеских всех по-разгоняли — от князя подарки-позравлялки везть. У стрыя мужа двоюродной сестрицы по матери племяша мово батюшки… Ну, который тут по княжьей гоньбе главный — даже и в сенях постоять некому. А вестовые… ну… сам понимашь… во всякий час, спешно… и скачут, и скачут… Да и в людской там теплее.

Понятно: когда «сорок тысяч курьеров» — «вахтёр» обязателен.

Добробуд отделяется — из нашей казармы перебирается ближе к месту службы. Красимил медленно размеренно кивает. Как китайский болванчик. Здесь такой игрушки ещё нет. Говорят: «что ты, как кляча покусанная, головой машешь?».

Надо бы и мне с Буддой поговорить. Лучше уж в оружейке жить — там запоры крепкие, да и народ разный не топчется.

Будду искать не пришлось — сам с утра заявился:

— Ты и ты. Взяли сани, съездили в город. К щитовикам. Забрать два щита, мастером правленых. Привезть сюда. И — смотрите у меня! — чтоб ни царапинки! Давай быстро.

Взяли, с нашим одноглазым героем, клячу, запрягли в сани, поехали.

Я уже рассказывал, как я резвой тройкой, ночью, на речном льду правил? Как уходит в широченный шаг коренник, как болтаются по сторонам в истеричном галопе пристяжные? Как тройка мало-мало не взлетает в ночное звёздное небо посреди заснеженной равнины замёрзшей реки? Какой это кайф! «Эх, тройка, птица-тройка!»…

Так вот, здесь совсем не так. Про таких фольк издевательски говорит: «Конь — огонь. Четыре ноги, пятое брюхо. Не едет хоть мокро, хоть сухо». Кобыла старая, ленивая. Сплошное нуканье, да причмокивание, да покрикивание. Можно ещё вожжами встряхнуть да по крупу хлопнуть. Она пару шагов сделает и останавливается. Снова губами поплямкаешь — снова два шага сделает. Где тут педаль газа? — А нету. — Тогда сам сделаю.

Слез с облучка, вырезал у дороги какой-то замёрзший прутик. Такой… длинномерный. Как оглобля. Ка-ак её по заднице… Метров 20 пробежала. И — встала. Это — езда?! Это… это мучение. А не то, что вы в рифму придумали.

С такой клячей к Днепру по здешним кручам только кубарем спускаться. А назад подниматься — её на руках самим тащить придётся. Поехали дальней дорогой: вправо, вокруг, объезжая началы оврагов. Пока добрались до города, пока нашли место — одноглазый ухитрился два раза заблудиться, пока послушали щитовика — какой он великий мастер…

Что — «да», то — «да». Не знаю, как такие щиты в бою… и на руке легковаты… но — сияют! Один щит — круглый, другой — миндальный. Оба обтянуты ярко-красной кожей хорошей выделки — сапоги бы из неё пошить. Оковочки, умбоны, гвоздики, пряжки… всё бронзовое, начищенное. Как жар горят. Будто золото.

Как можно ворогов — золотом испугать? Или тут по принципу: «красота — страшная сила, увидят — сами разбегутся»?

К себе в усадьбу заскочил. Хотел с Акимом перетолковать — нету его, по гостям шастает.

Вообще — пустынно у нас. Народ приобщается к высоким достижениям административно-культурного центра «Святой Руси». В смысле: пьянствует, безобразничает и по церквам — свечки ставит. Но поручения мои исполняют: искали Катерину, у меня перед ней долг, обещание. Нету её ни у Параскевы-на-торгу, ни у родственников. И где — никто не знает.

Проведали Чимахая. Он в Свято-Георгиевском монастыре послушничает, на бесогона тренируется. Режим у них… на побывку не выпустили. Велел кланяться, благодарил, что я его, де, в такое хорошее святое место сунул. Тут, де, на него свет да благодать каждодневно произливаются:

— Так и говорит: я, де, ныне весь в благой вести. Аж по сюда. И ребром ладони по горлу показал. А иноки… ну, здоровые такие, двое. Они всё время рядом стояли, ни на минуточку, ни на шажок — не отходили, говорят: всё, де, свидание окончено, пора службы постовые служить. Ну, пост же. И пошли они.

— Не тяжко ли ему там? Домой-то не просился?

— Хто?! Чимахай?! Да его ж и ведьма перешибить не могла! А эти-то… Он-то и в прежние времена таких… А теперя-то! Его ж крестили заново! Он же ж не просто так, он же ж теперя Теофил! Так и объяснил: «тео», грит, означает — бог, а «фил», вот не поверишь! — любовь. Самому Господу полюбовник! И за что ж этакому уроду — такая радость? Прости господи.

С учётом вновь открывшихся обстоятельств в форме недавней беседы с кравчим, собрал тревожный чемоданчик. В смысле: торбочку. Кольчужку, ножички, зажигалку… свечек своих прихватил, из снадобьев кой-чего. А то я давеча, в княжью службу как голый в баню — безо всего. Только в этой дурацкой парадной одежде боярского недоросля. А, кстати насчёт бани: не забыть порошок зубной и щётку.

Зимний день короток, пока перекусили, пока собрался — на дворе уже синие сумерки. Одноглазый рукой машет: туда сворачивай, быстрее выедем. Сворачиваю: он-то город знает. Дороги заметены, узенькая колея на одни сани, по заборам — сугробы.

Покрутились по переулкам, в одном месте нищий выскакивает, цап кобылы за узду:

— Ой пожалейте, ой помилуйте, подайте христа ради на пропитание! На одеяние и проживание. С голоду-холоду помираю-погибаю! Отроче! Добрыми родителями возлюбленный и возлелеянный! Не дай пропасть душе иссушенной, измождённой, православной!

Я, после сытного обеда — первый раз за несколько дней поел нормально, как-то в благодушном настроении был. Типа:

— Прости мил человек, но у нас на подаяние нет ничего, а вот как будет, так мы тебе с превеликим удовольствием. И на пропитание, и на пропивание…

Только мне очень не понравилось, как он клюку свою перехватывает. За нижний конец. И поигрывает ею. И идёт ко мне. Держась левой рукой уже за повод.

Тут сзади чего-то «хряп». А этот, который спереди, вызверился вдруг, зарычал, клюку вверх и на меня!

Какое там айкидо! Какие там батманы с рипостами! Что в руках было… Была «хворостинка длинномерная». Вот я ею со всего маха этому нищему по глазам. Хотя вышло — по уху. И обратным ходом — по кобыле. С таким же усилием.

Я думал — она уже старая. А она… Хорошо хоть на поворотах из саней не выкинула. Я думал — она дороги не видит и не помнит. А она… Остановили нас только у городских ворот. Когда два здоровенных мужика в тулупах на поводьях повисли.

Но я этого не видел, потому что когда она дёрнула — я с облучка в сани улетел. Только сапоги вверх торчали. Ёрзал там как майский жук на спине. И панически старался отбиться от какой-то мешковины, закрывшей мне лицо.

Мужики, стража воротная, меня из тряпок — выпутали, из саней — вынули, в снег головой — воткнули. Тут я остыл. И успокоился.

Завели в сторожку у воротной башни, стали вопросы спрашивать. Я всё честно, как на духу. Чьих я, по какому делу, кто со мной был…

— Этот?

Втащили моего одноглазого напарника. И на лавку положили. Вся правая сторона лица — кровью залита. Странно: голова болтается как у неживого, а шапка не сваливается. Будто гвоздиком к маковке прибитая.

Стражник шапку ухватил, подёргал да и рванул. А оттуда кровь. Так это… мирно плещет волнами. Страж матюкнулся, шапку назад прижал. Сотоварища моего с лавки сняли, назад на мороз вынесли, на снег положили. Чтобы кровищей избу не замарал.

Кому доводилось попадаться в заведение типа «опорный пункт охраны правопорядка» или аналогичные, с той стороны, куда граждан доставляют, знает: скучно. И — долго.

— Господин десятник! Надо людей послать. На место происшествия.

— А? Не. Мы стража воротная. Наша служба здеся. А разбой, татьба — то стража городовая.

— А ты за ними послал?

— А ты хто такой, чтобы мне указывать? Губы вытри — молоко не обсохло.

— Я — боярский сын. А покойник — княжий слуга. А в санях — княжье имение, щиты золотые. А ты — не мычишь, не телишься.

— Цыц, сопля. Золотые, говоришь…

— Ну, не совсем. Гвоздики там бронзовые. Но блестят как золотые! А спрос с тебя будет!

Уговорил. Послал десятник мальчишку за ярыжкой. Ждём. Прошёл час. До ветру, что ли сходить? От тоски…

Скучно… Скучно и нервно. Уелбантурить чего-нибудь, что ли?

Наконец, заявляется ярыжка. Судя по бороде, в его доме не только кости из рыбы не вытаскивают, но и чешую не снимают — целиком кушают.

— А… Вона чего… Ну, сказывай, душегуб, кому хотел княжье майно продать?! (Это он — мне).

«Свидетель — первый подозреваемый». Правило давнее, интернациональное. Потому что так удобнее: следаку бежать никуда не надо.

Я, конечно, несколько опешил. Но, поскольку правило мне известно, то была и заготовка. Краткий период опешенности закономерно перешёл в наезд с выражениями:

— Ты!..ля! Ты кому такое говоришь?! Ты…. ло…ло и мурло! Чешуйчатое! Мозгу свою вынь да в руках разомни: с какого… я…, сюда… приехал бы со всем этим… и с ним…, с упокойничком?!

Десятник крякнул, хмыкнул:

— Как это ты складно говоришь? Насчёт «ло». Повтори-ка.

Повторил. Фрагмент рифмованной прозы. Хотя можно и в стихах.

Я уже говорил, что богатство форм словообразования в русском языке позволяет строить синтаксически — корректные, но семантически — неожиданные, конструкции? Вот ты сказал англоязычному собеседнику:

— Ну, ты, факло шитлованное.

Или, под настроение, в обратном порядке:

— Бритто-шитлован недофакнутоватенький.

А теперь попробуй донести до слушателя, хоть бы он и считал себя знатоком Достоевского в оригинале, всю глубину образности и широту ассоциативности. Замучаешься, не поймут-с. Так это ещё без использования отглагольных форм во всей их уелбантуренности!

Наши-то сразу «умное слово» воспринимают: у десятника губы шевелятся — запоминает, повторяет про себя. Завтра по утру будет стольный град встречать селянские обозы моими… песнями. Нормальная реакция у мужика: жажда приобщиться к новому, звучному и полезному.

Как-то, ещё в первой жизни, попал я… Почти угадали — на бетономешалку. Коллеги приходили с носилками за очередной порцией… продукта и выслушивали мои рифмованные двенадцатиэтажные конструкции по мотивам русской народной обсценной… Загрузившись продукцией и информацией, они отправлялись по маршруту, радостно скандирую новые, только что узнанные слова. Стремление ознакомиться с продолжением было столь велико, что «потаскуны и носильники» практически бегали с носилками. Отчего производительность труда в нашей бригаде возросла многократно.

Ярыжка надулся:

— Пошли. Место покажешь.

Ага. А я города не знаю. От места нападения ехал на спине, с тряпкой на морде. Пошли от нашей усадьбы. Только нас ведь одноглазый выводил. Да и темно уже совсем стало. Ходили-ходили… Вроде бы нашли. Снег по сторонам санного следа утоптан.

— Вроде, двое их было. По следам — других не видать. Один, значится, спереди. Вот от этих ворот, из-за сугроба. Коня за узду ухватил. Второй сзади подошёл. Из вон того проулочка. И дружка твоего кистенём по головушке. Хорошо вдарил: шапку в черепушку вбил. А как ты коня огрел — тот и понёс. Переднего — сшиб, задний — не поспел. Молодец, паря, спас княжие щиты золотые! Тебе, поди, награда будет. А нам… Да уж, опять забота… Но! Будем искать! Будем искать и найдём! Ежели на то воля божья будет. Так и скажи своим, там, в Княжьем городище. Бонята Терпилич беспорядку в городе не потерпит, разбойничать лиходеям не дозволит. Всё, пошли довидку писать.

Потом ярыжка час царапал бересту, по нескольку раз выспрашивал у меня про одни и те же подробности. Я терпел, с прошлой жизни знаю: это не маразм с амнезией, это элемент ведения дознания. Дознаватель старательно строит из себя дурочку: а вдруг дознаваемый ляпнет не подумавши. Некоторые так вживаются в образ…

Рабочая версия: пара заезжих татей (наши-то на княжье — ни-ни!) углядели, как мы толклись у щитовиков, услыхали про щиты золотые, проследили и напали.

— Э… господин дознаватель, а как пришлые узнали, каким путём мы от усадьбы к воротам городским поедем? Они ж нас ждали. Теми закоулками только местные ходят, приезжие по большим улицам катаются.

— Дык… Ты, эта, глупостей-то не говори! Сказано тебе: не наши шиши, залётные! Ты мне, вьюнош, лучше другое скажи: почему ты на облучке был? Ты — боярич, он — слуга. Тебе с вожжами сидеть, в конску задницу глядеть — невместно. А?

— А вот! Захотелось мне! Имею право! А проще… сотоварищ мой нездоров был. Голова у него сильно болела. У него такое — постоянно. После боевого ранения на службе Родине и князю. Я его уложил в санях, а сам, по подсказке его, конём правил.

— Да уж. Пожалел боярин слугу. До смерти.

А вот об этом, очевидном для аборигенов обычае, я не подумал. Если целью были не щиты, а моя голова, то именно она должна была бы лежать сейчас пробитой. Или это паранойя?

Так я пол-ночи на пустые разговоры и перевёл. Потом просто сидел в тепле, дремал в полглаза. Воротники сказки сказывали, случаи разные вспоминали, десятник пару раз их на стену выгонял — патрулировать. Нормальные мужики. Только сильно бородатые.

Утром десятник ещё за час до света ворота открыл:

— Езжай, паря, там, поди, заждались.

Даже двух стражников дал: для сопровождения и охраны. И для доношения до начальства факта бдительности и к людским заботам участия со стороны воротной стражи.

Будда, при моём появлении, выразился кратко и нецензурно в адрес всяких недорослей-опаздунов. Потом повторил свою нецензурщину ещё пару раз: когда увидел своего мёртвого одноглазого работника. И когда углядел бурые пятна крови на празднично-алой коже парадных щитов. Но мне пофиг — устал я.

Забрался в оружейку, разогрел пару пирожков, из дому прихваченных. Нашёл чулан потемнее с каким-то тряпьем, и спать завалился. Там меня и нашли. Но уже около полудня и после «разбора полётов» и «раздачи слоников».

Будда вытащил меня к огню, поднял одной рукой за грудки, стал поворачивать и разглядывать. Долго. Я даже успел совсем проснуться.

— Цел?

— Я-то? Цел. Дядя Гаврила… А можно меня на землю поставить? А то дышать тяжело: рубаха на горло давит и брюхо уже голое, мёрзнет.

— А. Ага. Ну. Сказывай.

Сказываю. Как дело было. Уже шестой или седьмой раз.

— Значит, дубину вырезал — чтобы лошадь погонять?

— Да.

— А возчиком сел с того, что у того — голова заболела?

— Да.

— У него мозги наружу, а у тебя — ни царапины?

— Да в бога гроба душу…! Судьба, факеншит уелбантуренный!

— Верно Аким сказывал: ловок. Мда… А мне за те пятна на щитах… люлей по самые ноздри. Охо-хо. И работника потерял. Хоть и был он… А всё ж…

Тут я влез. Типа: трудовой энтузиазм аж горит, считаю своим долгом заменить павшего товарища, дозволь, милостивец, сюда на житьё перебраться. Ближе к месту трудовых свершений. Чтобы как вскочил — сразу к станку. И давай его… наяривать… спросонок лучковым приводом…

— Не. Мончуку такое против шерсти. Ежели прыщи разбегутся — у него службы не будет. Вот ежели бы в казарме печь развалилась… Ну, чтоб жить нельзя… А так… ныне мне не надавить на него. Опосля сегодняшних… люлей. Так что, ночевать туда пойдёшь. А пока давай, вон, чешую начищай.

Кстати, а как у вас, господа хорошие, с дофаминовым рецептором D4? Нет, что вы, я не путаю венерологию и нейрохирургию!

Исследование, проведенное в сибирских местах принудительного отдыха индивидуумов, которые пошли на хладнокровное намеренное убийство, то есть — без состояние аффекта, показало, что у них хорошо развита «холодная», спланированная агрессивность, наличие которой тесно связано с отдельными формами дофаминового рецептора D4.

Нестандартность решений, гибкость мышления, склонность к поиску новизны и открытость человека определяются, в том числе, малоактивными формами этого гена. Ещё он коррелируется с дисфункцией вегетативной нервной системы и шизофренией.

Обычно D4 синтезируется в мозге в относительно небольшом количестве. Но у меня сейчас — просто паром из ноздрей летит! Так и хочется кого-нибудь… преднамеренно, хладнокровно и в особо циничной форме…

Значит, говоришь: «чтобы в казарме жить было нельзя»?! Сделаю.

Видимо, я человек с очень много этого D4. В смысле: открытый. В смысле: думы мои на лице написаны. Будда посмотрел внимательно, поднял за шкирку и выкинул назад в чулан. С напутствием:

— Но-но! Без поджога! И зачем я тебе сказал…? Чешую завтра драить будешь. Отсыпайся покуда.

Я ворочался с боку набок, сон среди дня не шёл. Хотелось куда-нибудь сбегать и чего-нибудь… уелбантурить.

Тоска, бл…! Печаль, нах…!

Инстинкт кричит: «Бегом!». Но не говорит — «куда». Сдерживать глубоко инстинктивные, из глубины души рвущиеся поползновения и намерения — вредно для здоровья. При таком уровне тоскливости и безысходности… срочно нужна новая забава. А какая? — А вот это уже чисто технический вопрос. Вопрос ширинности кругозора и глубоковизны ассоциаций.

В очередной раз выходя во двор, прихватил заодно мусорное ведро с золой. А напротив кучи, куда всё это надо вывалить — птичник. Там, естественно, птицы. Конкретно — гуси. И никого из прислуги. Интересно…

И чего только от смеси безделья со вздрюченностью не сделаешь!

В этот раз я пошёл делать из гусей «сталинских соколов». Звёзды на крыльях сажей нарисовал. Ну не кровью же! Не резать же чужое имущество. Птички откормленные, благостные, последнюю неделю своей короткой жизни мотают. Совсем как я… А потом ножичком по горлышку… или кистенём по темечку… Надо бедненьким хоть какой «праздник жизни» напоследок устроить.

«Аве, Цезарь! Идущие на смерть — приветствуют тебя». Хотя здесь, наверное, правильнее: «… идущие на стол…».

К этому времени опять стемнело. Птичницы топали через двор гурьбой для вечерней подкормки, когда им навстречу толпой ломанулись мои гусе-соколы. Со звёздами на растопыренных крыльях и с ужасом в распахнутых клювах. Через мгновение птичницы отличались от птиц только отсутствием звёзд. Ошалелый клёкот пернатых смешивался с таковым же, но визгом — женщин.

Вот насчёт разума — неуверен. А так-то вполне… «Моторы» у всех… пламенеют. Огнём — горят, жидким — кропят, воплями — исходят.

Известно что — ловить. Только не розовое, а красное — красные гусиные лапки. Потому что сами гуси — белые, и в этих сгущающихся сумерках на снегу — самих птиц плохо видно.

Кстати, чёрные звёзды на крыльях прекрасно дополняют маскировку для фона из замусоренного снега. Я сам одного шипуна только с двух шагов разглядел, когда он в лоб на таран пошёл.

— Птиц! Нихт шлиссен! Я не «хенкель» — нечего меня таранить!

Птиц понял, и стал пристраиваться мне в хвост. С тем же шипением и агрессивными намерениями. Был бы у него хоть один пулемёт — я бы давно уже «дымил и падал». А так сумел вернуться на базу: заскочил в оружейку и дверь перед клювом захлопнул. Как он с той стороны клювом щёлкал! Три раза на штурмовку заходил! Но бронебойных — не было. Потом его бабы увели.

Ну вот — полегчало. Побегал, размялся. Гадостей невинным и непричастным понаделал. Гарантированных настольных рождественских упокойничков по-развлекал. Теперь можно и о себе, тоже почти гарантированном, подумать.

Отдышаться и чётче сформулировать задачу.

Из казармы надо уходить. Уйти можно, если жильё — станет непригодным. Как сделать жилое помещение — непригодным для жилья? Да запросто! Есть куча вариантов. Самое простое — завалить крышу. Но — это заметно. И — трудоёмко. Развалить печь? — Аналогично.

А почему я думаю только о том, как лишить чего-нибудь принципиально нужного этот объект градостроительной фантазии типа «казарма барачная, прыщеватая»? Может, лучше добавить?

В Китае, как всем уже давно известно, очень трогательное, почти религиозное, отношение к гостям. Традиция гостеприимства. Всё что делает гость — правильно. Вот однажды, как гласит китайская легенда, в одной деревне жил человек. У него был сосед и конфликтный участок земли между их домами. Однажды сосед пришёл к человеку в гости. Понятно, что в обычное время они были готовы перервать друг другу горло. Из-за огорода — в Китае это распространено. Но один день в году — всеобщий праздник, и можно зайти в гости даже к врагу. Сосед пришёл, выпил чашечку чая, честно говоря — довольно жиденького и чуть тёпленького, вбил в стенку комнаты свой принесённый гвоздик своим принесённым молоточком и удалился. Прошёл год. В течение которого соседа не пускали не только на порог дома, но и на порог слуха. Но через год он снова пришёл в гости. Деваться некуда: великий обычай китайского гостеприимства. И его — пустили. Сосед выпил чашечку чая, привязал к своему гвоздику свою принесённую верёвочку и ушёл. На третий год он опять пришёл в гости. Хозяин аж подпрыгивал от нетерпения: а что сосед в этот раз притащит? Может, раскаялся? Может, осознал? Может, мешок с золотом принесёт? За все свои прежние гадости и подлости? Сосед принёс дохлую крысу. Которую привязал к своей верёвочке на своём гвоздике. И ушёл, даже не попив чаю. Ибо — воняло сильно. Хозяин терпел три дня. Потом его гордость не выдержала борьбы с его же обонянием, и он выселился из дома. Поскольку в доме — имущество гостя. Дышать рядом с которым — невозможно. И выбросить его нельзя. Поскольку — древняя китайская традиция. Таким образом — он потерял лицо. Харакири делать не стал — не дикая ж Япония! Но из деревни уехал. Оставив изобретательному соседу всё своё недвижимое имущество.

Насчёт утраты движимого и недвижимого при столкновении с изобретательностью — масса случаев. И в 21 веке — тоже. И слава богу! «Спасибо, господи, что взял деньгами». Потому что, как показали новосибирские учёные выше, изобретательность, она же — склонность к новизне и нестандартности мышления, при неудовлетворённости и некоторой асоциальности, легко переходит в хладнокровное, преднамеренное… или в шизофрению. С такими же летальными, но менее «срочными». Ибо в аффекте — срокá меньше.

«Делай её» — с учебника судебной психиатрии.

Специально для тех, кто обдумывает преднамеренное: заблаговременно изучите клиническую картину аффекта.

Там, в частности, есть очень интересные изменения визуального восприятия мира. Да и некоторые другие… характерные симптомы. Помните, коллеги: давать показания по учебнику — эффективнее. Это сберегает ваше время и деньги налогоплательщиков. Ещё: экономит труд следователя — он же тот же учебник учил. Сразу видит знакомые слова. Если, конечно, не двоечник попался.

Итак, как сделать нашу казарму непригодной для проживания путём не удаления сущностей, но их привнесения? Элементарно, Ватсон!

Один способ помню ещё со студенческих времён: набираешь поллитровую банку клопов… или — майонезную, если сильно ленивый. Или — сильно чистоплотный. Несёшь в женскую общагу, высыпаешь под дверью выбранной комнаты. Чтобы эти фифы не воротили носы, когда списать надо. Средство мощное, уровня биологического ОМП. Вплоть до вызова санэпидемстанции и отселения целых стояков.

Но здесь… Мы ж не фифы, мы ж «прыщи боярские», мы ж, в скором времени, богатыри святорусские! «Всё, что тебя не убивает — делает тебя сильнее». Как это к клопам…?

Тридцать лет и три года карачаевские клопы, как «Три сестры» у Чехова, безуспешно кусали лежавшего на печи Илью Муромца и кричали:

— В Москву! В Москву!

Наконец, до него дошло: он набрался сил, встал на ноги и повёз своих клопов в Киев.

Не сработает. Начальство скажет:

— Развели тут, понимаешь! Истребляйте, итить вас всех ять. Аки поганых в Диком Поле. А пока — чешите и почёсывайте.

Расселять нас точно не будут — дабы заразу не разносить. Тогда… тогда — по-китайски!

Идея выкристаллизовалась в моём мозгу мгновенно. Даже как-то неудобно: если бы я так быстро насчёт чего полезного соображал… Но приступить к реализации сразу не удалось — позвали на ужин.

Со всеми предосторожностями, с кольчужкой на теле, постоянно озираясь и прислушиваясь, ножички — под рукой, кашу — только после других, квас — дождавшись проглатывания и реакции соседа, всякий входящий посторонний — контролируется и наблюдается… Нервенно это всё.

Казарма постепенно обживается: иконку ещё одну повесили, перед ней свечки россыпью лежат. Светлее чуть стало. Но звук и вонь… мда, икона не помогла. Что не удивительно: она же от супостатов, а не от пердунов. Не снимая кольчуги, не выпуская рукояти своего «огрызка» под подушкой, вздрагивая от всякого шороха за дверью…

Утром, злой, вздрюченный и не выспавшийся, приступил к исполнению своего злокозненного плана. Благо, ещё вчера в оружейке нашёл необходимый мне компонент: кусочек природной серы.

Берём свечку стеариновую, нарезаем её колечками, плоскости колечек посыпаем тёртой серой, собираем назад и чуть подогреваем, оплавляем, чтобы разрезов видно не было. Если не присматриваться — свечка и свечка.

Вечерком подкидываем в общую кучу свечек перед иконкой святого князя Глеба. Я уже говорил, что в здешних местах, где его и убили, отношение к святому Глебу — особое. Лики его вешают где ни попадя. «Кашу маслом не испортишь» — русская народная мудрость. Хотя я сомневаюсь — истинна ли эта мудрость? Машинным — запросто…

Я допустил несколько ошибок. Причины… Да очевидно же! Психанул, заигрался. Сочетание скуки и бессмысленности времяпрепровождения с острым чувством неизвестной, но — смертельной, угрозы… С наглядным примером смертельности кистеня по темечку…

Ни убежать, ни атаковать, ни замереть… Все основные человеческие реакции в ситуации опасности — не эффективны. Сижу — как мух, в паутине запутавшийся. С неизбежным и скорым прибытием паука.

Сочетание истеричности и гиперактивности с некомпетентностью и спешкой привели к… к превышению меры необходимой самообороны. Вообще-то, мы все должны были там помереть. Но мои ошибки наложились друг на друга и, вопреки одним законам природы, благодаря другим, на фоне всеобщего бардака… — получилось желаемое.

При нагреве смеси углеводородов, которую и представляет собой стеарин, водород соединяется с серой. Что и даёт нужный мне запах. Факеншит, я столько раз нюхал протухшие яйца! Но не подумал, что эта хрень в естественной природе, как продукт разложения органики, никогда не достигает концентраций, свойственных химическому производству. Сероводород не намного менее токсичен, чем циан:

Вдыхание концентрированного газа убивает с одного раза. Ещё хуже то, что при небольших концентрациях довольно быстро возникает адаптация к неприятному запаху. «Паралич нюхательного нерва».

Второй прокол: сероводород очень даже хорошо горит. И при этом — выгорает.

Третий: это ж был «лепёж на коленке» — однородной смеси не обеспечивалось.

Три недостатка: ядовитость, пожароопасность, неоднородность — взаимно погасили друг друга. «Делать из дерьма конфетку»… А из трёх? Можно ли считать результат «конфеткой»? Хотя сладковатый привкус во рту…

Среди ночи назначенный, наконец-то, дневальный сменил прогоревшую свечку перед иконкой. Естественно, поставил мою — она больше и гореть будет дольше, лишний раз голову от стола, где он дрыхнет, отрывать не придётся. Она погорела-погорела и полыхнула. Факел где-то… на ладонь. Половина проснулась от яркости пламени, остальные — от запаха. «Адаптация»… она, конечно — «да». Но не сразу.

Дружно обменялись упрёками по теме: кто что вчера кушал и почему в казарму принёс, а не оставил в сортире. Легли спать дальше.

А я тревожусь! Поскольку сладковатый металлический привкус во рту не проходит, и вдруг вспоминаются всякие другие последствия: утомление, головокружение, сильное беспокойство, утрата обоняния, коллапс… — так это ещё самая слабая форма поражения! А дальше… судороги, кома, отёк лёгких… А «сильное беспокойство» — у меня уже началось…!

И тут оно снова на ладонь полыхнуло! Нервы у меня не выдержали, я скомандовал срочную эвакуацию личного состава. Личным примером. Некоторые пытались возражать, но очевидный довод: святой Глеб во гневе огнь и вонь посылает — подействовал. Выскочили — кто в чём. Я-то… не скажу — «умный», правильнее — параноидальный. Поэтому одетый. А вот остальные…

— Может, мы сходим, одёжу свою возьмём?

— Куда?! Оно сейчас опять полыхнёт!

— Почему это? А ты откуда знаешь? А! Это ж евоная свечка! Здоровущая, вонющая, проклятущая! Это ж он таку зраду исделал! Это из-за него мы тут на снегу голые и босые! Бей ублюдка злокозненного!

И понеслось… Точнее: они понеслись на меня. С кулаками и выражениями. А я — от них. Но, как оказалось — не туда. Прямо за углом налетел на Мончука — вызвали уже старика.

Дальше вы уже знаете: пошла «Кающаяся Магдалина».

Как мне стыдно…! Как я раскаиваюсь…! Сижу в оружейке, прихлёбываю смородинный сбитень на малиновом листе и покаянно выплёвываю дохлых пчёлок.

Тепло, темно, тихо, вкусно… Но — не долго: дверь распахнулась, пришёл Будда.

За несколько последних дней нашего общения, я научился разбираться в оттенках его буддистской мимики. Точнее: в оттенках отсутствия мимики. Обычное, неподвижное, плоское лицо. Узенькие, прищуренные глазки, плотно сжатые губы. Редкие экономные движения. Всё — выражает ярость. Без каких-либо внешних ярких выражений.

— Зачем?

— Дядя Гаврила, ну ты же сам сказал: если там жить нельзя будет, то я смогу сюда перебраться.

— Я сказал?! Так ты…! Вона ты как…

А что разве нет? Говорил же он: «чтоб жить нельзя». Но почему на меня с такой злобой? И — с презрением. Брезгливо.

— Жаль. Жаль что у Акима сынок… Хотя… чего от ублюдка ждать. Так. Ты мне не надобен. К службе — не годен. Собирай вещички — пойдём к конюшему.

Да что ж он так-то?! Я ж ничего худого…

— Дядя Гаврила, ты, никак, решил, что я на тебя доносить буду? За твою спину, за слова твои — прятаться?! Я такого никогда…

— Досыть. Собирайся. Или пинками…?

Вот даже как!

Пожалуй, зря я так хорошо разобрался в оттенках отсутствия мимики на этом буддо-бурятском лице: такая волна презрения, отвращения… Хоть захлебнись. Будто унюхал кусок дерьма свежего… И с чего? — С того, что я ему его же слова напомнил? Но я же правду сказал!

Ничто так не раздражает собеседника, как правда. Особенно, цитирование ему — его же. Но — в неподходящий момент.

Вот же ж! Ведь мог чуть иначе сказать, не столь аргументированно, без акцентирования цитирования… Ляпнул не подумавши — потерял друга. Ну, не друга, а доброе к себе отношения хорошего человека. Из-за мелочи, из-за одной фразы. Которую он воспринял как… как намёк. Как намёк на возможное распространение искажённой информации, выставляющей его инициатором моей глупой шутки. Типа:

— Начальник сказал — я сделал. Я — не я, вонища — не моя. Вот — босс, с него — и спрос.

Кубло. Княжеский двор — клубок гадюк. Вот такие… передёргивания, умолчания, недоговаривания с искажениями — постоянный элемент здешней жизни. Они в этом живут, они к этому привычные, они именно такое — понимают, предполагают и находят. Потому что — этого ищут. И даже не желая — ожидают. А мои слова:

— Я же просто пошутил! Ну, повоняло малость, пугануло чуток, но ведь без злого же умысла! Это же шутка такая!

Лепет зловредного хитрована, косящего под простодушного юнца-деревенщину из глухого захолустья.

Назад отыграть… «даже бессмертные боги не могут сделать бывшее — небывшим». В смысле: попробовать-то можно. Но осадочек останется. У обоих. Навсегда.

— Слушаюсь, господин главный княжий оружничий. Собираюсь.

Доказывать, объяснять… Можно, нужно. Но — потом. Когда эмоции схлынут, ситуация устаканится. А пока… будут приняты решения. Какие-то. На основе взаимного недопонимания. И о моих мотивах — ложного представления. С этими решениями и оргвыводами нужно будет жить. Как-то. Если меня сейчас со службы вышибут… без права на повторную попытку… Акима я подставил капитально. И всё семейство: Марьяшу с Ольбегом. И всех моих людей.

Факеншит! Из-за глупой шутки! Ведь вдолбила же ещё первая жизнь: никогда не шути с иностранцами! Они же тупые! Они же шуток не понимают! И плевать, что здесь иностранец — я. Что тут я сам — иноземец, иноверец и инородец.

Коллеги-попаданцы! Не шутите на «Святой Руси»! Никаких подколок, острот, розыгрышей! Не поймут-с, не оценят-с. Но так вдарят…!

— Утро доброе. Хорошо ли спалось-почивалось?

Дверь открылась, в проёме появился главный княжий кравчий Демьян. Радостно улыбающийся. Следом за ним в оружейку просочился давешний «свистящий салоп». Будда хмуро глянул на вошедших, что-то буркнул и уставился в угол.

— Вижу-вижу, гневается наш оружничий, сердится. Гром гремит, земля дрожит, молнии сверкают. Тебя, Гаврила, дворник искал, дела у него какие-то срочные.

— Ничё. Отведу отрока к конюшему, а после к дворнику схожу.

— А зачем? Пострелёнка и я могу отвести. А то дворник сильно тебя ждёт. Чего передать-то? Конюшему?

— Ничего. Сам скажу.

— Экий ты невежливый. Гаврюшка…

— Что?!

Выражение крайнего озлобление на буддистской физиономии выглядит не только отталкивающе, но и весьма пугающе. Сочетание скуластости, оскала и прищура вызывает в памяти выражения типа: «Поганый хан Змей Тугарин». И прочие… стихийные бедствия. С чего это Будда так вызверился? Даже когда на меня смотрел — хоть и злобно, но не настолько. Это ж просто какое-то… застарелое бешенство!

А, понял! «Гаврюша» — распространённая на Руси кличка домашних животных: бычков, поросят. Видать, детская обидная дразнилка. Они же все с одного двора, с княжеского — «янычары святорусские».

Возможно, несколько десятилетий назад, толпа мальчишек на этом дворе радостно вопила: «Гаврюшка! Гаврюшка!». Пегая поросятка радостно прибегала и тыкалась пяточком в детские руки, ожидая вкусненького. А скуластый мальчонка на тощих кривых ногах, рыдал в тёмному углу и клял судьбу, наградившую его «поросячьим» именем.

Мда. Детские обиды долго вспоминаются.

Кравчий тоже скалится. Но с другим оттенком: хитрости и полного превосходства. Не понимаю почему, но у меня ощущение, что Будду опустили ниже плинтуса. Это от моей шутки такой эффект? Как интересно наблюдать за умной, насыщенной образами, ассоциациями и смыслами беседой старших княжеских слуг, бóльших бояр…

— Ладно, Ванечка. Торбу свою взял? Ну и пошли. Не будем мешать господину оружничему дела его делать.

Будда как-то протянул руку. Будто пытался меня остановить. Но я увернулся: ежели ты такой дурак, что с одного моего неловкого слова сразу меня дерьмом посчитал, то на кой хрен мне тебя слушать?

Обидел ты меня, Будда, своими подозрениями. Глупыми и необоснованными. И помочь мне в нынешней хреновой ситуации — не можешь, и не хочешь. А вот кравчий… он, конечно, сволочь. Но два предыдущих эпизода моей «святорусской» эпопеи с его участием — закончились для меня с прибылью. Ежели держать ухо востро… Может, он и теперь чего-нибудь… Потому что твоё простое «пшёл вон» — не конструктивно.

Подворье просыпалось, хотя ещё темень на дворе. Я топал за кравчим, и прикидывал — какие он может сделать мне предложения, какие я могу применить ухищрения, какие возможны ограничения…

— А куда это мы пришли, дядя Демьян? Конюший же, вроде в других хоромах сидит. Нам бы, вроде вон в ту сторону топать надо…

— Не, Ванюша, мы уже добрались.

Демьян ласково улыбнулся, взял меня за плечо и подтолкнул к двум здоровым мужикам, вышедшим на невысокое крылечко одноэтажной постройки.

— На подвес.

На какой «подвес»? Эй! Стойте! Вы чего?!

Мужички как-то очень ловко ухватили меня за руки, сдвинули на нос шапку, приложили лбом об косяк, сдёрнули торбочку, вкинули в дверь, так что я полетел носом вперёд, запнувшись об порог, снова перехватили, крутанули, вывернули руки, сдёрнули тулупчик — а как же кушак? — я же завязывал… Я ухитрился стряхнуть с головы шапку, дёрнулся, получил сразу и в поддых, и по ногам, и мешковину на лицо… взвыл от ярости, рванулся (со всех сил), ударил (аналогично), попал (хорошо), упал (больно), схлопотал в почку (аналогично), какая-то туша рухнула на спину (твою мать…!)… да так, что выбила всякое дыхание (х-ха…, аналогично)…

Меня непрерывно били, теребили, дёргали, роняли, пинали, толкали, перекидывали… Потом начали душить. Накинутой поверх мешка на голове веревкой. Но руки, почему-то, не связывали. Я пытался ударить душителя, растянуть петлю, лягнуть, освободиться, вдохнуть… потянули назад, оступился, полетел навзничь, что-то больно ударило по затылку. В плотно зажмуренных глазах поплыли цветные пятна…

Потом я смог вздохнуть.

Это было очень больно.

Это просто резало горло.

И лёгкие. И подреберье. И всё болело.

Как в подземелье у Саввушки в Киеве.

Тут сдёрнули мешок с головы. И меня начала бить крупная дрожь.

Блуждающие судороги по всему телу.

Особенно — в ногах.

Потому что похоже.

Потому что вокруг было подземелье.

Пытошный застенок.

Именно что не погреб какой: я висел на дыбе.

У меня в Пердуновке похожая есть. Сам строить помогал. Моя лучше.

— Очухался. Нут-ка, придави чуток.

— А-а-а! Бл…

Сверху, под связанные за спиной и вывернутые вверх руки был вставлен подвешенный брус. А внизу, между связанными щиколотками ног — бревно. Я стоял на цыпочках, и когда помощник палача чуть наступил на бревно — мои руки начали выворачиваться из плечей.

— Погоди. Ваня, ты меня слышишь? Дайте-ка страдальцу водицы. Говорить-то можешь?

Обеспокоенный, сочувствующий, заботливый голос Демьяна. Добренький. Вот сволота! Вот он куда меня привёл! В застенок! Уничтожу гадину!

Тихо, Ваня. Пока функция терминатора — у него. И козыри — тоже. Сперва — выбраться. Желательно — с целыми плечами. Ух же как больно-то!

Но — не мастера. Против Саввушки — подмастерья-неучи. Не видали они настоящего застенка. А я — видал. А они этого не знают. Поэтому… играем боль и испуг. Тем более, что и играть-то особенно не надо.

Я жадно и шумно жлуптал воду из поданной под нос миски. Прокол палачей: Саввушка с жаждой подопытного работал дольше и эффективнее.

Едва миску убрали, как я возопил:

— Дядя Демьян! За что?!! Я же для тебя во всегда! Во везде!! Я ж ничём! Никогда, нигде…! Со всей душой… пожалуйста! Не надо!!! Ежели чего — я же весь вот! Не виноватый я-я-я-я… Отпусти-и-и-и-и….

Я скулил, проливал слёзы и разбрызгивал слюни. Вполне натурально — больно же!

Демьян, вальяжно развалившийся на лавке у дощатого стола в углу, по-наслаждался моим нытьём, потом перешёл к делу:

— Ни в чём, говоришь? А вот давай-ка посмотрим: поехал ты в город за княжескими щитами. Которые надобны для самого светлого князя братьев — подарения, украшения и возвеличивания. На вас напали, слугу княжеского убили, щиты попортили. Кабы их украли — их сыскать можно было. Где-нить в городе. Всплыли бы они где-нить. А так — вот они, есть. А для дела негодны. Княжей чести ущерб. Меж братьями-княжичами — раздор. А ты — цел-целёхонек. А не был ли ты в сговоре с теми татями? А не ведаешь ли: кто они и где обретаются?

— Господи! Боже всемилостивейший, всемогущий, всеблагущий! Вот! Истину одну глаголю! Как диамант — крепкую, как слеза богородицы — чистую: не ведаю про тех татей ничего! А чего ведаю — всё ярыжке сказано, много раз повторено… Вот, весь как на христовой исповеди, ни слова, ни словечка кривого тайного…!

— Довольно. Показал: «не ведает». Записал? (Это — писарю). Ещё вопрошаю: давеча ты княжеских гусей по двору гонял, знаки бесовские на них рисовал. Сам ли таковое удумал, али подсказал кто?

Факеншит! Только бесовщины в моих делах искать не надо! Так, за групповое — больше. Поэтому — только правду:

— Сам! Сам-один! От умишки моего худого! От головушки моей безмозглой! От бессмысленности и невежества!

Точно: сам, без ансамбля. А насчёт «бесовских знаков»… пятиконечная звезда — знак вполне корректный, звезда Соломона… ею арабских джинов запечатывали… вот мне только отсюда, с дыбы — просветительством заниматься!

Были такие святые, были. Которые и из пламени пожирающего их костра… свою благую весть… Не надо так хорошо обо мне думать.

Демьян, заглядывая через плечо писарю, ткнул пальцем:

— Пиши: показал, что, де, сам.

И, оборотясь ко мне, продолжил:

— Ныне же совершил ты ещё два злодейства. Свечу свою диавольскую, которой прежде и свет не видывал, начинил, употребив хитрость злобную, духом нечистым и зловонным и поставил пред ликом святаго великомученика и всея Руси заступника князя Глеба. Для осквернения его и умаления. Сам ли ты до такого святотатства дошёл, или подсказал кто? Не помогал ли оружничий Гавриил в сем богомерзком деянии? Не давал ли каких для того снадобий?

Факеншит! Неоднородность смеси! Запах серы — здесь чётко связывают с преисподней! «След явления сатаны».

Так я и Гаврилу подставил?! Тот кусочек серы я на прежнее место положил. На нём — свежий след от ножа!

Может, и не зря Будда на меня вызверился? Знать точно — ни он, ни Демьян — не могут. Но опыт… интуиция, основанная на понимании тенденций и закономерностей… атмосфера княжеского двора… Итить меня ять! Бестолочь…

— Демьян, да ты что?! С дуба рухнул?! Какая свеча диавольская? Она ж у меня в вотчине тысячами делается, здесь в Смоленске уже с полгода продаётся свободно! Их и на княжьем подворье покупают… А-а-а!!!

У меня голова, из-за закрученных наверх рук, смотрит вниз, в землю. Только по движению теней понял, что Демьян кивнул палачу, который стоит сзади. Тот и наступил на бревно.

Ой же ж…! Факеншит интегрированный по контуру… Когда руки выворачивает… А ведь кат ещё на брёвнышке не подпрыгивал. И поднять меня можно повыше. Так что носки ног достанут до земли только когда руки вовсе из плеч вывернет. А ещё полагается кнут. Тот самый, который «выдирает мясо ремнями мало не до кости». И плеть с закорелыми кончиками-когтями. «Куриная лапка» до самых рёбер. И отдельная тема — горящий веник. Им проводят по животу, спине и груди подвешенного пытуемого. Так это… потряхивая и похлопывая. Как в парилке.

Мужички при входе меня так долго пинали и вертели, чтобы раздеть. Оставили только подштанники: подготовили фронт работ — и для кнута, и для веника. Сейчас ка-ак начнут…

Но не мастера — Саввушка бы всё велел снять. Только мешок на голове оставил бы. Он бы ничего не спрашивал. Ибо вопрос содержит в себе ответ. Хотя бы — информацию о причинах пытки и интересах пытателя.

Он бы ходил сейчас вокруг со своим дрючком, тыкал в разные точки… Довёл бы сперва до полного растекания. Души — в слизь. Чему недоумение и непонимание причин — весьма поспособствовали бы. А уж потом стал бы вопросы спрашивать. Не по делу, а о личном, о самом человеке.

Саввушке более всего был интересен сам человек. А уж потом — что тому ведомо. А эти… Неучи. Но замордовать до смерти могут. Легко, просто на «щёлк» пальцами.

— А скажи-ка нам: для чего ты, снадобьем своим богомерзким, хотел известь отпрысков лучших семейств земли нашей? Дабы возбудить средь бояр добрых вражду к князю светлому? И кто тебе в том злодействе наставником был? И сколь тебе за то плата обещана?

Охренеть! Гос. измена, попытка убийства двух и более лиц, подрыв существующего строя, терроризм, связь с потусторонними силами, соучастие в заговоре, оскорбление чувств верующих, надругательство над гос. символикой… Из-за какой-то глупой шутки насчёт повонять!

А если бы я им спящим — зубной пастой лица измазал?! Да мало ли пионерских шуток есть! Воду, там, над ухом из стакана в стакан переливать, лягушек под одеяло засовывать, со сливы содрать кусочек кожуры и на его место наклеить кусочек красного жгучего перца: кто ел сливу — начинал плакать и плеваться, искать воду, чтобы погасить пожар во рту. Хотя перца тут…

Но ведь можно подарить металлический стул! И подвести к нему электричество… Или пробросить фазу к месту нелегитимного мочеиспускания… А ещё есть хлопушки, петарды и взрывпакеты… кошка, спускаемая на веревочке… ведро с водой над дверью…

— А-а-а…! Ё-ё-ё-ё…! Бл… Ох. Нет!!! Не хотел!!! Ни — извести, ни — возбудить! Ни боже мой! Только пошутить! Только чтобы… они-то и так — пердят да зубами скрипят! Там же и так дышать… А-а-а!

— Ты отпираться-то бросай. Ты давай говори прямо: кто, за какие деньги. Какие ещё злодейства исполнить тебе велено. Серебра ж ты немало получил. Даже и отсель видать. Богатеешь ты, Ванька, неприлично, не по-русски серебром наливаешься.

Ой-ёй-ёй… Этого-то я и боялся. Моё вотчинное хозяйство выбилось из ряда себе подобных. И привлекло внимание власть предержащих. А уж повод применить эту власть ко мне… Кравчий-большевик: экспроприация экспроприаторов, «грабь награбленное». Ему знать не обязательно — у него чутьё есть.

Понятия «заработать» — у него нет. Есть — «получить» или «отобрать». Либо мне кто-то «дал». Либо я кого-то «гробанул». Он иного и промыслить не может — мозги так устроены, жизнь так воспитала.

Эти слова — насчёт серебра — я уже слышал. От Демьяна же. Про Вержавского посадника. И меня тогда послали решать проблему.

«Сначала человек решает проблемы, потом сам становится проблемой» — ново-русская бандитская мудрость. Похоже, ко мне уже пришёл «потом».

Нет, но как я вырос! Вы так необузданно льстите моему самолюбию!

— А-а-а!

— Не надо. Отвяжи. В каморку. Пусть посидит. Мы с тобой, Ванюша, ночью продолжим. Самое время для исповеди да покаяния.

Меня отвязали, уронив лицом в землю — руки не держали, ударили пару раз по ребрам — просто для удобства извлечения из пыточного станка и последующего транспортирования, протащили, снова в полусогнутом состоянии, с вывернутыми вверх руками, по какому-то подземному коридору и вкинули в камеру. И правильно сделали. В смысле: в такую дверь только полусогнутым и пройти.

Каморка 2х2, низенько — выпрямиться нельзя, света нет, отдушин нет — щели в двери, в одном углу куча чего-то… засохшего. На запах — дерьмо. На вкус… от дегустации воздержался. Хорошо, что при «влёте» не вляпался. Подстилки нет, одеяла нет. Сел у стеночки на землю. Холодно. Опять колотить начинает. Опять подземелье. Как у Саввушки.

А вот и нет! А вот и совсем не так! Там был космос. Абсолютная темнота, полное беззвучие. А тут отсветы временами в щель под дверью пробиваются, кашель охранников доносится.

О! Так тут и тараканы есть! Вот и собеседники. Или — дичь. Или — воспитанники. Как настроение будет. А оно будет! Потому что главное — не сходство или различие тюремных пейзажей, интерьеров и натюрмортов, а то, что я — уже другой. Мне есть за что зацепится! Мне есть о чем думать, на что надеяться.

Я столько ругал «паутину мира», связывающий, ограничивающий меня «кокон». Но вот эти «паутинки», эти связи с миром вокруг, с людьми — они сейчас меня держат.

Я не о надежде: «вот они меня придут и спасут». Я о собственной тревоге: «как-то они там без меня». О собственном интересе: «а что там у нас отелилось-окотилось, уродилось-выродилось?». У — «нас»!

Они у меня есть. Они позволили (или заставили — кому как нравится) чуток разобраться в этом мире, малость понять — «как здесь ходят, как сдают». Принять участие. Моей душой. В этом во всём.

Эти «паутинки» — моя точка опоры.

«Дайте мне точку опоры, и я переверну мир» — кто это сказал?! — Архимед. — Так вот, Архимед, бери и переворачивай. Только не матерись сильно по-древнегречески.

Я был полон оптимизма. Весьма нервного, истеричного, наигранного, само-накачиваемого. Но — оптимизма! Впрочем, холод, боль в плечах и рёбрах постепенно от него избавили. Пришло терпение. Ожидание. Отупение. Дремота.

Но ожидание хорошего — оставалось. Где-то на самом донышке души. «Хрен вам всем!» и «у нас всё получится!». Абсолютно беспочвенное чувство. К моему сиюминутному и сиюместному реалу… К этому… малогабаритному сортиру без освещения и вентиляции… Никакого отношения. Но в душе — «паутинки». «Их есть у меня!». И это — радует.

Прошло… много часов прошло. Свет факелов, пререкания, возня за дверью… Ввалились, сунули факел под нос, от чего я сразу завалился вдоль стены. Хорошо, что не с той стороны сидел, где… куча отходов от жизнедеятельности предыдущего сидельца. А то так бы головой и…

Спутали руки за спиной ремнями, крутанули, пнули, подняли, уронили, отдавили, посадили, прислонили к стеночке, принесли лавочку, поставили напротив.

В смысле: Демьян-кравчий. И я перед ним. Как та сестрица-мастерица. Какой фрагмент будем исполнять? Монолог третьей сестры?

Звиняйте, дядько, даже при всём моём желании… вряд ли.

Видимо, у меня снова зашкаливал D4. Внутренний стёб «висельника приговорённого» рвался нарисоваться на морде моего лица, и ему это удалось. За что она и получила: Демьян, фундаментально усевшийся, было, на лавке, вдруг поднялся и с размаху влепил мне пощёчину. Как я уже говорил — хорошо, что я сижу не у той стены, где дерьмо. А то опять бы…

— Да ну что ты!.. что ты, дядя Демьян…! я ж ничего худого…

Бздынь. Пощёчина прилетела с другой стороны. Щёчки у меня горят теперь симметрично. Я, вообще-то, любитель порядка и, соответственно, симметрии. Но… может, я так на боку и останусь? Нафига мне на ровный киль возвращаться?

«Сидеть на попе ровно» — фольклорный синоним спокойной жизни. А тут — как сяду ровно, так мне по морде…

— Я тебе не дядя Демьян, а господин главный княжий кравчий. Понял?

— Так точно!

Помолчал, покрутил носом, раздраженно глядя на меня. Здесь так не говорят, но смысл понятен. Соображает: нет ли в моём ответе издёвки?

Дядя, вся твоя жизнь, с моей точки зрения, издёвка над здравым смыслом: рисковать жизнью, мучить других, напрягать себя… ради госбезопасности удельного княжества…

Я ещё могу понять «этническое рвачество, именуемое патриотизмом». Но тут-то этнос — один, древнерусский. С кем нынче воюем? С полоцкими, новгородскими, суздальскими? Кого, по твоей больной легенде я должен закладывать? В связях с кем, «порочащих честь и достоинство», должен признаваться? Великолуцкими? Верхневолоцкими? Мухосранскими?

— Беда у тебя. И у всего семейства Рябины. Племяш твой, Ольбегом, вроде, звать — нынче утром пропал. Поехал, стало быть, с матушкой, с сестрицей твоей, в гости, вышел во двор поиграть. И пропал. Аким твой сразу к Боняте кинулся. Теперь земские ищут, землю роют. Мне в это дело лезть… не с руки. Там — город, тысяцкий, его люди. Но — могу. А могу — и нет.

С-с-сука… Захват заложника. Ольбег же ещё ребёнок! Он же во всех наших игрищах… С-с-с…спокойно.

Твои, Ванечка, «паутинки» в ткани этого мира — не только «точка опоры», но и «поводки». За любой — можно тебя дёрнуть. Чтобы ты побежал в нужном направлении. Лошадям удилами рвут губы, людям — души. А уж как поводья ухватить… чисто дело техники.

У Марьяши после приезда в Смоленск пошла «бурная светская жизнь»: она постоянно катается с визитами по своим старым и новым подругам. Сына берёт с собой. По сути: чтобы похвастать. Сын-подросток — основание для гордости его матери. Просто фактом существования — от трети детей умирает до 5 лет. «А вот я — здорового выродила, живёт пока».

Мальчишке скучно сидеть на женской половине, слушать бабий трёп. Если в доме есть ребёнок примерно такого же возраста и социального статуса — их отпускают поиграть во двор. Где-то в таком дворе его и прибрали. Лишь бы был живой…

— Он живой?

Демьян сделал возмущённое лицо. Типа: а я-то откуда знаю?! Потом пожал плечами. Типа: откуда я знаю? Смысл тот же, но без возмущения от подозрений. Потом — просто кивнул. И вперился в меня.

Спокойно, Ваня. Сперва — дела, потом — эмоции. «Делу время — потехе час» — русская народная мудрость.

Вот тогда и будет… веселье с потехой. А пока… «Блягородным чуйствам» место дома на диванчике. В теплом, чистом и светлом месте.

— И?

— Баш на баш. Чтобы племяшу твоему по земельке хаживати — иному дитятке надо… царство божье потаптывати.

С-с-с… спокойно! Как сказал Конфуций: «Знать и не размышлять — глупо. Размышлять, не зная — смертельно опасно». У меня смертельно опасного — по самые ноздри. Попробуем приподняться хотя бы до уровня конфуцианской глупости.

— Кого, где, когда? И — почему?

О, последнее его удивило! Аж бровь изволили-с приподнять.

— Вона как… Знать, значиться, хочешь… Ну-ну… Слушай сказочку: есть во славном граде Смоленске тысяцкий, Бонята Терпилич. Давно уже тысяцким сидит, ещё прежде вокняжения князя Романа. Когда князь Ростислав в Киев уходил — его здесь оставлял. Над земством главным. Велел князю Роману советов Боняты слушаться, и жить обоим в мире и согласии. Мда… Не случилось. Между тысяцким Бонятой, князем Романом и епископом Мануилом Кастратом… не одна кошка — целое стадо туда-сюда бегает. Князь с епископом — в одну дуду дудят, а тысяцкий… в лад не попадает.

Демьян уселся поудобнее. Похоже, ему самому нужно было высказаться, услышать свой голос, ощутить правильность решения. Чем-то похоже на ту лекцию, которую он читал перед моим походом на Вержавского посадника.

— У Боняты вторая жена — молодая. Года три-четыре тому сошлась она с Давидом-Попрыгунчиком, с четвёртым сыном Ростислава, князю Роману — младшим братом.

Та-ак. Удивительно, но тут я в теме: в первый раз, когда попал в Смоленск, три с половиной года назад, мы с Николаем пытались продать на княжьем дворе его камку.

Я тогда отстал: засиделся в сортире. Потом бродил по теремам и в одном из покоев нарвался на картинку: стол, опрокинутая на нем на спинку женщина с высоко задранными ногами, и молодой парень у неё между ног исполняет характерные возвратно-поступательные движения. Дама меня заметила, ахнула. Парень рванул ко мне, но со спущенными штанами — не догнал. Мы с ним немножко побегали по терему, он хорошо попал лбом в бревенчатую стену. Грохоту было… Повылезали посторонние морды, я спрятался у княжны Елены под кроватью… Ну… и много чего из этого получилось. Она тогда ещё про него говорила:

— Братец мой. Кобель блудливый. Сколько ему было говорено, что б он на ту раскладушку не залазил.

Та «раскладушка» — жена тысяцкого. Что-то рогатое было вышито у неё по подолу, а у Боняты голова лося — типа тамги. Видать, давно предвидел, что у него рога вырастут.

Но Демьяну что-то не смешно насчёт тысяцкого-рогоносца.

— Два с небольшим года назад его жена родила мальчика. Кумушки по городу щебечут, что не от мужа старого, а от князя молодого. Окрестили Федором. Как раз в те поры, когда через Смоленск Евфросиния Полоцкая проходила. А мирское имя дитяте дали — Судислав.

Оп-па… Я снова в курсе: тогда тоже в городе был. Варвару… потерял. Сохрани, господи, душу светлую. Жизнь за меня положившую. Сколь живу — не забуду. Скольким я уже здесь должен… «паутинкам» моим…

А про этого мальчика я помню. Случайно мимо пробегал.

Мы тогда сунулись в Мономахов собор: посмотреть — как бы спереть крест Евфросинии Полоцкой с частицей Креста Животворящего. На крыльце храма нам навстречу попалась группа женщин. Впереди шла важная, довольно молодая боярыня, следом нянька на руках несла замотанного ребёнка. Что-то обратило внимание… Уже вслед понял: знакомый рогатый орнамент по подолу платья. Спросил у своих спутников:

— Кто это?

— А, дык… господина тысяцкого жёнка. Родила по весне. Судиславом нарекли. Вот, младенца свого приносила святынь коснуться.

Тогда я и узнал: кого в прошлом году братец княжны Елены Ростиславовны — князь Давид-Попрыгунчик по столу раскладывал, да чем тот пасьянс закончился.

Нового я пока не услышал. А вот Демьян как-то странно на меня смотрит. Будто я чего-то очевидного не понял. Из — «ну это же все знают!».

— И что?

— Имя. Судислав.

Ну и что? Имя как имя. Не из распространённых, но и не уникальное. Бывали уже на «Святой Руси» судиславы… Стоп.

В моё время личное имя — личное дело человека. Здесь… В средневековье каждая благородная семья имеет свои правила наследования имён из своего семейного набора: «Петька» невозможен ни среди Меровингов, ни среди Тюдоров. В «Святой Руси» окончание «-слав» свойственно, обычно, княжеским мирским именам. Среди рюриковичей Судислав был только один — самый младший сын Владимира Крестителя.

Человек с очень несчастливой судьбой. Был поставлен Крестителем князем во Псков. Похоже, для ослабления сцепившегося к этому времени с отцом, сидевшего в Новгороде Ярослава Мудрого. Административно-территориальная единица — «Земля Новогородская» делилась, таким образом, на два княжества. Участия в междоусобице не принимал, сидел тихо. Но — не помогло. Едва главный противник Ярослава Мудрого волей божьей помре, как Мудрый провёл «зачистку».

Карамзин пишет: «Великий Князь, обманутый клеветниками, заключил в Пскове Судислава, меньшего своего брата».

Карамзин — монархист. Для него «государь» — всегда прав. В крайнем случае — злокозненные слуги обманули. «Жалует царь, да не жалует псарь» — наше, исконно-посконное.

Судислава продержали в тюрьме 23 года. За почти четверть века Мудрый — умудрился так и не заметить клеветы. Затем племянники, Ярославичи, в нарушение «лествицы», заставили дядю отречься от прав на Великокняжеский престол. Судислав стал монахом в Киевском Георгиевском монастыре, где и умер в 1063 году. После него почти столетие во Пскове не было князей — слишком уж несчастна судьба первого из князей Псковских.

Не воспроизводилось и имя среди рюриковичей: никто не хотел своему сыну такой жизни.

Но имя, всё-таки, появится в русских летописях в начале следующего, 13-го, века. Боярин Судислав из Галича (Днестровского) будет служить Галицкому князю Мстиславу Удатному, сыну Мстислава Храброго. Того «Храброго», который пока здесь, на Смоленском Княжьем Городище, с дворовыми мальчишками собак гоняет.

Лестью и обманом Судислав будет добиваться прихода в Галич и Перемышль венгерского королевича Андрея: «Княже, дай дщерь свою обрученую за королевича и отдай ему Галич. Не можешь бо держати сам, а бояре не хотят тебя».

Летопись говорит: «У него был обман на сердце, он не хотел гибели короля угорского, возлагая на него великие надежды». «И был королевич в Галиче и Судислав с ним». Когда Даниил Галицкий взял-таки Галич, то выпустил королевича и с ним Судислава. В которого жители бросали камни и кричали: «Изииди из града, мятежниче земли!».

Странно с именем: перестало быть княжьим — «несчастливо», но возродилось среди бояр. Странно с самим этим галицким Судиславом: его десятилетиями слушают русские князья и венгерские короли. Его посылают послом — доверяют представлять особу государя перед лицом иных правителей. Его планы проваливаются, его обманы и измены вскрываются, но его не прогоняют, не казнят. Его называют «мятежником земли».

Очень странная формулу проклятия: «мятежник», но не «изменник». Разница на слух человека из 21 века — незначительная. А здесь — существенная.

Измена — нарушение клятвы, присяги. Изменить можно только тому, кому прежде присягал на верность.

Я уже приводил текст присяги в российской империи. Обязательства верности принимаются перед Императором и его сыном. Так веками строится присяга русских служилых людей. Они не клянутся служить «отечеству». Потому и изменить России не могут — только конкретному Ивану или Петру.

Иная присяга самих государей: они присягают вере и земле. Князья на «Святой Руси» воспроизводят модифицированные, с учётом христианства, клятвы своего родоначальника — Рюрика. Который клялся в верности земле, но не конкретному лицу.

Если бы Судислав изменил князю — было сказано: «изменник государев». Если бы, будучи князем, он изменил своему народу — было бы: «изменник земли». Но он — «мятежниче».

«Брат восстал на брата» — обычная формула княжеской междоусобицы, «мятежа». Спора равных.

Снова Пушкин удивительно точен: печенеги «восстали», но не изменили. Они нарушили мирное соглашение, но не клятву верности.

Похоже, что для галичан Судислав был персоной из категории — «государь прирождённый». На котором — «долг сохранения земли его, вручаемой ему господом». Долг этот для всякого рюриковича — пожизненный, от рождения до смерти или до монастырского пострига.

«Мятежниче земли» — так можно сказать только о том, кто имеет права на эту землю, кто обязан перед землёй, но не перед конкретным человеком. О восставшем, но не изменившем. О князе, но не о боярине.

Странность Судислава из Галича становится более понятной, если обратится к истории Галицкой династии.

Самый яркий её представитель, мой нынешний современник, легендарный и достославный Ярослав Владимиркович (Остомысл).

Персонаж «Слова о полку Игореве». Один из символов государственной мудрости «Святой Руси». Успешен в походах и в советах, в строительстве городов, расширении рубежей, в соглашениях с другими государями.

Один недостаток: конфликт сексуальной ориентации, биологического пола и социальной гендерной роли. Особенности психики — видны в летописях. Следствие: нетрадиционная сексуальная жизнь. И это — катастрофа. Перекрывшая все его достижения и приведшая Галицкое княжество к краху. Несмотря на основанные новые города, заключённые мирные договора и одержанные громкие победы.

Едва у правителя появляются… странности в этом… «поле», какие-то отличия от общепринятого, законного, освящённого…

«Правильный» пенис правителя — необходимое условие государственности, процветания и суверенитета.

Можно довольно точно сказать: кто, где, когда — «сбил настройки», «границы допустимого» Остомыслу. Кстати, тоже один из ярчайших персонажей этой эпохи. Снискавший не только страстную любовь многих мужчин и женщин, но и целых народов. Вместе с не менее страстной и повсеместной ненавистью.

А вот сыну своему Остомысл всё сделал сам. Ненависть между отцом и сыном в этой семейке сравнима только с ненавистью между женой и мужем — там же. Княгиня с княжичем несколько раз пытаются убежать от Остомысла, натравливают на него соседей, устраивают заговоры с сотнями зарубленных людей и публичным сжиганием любовницы князя на его глазах на центральной площади Галича…

Вот в этом во всём выросла Ярославна. То-то она так рыдала в Путивле на заборе по своему нормально ориентированному мужу.

Сынок Остомысла так и не женился, но любовью чужих жён обделён не был. До такой степени, что одна из его любовниц, некая попадья, рискуя жизнью своей, сумела доставить ему в место заключения под платьем нож.

Мадьяры как-то поймали парня и посадили на крышу высокой башни. «Властелина колец», посадку Гендальфа — не напоминает? Но отважная женщина добилась свидания, принесла узнику тайком кинжал, он нарезал полос из ткани шатра, в котором жил на крыше той высоченной башни, скрутил, слез и убежал. Пожить на свободе — он смог. А вот продолжить династию, обзавестись законным сыном — нет. А — незаконным?

Понятно, что от княжеской любвеобильности рождаются дети. По-русски — ублюдки, по-импортному — бастарды.

Рюриковичи очень враждебно относились к бастардам: Русь общее имение дома, всех признанных потомков Рюрика. Поэтому лишние рты не нужны никому. Папашка может признать мальчонку от любимой наложницы своим сыном, как, кстати, и сделал Остомысл, но — род никогда. Приличных городов, уделов — постоянно не хватает на всех. «На фига нам второй сорт, когда и первый — девать некуда?». Со времён Рюрика до «Погибели земли Русской» (почти четыреста лет) летописи называют только четверых внебрачных детей, ставших князьями. Один из них — сам Креститель, другой — из ублюдков Остомысла.

Естественно, незаконных детишек у русских князей много больше. Среди этого множества «ущербных», претендующим на княжеское корзно, но не получившим его, был, вероятно, тот самый галицкий Судислав.

Понятно, что никто «свечку не держал» и генетический анализ для подтверждения отцовства — не проводил. Русские летописи молчат о его происхождении: непристойно толковать об ублюдках. А вот западные позволяют себе больше.

В Европе несколько иное представление о приличном и допустимом: в эту эпоху в той же Венгрии, да и в других странах — Англии, Норвегии… бастарды, рвущиеся к власти — распространены. Майорат резко сокращает количество претендентов на позицию «государь», длина «скамейки запасных» уменьшается, уровень конкуренции снижается.

В цифрах: в Европе у короля-герцога-графа в потенциальных наследниках 1-2-3 сына-брата-племянника, кто реально может претендовать на наследование. На Руси — полсотни рюриковичей, каждый из которых имеет право, при соответствующем раскладе, занять любой престол вплоть до Киевского. Именно сейчас, в 12 веке, в этом порядке возникает всё больше исключений, наследуемых внутри конкретной ветви рода отдельных уделов. Но общее правило ещё живо.

«Рюриковизна по крови» Судислава из Галича объясняет и наличие княжеского имени, и доверие других монарших особ, и терпение самих русских князей к его участию в сварах — «нельзя лить родную кровь». И его стремление подвести Галицию под юрисдикцию мадьяр: под рюриковичами ублюдку Судиславу место только на подхвате, удела не дадут.

Даже для законных, но безудельных, рюриковичей существует специальный «святорусский» термин: князь-изгой. Иногда это вполне приличные люди, иногда — не очень. С некоторыми из них мне ещё придётся иметь здесь дело.

Измены и крамолы Судислава галицкого будут лет через 60. А несчастья Судислава псковского закончились лет сто назад. Какое-то представление о носителях этого имени на «Святой Руси» живёт и сейчас.

Имя здесь — как плащ, которым накрывают младенца его родители. Корсет судьбы. Судьбы желаемой и ожидаемой. Предначертанной. Но отнюдь не полностью предопределённой.

Понятно, что последовательность букв или звуков сама по себе никакой судьбы не определяет. Она формирует лишь реакцию окружающих. Но и это уже много:

Раз так назвали — первый будильник в доме — твой. А со временем уже и сам вскакиваешь, без принудительной побудки — привычка выработалась.

Реакция окружающих на имя, сиюместная, сиюминутная, сию-социумная — подталкивает ребёнка к тем или иным, «уместным» поступкам.

«Посеешь поступок — пожнёшь привычку. Посеешь привычку — пожнёшь характер. Посеешь характер — пожнёшь судьбу» — очень давняя мудрость.

Этого мальчика воспитают по-княжески: в полной уверенности, что ему все должны подчиняться. «Высокий жребий рок судил». «Высокий»! Хотя и ждут его тяжкие испытания от клеветников злобных и собратьев.

Лет через 10–12 Бонята сможет сказать:

— Тяжкие беды пришли на землю Русскую! Надобен нам князь добрый. Вот, вырос в семье моей отрок от корня Рюрикова, от крови Ростиславовой. Принесём же, братия и сёстры клятвы и молитвы свои к стопам сего чистого младенца! Во славу земли русской, во славу веры православной!

И имя — княжеское, и кровь — княжеская, и полки земские — за спиной стеной стоят. А повод, при регулярности катастроф в здешней жизни — найдётся.

Конечно, Бонята может и не сказать. Но если кто-то сделал корыто и назвал его «USS Dwight D. Eisenhower (CVN-69)», то, так или иначе, предполагает где-то-когда-то-какую-то… «Бурю в пустыне». Дальше можно говорить кучу прекрасных слов: «хочешь мира — готовься к войне», «взаимное сдерживание — основа мирного сосуществования», «необходимый уровень демонстрации силы»…

«Ружьё, повешенное на стену в первом акте, в третьем — должно выстрелить» — идея Чехова относится не только к театру.

Вот такие люди, вот так сделали этого ребёнка, вот так его назвали. Его жизнь — просто предмет торга, демонстрация возможностей, элемент «системы сдержек и противовесов», баланса ветвей власти…

Для кого-то этот малыш — человечек. Который тянет ручонки, радостно улыбается, распахивает глазёнки… Для кормилиц, нянек, служанок. Его судьбу решают люди, для которых он — пешка. Фигурка в династической игре. Пешка, которая делается для проталкивания в ферзи. Хотя возможен размен или жертва.

Есть путь, по которому пойдёт эта земля в реальной истории. Земских прижмут, первый епископ Смоленский Мануил — умрёт от старости, князь Роман, заходясь в своём благочестии, будет и дальше продвигать и поддерживать церковников. Но это будут уже другие люди. Любители мягко спать и сладко есть.

Наследующие Роману его братья будут слишком заняты своими военно-политическими играми. Будут дожимать, временами — кроваво, местное земство. При полной поддержке и с благословения церкви. И через полвека лживость и ложность местного священничества вызовет появление человека, которого много позднее назовут Смоленским Савонаролой — преподобного Авраамия Смоленского.

Люди — разные. И хотят — разного и по-разному. Искусство правителя — в установлении баланса, в усилении общего и уменьшении разделяющего. И — в смещении точки равновесия туда, где «хорошо». «Хорошо» — в его системе ценностей.

«Баланс» — всегда понятие временное. Его надо «поддерживать», «восстанавливать»…

Мономах строил в Киеве «политическую треногу» из киевских бояр, княжьей дружины и чёрных клобуков. Со временем она развалилась в пользу боярства.

Ростик городил в Смоленске другую «треногу»: князь, епископ, земство. Эта заваливалась в пользу церковников.

А потом придёт Батый, и все эти хитрости, интриги, планы, помыслы и домыслы, подвиги и страсти… станут пылью под копытами ханского коня…

— Понял. Подробности?

Кравчий внимательно меня разглядывал. Пристально, недоверчиво. Что я ему — червонец, чтобы на мне «ленина» выглядывать?

Он не сказал ничего конкретного: «лекция об общем положении». Никаких инструкций, команд, целей. Опасается подслушивания? Проверяет мою сообразительность? Что я — «понял»?

Ольбега — украли. И, вероятно, убьют. Предложен обмен — «баш на баш». «Башку» на «башку»? Имя «обмениваемого» названо — Судислав. Указана причина: княжий ублюдок с возможными претензиями.

Он ни слова о убийстве младенца не сказал — значит, и мне не следует… уточнять.

Демьян покрутил головой, хмыкнул…

— Как-то ты это… легко. Грех на душу взять… серденько не трепещет?

— Не-а. Да ты, верно, прозвище моё слышал. «Зверь Лютый».

— Наслышан… Как-то не верилось: особого зверства от тебя вроде не было, на вид не страхолюден… Лады. Сочельник пришёл. По городу ряженые ездят. Вот с таким поездом к Боняте на подворье и въедешь. Оденешься ряженым. Бабой. Сможешь пройти и во внутренние покои на женскую половину. Тебе ведь не впервой бабёнкой скакать? Вон, в Поречье, что на Гобзе, сыграл же гулящую «прости господи». Двух мужей добрых до смерти ухайдокал. Так?

Факеншит! И это он знает! А ведь на месте только один труп оставался… Этого эпизода, при правильной аранжировке в дружелюбном к стороне обвинения суде…

— Говори-говори. Рассказывай.

— А ты не торопи. Спрошено — отвечай.

Опять на лице маска едва сдерживаемой злобы. Или это не маска? Ещё пощёчина будет?

Идёт проверка на прогиб, тренировка подчинения, уточнение послушания. Мне «указывают место». А я — не соответствую. Я постоянно прокалываюсь, выхожу из образа. Слишком умный, слишком сосредоточенный, слишком деловой.

Впрочем, хладнокровный убийца невинного дитяти и не должен быть рыдающим слизняком. Если я — слизь, то и дело мне не поручат. Тогда — смерть. Надо аккуратненько, по лезвию ножа. И помнить: мне с ним спориться… когда за стенкой дыба наготове стоит…

— Муж добрый — один был. Второй — пащенок-недоносок. Мерзкое насекомое.

Посидел, сверля меня взглядом. Я старательно испугался, сыграл скрываемый страх. Едва прикрытый тонкой оболочкой расползающейся под его пристальным тяжёлым взглядом моей глупой подростковой дерзости. Взглянул, испугался, глаза опустил, губками задрожал… Были бы руки свободны — пальчиком земельку поковырял. Вздохнул тяжело, смелости набираясь:

— А как? Ну, каким способом? Ну… того…

Кажется, он не ожидал. Подумал, поморщился — отбросил какой-то вариант.

— Да как хочешь. Ты ж по недоноскам мастер. И сам — ублюдок. Хе-хе… Но — чтобы насовсем. Там, наверняка… служанки будут. Их — тоже. Чтобы не помешали и не опознали.

— А… ну… ясненько… Как уходить-то? Со двора-то…

— Спокойно. Не ссы. Вышел и — в свою усадьбу. И затих. Пока не позову.

— А здесь как?

— А никак. Нет тебя здесь. Вывел я Ваньку Рябину нынче по утру за ворота да пинка приладил. Стража да зеваки многие — видели. А как Рождество кончится — пошлю гонца. Чтобы тебя снова в службу взять.

— А…?

— Чего? Мончук, Гаврила? Не твоя забота. Помнишь, как ты по княжьей грамотке в Вержавск ходил? Хотя князя в те поры и вовсе в городе не было. Не ссы… Дело сделай — вот главное.

— Сперва Ольбега увидеть бы… Чтоб он был у Акима на дворе…

Снова злоба. Чуть не рычит. Сейчас как врубит по уху… Ан нет: ещё одна маска — вальяжный поучатель мелочи глупой.

— И как ты себе это представляешь? Что я тебя туда-сюда таскать буду? Чтобы праздные гляделки позабавить? Нет уж, мил дружок, сперва дело — потом… хе-хе… тело. А вот коли не сделаешь, сдрейфишь там, облажаешься, болтанёшь где… Ну, извини, тогда пускай городские — племяша твоего… э-хе-хе… ищут.

Снова — глаза в землю, губками подрожать, носиком шмыгнуть, всхлип лёгенький, вздох тяжеленький.

— Хорошо. Согласный я. Только не обмани, одну надежду имею — на тебя, дядя Демьян. Ой! На господина главного кравчего. И это… не надо меня больше на подвес. Пожалуйста-а-а-а… Больно-то как руки выворачивают. И — страшно-о-о-о-о…

Демьян внимательно меня разглядывает. Не переиграл ли я? Не слишком ли легко сдался, растёкся? Потом хмыкает. Удовлетворённо. Подымается, подходит, похлопывает по щеке.

— Не боись. Будешь слушаться — всё хорошо будет.

Будем надеяться, что кравчий, в отличие от давешнего попа, пальцами в задницу не лазает. Потому что я страстно прижимаюсь щёчкой и губками к его ладони, быстро и многократно причмокиваю, жарко лепечу:

— Да я ж… из твоей воли… мне ж окроме тебя… во всём мире… одна надежда…

Ухватывает меня за нижнюю челюсть, поднимает, смотрит в глаза. Смотри дядя. Там даже настоящие слёзы есть. Я, на таких как ты… без слёз смотреть не могу. Это ж выродила какая-то… такого… урода.

— Лады. Посиди пока.

Появляются стражники, снимают мои путы, выносят факел, скамейку. Я продолжаю испуганно глядеть ему в спину. И это правильно. Уже выйдя за порог, он вдруг возвращается. Смотрит мне в глаза. Как там меня Саввушка учил? — «вытянуться в струнку устремясь уловить наималейшее пожелание господина своего». Демьян презрительно фыркает и уходит.

Наконец — темнота. И тишина. Можно отпустить. Расслабить мышцы лица, спокойно выдохнуть и вздохнуть, без имитации частого, нервного, испуганного дыхания. Можно вытянуть ноги. И размять затёкшие от пут руки. Мгновения покоя. Перед новой схваткой. Где нужно будет не только держать. Лицо, голос, настроение. Но и что-то делать. А вот что?

Ситуация прозрачна. Называется «Бьётся в тесной печурке…»:

Неважно, исполняю я задание или нет — меня убивают. Достаточно моего присутствия в «охраняемой зоне».

Прирежут прямо в хоромах этого Боняты. С предварительно упокоенным младенцем или без — как Демьян посчитает для себя выгоднее. Убьют меня, безусловно — из лучших побуждений и в благородном гневе. Кто? Да любой, кого он пошлёт. Это — если нужен публичный скандал и проявление заботы господина кравчего о защите семейства господина тысяцкого.

Может сделать чуть сложнее: кто-нибудь из личных слуг князя, используемый втёмную, догонит и зарубит. Для «у земских чувства искреннейшей благодарности к князю Роману — взращивания и усиления». И какой-нибудь награды — получения.

Возможно, сработает мягче: позволят отработать задание, выпустят за ворота и там, на тёмных улицах празднующего Рождество города, в радостную ночь мира, любви и надежды…

Какое красивое имя — Надежда…

А — Реальность — некрасивое. Потому что — труп в сугробе. До весны… «Ванька-подснежник проклюнулся». Или когда собаки бродячие раскопают…

Собственно говоря, кравчий втягивает меня в эти дела и столь много откровенничает, именно потому, что видит во мне «скоро постижного». Что я «ловок», смогу куда-то пробраться, какую-то тайную гадость сделать, в маскараде сыграть… — имеет примеры. При этом — с ним самим публично напрямую не связан. Пришлый, «прыщ». Со стороны наши отношения выглядят скорее враждебными: то ли — он меня за ворота пинками гнал, то ли — на дыбу подвесил и расспрос вёл. Ещё, поди, и побег навесят.

Все эти вариации чётко срабатывают при условии моей смерти. Что и будет гарантированно исполнено, как только я своё отработаю. Отработанный двуногий материал… Демьян — ещё один «оптимизатор». Совсем как я: сообразил найти ненужному мусору полезное применение по его — мусору — свойству: «ловок».

Ольбег… Или уже прирезали, или прирежут. Это вообще от меня не зависит. Ещё могут мальчишке урезать язык, кастрировать, продать гречникам. Но вряд ли — долго, трудоёмко, шумно. Проще — просто под лёд. Река-то вон, рядом.

Аким… Если мой труп… охо-хо… быстро найдут и опознают, то обвинения в поддержке вора-изменника… и колдуна нечестивого… могут быть сняты. А может — и нет. Если не найдут — взыщут по полной. Сказано же: родителям «неправильного» дитяти — «от соседей неприязни и от властей — многие укоризны».

По совокупности? — Интегральный уелбантуренный факеншит. Как генеральские погоны — без просветов.

Разница между сидением в порубе и подвесе на дыбе — в степени болезненности в плечах. А так-то… «куда не кинь…». Мда… везде анус.

«Попаданец — в попе танец»… Я это уже говорил? Хотя и по другому поводу. Но — сходно. Сходно по ощущениям: очень больно. Рёбра… сломали, что ли? — дышать только верхушками.

Продумать своё поведение, сделать «домашние заготовки» — не могу. Слишком много неизвестных. Остаётся уточнить собственные критерии и ценности. В остальном… — экспромты.

Строим иерархию целей.

Насчёт коня — обойдусь. Для меня важней моя жизнь. Её надо сохранить. Это — высший приоритет.

Второе…? — Забавно. Второе — Аким. Аким это — «шапка», вотчина, наработки, система… Мои люди. «Тысячи всякой сволочи». Если я остаюсь в живых, то и Аким нужен мне живой и в статусе.

Остальные… как получится. Конкретный «мой человек»… Ивашка с Николашкой… жаль, но — по обстоятельствам. Из чего, кстати, следует, что если Ольбега… Я-то — отомщу. Как пить дать. Но — потом. Если смогу.

Деньги… это вообще… Выкуп там, отступные… если бы помогло, если бы Демьяну можно было бы верить… Не тема: он захочет «всё и сразу». С последующей неизбежной зачисткой. Какие-то мои инновушки? А оно всё ему — ни в… А Красной Армии тут нет.

Типаж интеллектуально знаком: «гоблины 90-х». Умеют отнимать и делить. Из прочего…? — Из «сделать» — гадость, из «организовать» — убийство.

Этот ребёнок, Судислав Бонятович… Не тема: его именно для того и делали, называли, растят. Понимая и принимая вытекающие из этого риски и возможные последствия. Волчат давят не за их вины, а за то, что волки.

Вопросы — к Боняте, на мне греха нет. Дитя невинное, безгрешное… Верю. Но сказано же: «истреблю по четвёртое колено». За грехи отцов. Или, в данном случае — отчима.

Что, Ванюша, ощущаешь себя орудием гнева господнего? Которое сразу после использования поломают и выкинут. «Меч господень, б/у, с мусорки». Интересно, а что думал топор, которым Раскольников старушку-процентщицу убивал?

Что общего в тюрьме и на войне? — Бесконечность бессмысленного ожидания. Кто-то где-то принимает какие-то решения, определяет твою судьбу. Прокуроры или адвокаты, наши генералы или чужие, родной прапор или ихний снайпер… А ты — ждёшь. Я, со своей неотъемлемой наглостью, воображаю, что сражаюсь в войне, а по факту — сижу в тюрьме. Так что, «ждать» — два раза.

Ждать пришлось долго. Я успел и разминку сделать. Неоднократно. Поспать. Обновить кучу в углу. Проголодаться. Стенку пальчиком поковырять. Дверь осмотреть и ощупать. Изнутри, естественно.

Встать. Руки за спину. Лицом к стене…

Откуда-то выскочило на автомате. Аборигены и команд-то таких не знают. А вот сыромятные ремни на локти, кляп в рот (твою ж…!) и мешок на голову — местная этнография.

Эти экзотические обычаи буколических туземцев…

Русские летописи перечисляют немалое количество случаев, когда кого-то из предков закрывали. Но как-то без подробностей. Как часто меняли постельное бельё, кто выносил парашу, повседневный и праздничный рационы…?

Увы-увы, наши представления о предках полны лакун, фрагментированы и лапидарны.

И волочь под белые рученьки, так что ноги земли не касаются, в моё время не принято. Наши зеки сами бегают. В нужном конвою направлении.

Кажется, вытащили из подземелья, вроде бы, протащили через двор, похоже, сунули в другой погреб. О-ох, блин… Не кажется — приложили лбом об стену.

— Стоять.

Стою. Руки распутали. И… и ждут. И я жду. Никаких попыток снять мешок, вытащить мерзкий кляп…

— Сымай с себя всё.

Снимаю мешок, по кивку Демьяна, снимаю подштанники. Судорожно всхлипываю — напоминаю о моей полной покорности и таковом же, но — испуге. Голый юнец — такой беззащитный… Оглядываю — куда бы тряпки кинуть. Заодно: общая оценка обстановки.

Это уже не застенок, что-то в хозяйстве самого кравчего. Он сам, какая-то бабища с топорной мордой, «свистящий салоп» и здоровенный мрачный мужик. Со здоровенным ножом на поясе.

— Делай. (Это — бабище). Как закончит — позовёшь. (Это — «салопу»).

И Демьян, внимательно оглядев меня и обидно хмыкнув, удалился.

Баба поманила меня к свету. Равнодушно осмотрела со всех сторон. А я — в чём мать родила. Даже косынки и креста с костяным пальцем нету — в застенке остались.

— Эссс… А штой-то у яго ссс под кожи-то ссссветиссс…

«Салоп» углядел серебряный проблеск на моей шкурке, попытался ковырнуть, получил по рукам от бабы. Похоже, немая — бьёт без комментариев. Распахнула ларь у стены и начала выкидывать из него на стол всякие… причиндалы.

Забавно. Забавно по реквизиту понимать, что меня уже списали. Одёжка — минимальная и старая. Сапоги — вот-вот развалятся, размера на два больше моего. В таких не побегаешь. А мозолей натереть — просто не успею. Рубаха нижняя, женская, широкая, коротковатая, протёршаяся в некоторых местах. У предыдущей носительницы бюст был… девятого размеру.

Среднего в одежду не дали — сильно замёрзнуть… тоже не успею. Пошло верхнее. Тоже барахло, под образ. Шуба овечья, мехом наружу. Поеду с ряжеными, и буду кричать:

— Я — овца! Я — овца! Ищу барана!

С пришитым коровьим хвостом. Тогда:

— Я — тёлка! Я — тёлка! Ищу тельца. Или правильнее — тéльца?

Пояс с костяными погремушками. Две из них подвешены на шнурках так, что можно легко снять. И набросить как удавку на чью-нибудь шею.

Основное — голова и лицо. Лицо — салом. Сверху — сажа, мука, малиновый сок. На голову… воронье гнездо из конопляных верёвочек. Длинных, чтобы лицо занавешивали. Похоже на африканскую причёску с сотней-другой косичек. На Руси женщины обычно избегают ношения масок: «Мужики в масках, а мы-то ходим, платками завесимся и идем… Закосынкаемся и волосы распустим».

Сверху платок — чтобы всё это не сваливалось. Ещё один — красный грязный платок домиком.

— Ссскажи — бу! Не, не хватат чегосссь.

Баба достала какую-то шкатулку, поковырялась, вытащила… вставную челюсть! От вампира! С клыками, костяную, грязно-белую, нечищеную. Запихнула мне в рот. Удовлетворённо кивнула. Такая гадость! Выберусь — первым делом выплюну.

Ощущение времени у меня после застенка сбилось, кажется, была уже глухая ночь, когда заявился кравчий. Хорошо навеселе, но службу правит: разговор товарищеский, приязненный. Мы ж теперь соратники! Или — подельники.

— На вот. Ножик. Им… дело сделаешь, да там и оставишь. Чтобы у тебя, ежели что, не нашли. Давай, Ванюша, сделай своё, а я уж своё… в наилучшем видике. Э… в виде. Давай, пошли.

Забавно, слов: «убей Судислава» — так и не прозвучало. Только моё: «понял». А что я понял — моя проблема. Кравчий мне ничего худого сделать — не приказывал. Ежели что — при очной ставке отопрётся вполне искренне. Вот как надо! Вот как здесь разговоры разговаривают! Отчего Будда так на меня и вызверился — прокололся он, лишнее сказал.

У крылечка — сани невеликие, влезли вместе с «салопом». Возчик вожжами махнул, тронулись, пристроились в хвост к череде других саней, десятка два. Там тоже какие-то ряженые, девки визжат, парни молодые ржут. Воротники ворота открыли, и… с факелами, с визгом, хохотом… поехали.

«Салоп» наставляет на ухо:

— Приедемссс — пойдём сссо всеми. Потом — в левую половину. Переходомссс. Сссо двора — не войтиссс. Ссстража. На третий поверхссс… Тама в сссерединессс… сссам увидишссс.

Что же он такое… жирное ел? Запах пробивает через два моих платка и пеньковую вермишель на лице. Придавить бы… Не сейчас. Сейчас — выкрутится самому. Плохо, что у тысяцкого — стража во дворе. Сперва «подозрительного чужака» прирежут, потом спрашивать начнут. Не сбежать. «Салоп» отстанет только когда я на женскую половину уйду. А когда буду возвращаться — повстречаю «благородного рыцаря». Который и зарежет переодетого злоумышленника и душегуба непотребного. Или «салоп» ещё кого наведёт. Да и, вероятно, не один он там такой. Крикнет «бей» и понеслось:

А дальше — по комариному:

А так волнительно, ребята, когда тебя на смерть везут… Фигня! «Плавали, знаем!». Я тут, в «Святой Руси» — совсем «не девочка», «дорогу на эшафот» — уже не впервой топчу. Какой интересный опыт подарили мне предки!

Ночь крещенского сочельника — ясная, морозная. У Смоленского тысяцкого Боняты Терпилича во дворе — гулянье: столы стоят, костры горят, народ по сугробам валяется. Бубны бьют, дудки дудят, гусли гудят, сопелки сопят. Скоморохи скачут и орут. Орут разное, противное, визгливое, пьяное, аж заходятся. Из сарая рядом с конюшней вылетает на четвереньках парень с напяленной вместо шапки головой свиньи и с голым задом, запряжённый в детские санки. Следом с хохотом бегут девушки и лупят его хворостинками. Потом выносится тройка запряжённых в телегу медведей. Нет, всё-таки, люди — снизу сапоги видны. Но орут… по-медвежьи. На телегу наваливается куча разного народа, визжат, проносятся через двор и сразу же сваливаются: телегу по сугробам не протащить — медведи быстренько выпряглись и перевернули экипаж с пассажирами. На краю двора молодые бабы и девки собирают в крынки чистый «крещенский снежок» — холсты белить да от сорока недугов лечить. Поглядывая на ярко блистающие звезды приговаривают:

— Звезды к гороху горят, да к ягодам; вдоволь уродится, то-то загуляем в лесах да в горохах!

У колодца посреди двора сидит меланхоличный пьяный полуголый козёл с чёрной мордой и золочеными рогами, трясёт бородой, отблёскивая сальным по голому, воет по-волчьи на луну, временами переходя на блеяние. У его ног куль рогожи. Когда кто-нибудь подходит близко — вытаскивает оттуда горсть золы и дует на прохожего. Прохожий отшатывается, ругается. Козёл — хохочет, матерится, блеет, снова воет. Три немолодых женщины, напевая что-то своё, тягучее, совершенно не в такт основной взвизгивающей и грохающей музыке, подпрыгивают и пританцовывают перед запертым невысоким крыльцом слева, крутятся каждая юлой. Потом хватают на варежки комья рыхлого снега и манерно засевают им крыльцо. Снова кружатся, мурлыкая себе под нос:

— Батюшка Микола милостивый, как бы к утрею-то оттеплело, да на святую Ердань туманом одело, так хлебушка бы тогда нам достало!

У конюшни возятся самые озабоченные мужики: кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит, у того конь весь год не будет хромать и не случится с ним иной болести. Но, веря своей примете, мужики не доверяют бабьим и, ворча себе под нос, копаются в навозе у скотного двора — не осталось ли там огня после того, как с вечера старухи пуки лучины тут жгли, чтоб на том свете родителям было теплее.

Впереди, перед стеной главного терема — столы с выпивкой. Еда тоже есть, но выпивки много больше — сплошной ряд бадеек, жбанчиков и кувшинов, окружённых густыми стадами разнокалиберных кружек. «Шведский стол» по-русски: «пей — хоть залейся». Перед столами большая утоптанная площадка — на ней водят хороводы. Точнее — водили. Куча молодёжи с приехавших саней валится в круг, все орут, радостно хохочут, обнимаются, толкаются. Козёл у колодца выходит из своей волчьей меланхолии, вытаскивает откуда-то из-под хвоста дудку, начинает в неё очень длинно и противно дуть. Потом пронзительный звук становится чётче, размереннее, темповее. Толпа молодёжи начинает притоптывать, всё синхроннее, слаженнее.

Вдруг сбоку раздаётся грохот: высоченная поленница у забора начинает крениться и рушится. Из-за поднявшегося облаков древесной трухи и свалившегося снега появляется десяток парней. Красных от натуги и очень довольных собой. Требуют от девок поцелуев в награду за труды по организации разрухи. Те — хохочут, уворачиваются. Козёл выдаёт громко речитативом что-то молитвенно-матерное и снова припадает к своей дудке — начинает задавать темп пляске. В центре разворачивается два кольца хоровода — одно внутри другого. Раскручиваются с приплясом навстречу друг другу. А в самый центр выскакивает какая-то маленькая, но очень голосистая девчушка. И визжит что-то рэповое. Частушки пошли.

Вздёрнутый на мгновение подол солистки, мелькнувшие белые ягодицы однозначно определяет местонахождение упомянутого «окошка». Толпа хохочет. Кто-то валится с ног: «животики надорвали!». Цепочка кругов хороводов рвётся в нескольких местах, но остановить их уже невозможно: пока не напляшутся до упаду — будут скакать. Круги снова срастаются, через упавших перешагивают, те хватают пляшущих за ноги, заваливают рядом с собой в снег, но притоп, под козлиную дудку, идёт всё чётче, затягивающе. «Ноги сами в пляс идут!».

В русских народных сказках есть гусли-самогуды: сами заводятся, сами играют, сами поют, сами пляшут.

Всё верно, только здесь вместо гуслей — дудка, пляшут — гости, вместо гусляра — чёрный козёл:

Евгений Капустин красиво пишет:

И у меня душа… совсем…

Запахиваю посильнее свою драную маскарадную шубу. Здесь у меня мёрзнет не только душа. Ну что, Ванька, подсыл-душегуб? Давай спляшем? Хоть колени отогрею.

«Салоп», ухватив меня за рукав, тащит в обход хоровода, обходя барахтающиеся в снегу хохочущие парочки, трёх медведей с хомутами на шеях и кружками в руках, обсуждающих исконно-посконный вопрос: «ты меня уважаешь?», выползающего из под телеги мужичка, в одной рубахе и со спущенными штанами, ошалело вопящего: «иде я?! Иде?!»…

Несколько женщин и девушек, из обоза, с которым мы приехали, поднимаются впереди нас на центральное высокое крыльцо терема. Там толпятся орущие и приплясывающие слуги, которые открывают широкие двери, кланяются гостьям. Мы проскальзываем следом. Типа: сопровождающие лица, «и мы с ними». Здесь тоже накрыты столы — «покоем» в большом зале, куча поддатого, раскрасневшегося народа. Тоже пляшут и орут какие-то скоморохи в странно продранной одежде, в уродливых масках. Их оттесняют в сторону, и мы, в общей суете, толпе и толкотне, сдвигаемся влево. Вновь прибывшая группа гостей подходит к центральному столу, кланяется хозяевам. Впереди девушка в богатой шубейке.

Как-то она… непочтительно кланяется. В меня это крепко вбивали, я все оттенки «святорусских» поклонов помню. Такой кивок молодой девушки седатому мужчине, хозяину дому, городскому тысяцкому…

Эта странность привлекает моё внимание. Девушка запускает руку в поданный её спутницей мешочек и делает широкий жест сеятеля. Что-то дробью барабанит по столам, стенам, посуде, гостям. Второй мах идёт в мою сторону. Какой-то маленький камушек бьёт в лицо. Я хватаюсь за ушибленное место. И замираю.

Я знаю эту девушку! «Самая великая княжна», «девица всея Руси», Елена Ростиславовна.

У моих ног ползает «салоп» — он, как и многие гости, кинулся подбирать брусочки-куны — княжна серебром «щедровала». Она благожелательно улыбается гостям, скользя взором по картинке ползающих под столом и под лавками мужчин и женщин. Потом вдруг возвращается глазами назад. Ко мне. Узнала?! Вряд ли: темновато, далековато. Отдёргиваю руку, возвращаю назад сдвинутые с ушибленного места на лице пеньковые косички. Что-то начинает говорить хозяин дома, и она поворачивается туда. А меня дёргает за полу «салоп».

Опускаюсь на колени и мы, на четвереньках, ползём между приплясывающих ног гостей в сторону левого прохода из зала.

— Держи.

«Салоп» суёт мне здоровенное блюдо с пирожками и другое, поменьше, с кашей и мёдом — кутья. Хватает со стола у стены два кувшина и показывает головой:

— Туда.

Вот блин! И свистеть перестал! Но не надолго — подталкивает меня кувшинами в спину и шипит:

— Ссшибссче, ссшибссчее…

В помещениях темновато и дымно, где-то за спиной снова что-то истошное и непристойное, судя по взвизгивающим интонациям и взрывам хохота, орут скоморохи.

Шалман, господа! «Бой в Крыму — всё в дыму», «Гуляют — все!»…

Пробегаем через какую-то горницу, какие-то неосвещённые сени, в темноте стоит острый запах только что погашенных свечей, шумная возня на полу с пьяным женским хихиканьем. Дальше, дальше… За поворотом — лестница наверх. На нижней ступеньке сидит пригорюнившийся здоровенный парень. Подпёр щёку, меч вдоль боку, мисюрка на ухе, в глазах — безнадёжная тоска.

«Салоп» начинает хихикать, бормотать и приплясывать:

— Чё, и тебе твоя не дала? Они всссе…! Вот всссе они…! Ну и хрен ссс ними! На.

Суёт ошарашенному парню в руки кувшин, прихлёбывает из своего и командует мне:

— Чего встала? Велено сочиво отнесть — тащи. Бегом!

Хлопает меня по заднице так, что я с места перепрыгиваю через колено недоуменно растопырившегося на ступеньке стража. Взлетаю по лесенке, чуть не теряя сапоги, и слышу за спиной:

— Нет, ну какая! Ну, огонь! Одна беда — коссса пеньковая.

В первой же комнате к оконцу-душнику прильнули две служанки, одна оборачивается на звук моих шагов, но вторая дёргает её за рукав:

— Ты глянь, ты глянь! От же ж бесстыдник! От же чего делает! А скачет-то как…!

«Завцеха» тут — вряд ли…, «на диван» в персональных нынешних условиях… мечта о несбыточном.

Служанка, бегло оценив мой костюм и посуду в руках, машет рукой в сторону следующих дверей и прилипает к окошку.

Здесь тише, воздух чище, народу нет. Пробегаю анфиладу из нескольких полутёмных комнат. Площадка с лампадкой под иконкой. Дальше… свет, женские голоса, детский плач… Мне туда не надо.

Выполнять порученную миссию — убивать указанного младенца… Мне — не надо. Мне надо — выбраться. Труп младенца… абсолютно не коррелирует с моей целью. Моя цель — выбраться отсюда живым.

Вход — я нашёл. Теперь как бы отсюда… Справа какой-то неосвещённый проход. Точно — лестница вниз! Быстренько ссыпаюсь… могучие двери заперты на замок снаружи. Факеншит! Чёрт бы побрал святорусских замочников! Не были бы они такие умные — двери бы просто засовами изнутри закрывали!

Тыкаюсь ещё в пару проходов у подножия лестницы. Темно, заперто. Душники закрыты. Открыть-то не проблема, но… вырос я, не пролезу. А топать назад по своему следу… Там остался «салоп» и, вероятно, уже поджидают другие… «мастера»…

Над лестницей, откуда я только что спустился, женские голоса, шаги, смех… Ещё какая-то бабская толпа подвалила… Прячусь под лестницу. Среди непрерывного дамского щебета ухо вдруг улавливает:

— И подержать дам, и потетёшкать, у тя ж, княжна, и свои такие скоро будут…

О! Блин… По Мюнхаузену: между львом и крокодилом… Княжна — наверное, та самая, которую в зале видел. «Самая великая». Которая обещалась меня со свету сжить…

«Обещанного — три года ждут» — русская народная мудрость. Время пока есть… А применить её? Прямо сейчас! В смысле: не — мудрость, а — княжну! Захват заложника! Ножик ей к горлу, вызвать тысяцкого, рассказать про планы кравчего…

Ага, и потребовать лимон баксов и фанеру до Уругвая… Чтоб было чем над Парижем пролетать…

Ситуации тысяцкого я не понимаю. Нормальный человек — испытывал бы благодарность за спасение сына. Но политический деятель… Прирежут. Просто чтобы не говорил официально то, что все и так знают неофициально. «В России всё секрет и ничего не тайна». Раскрывать секреты из общеизвестных «не-тайн» — смертельно опасно.

Надо выбираться самому. Что невозможно. Кравчий — не дурак. Опыта в подобных мероприятиях… мой против него — просто незаметен. Сам-один, без ансамбля… Наверняка — нет. А вот… Как с той сероводородной свечкой — не удалить, но привнести…

Единственный шанс — княжна. Использовать высокородную особу в качестве отмычки… Х-ха! А ведь для меня — не ново! Ведь уже использовал так боярыню Марьяну Акимовну. Для проникновения в Рябиновку. Суть полученного опыта? — Сначала делаешь ей «плохо», например, мордуешь на болоте в очередь с жужжащими радужными кровососами, потом делаешь «хорошо»: доставляешь в родительский дом. В промежутке интенсивно сношаешь и утешаешь.

Мда… разнообразные картинки того и другого… Ванька!!! Твою итить молотить! Ты можешь думать о чём-нибудь серьёзно?! Тебе тут вот-вот голову оторвут, а ты… Вон, шуба уже оттопырилась!

Кстати о шубе… и о пеньковом вороньем гнезде на голове… Прямо по Беллману: «Если не использовать наилучшим образом имеющееся сейчас, то и потом…». У меня — просто не будет «потома»! И вот из этого барахла… используя его наилучшим образом…

Чистенько у них тут. И воздух свежий. Но не надолго. Вот бы сюда мою свечку! Смеху было бы… Ничего, и так повоняю. «И дым отечества нам сладок и приятен». Во! Сща! Сща сделаю «сладко и приятно»!

Накатывал восторг, кураж. Ощущение полной безысходности, бессилия сменилось надеждой импровизации, перерастающей в радостную уверенность сумасшедшего, рискованного, авантюрного, расплывчатого… но — плана! А вот я счас ка-ак уелбантурю…!

Тихонько поднялся по лестнице, прислушался к женским восторгам в детской — вроде, никто не собирается выходить. Скинул с себя лишнее. То есть — всё, кроме рубахи, сапог с ножиком и нижнего платка — для согревания лысинки. Обильно полил кучу тряпья содержимым снятой внизу лампадки. И аккуратненько поднёс вторую лампадку, прямо от божницы в этом… предбаннике перед детской.

Огонёк лениво полизал смоченные маслом тряпки. Он не хотел, но я настаивал. Занялось. Подтащенный шерстяной половичок позволил чуть отрегулировать пламя и запихнуть всю кучу под лавку у стенки. А самому убраться к лестнице.

Я тихонько считал про себя. Пламя исчезло под половичком. Потом вылезло и заплясало сбоку, на одной из моих пеньковых косичек. Из-под лавки повалил дым. Всё гуще. Клубами. Кто-то из детской открыл дверь:

— Что-то шерстью палёной…! Ой! Пожар! Беда! Горим!

От сквозняка пламя прыгнуло из-под лавки, поднялось, зацепило рушничок у божницы, какие-то занавески на стене и мгновенно взвилось. Встало столбом огненным!

Тут уже все заорали. Десятка полтора-два баб бывают очень шумными. А бывают — ещё более, чем очень: несколько дам метнулись на выход, первая же споткнулась о сбитый коврик, свалилась, на неё — остальные. Девушки на «Святой Руси» в церкви и в доме — не убирают косы под платки. А горят волосы стремительно. На один пых. Ор подскочил ещё на десяток децибел.

Орали со всех сторон, комнаты затягивало чёрным вонючим дымом. К истошным воплям добавился такой же кашель. Я попытался помочь копошащимся среди комнаты девицам, выдернул и выкинул в сторону верхнюю. Вторая пришла мне в руки сама, на четвереньках.

— О! Княжна! Какая встреча!

— Т-ты?!!! В таком…?! Думала — обозналась… Что…

Я вздёрнул её на ноги, ухватив за подмышки. Она собиралась что-то сказать. Возможно — умное, наверняка — резкое, безусловно — княжеское. Ничего другого она не может сказать по определению — самая великая княжна же! Но не смогла — захлебнулась кашлем. Воткнулась мне в плечо и колотилась об него головёнкой.

Вокруг горело, дымило, орало и воняло. Воняло хорошо: у меня аж глаза резало. Антураж наполнял пейзаж эпичностью и этничностью: пожар — это так по-нашему, так по-русски!

«Красный петух». «Красный» на Руси — синоним красивого. «Красна девица» — не та, что дымом исходит да в трубу вылетает, а приятная на взгляд и… и во всех отношениях.

Пора убираться. Ухватил княжну по-удобнее: болтающуюся косу на кулак намотал, и пошёл искать выход.

Приезжие красавицы сначала кинулись по тому пути, откуда пришли. Нахлебавшись дыма, теперь они толпой пробежали в другую сторону, через детскую вслед за местными. Кроватка была пуста. Как и глаза немолодой полной женщины, сидевшей рядом.

— Выход где?

Пришлось потрясти её за плечо. Остановившийся взгляд медленно переместился на меня.

— Выходы? Заперты. Ключи? У ключника. Ключник в городе.

И женщина — нянька? служанка? кормилица? — снова уставилась в никуда. Ступор. От осознания неизбежности.

Итить…! Вот же… уелбантурил! Я — кретин! — А это разве новость?!

И как теперь отсюда выбираться, если все наружные двери заперты? Параноидальное стремление к целостности охраняемого периметра находится в оппозиции к шизофрении пожарной безопасности… Чего это я такое заумное только что подумал?

— Идиот! Отпусти! Ну!

Княжна вывернулась, отбросила мою руку, зло посмотрела на меня, на отблески пламени в соседнем помещении, временами прорывающиеся сквозь пелену густого чёрного дыма.

— Чего встал, болван?! Давай следом!

Она рванулась в ту сторону, куда убежали её спутницы. Еле успел поймать. Девичья коса — очень удобный инструмент управления нервной индивидуйки юного возраста.

— Дура! Двери все заперты! Ключи у ключника. Пока он прибежит да откроет…

Она зло выдернула у меня свою косу. И растерянно спросила:

— Так мы что…? Мы сгорим?!!!

Ужас в её глазах, внезапное осознание близости смерти… «в шестнадцать девических лет»…

— Тихо, малыш, тихо. Главное — спокойствие… Мы пойдём другим путём. Идём… идём в… вниз.

Мудрости от Карлсона и от Ленина — из меня выскакивают от прошлой жизни. А вот внимание к кочергам… или, применительно к данному экземпляру правильнее — кочергищам… Это от исконно-посконно-приобретённой «святорусскости».

— Что?! Куда?!

— Вот что, принцесса. Хочешь к своим подруженькам — в полыме сгореть, в дыму задохнуться — вольному воля. Или — со мной?

Она рвалась душой вслед за своей свитой. Стайность и стадность. «Как все — так и мы», «люди ж не дураки»… Туда же тянул под потолком слой чёрного дыма. А оттуда, где пожар начался, уже заглядывало в дверь яркое весёлое пламя.

Я схватил какое-то покрывало, фыркнул на него из кувшина (морс? не хмельное? пойдёт), накинул на голову и плечи…

— Ну?! А то я сам пойду!

Она отступила на шаг, развернулась, собираясь убежать.

Деточка, все эти предложения насчёт свободы выбора — чистое бла-бла. Мои отмычки от меня не бегают. Снова — за косу, лицом — в кроватку, каким-то дамским шнурком — локотки, детское одеяльце — облить из горшка. Выдернуть у неё из-за ворота крестик на цепочке, ухватить в кулаке покрепче.

— Мявкнешь — сдохнешь. Рванёшь — в огонь брошу.

Одеяльцем замотать ей голову, закрыть глаза. Как пугливым лошадям делают. Ну-у теперь…

В одной руке — кочерга, в другой — великая княжна. «Вооружён и очень опасен». Эх, Ванюша, где наша не пропадала? — Сейчас узнаю.

Головой вперёд, сквозь горящий уже дверной проём. Сквозь пламя и дым, не открывая рта, не видя ни зги, плечом в косяк, роняя княжну, нащупывая ступеньки, оступаясь и соскальзывая, пересчитывая ребрами, жабрами и, блин! фибрами…

А, фигня! Жить — будем!

На княжне тлел подол парадной запоны. Пришлось срывать тряпку, чуть ножку припалила, а воет-то…

— Цыц. Не ори. Покраснеет, слезет, новая вырастет. Не смертельно.

Тыкаюсь в двери. Заперто. Или ключника не нашли, или ключей нет, или к этим дверям снаружи не подобраться…

— Ты!!! Ты куда привёл?! Чувырло дубовое! Оно ж заперто!

Она рвётся, сучит ногами, пытается встать, постоянно панически оглядывается на играющее, в десятке шагов выше по лестнице, пламя. Вниз огонь идёт неохотно, лестница ещё долго гореть будет. Можно немного подождать: вдруг ключник прибежит, или с той стороны ломать додумаются…

Спокойно ждать, когда адреналин зашкаливает… Куда бы, блин, податься, и чем бы, блин, заняться…? — Так известно — чем! Главное — есть «кем»! Кочерга у меня удобная: если вот сюда за косяк воткнуть рукоятку, а носик упереть в угол между брёвен…

Вздергиваю княжну на ноги, толкаю к стене, вгоняю на уровне её шеи в выбранные места кочергу. Незначительный изгиб ручки инструмента обеспечивает надёжный прижим… обрабатываемого тела. Тело… — стоит. Навытяжку. Солдатиком.

А вот и узнаю.

Княжна стоит, прижатая кочергой за шею к бревенчатой стенке, со связанными за спиной локтями, чуть запрокинутым вверх лицом и выпученными глазами. И мне — выговаривает:

— Ублюдок! Гадёныш! Падла плешивая!

Подбираю с пола детское одеяльце, принюхиваюсь. Мда, мальчик уже большой, поди, и мясцом прикармливают.

— Дабы сохранить красу твою несказанную, принцесса, уберечь от пламени жгучего да дыма едучего, накинул я на тебя сиё детское одеяльце. Полив предварительно содержимым такового же, но — горшка. Воды-то там не было. Запашок, конечно… Но ничего — как было прежде и выше справедливо замечено: у тебя скоро — свои такие быть должны. Я почему-то полагаю — девочка. Это работа тонкая, ювелирная. Требует подготовки и тренировки. К чему мы и приступим.

И впихиваю в распахнутый от изумления рот — угол одеяльца. А остальное так это… легко и свободно… разложим по плечику. Вполне… элегантно получилось. Вздёргиваю ей подол. Подолы. Всего многослойного, на неё надетого. И немедленно получаю пинок ногой. Но только по коленке — выше… рубаха у меня длинная, женская — не пробивается.

Уже веселее пошло. Активность какую-то проявляет, собственное отношение выражает. Хоть какие-то телодвижения души… Это — радует.

Стукаю её по обожжённой голени, она отдёргивает, подхватываю под коленку и поднимаю до предела. На плечо… не дотянуть, да и эполет на мне нету. Но и так удобно: как фуражку на локоть перед катафалком. И есть куда прочно упереться ладонью. Теперь и свой подол… А одеяльце и лбом придержать можно…

Подпёртая за шею, со связанными руками, стоя на одной ноге, прижатая мною к стенке, княжна была весьма ограничена в движениях. А я — во времени. Взгляд через плечо показывал, как пламя постепенно перебирается со ступеньки на ступеньку.

В столь экстремальных условиях… ощущая начинающееся поджаривание собственной задницы… Но, итить меня… в смысле… а, пофиг всё! После трёх недель воздержания… аж горит! Печёт не хуже пламени… пока не кончу — не остановлюсь! Просто… невозможно остановиться! Даже если до румяной корочки…! Ванька с анфасу подрумяненный… Потом-то, конечно… Но — потом. Лишь бы ключник не пришёл… преждевременно.

Княжна шипела и плевалась. Как раскалённая сковородка. Что было очень натурально и органично — антураж, запах и температура всё более становились похожими на кухонный аврал перед выносом главного блюда в торжественном обеде.

Она пыталась оттолкнуть, оплевать или укусить. Но найдя её губы… и внутренние… и собственно… Она пыталась не пустить, пыталась отодвинуться, встать на носок… Лёгкий толчок под колено единственной опорной ноги… Она осела. Глубоко. Не сдержав вскрика. Как Маша с медведем:

Кочерга подпирала ей подбородок и заставляла смотреть в потолок, в «высоко».

По собственным ощущениям… — совершенно неподготовленная девочка. Какая безалаберность и непредусмотрительность! Ведь знала же с кем идёт! Хотя, конечно, её не сильно спрашивали. Но ведь в дом-то сама приехала! Хотя, конечно, она же не знала, что я тут буду. Но что я в городе — точно знала!

Знала и не уехала. Не спряталась, осталась. Значит — заранее согласилась! На всё.

Угощаю. Хотя, конечно — «макдональдс», «очень быстрого приготовления». Режим отбойного молотка… дыр-дыр-дыр… не является моим любимым, но — знаком и употребим. «Кролики — это не только ценный мех и три-четыре килограмма ценного мяса, но и…». А что поделаешь? — Работаю «кроликом» — печёт же!

Так вот что я вам скажу: каждый попаданец должен быть пожарником! То есть, конечно: учителем, врачом, законоведом, милиционером, экономистом, инженером, моряком, химиком, фехтовальщиком, ветеринаром, трахальщиком, металлургом, плотником… Но на «Святой Руси» — обязательно ещё и пожарником. Весь огонь до 20 века — открытый, почти все строения — деревянные. «Гори-сияй» — постоянно.

Огонь… Его — надо знать. Если ты его просто боишься — ты его не поймёшь. Его надо понимать, уважать, отчасти — даже любить… Тогда ты сможешь предвидеть. Не рассчитать — расчёт движения пламени — как движение денег в бухгалтерии — посмертно. Надо научиться предчувствовать. Это — опытом. Наблюдая за чудаком, который заливает горящий керосин водой. Или — вливающим тонкую струйку бензина из ведра на почти погасший костерок. Или… как ревёт верховой лесной пожар, как проваливается техника в ямы выгоревшего торфа… как в промышленном здании пламя идёт против всех законов природы против ветра, как с грохотом разлетаются стёкла… А ещё бывает «огненный смерч». Когда свинец течёт, а железо становится пластилиновым. Как было в Дрездене и Гамбурге при бомбёжках союзников, в Москве в сентябре 1812, в Киеве в 1811.

Однажды я попал на Хануку. Единственный праздник, на котором зажигают не 7, а 8 свечей. Праздник радостный, детский. Но вдруг я занервничал. Не сразу понял причину: девочка-подросток ставила подсвечник на окно. Там же занавески! Они же могут загореться! Меня не поняли: у южан, привыкших к каменному жилью, нет такого чувства пожароопасности, как у выросших среди дерева.

Я с огнём — в ладах. Может, предки постарались — были в родне люди, которые с пламенем работали. «Если плевок от бака трактора — камушком отскакивает, не шипит — немедленно сваливать» — запомнил.

Может — собственный опыт. Прямо скажу: весьма куцый. Но достаточный, чтобы дочка гоняла своих парней:

— Вы куда к костру лезете? Всё испортите! Меня папа учил. А он человек огня.

Очевидное преувеличение и хвастовство ребёнка. Однако, без панибратства, конечно, но пламя малость понимаю.

Если этого чувства нет, то попадировать в Русь… «мир праху его» — незамедлительно.

Выражение «любовный жар» постепенно становилось всё менее иносказательным — ступеньки лестницы за моей спиной потихоньку вспыхивали одна за другой. Несколько раз княжна вдруг начинала дёргаться. Видимо, хотела поделиться своими пожарными наблюдениями. Гримасничала, страшно таращилась, мычала сквозь одеяльце. Потом закрыла глаза и только ритмично морщила носик в такт моим толчкам.

Вот ещё чуть-чуть, вот ещё разок, вот… вот-вот настанет это самое «впереди»…

Становилось всё жарче, спина взмокла, и не только от моих экзерцисов. Помещение постепенно наполнялось гарью и вонью. И вот как только я… ещё чуть-чуть… ещё последний разок… тут сзади сильно зашипело, заскрипело, загрохотало… Бе-э-езды-енынь! Волна горячего воздуха с роем жгучих искр ударила вдоль пола, понизу. Будто синхронная атака взбесившихся ос на мою голую… часть тела.

Княжна панически распахнутыми глазами уставилась на рухнувшую за моей спиной в дыму и пламени лестницу, беспорядочно забилась в моих руках… Я тоже… несколько забился. В поисках. Всё никак не мог найти то… уютное местечко, откуда только что выскочил… из-за этих жалящих искр…

Э-эх… Увы. Поздно. «Невозможно дважды войти в одну и ту же реку». И не только в реку. И остановиться уже… Мда, второй раз с этой женщиной, и второй раз всё остаётся у неё на животе. Закономерность… Это что-то означает? Что-нибудь тайное, сакральное, заповеданное?

— Ну вот и хорошо, ну вот и умница. Что тут у нас? Вот же б… Быстренько!

От упавшей прогоревшей лестницы занялись полы и стены. Пламя не слишком быстро, но очень уверенно распространялась по помещению. Я стукнул ногой по входным дверям. Увы — ключник не пришёл. Ну и ладно.

Выдернул кочергу из под горла княжны. У неё уже глазки закатились. Она начала заваливаться на меня. По щекам наотмашь. Но не сильно, а то зашибу от… волнения.

— Стоять! Бегом!

Её голову — в подмышку, в другую руку — кочергу на изготовку, потопали. У боковой стены — закрытый люк в полу. Я его уже видел, но раньше подцепить нечем было. А вот с кочергой… Э-эх… раз. Ещё — раз… И, факеншит уелбантурен-н-н-н-ный…! Сдвинулось!

Что-то хряснуло, крышка люка со скрипом пошла вверх. А княжна — вниз и вбок. То ли — обморок, то ли — надышалась. Вот мне только юных аристократок на плечах таскать! При этом элегантно придерживая пальчиками подол собственной длинной рубахи… С кочергой в зубах… По лестнице без ступенек и перил — одни перекладины… А сверху всё сильнее ревёт пламя. И уже видно как прогорают доски пола, и тут я ка-ак… Нет, не упал.

Я уже объяснял: классический русский терем никаким ГОСТам, ОСТам и СНиПам не подчиняется — нету их. Каждый хозяин лепит в рамках своей эстетики, кошелька и потребностей. Но есть тенденции: этажей должно быть три, вокруг второго часто идёт балкон — гульбище, первый этаж преимущественно нежилой — подклеть. Вот мы в него и сверзились. А теперь надо быстро убираться. Потому что сверху горит, и всё пространство стремительно наполняется дымом. На верхних этажах дерево сухое, на солнышке да на ветерке стояло. А здесь — сырее. Дымит… В отсветах пламени увидел ещё одну дверь, сунулся туда…

Кочерга и фомка — близнецы-братья! В смысле: открывают пути-дороги.

Деревянные-то преграды и препоны — я пройду. А вот человечьи…

В непроглядном угаре пришлось возвращаться за своей «отмычкой». Нашёл чисто по звуку — она опять кашляла. Силикоз, туберкулёз, педикулёз…? На пле-чо… Ать-два!

Или наоборот:

Но таскать такую девицу на плечах… на косу бы не наступить… А с этой стороны? О! По сравнению с прошлым разом, её ягодички… А! Так она живая! Ходу, детка, ходу!

Следующая дверь просто на щеколде. А дальше… Точно! Есть ворота и засов изнутри! Он, конечно, засел крепко… забух, присох… Но кочерга… форева! Теперь — сами ворота… Раз-два навались… А фиг — снаружи снег! Но если покачать… И высунув кочергу… Она же — кривая! Она же и за угол стрелять может!

«Гоп-стоп. Мы подошли из-за угла…». И высунули кочергу…

Сзади раздался истошный вопль. Аж подпрыгнул. Пришлось возвращаться. За «отмычкой».

Княжна пыталась напрямик пройти сквозь стену подклета, сложенную из толстенных брёвен, и вопила.

От моего прикосновения в темноте подклети она увеличила громкость и попыталась вбиться в стену ещё глубже.

— Ты чего?

— Ва… ва… ва…

— Я знаю. Я — Ваня. А ты чего вопишь?

— Мы… мы… мы.

— Точно. Мы тут вдвоём. Кричишь-то чего?

— Мы… мыши…

И правда: что-то попискивало под ногами. Пожар… он же для всех обитателей. Типа: «Водяное перемирие» как в джунглях у Маугли. Тут где-то и тараканы должны спешно толпами эвакуироваться.

— Ну и что? Они же маленькие.

— Ва… ва… Ваня! Не бросай… не уходи… страшно-о-о-у-у…

Я чуть приобнял её. Она сразу переключилась со стенки на меня: прижалась, попыталась уцепиться, впихнуться, влезть с ногами…

— Тихо, малышка, тихо. Главное — спокойствие. Всё будет хорошо. Сейчас я тебя отсюда выведу, вот ручки развяжу, за плечики обниму и пойдём мы широкий двор, где почестный люд.

Её нешуточно колотило. Она пыталась глубоко вздохнуть, задержать дыхание. Но простейший метод не срабатывал, и она намертво вцепилась в мои плечи. Чуть слышно мычала сквозь плотно сцепленные зубы. А я гладил её по плечу, по спинке, мурчал успокаивающее на ухо. Потом приподнял ей лицо и мягко поцеловал в губы. Мягко, нежно. Чуть прикоснувшись…

Был риск, что она неконтролируемо вцепится зубами и… и моя морда лица резко поменяет рельеф. Обошлось. Через десяток секунд её губы вдруг обмякли. И раскрылись. И постепенно затихла дрожь по всему телу.

Она просто стояла рядом. Мягкая, послушная, безвольная, без… безвкусная? Никакая. Пустая. Это у неё такой приёмчик выработался по её княжнинской жизни? В первый раз, когда мы с ней… когда я её… Тогда был момент, когда вместо страстей жарких — она вдруг замерла. Просто пустая телесная оболочка. Притвориться мёртвым — довольно распространённая уловка в мире животных.

Я ухватил её за рукав и подвёл к щёлочке ворот. Там было видно ночное небо и кусок пустого двора.

— Я тебя из огня спас, от мышей сохранил, из полымя вынес. Теперь мы проковыряем тут дырку в сугробе, выберемся на двор. Ты бегом прыгаешь в сани, вместе со мной. И мы быстренько уезжаем к моей усадьбе.

Тяжёлый вздох со всхлипом, отрицательно мотает головой. Ну что опять не так?!

— Ты… У тебя ничего не выйдет. Княжон умыкать… брат пришлёт гридней… вас всех перережут. И меня… убьют или в монастырь… навечно.

А ведь и правда! Сказки о похищении принцесс — есть, а про княжон — нет. Похищали княгинь-вдов. Ту же Анну Ярославну — королеву Франции. Гориславич держал у себя вдову одного из сыновей Мономаха. Но воровать девиц из рода Рюрика… не слыхал.

— Ты, никак, решила, что я воспылал к тебе сумасшедшей страстью?! Зачем? Страсть я — уже. Там, у стеночки. Пылает тут не я — терем тысяцкого горит. А к моей усадьбе довезёшь по пути — мне по холоду мёрзнуть неохота. А то вишь — одежонка не по погоде.

Она ошарашенно смотрела на меня в темноте, пока я кружился перед ней, демонстрируя ограниченность своего гардероба, и напевал:

— Ты… Ты больной?! Сумасшедший?!!

— Есть маленько.

А я псих, я дурной.

Поиграй хоть ты со мной.

— Но ты не боись, красная бесшапочка — я тебя не съем.

У неё заклинило мозг, и я смог заняться насущным. Проковырял кочергой снег с той стороны ворот, воротина подалась достаточно, чтобы пролезть. Княжна вылезла вслед за мной. Дальше полоса сугробов из серии «вам по пояс будет». Тыльная сторона терема. Слева пожар и общий крик, справа — торец здания. Во все стороны — снег.

— Ты чего трясёшься? Выбрались же.

— Х-холодно…

Факеншит! Босая, простоволосая, полуодетая… «самая великая княжна всея Руси» стоит на снегу и приплясывает от мороза. Сапожки… один, помнится, видел у той стеночки. Где я её коленку, как фуражку на локоть, задирал. Второй… наверное, когда на плече тащил, попой кверху. Моя вина. Э-эх, деваться некуда — вспомним молодость!

Подхватываю девушку под коленки, вскидываю на руки. Движение отработано ещё в первой жизни, ошибок не делаю.

— Держись крепче за шею, принцесса.

Она сперва ойкнула, дёрнулась оттолкнуть, потом несмело обняла. Потом… так это, крепенько уцепилась и прижалась.

Ну вот, обе стадии обработки «отмычки» пройдены. Теперь остаётся надеяться на её срабатывание.

Пробиваться через глубокий снег с юной, но уже не детской аристократкой на руках… Проваливаясь до… Ой-ёй! Что ж они у меня от холода подскакивают аж до горла…! Оставляя в снегу собственные сапоги. «И голой пяткой снег почуя…». Но я пёр напролом. Как атомный ледокол «Ваня». Вы когда-нибудь в гололёд бутылку водки роняли? — Вот и я никогда. И девушек — тоже. Только — на мягкое и тёплое.

Пёр-пёр и выпер. За углом была видна толпа народа, которая дружно, весело, с прибаутками и песнями, тушила пылающий терем. Не меньшая толпа народа не менее дружно наблюдала и обсуждала. А также выпивала и закусывала — столы-то на дворе стоят.

Как известно, пофигень-трава растёт на Руси повсеместно и изначально:

Я не стал «судачить», а, прислушиваясь к хрустальному звону разных… частей своего маленького, но столь дорого мне тела, резвенькой рысцой устремился к саням, которые привезли гостей с Княжьего Городища.

Несколько возчиков, со вкусом комментировавших и солидно закусывавших действия добровольной пожарной дружины, вылупили глаза. Но княжна произвела мановение пальчиком. На её плечи мгновенно упала шуба, на мои — овчина, откуда-то образовались сапоги сорок последнего размера, и сани со мной и княжной выметнулись из ворот.

Следом что-то кричали и кто-то бежали. Сани резво проскочили одну улочку, другую, крутанулись на перекрёстке, вылетели к воротам моей усадьбы. Я только сжал ей напоследок совсем ледяную ладошку, подмигнул и выкатился из санок. Они сразу рванули.

Пугливо оглядываясь — а ну как кравчий и здесь засаду на меня устроил — заколотил в ворота. Бли-и-н… Да что они там?! Повымерли?!

Отворившееся окошко с бородатой мордой и обычным здешним приветствием:

— А вот мы тя ужо… Дурной головой да об дубовы воротá… - было озадачено уже привычной двенадцатиэтажной рифмованной конструкцией в моём исполнении.

На морде синхронно открылись глаза и рот. Постояли, радуя совершенством округлости своих очертаний. Задержка, вполне в рамках принятого в интернете, составила не более 3 секунд. Затем окошечко закрылось, а рот, судя по выражениям, доносившимся с той стороны — нет. Но немедленно раздался скрип снимаемого засова. Ну вот я и дома.

Дома — хорошо, дома — тепло, дома — безопасно. Дома был замученный Аким (в нижнем белье), взвинченный Яков с мечом на плече (в нижнем белье), зареванная красная Марьяша (тоже — в нижнем белье) и ещё куча обрадованного моим появлением народа (все — в нижнем белье). Баня была ещё теплая, туда мы все и переместились. Потому как:

А уж какие даёт осложнения…!

Марьяшу, слава богу, в баню не пустили, поэтому я успел всего часа за два выслушать краткие отчёты своих домашних, обильно наполненные обычными «эта… ну… итить-ять… вот те крест святой…», и отдать необходимые распоряжения.

Повествования о собственных подвигах пришлось отложить до выхода на пенсию и написания мемуаров. Одна моя фраза:

— Свечку святому Глебу поставил. Особо вонькую. — вызвала такой поток вопросов, такую готовность немедленно экспериментально проверить… И со Святым Глебом, и со Святым Борисом, и, почему-то, со Святым Пантелеймоном. Кажется, D4 зашкаливает не только у меня. Или я инстинктивно таких подбираю?

Теперь — в свои покои. Переходим к… к следующей фигуре марлезонского балета. Па-де-де с подпрыгом на остреньком с горяченьким. Бумага — в стопочке, перо — очинено, чернила — налиты. Начали:

Как меня заколебал местный полуустав! Но скорописью… не поймут-с. Два часа, четыре варианта. Лишние — в печку, окончательный — переписать набело. Приличную одежду, чистую косынку на плешку, целые (наконец-то!) сапоги. Доспехи, оружие…? Если мне нужно железо, то можно и не ехать. Зеркало. Хорош? — Хорош. Экипаж к подъезду!

Ну, Ванюша, «Аве цезарь! Идущие на смерть…». Фигня! Не мой случай. «Идущие на жизнь…». Будем жить! Поехали.

Как всегда на Руси в этот сезон — было ещё темно, но уже поздно. Как всегда после таких праздников — уже поздно, но народ ещё не проснулся. Двенадцать дней — «от звезды до воды», от Рождества до Крещения — жизнь на «Святой Руси» идёт шиворот-навыворот — как костюм у ряженного. Но стража у ворот Княжьего Городища службу свою знает:

— Ты хто? «Прыщ»? Рябина? Не, не знаем такого. Не велено.

Так бы я со своим «гладиаторским» замахом и завис бы у ворот, но из сторожки, что-то жуя на ходу, вылез Добробуд:

— О! Иване! С Рождеством Христовым!

Не уверен, что православный канон предписывает троекратное лобызание на Рождество, но уклониться не успел. Теперь знаю: Добробуд с утра ел пироги с брусникой и запивал простоквашей. Желудок у Добробуда крепкий — может, и не пронесёт.

В сенях у кравчего сидел незнакомый парень. Поэтому пришлось втолковывать:

— По делу боярича Ивана Рябины. Велено докладывать сразу. Срочно! Живо! Бегом! Твою мать!

Из-за незакрытой двери донеслись фырчание, ворчание, сипение, обматерение, томный женский вздох, затейливый пук… и прочие звуки, сопровождающие приведение святорусских бояр в рабочее состояние и вертикальное положение.

Демьян выполз в сени не раскрывая глаз, жадно присосался к ковшу у стоявшей в сенях кадушки.

— Ну, чё надо…?

И — замер. Меня увидел.

Глаза у него заметались. По мне, по помещению… Он был бос, в накинутом на голое тело каком-то… армяке, сонный, похмельный… не боец. Можно было бы его… И куда потом? Прорываться с боем?

— Э-э… Я сща быстренько оденусь, сходим тут…

Я вытянул из внутреннего кармана кафтана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул.

— Нет. (Слуге, торчащему в дверях) Сгинь. В избу. И дверь закрой плотно.

Парень вопросительно посмотрел на кравчего. Тот кивнул и, набрав ещё ковш холодной воды, присел напротив.

— Чти.

Кравчий заторможено развернул лист. Тупо уставился в него.

Сколько раз меня ругало начальство за предоставление бумаг в сложенном виде! Просто выкидывали сразу! А мне неудобно было таскать папку. Со временем… того начальства стало меньше на бренной земле. А потом пришёл безбумажный документооборот и проблема отпала. Здесь документооборот только начинается — придётся портативный бювар прогрессировать. Предполагаю, что кравчий впервые в жизни видит донос на бумаге. Обычно такие вещи пишут на бересте, но я ж прогрессист! Доносительство — занятие серьёзное, требует внедрения наиновейших технических средств.

Я уже говорил, что стукачество — основа демократии. В Европах этому учат в средней школе — на что смотреть и куда звонить. Очень грамотно начинают с проповеди профилактики преступлений против человечности, и продолжают «стуком» по поводу нарушений правил дорожного движения и уклонения от уплаты налогов.

Странно, но известные мне попадуны, даже пребывая в столь отдалённых местах своего вляпа, как-то… не проявляли стремления к целенаправленному внедрению истинно демократических ценностей и технологий добровольного «стукача-энтузиаста».

Кравчий всхрюкнул, сжал, скомкал в кулаке бумагу.

Его прокол спросонок: грамотка, написанная князю, слугой, без княжьего на то соизволения, прочитана быть не должна. Ты, Демьян, уже лопухнулся, формально — узнал лишнее. Хотя всё это написано только для тебя.

Он «пустил петуха». Откашлялся.

— Это… ты с этим — к князю? Вправду?!

— Ты же знаешь: я никогда не лгу.

— А… А как же с делом-то? Ублюдок этот, ну, Судислав…

— Живой? Значит, не судьба. Пожар, форсмажор, обстоятельства непреодолимой силы. Против воли божьей… сам понимаешь.

Это — хорошая новость. Мне этот малёк… никак. Но лучше пусть он умрёт без моего участия. Здесь все и так умрут. Без моего участия и задолго до моего рождения. Но умножать меру несчастий… без моей необходимости… «Убить Судислава» — произнесено не было. Я — не обещался, моей лжи — нету.

— Пугаешь, значит. Думаешь князь мне голову срубит? Так ведь и тебя такое же ждёт. Косточки наши рядом лягут.

— Ты не понял. Это — описание похищения частицы Креста Животворящего у игуменьи Евфросинии Полоцкой. И передачи его тебе для князя Романа. Это — татьба и святотатство. На которое князь послал слуг своих. Тебя и меня. Но я раскаялся. О раскаивании — и доношу. За разглашение известия о сем деянии — нас обоих князь… ты прав — косточки рядом гнить будут. Но ты не дочитал.

Демьян мрачно смотрит на меня, потом разглаживает бумагу и продолжает чтение. А я комментирую:

— Не было злодейства и святотатства. Ибо я человек добрый и христолюбивый. На такие мерзости и пакости — неспособный.

Он смотрит на меня, открыв рот. Такое было у мужика серьёзное, волевое, харáктерное лицо, а тут… тупой баран.

— Эта… Постой… Ну ты ж сказал… Ты ж никогда… Соврал?

— Отнюдь. Вспомни. Ты спросил: это — оно? Я подтвердил — оно. Всё. А то, что «оно» — щепка во дворе подобранная… Ты ж не спрашивал. Дёма, дурашка, ты всунул князю вместо святыни — деревяшку с мусорки! А он к ней прикладывается, с ней целуется, перед нею молится, помыслы и чаяния свои поверяет…

Вот теперь я вижу ужас на его лице. Рассыпался мужик, растёкся.

Ага, себя вспомни. Очень оказывается познавательно — побыть «по ту сторону дыбы». Всякие чувства типа пренебрежения, презрения к «нагибаемому» собеседнику… только если работают на достижения цели, на «нагибание». Внешние выражения чувств — могут быть полезны, сами эмоции — вредный туман.

Образ превосходства, покровительственного презрения, вятшести — здесь полезен, его надо держать. И надо… «шандарахать» собеседника из стороны в сторону, не давая ему собраться с мыслями, додуматься до какой-то собственной идеи. Довести его до конца, как ошалелого телка на верёвочке.

— Ты, дурень старый, не только святыню украл, ты ещё и государя обманул. И дураком его сделал. Жадным и глупым простофилей. Но это ещё не всё. Демьян, ты ж умный мужик, ты ж понимаешь, что с таким доносом к Благочестнику идти — только сдохнуть. Поэтому…

Я вытаскиваю у него из руки смятую бумажку, щёлкаю зажигалкой. Славно горит — не береста. А уж пергамент спалить — и вовсе. Лохмы пепла падают в ковш с водой, из которого он пил. Наконец, бросаю туда и последний чистенький уголок.

Демьян смотрит завороженно. Не врубается: донос, вроде бы, на него — князю. Но принесён ему. Причём — соучастником, который сам пойдёт под топор. Но донос — сожжён… Как-то связать… после гулевания всю ночь напролёт… Потом вопросительно поднимает на меня глаза. И я уверенно продолжаю втюхивать прямо в эти мутноватые гляделки:

— Поэтому, господин кравчий, озаботился я подбором надёжных людей в кое-каких городах русских. Вот представь: есть где-то сундук, в сундуке том — лежит грамотка. Хозяину сундучка — ничего не надо делать, получаешь себе лепту малую, а как пройдёт слух о беде, со мной приключившейся, смерть вдруг ко мне пришла, или, там, застенок с чего-то… Грамотку из сундука достаешь и вятшим людям местным отдаешь.

— К-каким?

Профи: начинает с конца, с эффекта срабатывания, с результата.

— Разным. К примеру — Евфросинии Полоцкой. Милейшая старушка. Уж она-то этот случай не оставит! Она-то своих князей уже построила, теперь на соседних голодно косится. Шуму… — по всей Руси. А уж как в Новагороде на торгу крик подымут… Вся Русь над князем Романом смеяться будет. Не ругать-ахать от злодейства, а ржать-хохотать с его глупости. Ну, что скажешь? Ты ж слуга княжеский, жизнь да честь его защищать клявшийся. Крест на том целовавший. Ну, защищай.

Я никогда не вру. Утверждение: «озаботился…» — истина: есть у меня в Елно надёжный «коростель». Продолжение «представь…» — чисто гипотетическое утверждение, приглашение пофантазировать. «Евфросиния — милейшая старушка»… ну, я так вижу.

В первой жизни я никогда не работал по шантажу. Нужды не было. Но здесь-то…! «Святая Русь» — школа шантажистов и вымогателей. По крайней мере — в моём случае.

Когда я в Елно тамошнюю посадницу попытался… чуть головы не лишился. Два раза. Теперь — чуть поумнел.

Основной приём тот же: источник конфликтной информации — «далеко-далеко, где кочуют туманы».

Разница: бешеная посадница была любительницей, видела во мне наглого одиночку. Которого можно испугать, расколоть и прирезать.

Кравчий — профи, видит некоторые мои «паутинки мира». Испугать меня… сценка в застенке оказалось обманкой. Собственный прокол в оценке моей управляемости — для него очень болезнен, заставляет осторожничать, предполагать неизвестное и — худшее.

Прирезать? — Да без вопросов! Но тогда уж — и без ответов.

Демьян как-то собрался. Негромко скомандовал в сторону:

— Свистун! Ко мне!

В тёмном углу сеней какая-то неприметная дверка, ход в пристройку? Дверца открывается и оттуда рысцой бежит… Факеншит! «Салоп»! Нехорошо. Вдвоём они меня… А я, как дурак… в углу у дверей ручка колуна торчит. Успею?

Нет. Не успеваю.

И — не надо.

«Салоп» подбегает к кравчему, наклоняется, подставляя ухо к устам господина своего. Тот одной рукой обнимает его за шею, вторая рука проскальзывает под накидку-салоп… Глаза «салопа» широко распахиваются, рот пытается захватить воздух. Демьян чуть толкает в сторону, и тело валится на пол. Из груди у него торчит нож. Прямо в сердце. А на правом боку видны пустые ножны.

— Упокой, господи, душу раба твоего. Добрый человек был. Только свистел часто и суетился сильно. Побежал, вишь ты, запнулся, на ножик свой упал…

Демьян быстро креститься, а я с трудом закрываю челюсти. Нет, я конечно, уже не раз видел, и даже сам… И вообще: «попадун — глаз урагана», вокруг должны постоянно дохнуть туземцы. Но вот так хладнокровно, мимоходом… Кажется, ген D4 в средневековье распространён значительно шире, чем в моё время.

— Цена?

Очухался. Нытья не было вообще, из ступора выходит. Интересно сравнить с самим собой днём раньше. Вот, пошли однословные фразы.

— Штука гривен.

— Чего?! Гривну? Кунами? Одну?!

— Одну. Тысячу. Гривен.

Демьян хлопает глазами. Да, такие суммы в частном обороте на «Святой Руси» не фигурируют. Но я же расту! И расценки у меня растут.

— Не. Неможно. У меня и денег-то таких отродясь…

— Речь — не об твоей кисе. Ты как-то толковал о важных людях, которым я помешал Вержавским серебром накачиваться. Вот и прибери остатки. Чтобы они другими делами заняты были. А не за головёнкой моей охотились.

— Не, да откуда…

— На нет — и сюда нет. Только — туда.

Я встаю с лавки уходить. Кравчий с секундной задержкой кидается следом, хватает за плечо. Оба останавливаемся, смотрим друг в глаза. Ярость на его лице постепенно сменяется… более вежливым выражением. Даже где-то смиренным и просительным.

Прекрасно понимаю его задушевное желание: своими бы руками гада… Но… Он даже отряхивает невидимую пылиночку с моего плечика.

— Не… ну правда же… откуда такие деньжищи… нет-нет, я попробую… но…

— Пробовать — не надо. Надо — принести. Ладно — поверю. Сейчас едем к Акиму, делаем две заверенные долговые грамотки. С погашением на Крещение и на Пасху. За просрачивание — двойной рез. Ответ — всем майном и головой. Там и свидетели найдутся. Всё понял? Едем.

Пыхтит, крутит головой. Самый простой способ — прирезать меня тут же. Решает все проблемы. И — создаёт новые… Слишком много вокруг меня странностей. Да хоть бы тот же новый материал — бумага. Такого здесь не бывало. Это что-то значит? Я пишу хоть и полууставом, но с разбивкой по словам. Не могу без пробелов! Это какой-то тайный знак? Какая-то чертовщина?

Конечно, на «Святой Руси» есть свои шантажисты. Но они работают простенько, по-семейному:

— Отдай! А то батяне скажу!

Способ передачи информации — прямой, устный. Получатель — конкретный начальник.

Здесь нет манеры римских патрициев времён Империи — «писать правду в завещании». Живые римские аристократы предпочитали своих правителей усиленно славословить. А те же, но мёртвые — ругали не выбирая выражений. Именно из завещаний патрициев Светоний набирал «порочащие честь и достоинство» императоров эпизоды для своих «Двенадцати цезарей».

Описываемый мною «посмертный удар», «мёртвый хватает живого» — для «Святой Руси» совершенная новость.

Вторая новизна: обращение не к отдельному лицу, но — «публикация».

Воспроизводство, копирование информации в средневековье — очень трудоёмкий, медленный процесс. Но у меня — другие материалы. С неизвестными ему свойствами.

Человек может нацарапать за вечер одну такую грамотку на бересте. А сколько можно сделать бумажных копий? Доносы никогда не делают тиражом. Опубликование… обращение к общественному мнению… к сообществу власть имущих и благочестию следующих… к множеству их…

В 21 веке может мгновенно распространится видеоролик с «человеком, похожим на…». Или личная переписка, вдруг ставшая доступной каждому прохожему по сети, или секретный меморандум, который какой-нибудь «кибер-… что-то там» выложил в открытый доступ.

Здесь постоянно — сокрытое, сокровенное знание. «Не мечите бисер перед свиньями». Здесь постоянно бывает «разглашение тайны» — кто-то что-то болтанул. Но «опубликования тайны» — не бывает. Это — новизна непонятная.

Тайна. Написанная. Доступная всем…

Мне даже жаль Демьяна: он — профи. «Специалист подобен флюсу» — у него есть набор отработанных, накатанных ситуаций и реакций в них, сумма признаков, методов и технологий. К которым он привык, которым он доверяет, которыми он «владеет». Начиная с «куда смотреть, на что обращать внимание».

Но здесь он видит кучу необычного. И от этого — теряется. Не может уверенно просчитать последствия и варианты. Ему, в таком «тумане», в «болоте» непривычности, неопределённости — нужно срочно принять решение. Ошибка — катастрофа. И для него самого, и для его дела — для чести и безопасности его князя.

Ему непонятно: правду ли я говорю? Смог ли я реально построить функционирующую систему… распространения порочащей информации? Не в форме молвы, слухов — это-то знакомо и распространено, но в форме письменного документа? Не — «в уши», но — «в глаза». Доверие к информации зависит от формы её представления — написанному верят больше, чем услышанному, увиденному — больше, чем написанному.

Хохмочка принца Гамлета с представлением, устроенным бродячими комедиантами перед королевской семьёй — из серии про видео. Реакция убийцы — от наглядности. От собственной сопричастности к зримому. Вот выдержки и не хватило. У меня такой возможности пока нет, но Демьян знает, что здесь даже не показываемому — писанному — верят. Потому что главное здешнее писание — Святое.

А вот уверуют ли кравчий? Явный зазор между истиной и правдой. Важно не то, что я сделал — важно, поверит ли он? Вопрос веры в чистом виде. Здешние люди с младенчества воспитаны в вере. В вере Христовой.

Ну, Ваня, нынче и узнаешь: годен ли ты в апостолы и пророки, в веро-внушатели и правдо-распространители?

И ещё: инстинкт самосохранения у него вполне развитый. Но несколько модифицированный по сравнению с 21 веком. Он — человек системы, а я «замахнулся на самое святое», что есть у всякого «янычара» — не на Родину, Русь — это-то фигня. Абстракция, изредка вспоминаемая по большим праздникам. На самого князя! Демьян «с молоком матери» впитывал атмосферу служения. Служения князю. Именно этому, единственному и неповторимому. «Культ личности» — основа всей средневековой феодальной пирамиды.

«Увидев на экране кинохроники Генерального Секретаря, женщины в зале восторженно закричали: — Это Он! — и залились слезами радости и умиления».

Вне этого Демьян не только служить, просто существовать — не может, не представляет. Это — как дышать. Сказано же: «отставных разведчиков — не бывает». Здесь это правило — значительно жёстче и шире.

Я уже объяснял: фраза — «и хрен меня потом найдут» — здесь не работает. Рассуждения Курбского о праве аристократов «отъезжать» от одного государя к другому — о другой ситуации, побеги московских бояр в Литву и Крым — другая эпоха. В «Святой Руси» случаи перехода бояр к другому князю — единичны. Исключая ситуации, когда они хором призывают князя. Не боярин бегает от князя к князю, а князь бегает от одного боярства к другому.

Если Благочестник узнает об этом доносе — Демьяну смерть. Поэтому он и зарезал своего человека — «салопа»: уж очень «горячая» информация, уж очень велики ставки. Если об этом доносе узнают другие князья и вятшие, то Демьяну — смерть, Роману — позор. Что для Демьяна — тоже позор. Здесь верят в загробную жизнь: позор настигнет и после смерти. «Гореть ему в аду».

Казалось бы, мне полезнее «оседлать» таким шантажом самого Благочестника. Но не получится. Потому что Ромочка — искренне верующий человек. «Щит веры православной» защитит его от последствий разглашения тайны. Точнее: от восприятия реальности последствий.

Я уже говорил: искренне верующий человек — опасен для окружающих. Просто у него другая система ценностей.

Если вы гоняете в Англии по правой полосе, то это не значит, что вы плохой человек. Просто для вас полосы основного и встречного движения — другие, континентальные.

Благочестник заставил меня ограбить бедную старушку — Евфросинию Полоцкую. Не потому что раритетную деревяшку можно хорошо продать. Даже не потому, что ею можно похвастаться. Нет, чисто ради обладания — этот кусок дерева спрятан, сокрыт. Он доступен лишь самому Ромику только по критическим дням, в годину тяжких сомнений. Для поддержания и укрепления только его, истинно верующей души. При виде этого отщепа яблоневого полена дух его исполняет гигиенические процедуры: обливается благодатью и умывается просветлением.

Цель государя — забота о процветании подданных, цель верующего — забота о спасении собственной души. Верующий государь — гермафродит душой, расколотая личность, шизофреник.

Государь-материалист, организовав кражу чужого имущества и попавшийся, будет доказывать свою правоту, казнит клеветника, предпримет меры для восстановления своей репутации среди соседних правителей и народов. Ибо честь государя — благо подданных. Включая конкретные суммы недополученных доходов торговцами, налогов, битые морды и разбитые головы… вплоть до войн и мятежей.

В «Святой Руси», хоть и не часто, есть практика изгнания князей по основанию: «недостойное поведение». Потому что «недостойность» государя рикошетит в подданных.

Подданному бьют морду и выкидывают с торга на основании:

— Князь у вас — тать и святотатец! И ложки твои деревянные — краденные! Да вы там все — дерьмо и ворьё!

И никто не вмешается. Потому что связка первой и последней фразы — уже стала общепринятой и убедительной. «Каков поп — таков приход». Избавится от конкурентов — желающие есть всегда.

Истово верующему государю это всё — прах и тлен мирской. Что ему суд человеческий, когда он каждый день перед судией небесным?

Благочестнику это — «суета сует». Он, совершив преступление, будет молится и каяться. Поститься, валятся в рубище на полу перед иконами, сходит куда-нибудь на коленях к святым местам, сделает богатые вклады в церкви и монастыри. То есть, совершит ряд деяний (в реале), которые, по распространённому «здесь и сейчас» мнению, очистят его душу от греха (в виртуале).

Он — отмолит. Спасёт душу. Но не репутацию государя и государства.

На Западе сходная логика привела к очень удобной для клиентов системе: к торговле индульгенциями. Паписты просто развили международный принцип: согрешил — покайся материально. Здесь, в 12 веке, новгородский епископ Нифонт отмечает, что у прихожан сформировался «ценник» на грехи: оскоромился птицей — поставь свечу, закусил не вовремя говядиной — тащи кусок ткани…

Причём прихожанам плевать на догматы вероучения — греховность определяется собственными, сиюместными и сиюминутными, обычаями и суевериями:

Глупость, суеверие, особенно — написанные, воспринимаются как истина, становится общепризнанным и является основанием для реального наказания. Переломить это… Увы, не везде в иерархах столь смелые и могучие личности, как Нифонт Новгородский.

У Благочестника «страх божий» — сильнее «страха стыда». Логика… религиозная: Спаситель умер на кресте за всех нас. Значит, частица его креста — моя по праву. А если я не прав, то господь укажет, накажет и помилует. Ибо я — верую, молюсь и раскаиваюсь.

В такой системе ценностей «паутинки», связывающие с реальностью — ослаблены. Как у праотца Авраама, положившего под реальный жертвенный нож своего сына. Во имя творца виртуальной паутины — «паука» — бога.

Короче: приоритеты ценностей верующего… как бы это в рамках литературного… несколько смещены.

Забавно: можно «нагнуть» слугу — угрозой позора господина. «Паутинка» между «янычаром» и князем прочнее даже инстинкта самосохранения. Но нагнуть самого, вот именно этого, господина, такой угрозой — не удастся. Выбирая между «честью» и «благочестием» Благочестник выберет… не в мою пользу.

Ещё забавнее: не только «прижать» его нельзя, но и незачем. Что важного для моих планов может дать подчинение Благочестника? Что я, при наличии его вынужденного послушания, могу сделать?

Удвоить-утроить территорию вотчины? Взвоют, удивляясь такой непонятной милости, все местные бояре. Начнут капать ему на мозги, начнут ставить палки в колёса по любому поводу, натравят земских и церковных. Втянут в разборки. И — угробят. Даже вопреки его прямому приказу. «Побежал, запнулся, на ножик свой упал… Упокой, господи, душу раба твоего. Добрый человек был».

Незадолго до своей смерти Каха Бендукидзе сказал:

Предположим, Благочестник стал бы моим вынужденным союзником. Но как только я начну действовать, как только заявлю, что моя цель «благоустройство всея Руси путём всеобщей белоизбизации» — все остальные — князья, церковники, бояре, горожане, крестьяне… Все! Станут моими противниками. И не только в этой земле, но и во всей «Земле Русской».

«Мощь моих союзников» не потянет против «мощи моих противников».

Для строительства «белых печек» нужны деньги. В казне — лишних денег нет. Это аксиома. Увеличивать налоги? Урезать расходы? Менять законы? А ножик под ребро? Ванька сдохнет, и всем станет хорошо — древнее благочестие и истинное боголюбие — продолжаются. «Как с дедов-прадедов бысть есть».

И ещё. Здесь феодализм. Но не абсолютная монархия. Элементов «свободы и народовластия» в «Святой Руси» — полно. Если только не уточнять — кого нынче считаем народом и чья свобода имеет значение.

Светлый князь… конечно — «красно солнышко». Но не совсем. Над ним есть Великий Князь, «Русская Правда», «Устав Церковный».

Мономах, уж на что был умный, а решения свои устанавливал не своим словом — «я решил!», а вотировал тройственным кагалом: дружина княжеская, жители киевские да чёрные клобуки.

А теперь гляньте на этот список из «трёх составных частей»» и скажите: кто из них вывернет кошельки, чтобы у смердов на Руси были «белые печки»?

Если Благочестник сильно дёрнется в сторону прогресса под моим давлением, то папа — Ростик из Киева — сделает сыночку «бяку»: загонит в какой-нибудь Друцк или Торжок. Сыновей-то пятеро — есть из кого выбрать.

Если не нажимать, потихоньку-полегоньку, то… Как долго вы можете держать человека под дулом? Как скоро ему станет наплевать на собственную смерть? «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». И как скоро вы сами — начнёте ошибаться?

Шантаж хорош для хапка-рывка. Что-то реальное, большое, долгое…

Элементарно: Благочестник раскаивается и отправляет мою деревяшку в Полоцк. А меня — в застенок. Где мне последовательно ломают руки и ноги. Просто для их собственного удовольствия. Оно мне надо?

А вот на уровне кравчего… Он не может пойти с повинной к князю — это бесчестие и смерть. Ему придётся убедиться в том, что у меня нет людей по разным городам, которые сидят на «сундуках с грамоткой». Учитывая размах торговой деятельности Николая, отследить все контакты… очень не скоро.

«Трудно найти чёрную кошку в тёмной комнате. Особенно, если её там нет». Пусть поищет.

Демьян собирался тяжко. Медленно и бестолково. Начал, было, канючить:

— Ты иди — я завтра приеду.

Пришлось достать из ковша обгоревший пустой уголок доноса и объяснить, что уже завтра такой же бумажкой — Бонята будет гостей развлекать, сам Демьян — на дыбе висеть, а я — коней погонять. «И хрен меня найдут…».

Был бы я нормальным боярским сыном — Демьян бы не поверил. Но я ж… выкидыш вотчинно-строения. Не урождённый, взлелеянный, взращённый, потомственный, «как с дедов-прадедов заведено», а приблудный и принятый подкидыш, «приймак» непонятный: Ванька-ублюдок, «перекати-поле», «плешак мутный».

Выбрались, наконец, приехали к нам в усадьбу. Разговоров вежливых да пустых — не надобно, сделали быстренько две долговые грамотки.

Во-от… Теперь главное:

— Ольбега верни.

Да, были у него какие-то предполагаемые… вариации по теме. Только я-то, может, и глупый, и многих ваших хитростей не понимаю. Но ты попробуй-ка Акима обмани. Который уже с полчаса зубами хрустит. И Якова. У которого рука на рукояти полуторника будто присохла. Или ты думал — я тебя в усадьбу затягивал, чтобы ты на бересте каляки-маляки рисовал?

— Не шелести бестолку, Демьян. Сначала Ольбег сюда войдёт, потом ты отсюда выйдешь.

Убедил, как я понял, не я, со своими злохитромудростями, а вид Акима. Который без всяких мыслей… просто в горло вцепится и хрип перегрызёт. Просто закусает насмерть. Глубоко наплевав на все эти грамотки, серебрушки и княжеские милости с немилостями. Что у Акима немалый опыт на князей наплевизма и по матери послизма… — общеизвестно.

Демьян объяснил: где парня держат, что сказать надо, перстень свой с руки снял, отдал показать. Недалеко тут, на посаде. Ивашка смотался.

Мальчишка голодный, холодный, испуганный, в ссадинах. Но — целый. Аким… выдохнул. Обмяк, слёзы в глазах, Марьяша воет, Ольбег тоже… чуть держится — губы пляшут… повели пацана сразу и в баню, и на кухню…

— Ну, вроде все дела поделали. Пойду я. Сани-то дашь?

— Погодь, кравчий. Ещё дело есть.

Во как! Я думал: Аким внучка увидит — ни на шаг от него не отойдёт, про весь мир забудет, а он снова ощерился да на кравчего нехорошо смотрит.

Интересно: Гаврила кравчего не любит, но опасается. А Аким наезжает «как так и надо».

Я после улучил минутку, спросил у деда. Ответ был краткий и честный:

— Я ему и смолоду морду бил. Покуда он ряху не наел. Да и после… был раз — колчан добрый об евоный хребет расколошматил. Указывать мне, вишь ты, вздумал! Юлить-хитрить. Тля недодавленная!

Странно ли, что при таких манерах Акима из службы нехорошо ушли? Но дед и в отставке не меняется, спуску не даёт:

— Сынок мой Ванечка — у князя в службе. Нет службы — нет шапки. Оружничий Гаврила моего Ивана со службы выгнал. Ты — верни. И чтоб никакая гнида… из ваших теремных… не подкузмила. Понял?

Мда… «Старый конь борозды не портит». Я бы не додумался. А ведь и правда! А эта шапка боярская мне надо? Да мне никакая нахлобучка не нужна! Мне вообще от всего этого, от всей вашей «Святой Руси» — тошно и противно!

Но… Все мои подпрыгивания и выкаблучивания в Пердуновке… только пока Аким жив. Конечно, дай ему бог крепкого здоровья да многие лета, но… А в свете нынешнего «захода по шантажу»… Слово смерда — одно, слово боярина — другое, простолюдина прирезать или боярина столбового… беглый хлоп или опальный боярин… Статус даёт возможности. Разночинцу по зубам мимоходом… да запросто! А вот боярину… можно на ответку нарваться.

«Без бумажки — ты букашка. А с бумажкой — человек». Надо этот… головной убор типа «диплом, удостоверяющий…»… — приобщить. У меня в первой жизни как-то только паспортов, подтверждающих разные гражданства — штуки четыре собралось. И — ни разу не помешало.

— Ты, Аким Янович, зазря на меня ругаешься. Службу зачесть — на то княжья воля надобна. Отпрыска твоего хоть куда перевесть — слово конюшего. Ни того, ни другого — ныне в Городище нет и до Крещения не будет. К стольнику с этим идти… бестолку. Так бы я мог и к себе в службу взять. А там бы… отправил по делам своим… да хоть в Елно ваше.

— Не дури меня! Ежели он до Крещенья здесь, в дому, проболтается — его со службы выгонят. Иди к Гавриле и договаривайся. Чтоб — будто и не было. И я с вами поеду.

Очень не нравится возвращаться на Княжье Городище. После всего там… закрученного. Но просто зарезать меня… Демьян сам пока не рискнёт и другим не позволит — он в мою сказку о сундучках с грамоткой поверил. Ну… пока нет достоверных опровержений.

Торчать две недели в усадьбе в городе… тут и другие риски есть. И очень не хочется терять «шапку». Я не понимаю, я не могу посчитать в цифрах: какая будет от этой «детали туалета» — выгода. Но интуиция говорит: «свои взятки надо брать сразу». А народная мудрость подтверждает: «Дают — бери, бьют — беги». Пока — не бьют.

Жалко бросать. Как той обезьяне, которая ухватила в кулак комок сладкой каши и не может выдернуть застрявшую руку из горшка. И кулак разжать не может — «жаба давит».

Пришлось довольно долго сидеть на крыльце под хоромами Будды. Потом оттуда вылетел злой Аким:

— Друг называется! Идол безмозглый! Орясина глухая! Ничего слушать не желает! Бельма свои щелячьи законопатил и хоть огнём гори!

Вскоре вышел и Демьян:

— Уговорил. Гаврила ошибся давеча. Живот у него пучило сильно. Вот он по болезненности и озлобился. Иди (это мне).

Я заскочил в хоромы. Снова, как когда-то, на лавке сидел Будда, подобрав под себя ноги, прикрыв веки. Только веяло от него — не теплом ленивого покоя, а безмолвием ледяного камня.

— Со своим майном — в оружейку. Тама — в дальний чулан. По двору — не болтаться, корм — мои принесут. Делать — что велят. И чтоб видно не было! Шагай.

— А Мончук, конюший?

— Шагай.

Шагаю. Как учили. Через левое плечо, три шага строевым. К месту несения службы — арш.

Коллеги по надраиванию, ремонту и заточке всякого княжеского — встретили насторожено. Но — указали место, помогли обустроиться, принесли пайку с кухни. А я подробно, «от первого лица», описал им историю с «золотыми щитами» и обосновал своё кратковременное отсутствие крайним раздражением Будды полученными им «люлями».

— Суров у нас оружничий, суров. Но, слава богу — отходчив.

Тему «богопротивной свечки» удалось вообще замять.

Будущее вырисовывалось туманно: через две недели вернётся конюший, кравчий добьётся перевода в свою службу и отправит меня в командировку в Елно. Там я тихонько займусь своими делами в Пердуновке. Следующей зимой явлюсь к князю, получу благодарность «за верную и беспорочную». И — свободу! До следующей мобилизации — сбора ополчения. Куда я снова обязан буду явиться, «конно и оружно».

Ну, это ещё… «живы будем — поглядим» — русская народная мудрость.

Демьян, озабоченный риском для собственной жизни и чести господина своего — резких движений делать не будет. Скорее наоборот — будет меня изо всех сил оберегать. Чтобы меня кто другой не прирезал. Пока он поймёт, что никаких «сундуков с грамоткой» нет… пока надёжно в этом удостоверится… За это время… такие «сундуки» могут и в самом деле появиться.

А пока эта бодяга тянется… Точки с приличной кирпичной глиной известны возле многих городов. Список надо бы расширить. И по известняку — тоже. Прикинуть удобные места для строительства мельниц и лесопилок, приметить лесные делянки, потолковать с боярами — много не будет, но пару-тройку «психов», которые захотят своих челядинцев в «белые избы» переселить… а может — и смердов… В городе надо несколько участков взять — лучше бы целую улицу, и отстроить за свой счёт — просто для демонстрации… Надо поточнее прикинуть здешние возможности по сбыту — всё-таки, второй город в стране, плюс пригородные, плюс вниз по Днепру… А там пожар какой-нибудь… У меня пожары уже не худо получаются…

Я надраивал чешую, потом принялся пришивать её к кожаной безрукавке-основе. Сижу тихо-спокойно, никого не трогаю, доспех починяю. Как кот Бегемот. Даже мурлыкаю под нос что-то. Зашёл Будда, посмотрел молча, ткнул пальцем в нитяной жгут.

— Вощить. Гущее.

И ушёл.

Жаль. Разговаривать не хочет. А мне его рассказы интересны были. Ну и ладно. Двери здесь могучие, запоры крепкие, чулан мой прогрет. Широкий настил, вроде привычного палкодрома, завален тряпьём, железом, шкурами, приспособами… — приберусь, разложу поудобнее да спать и завалюсь. Перетерплю две недели — и домой. А дома-то у меня… Дома — хорошо.

Оружейка представляла собой несколько бревенчатых срубов, врытых в землю, соединённых между собой проходами и накрытых крепкими бревенчатыми крышами. Как я понял, строение это начато было ещё при Мономахе. Потом неоднократно расширялось и перестраивалось.

Понятно, что «врыто» не потому что взрывается, как закапывают в котлованы цеха по производству взрывчатки. Раз в год та же Рубежанская «Заря» грохала, бульдозеры сгребали в сторону остатки конструкций, четыре закрытых гроба со строительным мусором — там и ошмётков не оставалось — отправлялись на кладбище. И снова… «во славу Родины», пока кто-нибудь не шаркнет парусиновой подошвой по чересчур высохшему полу.

Здесь этой проблемы нет — просто принято хранить ценности в земле. «Из-под земли достану!» — не метафора, а элемент денежного обращения. Что оружейка, что «скотница» — казна — закопаны. Гости к нам не на крыльцо всходят, а по лесенке спускаются. Что я и слышу: кто-то спускается в главный зал. Осторожно, медленно, чем-то шурша… А мои коллеги в трудном деле наведения глянца на княжий оружейный мусор — на обедню ушли. И я тут один… И кого ж это мне ныне бог послал?

Прихватил, что под руку попало — топорец боевой с чеканом, выглянул из своего закутка…

Оп-па… Не ожидал. Сама их княжеско-благородная милость, «девица всея Руси», одна… Наверное, пришла благодарить за своё спасение от лютой смерти на пожаре. Поди, и медальку от начальства даст. И от себя, может статься, как-нибудь… лично.

— Здравствовать тебе, великая княжна Елена Ростиславовна. По какой нужде великой в наш погреб, тёмный да смрадный, твоя милость явивши?

— Ой! Фу! Напугал. Выскочил будто домовой из запечка! А мастера где? В церкву пошли? Ну, может и ты сгодишься. Хочу подобрать… Надобен кинжальчик простенький. Но — не простоватый! Такой… благородной девице приличный.

Чего-то слов искренней признательности и сердечной благодарности — не произрекает… Это она так, для разговора, наверное. А вот оглядится, осмотрится, да мне полную шапку каменьев самоцветных и отсыпет. Мабуть… «Дурень думкой богатеет» — русская народная… мда…

Пыль сдул, на краешек усадил, в каменку полешко для света подкинул, сбегал-принёс. Целую охапку колюще-режущего на выбор. С десяток разных кинжалов.

Неправда ваша — чистим регулярно. Своими «привычными, заботливыми» ручонками. Вот только не надо… пошлых ассоциаций!

Когда берёшь в руки настоящий, удобный, «твой» ствол, когда проводишь по нему пальцами… просто чтобы ощутить изысканность линий… его восхитительно гладкие поверхности, точные, продуманные, такие естественные впадины и выпуклости… сжимаешь в кулаке, чуть отпуская и снова вздёргивая, поворачивая кисть, слегка «переступая пальцами» на нём… когда укладываешь его на ладонь и медленно проворачиваешь, воспринимая заключённую в нём мощь и совершенство форм… мизерность необходимых усилий, отделяющих тебя и его от твоей смерти… подымаешь и наводишь на цель… чуть поигрывая микродвижениями… ощущая его как своё продолжение… как часть собственного тела… естественную, неотделимую, в который ты весь сфокусировался… ищущую, жаждущую выплюнуть приготовленное… прямо туда, прямо в одно-единственное, нужное место… ещё не осознавшее, но уже выбранное и подсознательно ожидающего твоего… внимания… делаешь лёгкое, почти незаметное, напрашивающееся усилие… нежное, уверенное, необратимое… последнее, завершающее… всё — пошла… всё, назад не вернуть, не изменить, не исправить… полетели… обрывки, ошмётки, капли, брызги… попал… как обычно… приятно…

Ствол — как совершенство, выстрел — произведение искусства. Мгновения волнения и наслаждения.

Мда… Очень сходно с сексом.

Хотя автоматическое оружие и здесь всё опошлило.

Увы, таких, «немезиднутых», типа: «привести приговор в исполнение» — не держим. На Руси для «исполнения» — обычно топоры используются.

Раскладываю перед княжной наши финтифлюшки. Чисто подарочные — на войне-то у нас не кинжалами, а больше ножиками работают. Есть довольно экзотические: что-то типа кописа — греческого боевого серпа с заточкой по внутренней стороны изогнутого лезвия. Понятно, что ни ятагана, ни кукри ещё в природе нет, а фалькаты — уже нет. Есть классный скрамасакс. Великолепная голова ворона в навершии, ножны богатые. Но длина и вес… не под девичью руку. Есть очень красивый армянский обоюдоострый «кама». Не так уж много, но имеем в наличии и европейские кинжалы сильно вытянутой треугольной формы. Вот мизекордии — увы. Они только-только появились, трёх-четырёхгранные «тыкалки». На «Святой Руси» — доспехи легче, тыкать — особо некуда. «Спросом не пользуются».

Ей, наверное, нужен какой-то айкути, что-то типа кайкена — лезвие вершка два-три, гарды нет, лезвие мягко перетекает в рукоятку, используются для дамской самообороны в помещении. Можно носить в парчовом мешочке со шнурком. Входит в число свадебных подарков женщине. Основное назначение — само-зарезание.

При осаде замка Фусими, например, вся семья владельца замка Тории Мототада покончила с собой, чтобы избежать плена. Это коллективное самоубийство женщин и детей стало символом самурайской чести. Хотя зарезались не «честнЫе» самураи, а те, кого они клялись защищать. Окровавленные доски пола из комнаты, в которой гражданские вены и артерии от безнадёги вскрывали, позднее встроили в потолок близлежащего храма.

— Тебе зачем? Ну, там, мясо резать, подушки вспарывать, в носу ковырять…

Факеншит! Да что ж она такая… резкая как не выбродивший квас!

— Чтобы отомстить. За бесчестие.

Уже выбрала. Простенький, но не простоватый. И, факеншит, вполне эффективный: упёрла мне в шею стилет.

Со вкусом у неё в порядке — хорошенькая вещица, стильная. «Палочка для письма» — от латинского stilus. Вообще-то, стилет — итальянское изделие, но она сыскала французскую штучку. Костяную, кругленькую. Остренькую. Насколько остренькую — кожей шеи чувствую. Рукоять в форме вырезанного ангелочка, стоящего навытяжку. Солдатиком. Как она на пожаре у стенки… пока я её… Теперь уже я и сам… сейчас ка-ак надавит ангелочку на кудрявенькую бошку большим пальцем и…

— Э… так ты ж… Какое бесчестие?! По согласию ж было! Не считается! Убери!

— Что?! Да как ты смеешь?! Ты! Ты схватил, затащил, связал… И — овладел! Мною! Княжною! Изощрённо! И — извращённо! Стоя!!! Силою! Против моей воли!

— Да ну?! А разве ты сказала «нет»?!

— Так… Ты ж мне этим… вонючим одеяльцем… рот заткнул!

— И что?! Однозначного, определённого и недвусмысленного «нета» — не было. Как по уставу положено — три раза, начиная с предупредительного в воздух. Мимика… позволяла трактовать… разнонаправленно. Особенно — в заключительной фазе. А моторика… скорее — соглашательно. Я бы даже сказал — побудительно и понукательно. Вот так я тебя понял! Вот я и побудился, и понукнулся. Исключительно под влиянием твой неземной красоты и всякое помановение твоей милости незамедлительно исполнить желания. Да не дави ж ты так! Дырку ж сделаешь!

— Хам! Мерзкий хам и наглец! Снимай штаны!

О! Не фига себе! Фольк традиционно даёт связку: «Снимай штаны — будем знакомиться». Тут это — унижение или приглашение?

— Э… Госпожа… э… самая великая княжна… Не будет ли такое ммм… действие с моей стороны… в смысле снимания штанов… в присутствии высокоблагородной и безусловно невинной юной особы… превратно понято и… и негативно оценено… со стороны твоей?

— Снимай! Живо! Я те покажу как дев благородных…

— Да я уже знаю, уже ж видел-пробовал…

Она зашипела. Как шипела, уподобившись раскалённой сковородке, давеча на пожаре. Ещё сильнее воткнула мне «палочку для письма»… слава богу — пока только в сонную артерию. По поводу здешних школярских пожеланий насчёт использования святорусского аналога латинского стилоса — «писало», я уже…

Теперь и мне пришлось исполнять «высоко гляжу» — задрать голову в потолок. Хороший у нас потолок, крепкий. «Землянка наша в три наката…». Накат здесь один. И сверху не «сосна сгоревшая», а крыша лубяная. «Была у лисы хата ледяная, а зайца — лубяная…». И меня тут… как того мартовского косого. А там должен быть чердак. А на чердаке всегда собираются всякие сокровища… или мусор…

Вот с такими мыслями, старательно держа равновесие — неохота «проколоться» своим горлом об заточенную костяшку…, я осторожно выбрался из чуней типа домодавы стоптанные, дернул за верёвочку… в смысле — за опоясочку…

«Дёрни за верёвочку — дверь и откроется» — какой глубокий смысл в этой давно знакомой фразе из русских народных сказок! А я и не догадывался! Вот, собственно, чего хотела лиса от зайца! А мы всё съесть-съесть… Как дети!

Один знакомый ребёнок, случайно углядев из своей кроватки процесс сотворения себя братика или сестрички, так и кричал:

— Папа! Не ешь маму!

А эти прекрасные строчки:

В смысле: со свалившимися штанами — человек сразу становится ближе к людям. Достаточно просто «дёрнуть за верёвочку»!

Сколь много культурологических открытий случается у человека, когда ему к горлу пристают с чем-нибудь остреньким!

Чуть переступил на месте и вот, одним элегантным движением ноги штаны отправляются… захват пальцами ног и штаны отправляются… не, нелётные у меня штаны. Ну, пусть так полежат.

Вид моих поцарапанных икр несколько смутил собеседницу. Не знаю, что она собиралась увидеть, но здешняя мужская рубаха не намного короче той женской, в которой я с княжной под мышкой по горящему терему бегал. Там, кстати, и ободрался.

Мгновенное выражение растерянности на её лице сменилось грозной решительностью:

— Рубаху сымай! Ну! Живо!

Продырявит. Как пить дать. Просто сдуру сделает в шейке дырку. И кровушка моя… горячая и бесценная…

Точнее: из продырявленного горла на замусоренный земляной пол. А так — всё правильно.

Подпёрто глядя в потолок, я потянул вверх рубаху. Её всё равно через голову снимать — придётся княжне убирать свою костяную заточку от моей шеи. Тогда я… Эмык… Убрала.

Княжна внезапно отдёрнула стилет от моей шеи и приставила… да, именно туда. Даже уточню: подцепила и приподняла. Зловредно глядя мне в глаза сообщила:

— Ты думаешь — я дура? Только дёрнись — враз отвалится. Улетит твой воробышек — даже не чирикнет. И всё — назад не приставишь.

Ну почему меня жизнь постоянно сводит с этой… взбесившейся членовредительницей?! Ведь есть же нормальные женщины! Добрые, спокойные, ласковые… А с этой… каждый раз экстрим на уровне смертельной угрозы.

Первый раз я к ней в постель запрыгнул, фактически, из-под топора. Второй — из огня и полымя. Теперь вот третий раз. Нынешний стимул — остро-костный. Очень «остро».

Но бог троицу любит — есть надежда на благоприятный и взаимно-удовлетворительный… Как и в предыдущие… Хотя пока больше похоже на «Кавказского пленника»:

Если бы у неё ещё и пила в руках была… бензо…! Бр-р…! Хотя железяк здесь много, подберёт что-нибудь подходящее… И буду я, почти как у Пушкина:

Без всяких «как».

Я неуклюже стаскивал с себя рубаху, путаясь в рукавах, старательно прислушиваясь к собственным ощущениям в некоторых, столь чувствительных и очень дорогих мне, органах. Отнюдь — не внутренних. Соответственно — визуально наблюдаемых посторонними. Посторонней.

Мужчины, как всем известно — как дети. Постоянно не могут справиться со своими… конечностями. Суетятся, понимаете, размахивают всякими своими… членами. Так это… спонтанно.

Спонтанное восстание в обществе называется бунтом, массовыми беспорядками. В физиологии… В полутьме помещения княжна даже несколько наклонилась, чтобы подобрать наиболее точное определение наблюдаемому явлению. Феномену, так сказать, моей природы. А я название знаю, но не скажу! Потому что до меня дошло, что «хладный булат» — это не здесь. Здесь — круглая гладкая кость, которая пляшет в её дрожащих руках и уже согрета моим теплом.

Ишь чего придумала — «воробушек»…! У меня… — сокол-сапсан! Сейчас пикировать будет! Только с этой костяшкой разберусь…

Только бы не «прослезиться» преждевременно. От волнения и ощущения. «Жемчужиной страданья»…

Стилеты изначально — колющее оружие, режущий кромки — не имеют. Какой я умный! Как хорошо, что я внимательно слушал лекции! Ну, которые мне Будда закатывал.

Когда она подняла на меня несколько растерянное и раскрасневшееся лицо, я, уже не опасаясь «обрезания по неосторожности», набросил ей на лицо свою рубаху, перехватил другой рукой кулачок со стилетом и провёл дефенестрацию.

Вообще-то, дефенестрация — акт выбрасывания кого-либо из окна. Окон здесь нет — я ж говорю: «Святая Русь», как что-нибудь нужно — всегда нету! Поэтому — не «из окна», а — «в койку». Койки здесь тоже отродясь не было, но был обширный настил у стены на уровне колен. Куда я её и… и дефенестрировал.

Великих княжон в эту эпоху физкультурой ещё не мучают. Им вполне молебствований хватает. Принцесса была здоровá. Особенно в части кусаться, царапаться и лягаться. Мы съехали с настила коленями на пол, но тут я дотянулся до запчастей к греческому ламелляру.

Я ж весь в трудовых подвигах! Аж живу на производстве! «Живу» — не в том смысле, как вы подумали… Хотя ситуация, похоже, меняется.

Как удалось установить экспериментально, шнуры, которыми вяжут пластинки в «кабанских» доспехах, очень удобны для упаковки нервных высокородных девиц. Если, конечно, они не были предварительно промаслены и провощены. В смысле: шнурки, а не девицы.

Только примотав ей кисти рук одну к другой, и подтянув петлёй шнура вокруг шеи к затылку, мне удалось заставить выпустить из пальцев столь приглянувшуюся ей остренькую французскую косточку. Прямо как злая собачонка: вцепилась, рычит и не отдаёт. Я её «фу!» — а она ещё и гавкает!

Выкрутил, наконец. Классный французский резной ангелочек.

Точно — не изменюсь. И буду твёрд. Уже чувствую насколько. Не только душой, но и телом. В некоторых местах. Не железный, конечно, но… «Как ты, как ты, мой друг…». В смысле: «как кость». Про моржа слышали?

Тут… Типа по песне: «В борделе распахнулись с шумом двери». Ну, не в таверне же! Жратвы-то — нету! Но вот — прибыла. Входная дверь в нашем главном зале заскрипела, послышались голоса моих коллег по начищению всякого княжеского до блеска.

Рывком вздёрнул подолы ей на пояс, немедленно получил пяткой по… нет, не попала, очень близко, но — рядом. Навалился ей на спину и зашипел в ухо:

— Молчи, дура! Хочешь, чтобы слуги прибежали?! Чтобы по всему Городищу разнесли про твою голую задницу?! То-то звону будет! Уж распишут-то со всеми подробностями! Как тебя тут раком ставят. Вот уж точно будет бесчестье! На всю Святую Русь!

Бедняжка настолько загрузилась перспективой «репутационной катастрофы», что без сопротивления приняла в рот мою скомканную рубаху в качестве шумопоглощающей затычки, и даже не сильно мотала головой, пока я ей на затылке рукава завязывал. Поддёрнул повыше подолы всех её многослойных одёжок — чисто для анонимности, чтобы голову ей прикрыть, чтобы не опознали.

Размышляя о глубинности и фигурности связей таких абстрактных понятий как «честь» и «шантаж», «стыдное» и «бесстыдное», «гордость и предубеждения», «таланты и поклонники», «блеск и нищета», «война и мир»… я дотянулся до корчажки с оружейным маслом и принялся смазывать. Чего-чего… — всего! И у себя, и у неё. Повторять ей болезненные ощущения, как было на пожаре… Так не горит же!

И не надо на меня насчёт смазки выпучиваться! Это в 21 веке оружейное масло — минеральное или синтетическое. Там и обезвоженный керосин хорошо идёт. А здесь — исключительно растительное, очищенное, высшего качества. Таким и кашу не во всяком доме заправляют!

Оселком пройтись, или, там, наждачкой… а потом суконкой для блеска… здесь не надо. Доводить девушку до сияния парадной княжеской чешуи… навык-то у меня уже появился, но не применять же его повсеместно! А вот защитное покрытие… напылений-гальваностегий тут…

— Во! Ну ни х…! Лихо. И в церкву отойти нельзя! Как же ты дуру-то заманил сюда?

В дверях моего чулана стояли коллеги: «Васисуалий» и «хромой гонец» — принесли мне обед со столовки.

— Миску туда поставь. Не заманивал — сама пришла.

Как всегда, я говорю только правду. Пришла — сама. Вот легла… но про это не спрашивали.

Заслышав голоса, «самая великая княжна» полностью затихла и перестала дёргаться. Похоже, перешла в свой фирменный княжанский режим: притворилась мёртвой, полный пассив — «меня тут нет». Даже не реагирует на мои «смазочные» прикосновения. Даже изнутри… Даже интересно…

Коллеги оставили посуду на верстаке и подошли ближе:

— Эта… ну… а зачем ты её… так?

— Учись, малой. Маслице не только мечу вострому харалужному надобно, но и мечу… богом данному. Наш народ, в исконно-посконной мудрости своей, так и говорит: «не подмажешь — не… э… не засадишь». И с той стороны… для скользкости. Запоминай, паря, по жизни пригодиться.

Хромой мальчишка полыхнул румянцем и отскочил на шажок. Но взгляда от моих пальцев не оторвал. А «Васисуалий» сунулся к её голове стянуть подол. Пришлось ухватить за руку:

— Не трожь. Не твоё.

— Дык… Я ж тока глянуть!

— Заведи себе такое и глядись. Хоть с утра до ночи и с ночи до утра.

— Слышь, боярич, а она — кто?

— Угадай с трёх раз.

— Ну, эта… Не из прачек — у тех ляжки здоровее. Не из кухонных — те в заду толще. А, ты ж с гусями…! Гусятница!

И неугомонный коллега снова потянулся сдёрнуть тряпки с головы девушки. Я снова перехватил его любопытствующую руку… и… скользко ж стало! Оп-па! Упёрся, но не удержался. Соскользнул. И — поймался. Уже «да», но ещё только чуть-чуть. Княжна старательно промолчала, даже не мыкнула в коме своей одежды.

Это радует — не зря трудился-умасливал. Но толпы зрителей…

— Шли бы вы отсюда. Не мешали бы доброму делу исполниться. Не видали, что ль? Самих же так же делали.

— А… Эта… Слышь, боярич, а потом… ну когда сам-то уже… дашь девку побаловаться?

— Иди-иди. Посмотрю на твоё поведение. Шагай быстро и дверь закрой.

Свидетели, наблюдатели и комментаторы удалились. Теперь я мог не спеша… с чувством, с толком, с расстановкой… А не как на пожаре! Помогая себе руками, ногами и всем телом… меняя темп, направление и угол атаки… Скользя, в частности, столь чувствительной кожей нижней части своего живота по столь нежной коже девической попки… Переламывая, например, собственный ствол, об растянутый до звона, из-за крепко ухваченных и раздвигаемых ладошками ягодичек, кожно-мышечный поперечный ограничитель… на обдирочном станке никогда не работали? — «Не надо печалиться, вся жизнь впереди…» — какие ваши годы! ещё, бог даст… и продираясь… прямо-таки бороздя… наконечником своей… кочерги… где-то в окрестностях пресловутой точки «Г»… какой дурак такое название придумал? для русского слуха… хотя, конечно, мы и к любой букве… Никогда не предполагал, что кочерга настолько… сексуальный символ. С её способностями… стрелять за угол, прорывать препоны, взламывать преграды… и ворошить, знаете ли, подёрнувшееся пеплом. Чтобы огонь, значит, заиграл… и воспылал… А конкретный… кочерг, при этом напряжённо дрожит всем… телом, забираясь в самые потаённые уголки… и, не побоюсь этого слова, закоулки… Как много интересного и полезного мы утратили… вместе с печным отоплением…! я уж не говорю о таких многозначных и возбуждающих страсть понятиях как поддувало… горнило… задвижка… вместе с вытяжкой… и, безусловно, чело с хайлом…

А теперь шлёпнуть по попке, опустится на пятки и по восходящей… снова на грани обдирания, но уже об кожно-костяной… тощая она, точнее — худощавая в некоторых местах… рыбу никогда не чистили…? вот так, поперёк лезвия… балансируя на грани боли и удовольствия… эти ощущения различаются только силой… только не надо тренироваться на скобяных изделиях…! и обязательно не забывая девушку… поскольку у женщин нервных волокон четыре, а не три, и один идёт к центру удовольствия от сосков… ну-ну! — я же не щипаюсь, просто легла… мне в ладонь, а остальное я сам… вот даже как? И потереться… а с этой стороны — легонько покрутить-повращать… тихо-тихо… амплитуда не должна создавать опасности… утраты контакта.

Факеншит! Ну почему я не кольт?! В смысле — шестиствольный. И не Шива — в смысле: многорукий. Можно было бы — со всех сторон, в наиболее привлекательной последовательности, комбинации и сочетании… как у Булата Шалвовича: «то вместе, то поврозь, а то попеременно»… Прям не стихи, а концентрирование выражение мечты… мечт…. многих… о многих… Оп-па! А девочка-то меня обгоняет! Не ожидал, не ожидал… видимо, недооценил чувствительности… где-то. Или подействовало возбуждающее воздействие внешних условий: неприличности, непристойности, бесстыдства? «Запретный плод — сладок». А уж запретный грех… особенно — в ситуации собственной полной безгрешности. «Не виноватая я! Он сам пришёл!» — это ж классика! Это ж, типа, я её — против её желания. Никаких мук совести — одно удовольствие.

Я уже выходил на финишную прямую, когда мне снова помешали. Факеншит! Да сколько ж можно! Не оружейное хранилище, а проходной двор какой-то! Ходют и ходют…

Дверь распахнулась, в ней стоял Будда.

Зрас-с-сьте.

Из-за его спины виновато разводил руками «Васисуалий»: не удержали начальника.

Будда неторопливо окинул прищуренным бурято-буддистским взглядом всю мизансцену. В которой я продолжал свои размеренные движения — фиг меня теперь остановишь, только фугасом в голову. Да и то… Я же предупреждал — таракан и без головы два месяца… живёт. Активно. Во всех смыслах глагола «жить». Только не кушает — нечем.

Взамен мирного буддистского приглашения в нирванную… в крайнем случае — альбом с адресами для реинкарнации… Будда злобно исполнил обыденное: зазвучало русское административное.

— Ты…юк! Развели здесь по…ще! Не оружейная светлого князя, а…ще для…щей! Эту…ку-…ку на…й — немедленно.

Да я, собственно, именно этим и занимаюсь… как указано выше — и около-стоящим начальством…

Тут его узенькие глазки адаптировались к полутьме моего подземелья и остановились. И начали расти. В диаметре. Зафиксировавшись на сапожке княжны.

Я-то — «гол как сокол». На мне узоров нет — выглядывать нечего. Почему голого человека сравнивают именно с соколом — не знаю. Ястреб или, к примеру, ворон — тоже не сильно одетые.

Специально для стилистов и визажистов, взволновавшихся по поводу: «какой фасон будет модным в этом сезоне?», предлагаю все-эпохальное и интернационально актуальное. На мне были только личные реликвии: бандана, противозачаточный крестик и костяной палец от волхвов. Кравчий, после наших с ним… бесед — всё моё имущество вернул в сохранности.

Ещё из надетого… ну, если так уж нужны подробности — «самая великая княжна всея Руси» в своей… надевательной части.

Вся её одежда, в процессе наших физкультурно-воспитательных упражнений, собралась большим комом в верхней части. Где у людей бывает торс. А всё более нижнее — сияло девственной (ну, почти) белизной. Перед разрастающимися глазами Будды.

Экстраполируя динамику изменения размера его зрачков, могу предположить, что он скоро перейдёт в инфракрасный диапазон. Хотя — зря. На мой взгляд — и в видимом — очень приятное, радующее душу и тело, зрелище. А вот вид отпадающей буддистской челюсти… и неровная дрожащая проходочка до краюшка моего… поля деятельности и станка развлечений…

Что, Будда, уже и ноги не держат? Со мной поведёшься — ничего держаться не будет. Отвалится и покатится.

Он потрясённо перевёл взгляд с приметного, характерно вышитого, сапожка княжны на меня и, смешно заглатывая воздух распахнутым ртом, потянулся рукой к вороху одежды на её голове. Пришлось, радостно улыбаясь, погрозить ему пальчиком, отчего он нервно сглотнул, приложить палец к губам, чтобы молчал, помахать ручкой, чтобы валил отсюда быстренько и сжать кулак, рекомендуя забрать моих коллег из проходного помещения: девушке ещё надо будет пройти домой инкогнито.

Нижняя буддистская челюсть вернулась на место со слышимым щелчком. А вот походка так и осталась «плывущей». Замедленно, будто гуляя по мелководью, переставляя ноги, он бесшумно удалился и беззвучно закрыл за собой двери.

Ну наконец-то! Закончились толпы посетителей, зрителей и экскурсантов! А то я уже стал чувствовать себя… не то — наглядным пособием, не то — музейным экспонатом.

Нас оставили вдвоём! И это очень своевременно, потому что меня уже… я уже… и хрен меня кто остановит…

Хотя такой комикадзе — вдруг нашёлся. Нашлась.

Княжна, до того чрезвычайно успешно сдерживавшая проявления своего восторга и восхищения моими трудами и успехами по принципу: «меня тут нет вообще», вдруг начала биться как… Здесь говорят: «как необъезженная лошадь». Поскольку у меня уже есть сравнительный опыт разных эпох, то — «да»: вот так беспорядочно и необузданно бить задом… точно про лошадь.

Но вольты и дерби меня уже мало интересовали, и процесс был… завершён. Как и предначертал ГБ в своей исторической фразе: «плодитесь и размножайтесь». Другого способа имплементации своей общечеловеческой максимы, он, почему-то, не предначертал.

Только я отвалился, весь из себя такой… удовлетворённый, утомлённый и миролюбивый, как получил пяткой по рёбрам. Больно же! Пришлось оседлать эту… «бьющую задом» и вспомнить… Да что первое в голову пришло! «Когитэ» из айкидо. С той-то стороны — неудобно, а вот усевшись верхом на её поясницу… Ягодицы чётко ложатся в растопыренный хват пальцами и можно… как учили: покрутить вверх-вниз, с напряжением-ослаблением… А что она подпрыгивает и пытается пятками… — так это же хорошо! Это же — дополнительный элемент для развития чувства баланса и скорости реакции. Не попала, не попала!

Наконец княжна выдохлась и угомонилась. Можно слезть и найти свою одежду. Штаны-то там и остались, где я их снял, а вот рубаха… Сгрызла, поди, всю. Или — обслюнявила. Пришлось распутывать ком у неё на голове и вытаскивать рубашоночку. Точно — насквозь мокрая. Ага, вот и звук пошёл:

— Ты! Ты идиот! Кретин! Урод! Гад! Я тебя на куски порву! Сдохнешь без покаяния! Гореть тебе вечно в аду! Змей проклятый!

С чего это она? За что меня так?

— Тебе, чего, не понравилось?

— Понравилось?! Гос-с-споди… Развяжи меня, убоище!

— Не-а. Сперва скажи, что понравилось.

— Понравилось! У, б… Понравилось! Отпусти, б… барана кусок!

— И что ещё хочется.

— Хочется! Хочется!! Развязывай, гадина.

— Прям счас.

— Прям счас… Что?!!! Развязывай! Идиот, кретин, падла, сволочь…

— Так сильно хочется, что ты взбесилась?

— Ой дурень, ой дурень… матерь божья, пресвятая богородица… отродье сатанинское… плешь безмозглая… Я же понесу! Ты же в меня спустил! Олух царя небесного!

Она ругалась, дёргалась, придерживаемая мною, елозила, сбивая со старых неструганых тесин наброшенное на них тряпьё. А я медленно соображал. Об чём это она? Наконец дошло.

— Олух… Олухиня… Или — олуха? Короче: дура здесь — ты. Вопиёшь не подумавши. Худые словеса на меня извергаешь. А я, принцесса — парнишечка добрый с головушкой умной. Я тебе зла — не желаю. Не ори ты так, не боись — маленьких у нас не будет. Может, кто другой тебе брюхо и надует. Но не я.

Стоило её распутать и развязать руки, как она, как и положено высокородной девицы в подобной ситуации, попыталась, первым делом, дать мне пощёчину. Ожидаемо ушибла ручку об мой блок и принялась поправлять одежду, изредка всхлипывая и задумчиво поглядывая на меня.

— Откуда ты знаешь? Ну, что у нас… ну… что у меня от тебя…

— Бабка одна, ведунья сказывала. Ни одна принцесса от меня не понесёт. Глупая ты, даром слёзы лила да слова злые кричала.

Я никогда не вру: Марана говорила о моей «без-залётности» для всех женщин и девушек. Но ведь княжны тоже входят в их множество?

— Врёшь.

— Гос-с-споди… Мы с тобой уже столько лет знакомы… Могла бы и запомнить — я никогда не лгу.

— Неправда — лгут все.

— Блин! Мы с тобой об этом ещё при первой встречи говорили! Я — не все!

— Ну что ты сразу… А… точно?

— Точно-точно. Как на духу. Иди уже. Вон, костяшку свою забери. Чуть не заколола. Дура бешеная.

Я помог ей встать, подал выбранный стилет, на который княжна несколько секунд смотрела недоумевающе, выглянул за дверь — наш центральный зал был абсолютно пуст, чуть играл огонь в каменном очаге в углу. Осторожно, под локоток, довёл до дверей во двор.

— Завтра-то придёшь?

— С чего это?! Неуместно мне по оружейным делам бегать.

— По оружейным делам — неуместно, а вот по оружейкам… Покуда я здесь… Тебе решать. Мне-то… понравилось.

А целоваться с ней… сладко. Э-эх… Всё — вырвалась, платок — поглубже надвинула и ходу.

Точно: «надень». И когда — «войди как тень», и когда — «выйди»…

— Зайдём.

Будда вывернулся откуда-то из-за угла, осмотрел двор, уже тонущий в зимних сумерках, пропустил меня вперёд к лестнице и… врубил кулаком по затылку. Так бы я… до самого низа. И костей бы не собрал. Но… что-то подобное было предсказуемо. У «будд» челюсти просто так, без тяжких, несовместимых с жизнью окружающих… — не отваливаются.

Однако мой захват за рукав, доворот и толчок… помогли главному оружничему свободно продолжить его собственное движение. Ускоренно. Актуальность «сбора костей» переместилась на другую персону.

Не надо иллюзий: эти «янычары» годами сидят по лавкам с подогнутыми ногами, не открывая глаз, не издавая иных звуков, кроме пофыркивания и похрюкивания, но убойный удар они наносят. И сами — держат. «Ручки-то помнят».

Будда полежал, провожая меня взглядом, пока я далеко обходил его по кругу. Старчески кряхтя дополз на четвереньках до стеллажа с мечами, начал подниматься, постанывая… И вдруг зарычал, выдёргивая из вороха попавшийся ему под руку:

— Дрянь! Мерзь! Дерьмо!

— Тихо, тихо, дядя Гаврила. Главное — спокойствие…

— К-какой я тебе дядя?!!! Кукушонок! Подкидыш! Отродье диавольское…

— Воздвигательный меч схватил! Его же потом хрен отчистишь! А тут Крещение. И куда князь с грязным?!

Будда недоуменно посмотрел на меня, на железку в руках, наклонил клинок, углядел пятнышко, плюнул, потёр рукавом… Снова злобно уставился на меня.

— Давай поговорим сперва. Убить меня, дядя Гаврила — надо в очередь становится. Знаешь, сколько таких… желальщиков есть? С чего я сюда и забился.

— Заслужил. Гадёныш.

— Ага. Вот и она — с этого начала. А потом, вроде, разошлись миром. Положи железку да пойдём, у меня ещё узвар горячий есть. Потолкуем.

— Хрена мне с изменником толковать да узвары распивать! Голову те рубить надоть немедля! Ладно. Сказывай.

Зашли в мой чулан. Запах… Будда только фыркнул.

— Будто в конюшне у жеребцов стоялых. Ну!

— Вот что, господин главный оружничий, сказывать мне нечего. Потому что тебе — ничего слышать не надобно. Ты ничего не слыхал, ничего не видал и, даже, ничего не унюхивал. Тихо! А княжна забегала — стилет костяной себе взять поиграться. Об чём я твоей главно-оружейной милости — только что и доклал. И ничего более ты не знаешь. И знать — не хочешь. Тихо! Потому как про разное много чего знающих — Демьян-кравчий на дыбе развешивает. Я там побывал — мне не понравилось. И тебе не советую. Не корысти ради, не пользы для, а исключительно по старой вашей с Акимом дружбе.

Будда крутил кружку в руках, пару раз пытался мне возразить. Но против Соломона с его: «умножающий познания — умножает печали»…

— Ваня, ведь это ж смерть! Ведь донесёт кто — живьём выпотрошат! Ну что ты как дитя малое?! Ведь других же полно! Хочешь — я тебе серебра дам? Сходи хоть по вдовушкам, хоть по купчихам каким… А то такие красавицы да затейницы есть… Да ты ж себе всяких-таких-разэтаких хоть с десяток найдёшь! Ведь всё ж одинаково! А и получше немало есть!

— Других таких нет.

— О, господи! Пресвятая богородица, смилуйся! Влюбивши! Как есть влюбивши! Да что ж у вас в роду за напасть такая! Вовсе помороки забивает! У Акима раз — весь смысл вынесло, ели жив остался. Уж сколько лет прошло, а ему всё аукается. Теперь этот… Ведь шкуру спустят! Ведь с живого, вон — с плеши твоей, ломтями срезать будут! Отступись ты, ради господа!

Вот так-то.

А кто ход сыскал — того, у «отрады» на глазах, освежуют, кусками порубают и в саду по деревам развесят. И только вороны от восхода до заката под «отрадиными» окнами радоваться будут:

— Кр-расота! Кр-расавчик! Кр-руглый! Дур-р-р-рак!

Будда был по-настоящему встревожен. Испуган до паники. Не только моей судьбой, но и… по совокупности. И ему достанется. Если не за покрывательство, подстрекательство и пособничество, то — за упущение. Ибо, князю, всей княжеской семье — бесчестье.

Да за одно превращение оружейной комнаты в «дом свиданий» в приличном полку в моё время…! Хотя, конечно… И приличных полков не так уж и много…

У Будды есть отмазка. Даже две.

Во-первых, я «прикомандированный» — «прыщ княжеский». Земские, которые, как всем спокон веку известно, по сравнению с «янычарами», все без исключения… и так далее.

Во-вторых, Будда меня выгнал, но кравчий заставил вернуть. Наверное, под какие-то свои тайные дела. Вот и спрос с кравчего.

Отмазки серьёзные, так что переживает обо мне Будда почти искренне. Тревожится, на путь истины отрока малосмысленного наставляет. Отец родной. Хотя если пойдёт раздача — получат все. Включая невиновных и непричастных.

А я? А мне уже назад ходу нет. Да и скучно — надоело мне тут всё! Тошно, печально… «Белые избы» для всей Руси… не складывается. Каких-то других дел, чтобы душу грело, чтобы бегом бежать хотелось… Оружейка эта… игрушки детские. Тоскливо. Почти Мандельштамм:

«Лезвие тоски»… Господь — точильщик не худой. Это я, как человек уже в заточке понимающий, говорю. Аж сердце режет. А с тоски — чего ж не позабавиться? «Подёргать тигра за усы» — чем не забава для «лысой обезьяны»? Посадить в лужу обкорзнённого и благолепного… для Ваньки, ублюдка безродного… Да с удовольствием!

Это ещё не классовая ненависть: я с рюриковичами — «одноклассники». Класс у нас один — военно-феодальные землевладельцы.

У меня другое: ненависть зёрнышка к асфальту. Который стебельку расти не даёт.

Ненавижу. Ненавижу не конкретных Благочестника с Ростиком, не кравчего с оружничем. Они, по отдельности, временами… и приличные люди среди них есть. Но — вместе… Ненавижу «Святую Русь». Систему, где одна-две трети умирающих детей — норма. Где ребёнка, того же Судислава, делают — как козырь в рукав прячут. И пытаются угробить — не человечка, подобие божие — фишку игральную.

Ненавижу. Князей, бояр, попов, народ… которые в этом дерьме живут и ему радуются. Да и хрен бы с ними! Всяко бывает — ну не видали люди иного. Но ведь они ж так устроили, что я, который иное видел и сделать лучше хочет и умеет — ничего не могу сделать! Не могу сделать своё дело. Не карман или брюхо набить, а сделать полезное, нужное, доброе… Для людей. Для детей.

Не, низя. Не по закону, не по обычаю… А мы куда? А нам с чего кушать? Богатеть, володеть, чествоваться… И мне… бошку — оторвут, роги — по-отшибают, кислород — перекроют… «паутина общества», «крышка мира», «асфальт на темечке»…

Раз называют — надо соответствовать! Я знаю, по первой своей жизни, что моим темечком можно пробивать и «дорожное полотно», и «междуэтажные перекрытия». Я из тех «зёрнышек», которые и «бетон» вскрывают. Просто по занудству своему. Не потому, что «краёв не вижу», а потому, что «края» у меня чуть другие.

Я знаю, что «так жить нельзя, и вы так жить не будете».

Потому что вы мне жить мешаете!

Вы мешаете мне делать моё дело! Мне — моё!

Мне глубоко плевать на «все так живут», на мнение «всего прогрессивного человечества» и «всей демократической общественности». На ваши традиции и правила, на «как с дедов-прадедов бысть есть»! На веры и суеверия, на славы и чести!

Человек здесь — я.

Мне — моё.

Ваше среднее средневековье, «Святая Русь» — отвратительна и омерзительна! Поэтому — пощады не будет. Ни вам, ни себе. Я-таки, разнесу эту халабуду пополам!

В этом месте должны набежать славянофилы с патриотами и возопить во гневе праведном:

— Да как же можно?! Не любить Родину?! «Разнести халабуду»! Сиё есть болезнь и извращение! Лечить! Лечить принудительно!

Некоторые лечебно-филологические аспекты уже рассмотрены Е.Лукиным в «Лечиться будем»:

Я люблю любить. Женщину. Можно — нескольких. Но любить Родину… полтораста миллионов… мужчин и женщин… там же ещё и дети! Нет, такой… «любической силы» у меня… увы.

Моё отношение к Родине… Зачем человеку спинной хребет? — Чтобы голова не проваливалась в задницу.

Есть масса людей, которым такая start point, точка зрения на мир, взгляд на уровне «ниже пояса» — привычен. Им оттуда смотреть, из большого, а то и из малого, тазов — удобнее. Им там комфортнее. А мне без полного комплекта позвонков… не комильфо.

Но любить… Как-то среди мужчин не распространено — любить свой позвоночный столб.

Женщина может покрутиться перед зеркалом восторженно щебеча:

— Ах, как у меня… элегантно дорсально выгнуто!

Мужчины вспоминают об этой части организма преимущественно негативно:

— Во, бл…, опять сорвал!

Или:

— Твою итить! Так вступило, что и не повернуться.

Конечно, временами хочется уелбантурить что-то типа:

Или указать аналогии в жизни общества известным медицинским фактам:

Но чтобы нормальный мужик своим позвоночным столбом хвастался… или там, радовался, любовался…

— Я горячо влюбился в свою спину за гармоничность сутулости и органичность ревматичности…

Фигня какая-то… Нет. У меня — не любовь, у меня — подсознательное ощущение естественной необходимости. «Должно быть». Как — дышать. Вы любите дышать? — Те, кого не лишали принудительно этой общечеловеческой ценности — даже вопроса не поймут.

Другое дело, что когда в эту спину начинают шипеть, плевать, остреньким тыкать… Приходиться разворачиваться. И уже лицом к лицу… Начищая хайло и промолачивая в торец… Потом, если осталось перед кем, приходиться извиняться:

— Это, знаете ли, спина. Да-да, я понимаю — атавизм, пережиток, ужасно неудобно и неэффективно. Конечно, когда мозги в тазу… да-да, вот именно как у вас — это прогрессивнее и общечеловечнее. За головоногими — будущее. Но мне нужен хребет — на нём у меня мозги держатся. И другие… конечности и органы. Согласен — уродливо. Отстало, ретроградно. Немодно и архаично… Но — моё. Не нравится? Так отвернись! Отойди — не гляди. Право собственности священно? — Ну так что ж вы тогда… посягаете? На мой становой хребет, на мою отчизну?

Но тогда уж, когда спину скрючивает, когда — ни рукой, ни ногой и глаза из орбит — тогда сам. Всё сам. Подняться, вправить, размять, расходится. С болью, со скрипом. Чтоб — работала. Чтоб была в порядке. И о себе — не напоминала. Жить не мешала. У человека же и другие… органы есть. Голова, например. А не только то, про что вы подумали.

Короче. Я эту… «Святую Русь» — вправлю. Разомну, подниму… Вот только придумаю — как…

Опять же — княжна. Да не с того, что она «самая великая княжна всея Руси»! Хотя, конечно… Но она же ещё и человек интересный! Живой, неожиданный. Душа, ум… ножки, попка… Уж и не знаю, что в ней такого, но… но я её опять хочу! Прогрессор — тоже человек! Должно быть у Вани счастливое б…! Ну не детство же!

Короче, по сказке: «долго ли, коротко ли…», «так ли, иначе ли…», «куда не кинь, а…» — а девицу в койку. И лучше — «долго».

Будем делать — «лучше всего». А там — как получится.

Будда погонял своими вздохами воздух в помещении и удалился. А я ухватил начищенную чешую и продолжил пришивание.

Давненько я с иголкой по портняжнему не сиживал. Уж не с самого ли Киева? Тогда я, помниться, чулочки гаремные мастырил, теперь вот — доспех воинский. Это прогресс или как? Судя по освещению — не очень, темновато тут.

На следующий день… я весь извёлся. Каждый скрип входной двери… шорох на лестнице… голос какой… Пару раз выходил на двор — просто постоять, посмотреть… Коллеги вздумали поинтересоваться подробностями — я сперва отшучивался, потом уже нешуточно рычать начал. Прибрался в своём чуланчике, настил этот… облагородил, полотна мне чистого притащили — застелил прилично. Хорошо бы, конечно, шампанского со свечами и цветами, но… «Святая Русь», однако.

Потом стемнело, жизнь на Княжьем Городище затихла… Может, ночью? Ворочался-ворочался… На всякий звук… вертикальный старт как у палубного истребителя…

Княжна так и не пришла.

О чём тут разговаривать? Снова Хаям прав:

Мда… «Ни сна, ни отдыха измученной душе».

Мысли… разные были. И разумные, и не очень. «Остроумие на лестнице» — изнурительное занятие. Как девушки парням головы морочат — известно. Неоднократно и на личном опыте. Моя благоверная приходила на свидания за четверть часа, пряталась и ещё полчаса наблюдала, как я кручусь на пятачке и её выглядываю. «Девушка должна являться на свидание с пристойным опозданием».

Сколько значит «пристойно опоздать» в стране, где часов вообще нет?! Суток несколько?!

«Если гора не идёт к Магомету, то…» — то «магомет» несёт «горе» подарок. Подобрал ножичек по-богаче. Как и думал: типа кайкена. Пыль стряхнул, масло снял. Точить не стал: ещё порежется, не дай бог. В тряпочку завернул и понёс. В терем меня не пустили — служанке отдал. Типа:

— Княжна третьего дня заходила, просила ножик подобрать. Не соблаговолит ли ихняя милость по ручке лилейной своей высококняжеской прикинуть? А то ежели неподходяще, так и ещё поглядеть можно.

Немолодая служанка поморщилась:

— Опять наша старшенькая дурью мается. Ну где ж это видано, чтобы княжны — ножиками игралися? Ладно, отдам.

И снова — тишина. Никто ничего… Весь день…

Пушкин! Факеншит! Я тебе расскажу «как»! — Нервно! Раздражённо, озлобленно. Переходя от мгновений ступора, с уставившимся в никуда взглядом и некрасиво полуоткрытым ртом, к вспышкам ярости, когда начищаемые железные пластины греческого ламелляра спонтанно гнуться в руках и зашвыриваются в угол! А уж какие слова при этом произносит внутренний голос…! И в свой адрес… и про объект ожидания — тоже.

Э-эх… Тоска-а-а… Скучно-то как… Остаётся только песни петь. Штопаю «кабанский» ламелляр и соловьём заливаюсь:

Потом, естественно: «Поднимем бокалы и сдвинем их разом…» под наш старинный народно-электрический тост: «Чтобы наши дети — току не боялись»… Из-за этой суетни с «прыщеватостью» пропустил «День энергетика». Придётся догонять — нажрусь в одиночку…

Коллеги уже пошабашили: прибирали инструмент, гасили светильники, когда ко мне всунулся «хромой гонец»:

— Тама… Эта… Девка. Ну… Тебя спрашивает. Видать, из теремных — вежливая. Гы-гы-гы…

Понятно. Сама не снизошла — горничную прислала ножики вернуть. «Забирай свои игрушки — ты мне больше не дружок». У крылечка в темноте топталась какая-то служанка, замотанная по глаза, в длинной, крытой выцветшим сукном накладной телогрее.

Телогрея и телогрейка моей эпохи — две большие разницы, а «накладная» — через голову одевают.

— С чем пожаловала?

— Во как! Что-то ты, свет мой Ванечка, неласково встречаешь. Будто и не зазывал сам в гости.

Голос! А уж когда платок с носа чуть сдвинула… Пришла!

Чуть на крылечке в пляс не пустился!

Я извинялся и рассыпался, теребил, тащил и поддерживал. Забрал у неё свёрток с ножиками. Она чуть слышно хихикала под платками. Но стоило нам миновать общую залу под вцепившимися в нас взглядами моих со-оружейников, захлопнуть за собой дверь… Она ещё попыталась что-то сказать, что-то вроде: «А поговорить?». Но… оторваться от её губ… а уж когда она и сама отвечает… и на кой чёрт она эту «накладную» нацепила? Её же только через голову… вместе со всем остальным…

В этот раз мы обошлись без масла… и без шнуров от греков… и без шумоподавляющих затычек… и безо всего… и… И — с удовольствием!

Потом мы лежали рядом, постепенно остывая, успокаивая дыхание. Она вдруг чуть слышно захихикала:

— Хорошо с тобой, Ванечка. А ты точно знаешь, что я от тебя… ну… что я не понесу?

— Точно.

— Ой, хорошо-то как! А… а давай я тебя к себе возьму? Сенным боярином. Каждый день видеться будем. Ты, Ваня, такой красивый…! Я тебя как давеча увидала, ну, когда ты дрова колол… Аж дух перехватило! Такой пригожий, такой весь… в коленках даже ослабела.

Это я-то красивый?! Тощий, плешивый… Хотя… мужчины, как известно, «чуть краше крокодила — уже Аполлон».

— Ты прикинь: ты каждый день при мне. На людях — я тебе госпожа. И мы… только так это, тайком. Глянуть там…, пальчиками чуть…, под локоточек поддержать, рукавичку подать…

Какой-то вариант инверсии утверждения Цветаевой:

Поэтессе нравилось «что вы больны не мной». Большинству остальных — наоборот.

— А пришла ночь и тут… Тут ты! Со всей своей страстью жаркой, с желанием неуёмным. Зверь. Зверь Лютый! И я в могучих лапах твоих… покорная, беззащитная, трепещущая… А утром снова… Эй, Ванька! Подай-принеси! Ты бегаешь, приносишь, подаёшь, кланяешься… А я смотрю на плечи твои, на спину согнутую, на руки подающие и вспоминаю, как ты меня прошлой ночью… всю… по одному лишь своему лютому хотению… и представляю ночь будущую… И у меня всё… горит и тянет… Я тебе дерзости всякие говорю, ругаю, шпыняю там… А ты стоишь и терпишь — люди ж вокруг! Только злишься. А я смотрю на тебя… всего такого… желанного да сладкого… млею и плыву вся… Брат приедет — скажу, чтобы тебя ко мне служить поставил.

— Попадёмся. Тебя — выругают, меня — выпотрошат.

— Ты… Ты струсил?!!! Ты ради меня… Испугался?! Я думала — ты уже…! Настоящий, взрослый, отважный… А ты… прислужничек трусоватый…

— Кабы я пугался — ты бы тут не лежала, не потягивалась бы довольная. Но меру даже и собственной дурости — надо знать.

— Фи! Какой ты… расчётливый. Будто купец с аршином: столько любви — можно, столько — нельзя.

Вдруг она развернулась ко мне, и хитренько, не поднимая глаз, что-то рисуя пальчиком у меня на голой груди, поинтересовалась:

— Ваня, а ты… ты кто?

Факеншит! Мне такой вопрос в подобной ситуации не так давно Гапа задавала. Я же помню — чем дело кончилось! Но приступать к обучению «верховой езде»… Не так сразу, мне бы хоть четверть часа…

— С чего такой интерес?

— Ну… первый раз, когда мы с тобой… на тебе был ошейник, ты прятался от моего брата, князя Давида, от слуг теремных. И выглядел как… испуганный, тощий, ободранный… беглый мальчишка-холоп.

Во как. А я-то думал, что весь из себя крутой и благопристойный. Хоть и со странностями.

— Второй раз тебя увидела, когда ты подарки мои вернул. Хитро и прибыльно. И был ты… слуга ушлый да изворотливый. Наглый сопляк-выскочка из челяди старика-деревенщины.

Неправда ваша! Какой же Аким — деревенщина? Хотя, если вспомнить, как мы одеты тогда были…

— Ныне вот третий раз встретились. Ты уже — боярский сын. Меня вот… от лютой смерти спас… И вообще… Вот-вот — мужем добрым станешь, сам шапку получишь. Будешь суд да расправу чинить, дружины в битвы водить.

Она ещё чуть-чуть порисовала пальчиком и, вскинув на меня взгляд, спросила. Вроде бы в шутку, но напряжённо:

— А в следующий раз? Кем обернёшься? В корзно красном явишься? А? Может и руки моей просить у отца будешь? Может, мне подождать чуток, не ходить под венец нынче?

Какой дурак выдумал легенду о романтичности женщин?! Ну, может, и — «да». Если — «до того». А вот «после того как»… женский прагматизм, в отличие от оргазма — существенно опережает мужской. Я ещё не отдышался, а она уже фасон свадебной фаты прикидывает.

— А что, принцесса, к тебе уже и сватов засылали?

Она отвалилась на спину рядом со мной и, задумчиво перебирая своими пальцами — мои, глядя в темноту потолка, чуть освещаемого проблесками огня от каменного очага в углу моего чулана, сообщила:

— Сватов давно засылают. Ещё до моего рождения. Дочь князя в жёны взять — всегда охотники есть. Хоть какую. А нынче — косяком идут. Отец-то мой… А я у него — старшая. Первая невеста на всей Руси. А у меня уже возраст подошёл. Вот отец и думает. Выбирает — с кем из владетельных домов породниться. Только у соседей, у мадьяр Арпадов и ляхов Пястов — уже рюриковн много. Комнины и Гогенштауфены — женатые или маленькие совсем… Не знаю… Отец, конечно, зла мне не желает, но какие-то все женихи… старые да корявые. Или — сопливые. Или — худородные да бедные. Мне в какое-то захолустье немецкое идти… к этим схизматам. Ещё и веру их принимать. «Богородицу» на латыни… «Аве Мария»… — экое убожество.

— А ты, принцесса, не ходи.

— Как это? Что я, дура что ли?! Да ну, против воли отца… Глупость несуразная… Ваня, а почему ты меня всё время принцессой зовёшь? Принцесса — это дочь короля. Короли только у латинян. Я — княжна.

— Принцесса — не только дочь короля, но и жена принца. Дай-ка ладошку. Вот, линия судьбы показывает однозначно: быть тебе принцессой.

Я перекатился на неё, накрыл, прижал всем телом. О-ох, до чего же… сладко… кожей к коже прикоснуться… Не «рукавами», а всем… Да, уже отдохнул. Продолжим. И предсказание — тоже.

— Выйдешь ты замуж за принца. Хочется?

— О-ой. Да.

— За молодого, красивого.

— О-ох…

— Не такого как я, но тоже красавчика.

— Ну ты-то себе… о!

— Неутомимого любовника. Почти как я.

— Да уж… о-о-о…

— Веселого да ласкового.

— А-ах… Продолжай!

— Венчанного и законного.

— О-ох… Ещё!

— И станешь ты королевой.

— А-а-а-а!

Потом она лежала на боку, смотрела в огонь моей каменки, чему-то улыбалась… вдруг подскочила:

— Ой, господи! Время-то! Наши-то уже с вечерни пришли! Хватятся меня! Ой, быстро-быстро!

Одевается она… как спецназ по тревоге.

— Как я выгляжу? Платки правильно? Всё, завтра прибегу.

Чмокнула на прощание и умчалась. Я глядел, улыбаясь, ей в след. Вот же: хоть и княжна, а человек, вроде, неплохой. Хотя — с заморочками.

Падал снег, на дворе было темно и пустынно. Только какая-то тень мелькнула за углом. Хорошо с ней. Радостно. Завтра надо будет как-то разнообразить, пару уроков преподать. Научить кое-чему — ей по жизни пригодится. Сейчас — приятно будет, там… там видно будет.

Хорошо быть пророком, когда учебники истории почитывал. Истории, которая для меня прошлое, а для неё-то будущее. Но и Елена Ростиславовна оказалась прозорлива: в следующую нашу встречу я специально нарядился в корзно, дабы порадовать исполнением её предсказания. А вот своё тогдашнее будущее… «Нет пророка в своём отечестве», а уж пророка в собственной жизни…

Я уже спать лёг, когда во входные двери оружейки вдруг настырно заколотили. Нервы… ни к чёрту — без кольчужки на плечах и «огрызков» в руках — никуда.

— Кто там?

— То я, Добробуд, пусти.

Чего-то я спросонок не догоняю. Чего ему тут делать? Тем более — глухой ночью… Ага, он там голос подаёт, а вокруг стоят злые мужики с рубяще-колющим. А вот и фиг вам! Прогрессист — он во всём прогрессист.

Отодвигаю засов, дверь дёргают и… и нефига! Потому что — цепочка! Прогресс, факен его шит, на ровном месте! Точнее — на двери.

За эти дни, озаботившись собственной безопасностью, я поставил на двери цепочки. Ну, такая ж простая вещь: с одной стороны — крючок на цепи, с другой — железная пластина с прорезью под этот крючок. Или как у меня: пластинка от разбитого ламелляра по краю наискосок сточена, две пластины в стык к косяку прибиты. Элементарно. Но — новизна!

Здесь обычно делают окошечко, в которую высовывается бородатая морда и грязно ругается. Просто напрашивается ткнуть в глазик! Почему дверных или, там, воротных цепочек не делают… ни туземцы, ни попаданцы… Не додумались, наверное.

При внимательном разглядывании в открывшуюся щель Добробуда, обнаружилось странное — он был один. Очень взволнованный и испуганный.

— Не, Иване, я внутрь не пойду. Я это… чтобы никто не видал. Тут… это… дело такое… увидит кто — беда будет.

Но не пороге же разговаривать! Сколько он не отнекивался — я затащил его к себе в чуланчик. Где он и выдал:

— Всё, Иване! Тебе — полный п…дец! Стольник гонца к князю погнал. Насчёт тебя. И — старшей княжны. Вот прям тока што!

Мать…! Допрыгался…

А от меня… и цельной тушки не останется.

Вздрагивая и оглядываясь, порываясь убежать и сгорая от желания поделиться секретом, Добробуд прихлёбывал тёплый узвар, в который я добавил капельку спирта. И — рассказывал.

С час назад к вестовому боярину прибежал человек от стольника с требованием срочно («— Орёт, понимаешь, немедля! Вот прям роди ему посередь ночи!») дать гонца для отправки сообщения князю в пригородное поместье.

— Мой-то взматерился спросонок. Грит: нехай до утра подождёт. А этот-то… настырный такой! Мой-то и говорит: сбегай, глянь, кто там у нас ныне не при деле.

Добробуд нашёл гонца, отвёл к стольнику, тот сунул грамотку и гонец побежал седлать коня. А Добробуд чуть задержался и услышал, как стольник говорил хромому мальчишке:

— Молодец! Истинную верность явил. Ежели слова твои насчёт старшей княжны и этого прыща Ваньки — доподлинная правда, ежели грех их — истина еси, то будет тебе от князя — награда великая. Это — из служб редкостных! На хорошее, важное место поставит. А то… и вовсе шапку пожалует! Верные да толковые да глазастые — завсегда нужны.

Добробуд прежде видел этого мальчишку, знал, что тот — из людей оружничего.

— А малой-то, слышь-ка, аж дрожит весь от гордости и отвечает так: Спаси тя бог, господин главный княжий стольник! Тока я не за-ради наград да милостей, а за-ради чести князя нашего светлого! Дабы государю нашему никакого ущерба не было. Ибо в славе государевой — радость всех людей его!

Добробуд с выражением продекламировал пафосный монолог юного хромого патриота княжеского двора и ревнителя придворных ценностей.

Всё закономерно: я переспал с «самой великой княжной всея Руси». То есть, по мнению туземцев, причинил ущерб чести и достоинству Великого князя Ростислава и сына его Романа. Который здесь, на Княжьем Городище — главный, и за всё — в ответе. Мальчишка, «хромой гонец» — из «янычар», князь для него — кумир и светоч. Мои «постельные игры» — кощунство, святотатство, бесчестие и гос. измена.

Вот он, от глубины своего юношеского чистого сердца, исходя из благороднейших побуждений, понуждаемый лучшими чувствами… побежал с доносом. Вполне возможно, что ему, и вправду, не так довлеет ожидание княжеской награды, как чувство долга, восторг восстановления справедливости, радость сопричастности и полезности…

Что ему нормальные человеческие отношения, установившиеся за те несколько дней, которые мы бок о бок провели в оружейке? Я для него — чужак, боярич, земский. А вот князь…!

Добробуда тоже распирает от узнанной тайны. Но он сам из «прыщей». Я для него — свой. Сотоварищ по отбыванию. Да ещё и от истопника спас! Хотя, похоже, он просто глуповат и не понимает очевидных последствий. Зато пылает любознательностью:

— Слышь, Иване, а это… ну… правда? Ну, что ты её, что вы с ней… типа… и как она? ну… в смысле…

Вот из-за этого он ко мне и пришёл. Из-за острого любопытства, из желания получить подтверждение такой «горячей новости». Подробностей! Деталей! Из «первых рук», от непосредственного участника!

— Сними-ка, Добробуд, кафтан да сапоги.

— Эта… с чего это?! Ты… ты чего?!!!

— Быстро!

Когда человеку к горлу приставляют острозаточенный «огрызок» — он раздевается… не столько быстро, сколько беспорядочно. Потом… теми же ремнями, которыми я недавно и саму княжну…

— Иване… я ж к тебе как к другу… а ты меня… Ты чего задумал?!

— Успокойся. Заботу твою, дружбу — я ценю чрезвычайно. Поэтому тебя и связал. Сейчас ты вот это выпьешь… Оно жгучее, но не смертельное. Потом узвару дам запить. Ещё — дам по морде и разобью нос в кровь.

— За что?!!! Ты чего?! Я ж к тебе по-доброму…!!!

— И я к тебе — так же. Теперь слушай. Ты у стольника ничего не слыхал. Привёл гонца и сразу ушёл. Шёл мимо оружейки, увидел огонёк, зашёл. Я тебя напоил… зельем своим. Мы повздорили, подрались. По вопросу… какая служба круче — вестовая или оружейная? Потом ты не помнишь. Потому что иначе — ты соучастник. Понял?

Он смотрел на меня совершенно испугано с полуоткрытым ртом. Куда я и влил содержимое полупустой корчажки со спиртом. Пока он пытался отдышаться — долил во входное отверстие узвару и уточнил:

— Тайное слово на сегодня какое?

— В-владимир.

— А отзыв?

— К-киев. А я с этого… не помру? А?

— Нет. Сам пил не раз — не помер. Утром голова будет болеть. Кони-то вестовые осёдланные в ближней от ворот конюшне?

— А? Ну. Да. Ой! Тфу! А бить-то зачем?

— Извини. Спасибо тебе, Добробуд Доброжаевич, спас ты меня нынче. А ударил я тебя не злобе, а для правдоподобия, чтобы у спрашивателей и сомнений не возникло. Ну, бывай. Может, и свидимся.

Веки его уже закрывались, он пару раз всхлипнул разбитым носом с кровяным подтёком и завалился на спину. Пришлось переворачивать на бочок — не дай бог захлебнётся спьяну собственной рвотой. Свои вещички в торбочку, казённые вестовые шапку, кафтан и сапоги — надеть. И…

Пулемёта, жаль, нету.

Пяток вестовых жеребчиков стояли осёдланными, форменный кафтан и тайное слово успокоили и без того сонных и пьяных от святок конюхов. Воротники, впервые на мой памяти, отворили ворота резво, едва подъехал — «Гоньба княжеска. Все сплошь бешеные. Им слово поперёк скажи — потом столько дерьма с самого верху повалится…».

Конь принял по дороге вправо. Как недавно на ленивой кобыле за щитами княжескими ездил. Десять минут галопа, и я перед городскими воротами. Запертыми. И куда теперь? Крыльев-то нет. Конёк — не горбунёк, крепостные стены не перепрыгнет.

И не надо. Я же говорю: наследил я здесь везде, натоптал. Наплёл… «паутинок мира».

Перед воротам — ров, через ров — мост. На мосту горят факела, и я между ними на коне кручусь. Вдруг сверху:

— О! С Городища…ло…ло, и мурло приехавши! Ага, усе разом, утрёх. Эй, паря, опять щиты золотые воровать собравши? Га-га-га!

— Мужики! Я по делу спешному! Мне в город надо!

— А ты скажи ещё какой стишок — мы и пустим.

Тю! Слава богу, мой склероз — моего маразма ещё не победил. Я ещё много чего вспомнить могу. Из «великого и могучего».

Стражники открыли ворота, заставили повторить стишок. Два раза — для лучшего запоминания, и отпустили с миром.

В усадьбе сразу началась кутерьма. Сборы по тревоге — дело моим людям знакомое. Но уж очень много непоняток.

— Ваня! Ты чего опять натворил?

— Не скажу. Не потому, что тебе, Аким Яныч не верю, а потому, что тебе про то знать опасно. А чего не знаешь — за то и не отвечаешь. Ну, вроде.

— Ты… ты чего… ты князя зарезал?!!!

— Да не кричи ты так шепотом! Ничего я твоему Благочестнику не сделал. Он, вообще, нынче в пригородной.

— Да? А жаль… Так. И куда ты нынче?

— Аким! Тебе это знать — смерти подобно! Ведь будут пытать пока не скажешь. А не знаешь — не соврёшь.

— Так-то оно… Сердце-то… ну… тревожится… Лады. Весточку-то хоть пришлёшь?

— Само собой. Как устроюсь, да дела эти… устаканятся. С собой — Сухана. Без меня с ним никто не справится.

— И — меня.

— Ивашка, дело тут такое… без головы — на раз. Ты ж уже не молодец безбородый, чтобы зимой по буреломам прятаться да таиться. Тебе бы к теплу, к дому…

— Да разъедрить тебя ратовищем! Ты мне чего говорил-клялся?! Когда мы со Сновянки уходили?! Забыл?! Что ты меня от себя прогонять не будешь!

— Да я ж не про то. Опасно очень, тяжко будет…

— Нахрен и похрен! Говорил?! Исполняй!

Мда… «Мужик сказал — мужик сделал».

Непонятно — чего с собой брать, непонятно — куда бежать, непонятно — чем дело кончится. Николай кошель с серебром притащил. В ответ получил от меня кучу «указивок» — как торг вести, как с усадьбой этой… продавать? Ещё кучу всяких слов Акиму насчёт вотчины наговорил…

А по сути: ничего не менять, ничего сильно не предпринимать. Жить как жили. Постепенно сворачивая дела в княжестве, но используя на полную катушку наработанное имеющееся. Что я им умного могу сказать, когда сам — свой завтрашний день не понимаю?!

Я уже говорил: Смоленск в эту эпоху очень своеобразно построен. Здесь ров, вал и стена на нём — в верхней, «польной» части. Фактически — между началами оврагов. Построена Ростиком в 1138 году, когда Изя Блескучий с Юрием Долгоруким сцепились. По бокам — крутые склоны глубоких оврагов, спускающихся к Днепру. Снизу, от Днепра — тоже не очень-то влезешь. На более-менее удобных направлениях — каменные монастыри или большие церкви. Ну, а Подол, предместья… посады защищать…

Важно: сплошной огороды нет, три мужика с заплечными торбами и оружием в руках могут по натоптанной тропиночке спустить вниз. Прямо в знакомый мне домик на приднепровской улице Великой, где живут-поживают знакомые мне старички — родители убитого, почти у меня на глазах, возчика. Когда-то они меня в приёмыши звали. Как давно это было…

Я им помогал, то деньжат, то чего съестного подкидывал. А ныне у них во дворе стоят две резвых тройки — Аким уже слугу сгонял, старички по соседям прошлись.

Со стороны знаю — им завидуют. Богатенький «буратина» в друзьях-покровителях. Желающих присоседиться к боярской милости — много. Тем более — мы платим хорошо и без заморочек. Но нынче — возчиков не возьму. Это — подводить их под топор. Объяснять… лишнее. Кучка серебра — лучшая объяснительная.

Ивашко — на один облучок, я — на другой. Вожжи разобрали, тряхнули, ну — не поминайте лихом, поклонились в воротах, потихоньку улицей, выкатились на лёд, свистнули-гикнули…

Пошли троечки, пошли-побежали, подымая ветер, взмётывая снег, расплескав гривы свои…

Ходу милые, ходу родимые! Выносите головушку плешивую да из-под топора княжьего!

К утру схлынул адреналин — пришло время отката. С самоедством типа: «а нафига оно было надо?». С обширным цитированием монолога Будды: «Ты себе всяких-таких-разэтаких с десяток найдёшь! Ведь всё ж одинаково! И получше немало есть!». Я всё это уже слышал, понял, ничего новенького нет. Тогда — решил вот так. Перерешивать — не буду.

Да, можно регулярно повторять себе:

— Ляфамы доведут до цугундера.

И это — правда.

Но, как сказано классиками: «Без женщин жить? — Нельзя!». На Свете, на Маше… и далее по святцам.

Да и вообще: беда не в ляльке. И не в головке. Беда — в голове. В моей, бедовой, бестолковой…

Можно грызть себя по теме: вот, люди твои. Они тебе доверились, они за тобой идут, а ты их… Чтобы они шли за мной — нужно идти самому. Иначе — обман. Они поверили, что я куда-то веду. А если я на месте топчусь…

Как гусеницы, которые ползут друг за другом, уцепившись за волосики переднего. Если самую первую повернуть и зацепить за шерсть последней — так и будут ползать по кругу. Пока от голода не завалятся.

Я не о том, что куча народа всегда готова, как та, самая первая гусеница, сменить «жёлтую майку лидера» на «место в основной группе». Я такую «майку» не отдам. Но чтобы быть лидером — им надо быть. Надо видеть дорогу вперёд. А я — не вижу. Какие-то отнорки, какие-то тупики… Тут поиграться, там пошалить… Магистрали — нет. Ключевой точки — нет. «Асфальт над темечком» — понятен и ощутим. Так жить нельзя. И я так жить — не буду.

Короче: лидер из меня покуда не получился. Мозгов не хватило. Тупой я.

Такой… диванный Стенька Разин — «Прости народ русский! Не за то, что поднял, а за то что подумал, что смогу поднять. И вот — уже надорвался».

Не могу вспомнить ни одного попадуна, который бы строил-строил… и построил. Ж…опу. Полную. Себе. Своему прогрессизму.

Не из-за злыдней-ворогов, а потому… Потому что: «не мы таки — жизнь така». «Всяк сверчок — знай свой шесток», «выше головы не прыгнешь», «с сильным не дерись, с богатым не судись»…

Русская народная мудрость! Как же ты меня заколебала! Буду! Драться, судиться, прыгать, не знать… Я — ДД! Даже ДДДД — долбодятель длительного действия. Я же не могу свернуть! Я же упёртый зануда без тормозов!

Тогда чего я истерю? «Немного терпения, и их теозавр — будет наш». «Когда бог закрывает одну дверь — он открывает другую». Расслабляйся, Ванюша, жди с какой стороны… сквознячком потянет.

Забавно, но приключившаяся, прямо скажем — катастрофа, превращение меня в государственного изменника, в беглеца — вызвала у меня не тоску и страх, а азарт и радость. Глупость, конечно — чему радоваться? Плахе с топорами? Веселье висельника… Но я — ощущал восторг! Очевидная опасность, понятная цель, ясные способы её достижения… Экстремалов понимаете? Moto X Super X — представляете? Вот и у меня — гонки по бездорожью на скорость с препятствиями и трамплинами.

Конечно, ощущать себя дураком… а уж гиперактивным кретином… — И что? Это новость? — Так фигли дёргаться? Наслаждайся. Наслаждайся полётом троек по речному льду, мягким падающим пушистым снегом, слабеньким морозцем, пощипывающим щёки, тихим сопением Сухана в санях. «Зомби», что возьмёшь — спокойно сопит при любых условиях окружающей среды.

На смену переживаниям пришли размышления.

А вдруг это была «ложная тревога»? — Возможно… Есть надежда на то, что Добробуд что-то не понял… Хотя — вряд ли. Или его специально подослали… Хотя… снова.

Что стольник послал сперва гонца к князю, а не стражу за мной — понятно. Дело впрямую касается члена великокняжеской семьи. Без прямого и однозначного приказа… чересчур самостоятельные в придворных не держатся.

Жалко, не сумел с Еленой Ростиславовной попрощаться. Нехорошо. Ну, извини.

Княжну… наезд на неё будет. Но на дыбу… или голодовку в порубе… нет. А так… она девчонка крепкая — пока её расколют… Да и вообще — не факт.

Акима будут трясти. Но… кравчий помнит о «сундучках с грамотками». А, поскольку я улизнул, то могу «вскрыться» и от вестей про Акима. Или просто начать трепать «про услады с самой великой княжной всея Руси».

Клинч. Я молчу и они… осторожничают. Они в силу ударят, и я два раза громко и аргументировано докажу: «Ромик — дурак».

Игры будут. Но — тихие и не мгновенно.

С моими сделают всё. Но — потом. После моей смерти и зачистки гипотетической системы «публикаций».

Именно в моих руках — ключи к двум смертельным оскорблениям, двум бесчестиям Смоленского князя Романа. Поэтому, прежде всего — будут искать моей тихой, тайной смерти.

Х-ха! Так это ж совсем другое дело! Это ж просто камень с души! Первый раз, что ли?! Подпрыгивать, убегать и уворачиваться — так знакомо, так привычно! Да я, собственно, только этим на «Святой Руси» всю дорогу и занимаюсь! А Ванечка-то у нас того — авантюрун! Или правильнее — приключенщик? Аферюга? Прохиндей?

Э-эй, залётные! Уноси с ветерочечком!

Каждый из участников этой истории получил своё.

Добробуд — многочасовой допрос в застенке. К счастью, его бесхитростность и разбитый нос были столь очевидны, что обошлось без дыбы и нанесения тяжких телесных. Его просто выгнали. С пожизненным вердиктом: «В бояре — не годен». Парень вернулся в Пропойск, где всё семейство принялось дружно его грызть. По счастью, старший из Колупаев сообразил, что лучше, пока у начальства новых мыслей не появилось, «убрать дурня с глаз долой». Не оправдавшего высокого доверия отрока засунули в «за печку» — в глухую лесную деревеньку. Где Добробуд занялся своим любимым делом — ловлей карасиков на удочку.

Мончука уволили со службы. Без скандала, вотчины и шапки. Просто дали пинка по-тихому. Он удачно прикупил землицы недалеко от города, и, повздыхав о случившейся неприятности, начал разводить гусей. Его неуёмная энергия нашла в этом бизнесе удачное применение. Через несколько лет мончуковские гуси, а особенно, их пух — стали очень популярны на Смоленском рынке.

Будда ничего не скрывал. Поскольку, по моему совету — ничего не видал, не слыхал и не нюхал. Его тоже шуганули. Но — с вотчиной. Вотчину он себе выпросил под Гомием (Гомелем). Крестьянствовать не захотел — поставил управителя, перебрался в Гомель, осел около тамошних оружейных мастерских, консультировал мастеров и клиентов. Почти все доходы с вотчины тратил на редкие железяки оружейного направления. Очень неплохая коллекция собралась — ему вдогонку ещё кучу разного барахла из княжеских хранилищ всунули. Чуть ли не с доплатой.

«Хромой гонец» той же ночью оказался в порубе. Сначала: «Исключительно чтобы с тобой чего, не дай бог…». А как приехал князь — и на дыбе. «Доносчику — первый кнут» — русская народная мудрость.

В очередь с мальчишкой на дыбу подвешивали и «Васисуалия»: а не видал ли чего? А не помогал ли кто в сём богопротивном занятии? После нескольких дней расспросов обоих моих бывших коллег — похоронили.

Кравчий Демьян, как я слышал, ближе к лету… опочил. Говорили, подавился рыбной костью. Не умеют у нас правильный фиш делать. То-то у покойника всё лицо было синее — есть не хотел. От него Благочестник узнал о поддельной «частице Креста Животворящего».

Благочестник деревяшку выбросил. Да и вообще — обе «шантажные паутинки» уже через несколько месяцев были оборваны.

У меня есть основания предполагать, что преждевременная смерть Демьяна-кравчего — одно из сильнейших моих воздействий на судьбу Святой Руси.

Говорил я уже, что князь Ростислав Смоленский создал, по удачно сошедшимся в его земле и в его времени обстоятельствам, весьма могучую службу для особо деликатных государевых поручений.

При переходе Ростика в Киев, немалая часть сего сообщества осталась в Смоленске, исполняя служение своё уже Роману Ростиславовичу. Прямо скажу: были они в делах своих весьма сведущи, умениями обладали редкими. Притом к Долгорукому и сыновьям его — весьма враждебны. Ибо и выросли они на той войне, что шла долгое время между Долгоруким с сыновьями и Изей Блескучим с братом его Ростиком Смоленским.

В следующем десятилетии реальной истории сиё сообщество провело ряд блестящих операций, отмечаемых и летописцами. Есть среди сих тайных ковов и вовсе уникальные. Такое, чего прежде на «Святой Руси» отродясь не бывало.

Трое из четверых Юрьевичей были уничтожены, а самый младший спасся лишь по недоразумению. И отнюдь не вина сих «витязей плаща и кинжала», что Смоленским Ростиславичам не удалось удержать за собой Киев и Новгород, расширить владения свои до Мономаховых, вновь собрать всю «Святую Русь» под одну шапку.

В моей же истории смерть Демьяна-кравчего, произошедшие от сего — замещения, переводы в другие города и службы, увольнение в отставку, хоть бы и с почётом — сильно раздёргали сию «тайную паутину власти», проредили славную когорту «княжьих потьмушников».

Исключение из службы одного-двух мастеров мало бы что изменило, но пришлось уж больно удачно по месту-времени: Благочестник относился к «потьмушникам» как к ловчим кречетам — «не надоть, греховно сиё». Новых людей не искали, не учили, не растили. А прежние уходили. По случаям разным да по возрасту. Как пришло время решать — кто кому хрип перервёт в княжьих святорусских игрищах, у Благочестника людей надобных и не сыскалось.

Сохранить «историю о страсти греховной промеж самой великой княжной и Ванькой-прыщом» в тайне от Ростика не удалось — Благочестнику попало не по-детски. Что ещё более усилило тягу Ромика к церковникам. Которые отнюдь не пеняли ему за упущение, но объясняли произошедшее происками «врага рода человеческого», исконной греховностью малых мира сего, а баб — особенно. И требовали не суеты да забот повседневных для укрепления дисциплины, надзора и системы безопасности, а чинного вознесения молитв и соблюдения постов. Общение с богом Ромику нравилось больше, ибо просветляло и умиляло. Что и сподвигло его на строительство надворной церкви Иоанна Богослова, да каменной Михаила Архангела взамен прежней деревянной.

«Самую великую княжну Всея Руси» Елену Ростиславовну выдали замуж. Ростик действовал в обычном своём стиле: без суеты и задержек приняв решение — немедленно его исполнил.

Старшая дочь Великого Князя могла претендовать на мужа из числа императоров, из могущественнейших королей христианского мира. Но ситуация стала «горячей», и Ростик выдал дочку за Казимижа — самого младшего сына покойного польского короля Болеслава Третьего Кривоустого.

Явный мезальянс: Казимиж в то время не имел никакого удела. Он был четвёртым из принцев, жил под опекой своего старшего брата, губатенького, кудрявенького и жадненького Болеслава Четвёртого Кудрявого. Старший — не только не отдал младшенькому земли их матушки Саломеи фон Берг-Шельклиген вокруг Лечицы, как должно было по её завещанию, но и, в обход папашкиного закона, пустил в Силезское княжество племянников, а самого Казимежа загнал в заложники к Барбароссе. «На два года, чтоб не гавкал под руку».

Казимиру было в это время 25 лет, он был хорош собой. Особенно — небольшой кудрявой тёмно-русой бородой и весёлым взглядом карих глаз. Вся Великая и Малая Польши были влюблены в него. Он тоже отвечал… любвеобильно.

Хороший парень. Но в государственных делах ценятся другие качества.

Свадьба была сыграна в самом конце февраля с такой поспешностью, что вызвала немалые шепотки и сплетни при многих европейских дворах. Однако Елена, во вполне положенный срок родила, как я и предсказал, девочку. Сплетники несколько приумолкли, но не надолго. «Хороший парень» не устраивал публичных скандалов с оскорблениями и унижениями своей жены, как через поколение будет поступать первый французский (именно французов, но не франков) король Филипп Второй Август Кривой в отношении отвергнутой им, после первой же брачной ночи, своей второй жены Ингеборге Датской, дочери датского короля Вальдемара Первого Великого, и от исполнения супружеских обязанностей отнюдь не отказался — Елена в реальной истории родила семерых детей, из которых трое умерли в детстве. Но любвеобильность свою Казимеж после свадьбы отнюдь не ограничил. Что и послужило, в конце концов, причиной его смерти в реальной истории — муж любовницы зарезал своего, уже несколько престарелого, но пыла не потерявшего, короля, поймав «на горячем». Впрочем, прозвище «Справедливый» — Казимир Второй получил справедливо.

Я не знаю, что именно послужило причиной для этого мезальянса в реальной истории — меня там не было. А вот в своей истории… «Девица Всея Руси», даже и став польской принцессой, продолжала являться временами мне в сновидениях. Забыть такую женщину… Но о том — позже.

Раз «всё как всегда», то можно спокойно переходить к анализу и планированию. Анализу — неприятностей, планированию — уворачиваний.

Коренной вопрос текущего момента — «куды бечь?».

В Рябиновку мне нельзя — там будут искать в первую очередь.

Где-то «лечь на дно»?

Да я и на Аргентину согласный! «Всё познаётся в сравнении» — повсеместная мудрость мудрых: коров доить, по сравнению со «святорусским» застенком — райские кущи!

Но я уже имею представление — как работает система княжеского сыска в этом княжестве в эту эпоху. Не надо иллюзий — надо тупо бечь из-под их юрисдикции.

На юг, через Елно… Наверняка, погонят гонца к тамошнему посаднику. Он, конечно, наш деловой партнёр, но своей головой рисковать…

Даже если я Елно проскочу — пойдут следом. А там дальше — Вщиж. Где смоленских не любят. От слова «вообще». И Новгород-Северский, князя которого, Гамзилу, я помню. И под его власть — не хочу. Дальше — Киев. Там — Ростик. И прочие… вредные для моего здоровья персонажи.

На западе — Полоцкое княжество. Туда я дорог не знаю. И ещё там идёт такая свара между князьями…! Могут просто прирезать как обычного прохожего, могут — как соглядатая противной стороны. Одной из… А то — упакуют и отдадут смоленским. «В знак братской любви и взаимного уважения».

На севере — Новгород. Там князем — Ропак. Следующий, после Романа, сын Ростика по имени Святослав. Я его «тайную жену» с таким же сыном на Десне в прорубь спустил. Ну, не я, но я был рядом.

Мда… Многовато я тут уже… Вроде бы, ничего, кроме никому не нужного поташа не делал, с трубными печками малость поигрался… а вот же…

«Феодальная раздробленность», «распад древнерусского государства»… Ага. А как доходит до «конкретно»… «Велика Россия, а убегать некуда».

Остаётся восток. «Русь Залесская». Ростов-Суздаль-Владимир… Владения «бешеного китайца» — Андрея Юрьевича Боголюбского. Этому сделать гадость Ростику и его сыновьям — за радость.

Тоже не всё просто. У Боголюбского две цели в жизни: «торжество православия» и «торжество правосудия». Но смоленским он меня точно не выдаст. Если решит — сам мне голову срубит. Мгновенно. Исходя из своих собственных государственно-религиозных представлений о справедливости. «Я вот так вижу. — А ты, Ваня — уже и не видишь, и не дышишь».

Ещё там есть Муромские и Рязанские князья. Двоюродные братья. Которые только и мечтают глотки друг другу перегрызть. Долгорукий — прежде, а теперь — Боголюбский, их малость придерживает. А то давно бы по всей Оке пустыня выжженная была.

Вот куда-то туда мне надо убраться. Поскольку «девки красные»… они такие, они до добра не доведут. Даже если и «девица всея Руси». Точнее: особенно — если. Но до чего ж… хороша! Прям… хоть возвращайся!

Я предполагал, что у меня есть сутки форы. Гонец от стольника к князю должен доехать до пригородного княжеского поместья. Это недалеко, вёрст с десяток. Будить князя посреди ночи… вряд ли. Утром Благочестник помолится, узнает, обдумает, пошлёт стольнику приказ: «имать!» — тот пришлёт стражу за мной в оружейку. А меня там нет!

Стольник погонит снова гонца. Получит ответ. Типа: «сыскать и имать везде». Пошлёт ярыжек к Акиму — тащить на Княжий двор. Тот малость мозги покомпостирует, повыёживается, гонором своим побалуется… И расскажет. Потом будут выяснять подробности: как уехал, куда уехал, ловчую команду пока соберут… А там уже темно — зимний день короток. На мой след станут только утром. Даже, пожалуй, часов 30 форы.

Увы, разворотливости у княжеского стольника оказалось много больше предполагаемой. Не знаю, какой он стольник — есть ли у него пятнышки на скатертях, но навык «ловить и хватать» — у него развит.

Подобно французским сенешалям, русские стольники занимаются не только сервировкой государева стола, но и «суд правят». А это воспитывает умения… специфические. Цепочку — подозреваемый-разыскиваемый-задержанный-подсудимый-осужденный — надо обеспечивать с самого начала. Я как-то об этом… в 21 веке прокурор-ресторатор… не подумал.

Едва рассвело, как уже готовая «тревожная группа» пошла по моему следу. Уже после этого приехавший в Городище Благочестник рискнул допросить сестру Елену. По воспоминаниям очевидцев, было много криков и звуков пощёчин. Обоюдных. Во всяком случае, отпечаток пятерни на левой щеке Благочестника алел до обеда. Так это ещё она мне прежде ножики вернула!

К концу третьих сутки мы вышли к постоялому двору в предместье Дорогобужа. Место знакомое, отсюда мы всегда поворачивали на юг, к Елно.

Дали лошадям нормально отдохнуть, сами отогрелись. Нехорошо — не свои кони. У меня коренник староват — выдохся, у Ивашки левая пристяжная… нет показалось. Но левую переднюю она как-то неправильно ставит, бережёт. Ладно, дальше пойдём чуть полегче аллюром.

Кони притомились нешуточно, на глаз видно, как они в теле потеряли. Досталось и нам. Мне-то… «мышь белая, генномодифицированная». А вот Ивашке такая скачка тяжела. На облучке засыпает, вожжи из рук валятся. Я бы Сухана посадил, но его лошади… не любят.

Надо решать — как идти дальше. Хотя чего выдумывать? — Как давно уже сказал шакал Табаки: путь один — на север. «А мы уйдём на север! А мы уйдём на север!»… Мда… «И даже косточек его…». Чьих-то…

Среди ночи, в полупустом и ещё спящем постоялом дворе я поднял своих. Запрягали лошадей, распихивали по саням кладь, как вдруг влетел во двор верховой. Загнанный, хрипящий конь упал вместе со всадником. При свете факела увидел я отрока, который, превозмогая слёзы и боль в попорченной ноге, пересказал порученное:

— Нематова хозяйка велела… К нам в усадьбу княжьи гридни пришли. За тобой идут.

Мне потребовалось время, чтобы вспомнить. Про боярина Немата, про его беременную холопку-хозяйку, его злобную сестру, монастырскую послушницу Варвару. Про «стаю воронья» — трёх монахинь в чёрном, в его дому, выбивающих из владельца разорённой, заложенной-перезаложенной вотчины — «сестрину долю». Про полный безысходной тоски вопрос этого Немата, прозвучавший в жару и тумане усадебной бани:

— Где денег взять?

И мой энтузистический ответ:

— Денег не надо — взять. Денег надо — не дать.

Вот так и пригодилась та девчушка беременная. И Варвара-мученица пригодилась. Господи, успокой душу её. Успокой и награди. Она за меня смерть приняла. Смерть злую, лютую. Как вспомню, как те псы злобные голову ей раскусывают, да мозг вылакивают… Прости ей, господи, все вины. И вольные, и невольные.

И этой, «хозяйке Нематовой» — дай ей боже, чего она просит. Вот, ссоры промеж ними злые были, даже и дрались они. А обе — жизнь мне спасли.

«Если не использовать наилучшим образом имеющееся сейчас, то и в будущем…». От дел моих явились люди, чьими заботами я жив есть. Не приказами да погоняниями, но их собственной волей, от сокровенного в душах их — деяниями. Есть ли иной, более «наилучший образ»?

Парнишка сильно попортил ногу. Но сразу перестал стонать, когда, затащенный в угол конюшни, услышал мою команду:

— Раздевайся.

Уж не знаю — что он слышал обо мне. Но прозвище «Зверь Лютый» — ему известно. Что подтверждается выставленным в мою сторону ножом и судорожным стремлением забиться в стену.

— Давай-давай, скидавай. Подштанники твои не нужны. Меняемся верхней одеждой. Поедешь дальше бояричем. Ивашко отвезёт к нам в Рябиновку, у меня там знахарка — из самых на всю Русь лучших. И ногу подправит, и награду там получишь. Ивашко, давай-ка тройками поменяемся — у меня коренник выдохся совсем, а вот пристяжную — из моей тройки поставим.

— Чего это? Не…

— Смирно! Я те тебе дам «не»! У самого вон, глаза в мозги провалились! Кнутовища в руках удержать не можешь! Повезёшь мальчонку в Рябиновку. На ослабших конях. Не торопясь, но и не мешкая. Через полчаса здесь княжие будут. Они пойдут за твоей тройкой. Понял?

— А… Эта… А ты?

— А я — в другую сторону. Куда — не скажу. Чтобы у тебя и спрашивать нечего было. Ловцы за тобой погонятся. Пока поймают, пока вернуться… Давай миленький, давай дорогой. Иначе — из нас никому более не жить.

Переоделись, собрались, выкатились со двора.

Местные видели, как две тройки выскочили на лёд реки. В передней — отрок в богатой одежде, на второй… посыл прискакавший. Боярич, как и положено — в санях, на сиденьеце сидит — головой в бобровой шапке крутит. Гридень бородатый — у него в возчиках. А второй гридень в другие сани завалился, дрын какой-то себе под руку положил, мальчишку-оборвыша на облучок выпихнул. Видать, обломает-то дубинку об сопляка нерадивого.

Отъехав с полверсты тройки разделились — первая пошла к югу, на основной тракт, вторая понеслась дальше по Днепру, к востоку. О чём и было доложено через полчаса десятнику «сыскарей», ворвавшихся галопом на опустевший двор.

Погрустив, попинав местных и обругав… всех и вся, «и всю систему в целом», десятник почесал, по русской народной привычке, затылок. Верховая зимняя скачка в четыреста вёрст… Двоих больных он оставил недавно в приречной боярской усадьбе. Но ладно люди — что с конями делать? Хороший скок ныне потянут только четыре коня. Остальные… либо падут загнанными, вот как эта деревенская скотинка, которую хозяин двора уже подвесил и свежевать начал, либо шагом плестись будут.

— Значится так, я с тремя, на резвых конях — пойду на тракт. Злодей к дому своему тянет. Я его и догоню. А остальные… как кони отдохнут — погоните за второй тройкой. Ездоков вязать и везть в Княжье Городище. Ясно? Ну, с богом.

Был момент… когда я начал подумывать, что уйти от погони не удастся. Пришлось напрячься: коренник возмущался заменённой пристяжной, пытался её укусить, потом вздумал сомневаться в моих способностях управлять тройкой. Досталось всем. Но я его убедил.

Тройка «сыгралась» и пошла в силу. Только путь-дорогу выбирай.

Путей в Залесье несколько: юго-восточный, по Угре-Оке. Мне закрыт — меня там точно ловить будут. Северо-восточный — вверх по Днепру до упора. Выкатиться через замёрзшие болота и занесённые снегом буреломы в самую Верхнюю Волгу. Это земли Смоленского княжества, а мне надо из-под их власти… Як кажут у Британщине — ASAP.

Остаётся средний. В трёх вариантах: сразу свернуть с Днепра на Осьму — она течёт примерно с северо-востока. Или подняться чуть по Днепру и свернуть по Вязьме. И по ней — вверх. Она течёт с юго-востока. В своих верховьях они почти сходятся. Или ещё выше по Днепру. Со всех трёх путей есть волоки — перетащиться в Вазузу. Но верхний Днепровский волок, как говорят, крайне сложен — проходит через крутой и высокий водораздел. Однако, я же не лодку с товаром тащу — мне бы конями пробежаться…

Всё решилось просто: по утру, в морозном тумане догнали сходную тройку с лёгкими санями. Она пошла по Днепру вверх, а я — сперва следом, а после — в другую сторону, в устье Вязьмы. Следопытов здесь — через одного. Вот пусть и морочат себе головы — какая тройка куда пошла.

Дорога — узкая. Снегу намело уже немало. На больших реках ветер сдувает снег в сугробы под береговые обрывы, а на малых… только сугробы и есть. Местами — будто по глубокому рву, набитому снегом. Но здесь таких мест немного. И сама эта река не так уж узка и, главное — роскошные заливные луга. В смысле: нет высоких обрывистых берегов. Ветру есть где разгуляться.

Народу пока на реке немного — люди святки доигрывают. Такого… «старт-стопного режима» с матюками и мордобитием, как на Десне во время похода к Чернигову видел — здесь нет. Хотя, конечно, и в хвосте обозов плестись пришлось, и от встречных в снег сворачивать. А что поделаешь? Вопить на всю округу:

— Геть с дороги сиволапые! Ванька Рябина от князя Романа спешно прячется!

Не, я — резво, но — тихо. Хотя, конечно… Оборзели, возьи морды! Встали поперёк и ни — тпру, ни — ну! Слов человеческих не понимают! Только мявкают матерно. Пришлось Сухана поднимать.

Сухан вылез из саней. Со своей рогатиной. Он меня очень хорошо слышит, даже когда я шёпотом говорю. Огрел одного дурня ратовищем по кумполу. Второй сунулся — получил комлём в хайло. Остальные посмотрели на развёрнутый им навстречу наконечник, покуда ещё не использованный, и… убрали возы с дороги. «От греха подальше».

Страже мы так и не попались. Я уже говорил: мытари стоят в городах, на дороге стража — только если на окольничего наскочишь. Я уж лучше в курной избе с тараканами переночую, чем в городе, но со стражами.

На шестой день выскочили на Волгу.

И не увидишь. Поскольку я вовсе не «донской казак», а просто «от светлого князя — беглый вор».

Говоря о Волге надо постоянно помнить, что картинки этой реки в 21 века отражают совершенно другую гидрографическую ситуацию: полное зарегулирование стока. Волжский каскад свёл колебания уровня воды в реке к полуметру-метру. Но пока здесь нормально — как и на почти всех других реках этой местности: 6-12 метров от меженя до половодья. Точнее: годовые колебания уровня Волги до регулирования достигали у Твери 11 м, ниже Камского устья — 15–17 м, в дельте — 3 м.

Летописи отмечают, что у Ярославля напротив устья Коростели «курица вброд реку переходила». В 19 веке низовой хлеб шёл барками только до Рыбинска — дальше его приходилось перегружать на плоскодонки. Вдоль всей Верхней Волги лежат пока обширные пляжи. По которым топчутся бурлаки и разные другие копытные, а позднее жители будут успешно выращивать капусту — наносной ил и оставшаяся в почве влага очень этому способствуют.

На Волге выше устья Вазузы стоит Ржев. Первый, самый верхний, город на Волге. Там власть смоленских князей. И ещё долго будет — Ржев станет владением Мстислава Удатного, сына самого младшего из сыновей Ростика — Мстислава Храброго.

В самом устье Вазузы города Зубцова ещё нет — не построили. Но, конечно, селение имеется. По названию холмика, на котором поставлено — Зубец. В этом месте Волга делает сложный поворот, разворачиваясь больше чем на прямой угол. В вершину угла впадает Вазуза. Очертания «стрелки» — места слияния — похоже на острый зубец. А несколькими сотнями шагов выше в Вазузу впадает Шешма.

Есть старинная сказка о споре двух сестёр-рек — Волги и Вазузы. О том, как младшая Вазуза решила перехитрить старшую, встать пораньше и первой добежать до синего тёплого моря. А потом проснулась Волга:

Стихи — Маршака, а сказка куда как давнее: просто по природе этого места. Вазуза течёт с юга, весной вскрывается раньше. А Волга — с севера, позднее. Люди это давно заметили. Да и трудно не заметить два подряд половодья в широкой, низкой, заливаемой долине. Дальше Волга отклоняется к северу, ледяные заторы возникают здесь каждую весну, вода в несколько часов поднимается катастрофически, заливая всю долину от борта до борта. И первое наводнение — от «проснувшейся» уже Вазузы, запертой льдом спящей «старшей сестры».

А люди живут здесь очень давно: сюда, к Ржеву выводит один из древнейших вариантов «Серигерского пути», сюда вышли кривичи и словены от Ильменя и пошли по Волге вниз. У Ржева находили монеты времён императора Иоанна Цимисхия, противника Святослава-Барса, и Оттона Третьего — современника Владимира Крестителя.

Эти места нынче — граница. Ниже по реке — земли Суздальского князя. В полутора сотне верст — Тверь. Там уже нормальный город. Довольно новый — лет тридцать, как поставлен. Хотя люди в тех местах жили задолго до славян. И на правом берегу, в устье речки Тьмаки, и напротив — в устье Тиверцы.

Сейчас по Тиверце постоянно купцы новгородские лазают — начало ещё одного варианта «Серигерского пути». По Тьмаке — бродят бешеные бобры. Там какая-то странная популяция тысячу лет живёт — им глубоко плевать на людей, вылезают в устье речки и строят плотину. И не важно: глухие боры вокруг или асфальтовый центр современного большого города.

Тверь — пограничье между Суздалем и Новгородом. Как война — его жгут и перетаскивают. С одного берега на другой и обратно. Последнее время, года два, сидит в нём князь. Такой… «напущенный». Для повышения обороноспособности крепостицы.

Выбитые из своих земель, безудельные князья-изгои ходят по богатеньким родственникам и просятся:

— Дай городок! Дай городок!

В позапрошлом году в Полоцкой земле тамошние князья-«рогволды» опять сцепились. Эта семейка и всегда-то… А уж после устроенного Мстиславом Великим лет тридцать пять тому — тотального разгрома четырьмя армиями, пленения, «княжьего суда» над ними в Киеве да ссылки в Византии…

Потом возвращение… «по УДО» — тем, кто «представил убедительные основания предполагать, что не совершит новых преступлений и без дальнейшего отбывания наказания, а так же имеет положительное заключение компетентного органа о хорошем поведении осуждённого и способности соблюдать налагаемые в течение испытательного срока ограничения».

Проще: «стучал» Князю Киевскому, и ублажал Патриарха с Императором. В условиях «русского раскола» и прерывистой войны Изи Блескучего и Юрия Долгорукого делать это «правильно» — довольно изощрённое занятие.

Семейка возвращалась частями, в разное время и не все. Трое из шести князей-братьев — сами не дожили, но потомство оставили, Возвратившиеся — притащили не только греческие диковинки, но и воспоминания о накопившихся взаимных обидах. Кому проще понимать по лагерным наколкам — «БАРС»: «бей актив, режь сук». «Ху из ху» и насколько — каждый решал для себя сам. Мнения — разделились.

академически выражаясь — княжеская междоусобица. Войны, крамолы, заговоры…

Единственный серьёзный человек там — Евфросиния Полоцкая. У неё нет глупой вздорности, накопившейся у родственников за время Константинопольской отсидки. Два года назад она ножкой — топнула, придурков из Полоцка — выгнала. Посадила князем Полоцким своего племянника Всеслава Васильковича.

Ну, понятное дело, не она посадила, а люди полоцкие. По своей доброй воле, словом божьим просветлённые, стеная от неурядиц и усобиц, в заботах о животах и семействах своих, челом били… Не все — некоторым наоборот: «били по челу».

Нынешний Всеслав — изначально из Витебских «рогволдов», поэтому со смоленскими… в дружбе. До такой степени, что уже высватал старшую дочку Ромика, а его братца, князя Давида, позвал в Витебск — посмотреть обновку — отдаёт ему свой родной город. «В знак между-княжеской любви и нестерпимого уважения». А то Ростиславовичи просто так заберут.

Папаша у них, конечно, «миролюб» и «законобдень». Но Давиду уже 23, и он ныне — как волк голодный — ищет себе удел на Руси. Из Новгорода его вышибали, из Торжка вышибали… «дайте хоть что-нибудь — а то хуже будет». Прозвище «Попрыгунчик» — не от любовных забав, не за манеру прыгать по чужим постелям, а за скок по княжьим столам. К слову: заскок в Витебск у Давида — отнюдь не последний.

Почему вся эта история с младенцем Судиславом и закрутилась — генетически-политический папаня отъехал по делам на минуточку. Вот кравчий и осмелел. С точки зрения исторической — кравчий прав. Через полтора десятилетия Давид-Попрыгунчик перестанет прыгать по столам и сядет на длительный срок — начнётся его семнадцатилетнее княжение в Смоленске.

Многолетние заигрывания с земством при правлениях братьев вызовут в народе многочисленные надежды на него. Но «претендент» и «правитель» — две большие разницы. Разнообразные несчастия обрушатся на головы местных жителей, неоднократно будут они поднимать восстания против князя Давида. А он будет топить их в крови.

Я почти уверен, что Демьян-кравчий не сам дело начал, «из любви к искусству и к родине», а по команде Благочестника. Вероятнее — с княжеского многозначительного умолчания и о похотливости брата истинно христианского сожаления. Понятно, что Благочестник слов «убить братова ублюдка нахрен во младенчестве!» — никогда не скажет. А вот что-нибудь типа: «сорную траву с поля — вон», «паршивая овца — всё стадо портит», «если смущает тебя член твой…».

Недоказуемо, «не пойман — не вор». Осторожен князь Роман, осторожен и благочестив. Но… неэффективен. В отличие от отца своего Ростика. Который ныне всю «Русь Святую» уговорил, убедил и успокоил. Кроме одного исключения.

Карамзин пишет:

Последняя фраза нуждается в разъяснении: «Литовцы служили…» означает, что наёмники из литваков грабили местное население под Полоцком, Минском, Изяславлем, Городком… не просто так, а — законно. Наёмные литовские отряды из разных племён весьма активно и прибыльно воюют на стороне всех сторон непрерывного конфликта семейства «рогволдов». Летописец, например, специально отмечает, что изгнанный жителями Полоцка князь Рогволд, идя к брату в Минск, по дороге сильно разорил собственные полоцкие земли: это одни литваки выражали местным кривичам глубокое возмущение своим тяжёлым поражением от других литваков.

Некоторым этот бардак надоедал. Володша Василькович, попавший в плен в «нечаянно взятом Изяславле», посидев в темнице не пойми за что, поглядевши на старшего брата Брячислава, которого держали под дождём и снегом на дворе в оковах не снимая, посмотрев, как под Городком дядя Рогволд, «заступник и покровитель» их, проспал ночную вылазку осаждённых и положил столько воинов, что и возвращаться в Полоцк не осмелился, понимая, что удел ему, как младшему брату — по любому не светит, напросился к Андрею Боголюбскому. Тот, помятуя о связях между частью «рогволодов» и Долгорукого со Свояком, стремясь ускорить восстановление Твери после недавнего очередного пожара — «явил милость», отдал Володше город.

Как и всякий русский князь, Володша явился не один, а с дружиной. И тут же стал раздавать своим «сподвижникам» боярство и вотчины — как владетельный князь он имеет право. Для «усиления обороноспособности и укрепления законности». Что и отмечено под 1162 годом в русских летописях упоминанием о «тверской боярыне», которая припала к чудотворной Владимирской иконе Божьей матери, недавно украденной Боголюбским у инокинь монастыря в Вышгороде. Дама успешно от чего-то излечилась. Наверное, как это принято у христиан — от геморроя или от непроходимости. Искренне рад за женщину.

Вот туда мне и надо — оттуда меня точно не выдадут. Я про Тверь.

Дальше… дальше рано загадывать. Можно по Волге вниз до Ярославля, оттуда по Которосле в Неро. Там Ростов. Потом волоком в Ухтому-Нерль-Клязьму. Там Суздаль, Кидекша, Владимир, Боголюбово… И другие интересные места.

А вот где именно мне место… Рано, Ваня, рано. Сперва надо из-под топора выскочить.

Жалко — в Чернигов не попадаю. Там через месяц, в феврале 1164, закончит свой жизненный путь Святослав Ольгович (Свояк), один из самых выдающихся русских князей предыдущих десятилетий, один из «основателей Москвы». Его обеспамятевшая от горя жена будет сидеть у гроба мужа, рядом с которым «стояла крепко» против набегов половцев, прижимая к боку двоих мальчишек-княжичей — будущих героев «Слова о полку Игореве». А епископ черниговский Антоний, обрусевший грек, будет, изменой да обманом, спасать «Святую Русь».

Как же там у Ленина? Что-то насчёт «обрусевших инородцев, которые всегда пересаливают…». Так я и не понял: то ли соли много кладут, то ли — сала. Но смысл ясен: «пере-…».

Когда Русская Православная церковь надумала отделиться от прогнившего, развратного, обнаглевшего до интердикта и впавшего в ересь Константинопольского патриархата — Антоний был из первых. Казалось бы — ему ли, греку, греками же поставленному, беречь древнее русское благочестие? — А вот…

И ныне, обманом и софистикой уйдя от крестной клятвы, требуемой от него черниговскими боярами, Антоний тайно пошлёт гонца к племяннику умершего князя, к Гамзиле. Будет звать того на Черниговский стол, приманивая малочисленностью черниговской дружины, растерянностью вдовы, отсутствием в городе старшего княжича, богатством покойного — «у вдовы имения много»…

Изменнически взывать к жадности — для восстановления законности.

Ибо на Руси — «лествица». Закон. Исконно-посконный. Одна из основ Русского мира. Свояк — последний, самый младший из Ольговичей. После его смерти престол должен перейти к старшему в следующем поколении. А не к старшему среди его сыновей. Как противоестественно требуют закон голомордых раскольников-католиков. «Майорат» — называется.

Обман ради «правды» — удастся. И старший сын Свояка — Олег по грамотке тысяцкого поспеет из Курска позже, чем старший племянник — Гамзила по тайному письму епископа — из Новгород-Северского.

Потом будет много криков и ругательств, черниговское боярство, зная «закадычный» (ухватит за кадык и давит!) характер Гамзилы, будет говорить громкие слова и топать ногами, но Олег свою дружину на стены не погонит. И, ломая Закон Русский, князья договорятся: Олегу сидеть в Новгород-Северском. Поэтому князь Игорь со своим «Словом…» — Новгород-Северский князь. По брату, а не по отцу — Черниговский.

Князья, бояре, «вятшие» — создатели, носители, ревнители закона, норм, правил — сами их постоянно нарушают. Потребовалось вмешательство пастыря-клятвопреступника, иноземца-мошенника, чтобы хоть как-то соблюсти закон. «Хоть как-то» — потому что права младшего брата Гамзилы — Ярослава, следующему по старшинству, кому и должно быть князем в Новгород-Северском — просто игнорируются. Порядок престолонаследования определяется не законом, но количеством гридней и резвостью их скакунов, позицией и изворотливостью «тайных агентов». «Балансом силы», а не «правдой».

«Сами по себе правила не вызывают нервных расстройств. Расстройства начинаются лишь с возникновением исключений».

Как известно: «нет абсолютно здоровых людей, есть не до конца обследованные».

Профессионалов-психиатров здесь нет — обследовать некому. Но о «здоровье» говорить не приходиться: уже и летописи этой эпохи, обычно комплиментарные к князьям, всё чаще показывают деяниях их… несколько странные. Выглядящие неадекватными. Речь не о массовой инфекции «головных мозгов», поразившей вдруг правящий дом «Святой Руси», но о той атмосфере неустойчивости, неопределённости, странного сочетания беззащитности и вседозволенности, которая всё более распространяется в княжеских теремах.

«Или в стремя — ногой, или — в пень головой». А не — «на коне белом, в корзне красном, с сабелькой острой… как и положено достойному отроку от семени Рюрика». «Святая Русь» становится невыносимой, пугающей уже и для самих рюриковичей.

Володша, молодой ещё парень, но уже битый и пуганный — как раз из числа таких. В теории: законный рюрикович, урождённый правитель, «государь милостью божьей», «как с дедов-прадедов заведено». «Красно солнышко». Живи по-божески, суди по правде, бей супостатов, делай хорошо своё княжеское дело, «сиди на попе ровно», и течение жизни само вынесет тебя наверх. Как и положено по обычаю, по «лествице».

По собственному же опыту: голодный, битый, саженый… Ни за что. Даже и жив-то — не по праву, закону, обычаю, но лишь благодаря интригам дядюшки. Кстати, довольно противного, жадного, жестокого и бестолкового типа.

Княжеская честь, гордость, достоинство… отцовский удел… следование воле старшего брата, как и положено по Закону Русскому… привели в холодный и голодный поруб. Потом презрение и пренебрежение родственников и окружения:

— Сопляк, слабак, неудачлив… Изяславль проспали… Всем Полоцком вынимать пришлося, а пользы…

Вину за потерю отцовского владения тоже взвалили на него — младший же! Неприязнь брата:

— Ты-то под крышей сидел! А я-то под снегом! В железах тяжких!

Как будто от Володши зависел режим содержания под стражей…

Молодой князь озлился на родню и «их всех». Чётко понял, что сила князя не в чести, не в «Правде», а в силе его покровителя. Не в процветании населения управляемых владений, «от бога данных», но которые в любой момент могут отобрать воинской силой, а в размере этой собственной силы. Который впрямую зависит от веса мошны. Многочисленные примеры использования литовских наёмников в эти годы в Полоцкой земле — тому подтверждения.

Вот так думая сам, он и правил так. И людей себе подбирал — со сходными понятиями. Собственных, с детства воспитанных, лично преданных «янычар» — у него не было. Не вырастил ещё. А что подрастало — погибло в Изяславле. Люди, нынче составляющие его дружину, были людьми случайными, нанятыми, не взращенными.

Эти свойства самого князя и его людей наложились на особенности места-времени.

Здесь, на огромной петле, которую проложила Волга, подбирая «младшую сестру» Вазузу, сошлись концы многих торговых путей, на юг и на север, на восток и на запад. Но, в отличие, от Вержавского пути, дававшего огромные, по нынешним меркам, деньги в казну владетеля, здесь было разбойное гнездо.

Вержавский путь — весь под одной «шапкой». Там построена система, там обеспечение безопасности приводит к доходности. Там власти ничего не берут с торговцев — только предоставляют. Купцы сами все деньги отдают местным. А уж местные — властям.

Тут порубежье: Ржев — под Смоленском, Тверь — под Суздалем, Молога (ниже по Волге) — Новгородская. Дороги — реки да волоки — многочисленны, разнообразны, хитры, переменчивы. Шиш речной отскочил от Зубца вверх по Вазузе, гробанул там чего-нибудь… смоленское, проскочил до устья Тиверцы — а там в шести десятках вёрст уже Торжок новгородский. А у новгородцев «суд правый» сыскать… только своим.

— Не, ты прикинь! Десяток вёрст по Вазузе — тама Фомино Городище. Идём, гуляем. Бабёнку, там, какую… ну, ты что, четверть хмельного не выставишь?! Она — брык! Пьяненькая, глупенькая, на всё согласная. В саночки её… И тихонько, затемно, резвой троечкой… Вдвоём, один — на конях, другой — на бабе… Два ста вёрст всего-то! По реке-то! В два-три дня — в Торжке! Бабу скинул — шесть гривен на кису! Шесть! Двенадцать коров купить можно! И так — хоть каждую неделю! Это тебе не медведей по буреломам сыскивать да заламывать!

Жаркий шепот инициатора очередного средневекового стартапа, уговаривающего потенциального подельника, разносился по конюшне и мешал мне спать.

Уверен, что Володша о делах Ростика, о его «Уставной грамотке», о порядках на «пути» — слышал. Но Ростик долбил это дело лет двадцать. У него было ресурсы второго города в стране. У Володши… да ещё с пониманием возможного пинка в любой момент… Вместо последовательного обустройства путей, методичного выбивания разбойников, выжигания их гнёзд, «напущенный» Тверской князь начал «хапать». В первый год это дало эффект — разбойники попрятались. Теперь они снова по-вылезали, малость оголодавшие и от этого осмелевшие. Да и собственно княжие ведут себя аналогично. Единственное, что хоть как-то сдерживает переход в режим «народной войны» — всех против всех — страх перед Боголюбским.

«Бешеного Катая» здесь хорошо знают. Знают, что он просто выжигает селения, где найдено краденое. Что он придёт со своими обрусевшими кыпчаками, которые и на лодках гребут, и из луков стреляют. Стреляют значительно лучше и дальше местных лесовиков. В лесу-то от дальнобойности толку мало, а вот на озере, на речной глади… И ведь они же слов не понимают! От местных, хоть каких, можно откупиться! Поганые — тоже берут. Потом грабят, режут, насилуют, угоняют и выжигают.

Боголюбский следует статье 5 «Русской Правды»:

За разбой без причины («свады»), типа: просто кушать сильно хочется — высшая мера, «поток и разграбление». Сметной казни «Русская Правда» вообще не предусматривает.

Вообще-то, по закону, должно быть одно из двух: или вира с круговой порукой, или высшая мера персонально. Но у Боголюбского идёт постоянное смешивание. «Я так вижу». А уж найти повод, когда кыпчаки сыск ведут… Только пепелища остаются.

Но нынче местные шиши трудятся без опаски: у Боголюбского новая головная боль образовалась. Осенью 1163 года в устье Оки пришёл большой лодейный караван с Низу: Ибрагим, эмир Великой Булгарии, соизволил посетить сии дикие языческие места и принести на Окскую Стрелку свет истинной веры — зелёное знамя ислама.

произнёс эмир в своей неизлечимой мудрости и праведности. И город был заложён, и нарекли его по имени основателя и светоча: Ибрагимов городок. Другое название — Бряхимов.

Давний спор между русскими князьями и булгарскими эмирами: кому драть шкуру с мари и мордвы на пространстве между устьями Оки и Суры, получил новый поворот. На смену периодическим набегам и стычкам на спорных территориях эмират приступил к основанию городов.

Эмир рассчитал правильно: собрать рати, когда уже началась жатва — практически невозможно. Воевать в малонаселённой местности под осенними дождями или зимой… наши кони не монголы — хвою не едят. Ответный поход отложили до весны. Всю зиму булгары строили крепостицу, местное население, получившее кучу красивых тряпок в подарки — пришлых активно поддерживало и снабжало.

Всем понятно, что Боголюбский такой наглости терпеть не будет — соберёт дружины и весной пойдёт выбивать агарян нечестивых. Поэтому до лета на Верхней Волге можно грабить спокойно — у суздальских другая забота есть.

Вот таких слухов, наблюдении и соображений я наслушался, лёжа в яслях. Не в том смысле, как вы подумали, а в конюшне.

Почему в яслях? Так ведь Россия:

Воруют всё, но особенно лошадей. До такой степени, что в этом 12 веке русским мастерам-замочникам пришлось придумать специальную запирающуюся конструкция для конских пут. Не от своеволия коней, а от хитростей конокрадов. У меня замков таких нет, а аборигенам плевать, что у нас кони соловые, а не вороные: мы со своей тройкой, среди массы одноконных крестьянских возов, как «Три тополя на Плющихе». В смысле: окружающих от зависти плющит. Народишко-то… вороватый. Сведут коней, как пить дать, сведут.

Конюшня большая, лошадей сорок можно поставить. Половина места занято: Зубец — село, в смысле — церковь есть. Народ с округи сюда на водосвятие съехался. А вот дальних купцов мало, морозится неохота, крещенские морозы в дороге — не радуют.

Приезжие почти все в церковь ушли. Там уже богослужение идёт, кондак Богоявленский поют:

Выражение: «с кондачка» — слышали? Вот как раз с него, только с маленького.

Интересно, а бывает «Свет приступный»? Это когда — свечечка на приступочке?

Какой-то возчик, проходя мимо удивляется:

— Эй, малой, ты чего валяешься? Смотри — водосвятие проспишь.

Пойти, что ли, глянуть? Прорубь — «иордань» — вырублена как раз напротив устья Шешмы, от ворот постоялого двора, где мы встали, хорошо видать. Да и Сухана глянуть надо: я его с поклажей в доме положил. Холодно на дворе. Пущай в тепле хотули наши посторожит. У него опять сопельки пробивает. Он же «зомби», он же сам не скажет. Но он же без команды и не «отойдёт на минуточку»! А мужику и до ветру сбегать временами надо.

Попандопулы! Помните: от целости мочевого пузыря ваших людей зависит ваша жизнь! Ну, и прогрессизм в целом.

Отпустил своего слугу верного по нужде, убедился, что он поел нормально, горяченького. А то мы последнюю неделю больше в сухомятку. Вышел за ворота. Стою себе, поигрывая своей игрушкой. Я уже рассказывал как-то: для развития кистей рук оказался очень полезен кистень — на кисть руки петлю накинул и играй. Вздёрнул — отпустил. Как мячик. После недели с вожжами в руках — пальцы скрючены, разминаю.

О, пошли! От церкви к проруби валит толпа народа. Красиво: ризы золочёные, платки на бабах праздничные, день солнечный, радостный. Смотреть — красиво, а примета плохая: если в этот день погода ясная и холодная — лето будет засушливое; лучше бы пасмурная — к обильному урожаю.

А ещё говорят: если во время литургии, особенно во время хождения на воду, идёт снег, то будущий год ожидается хлебородным, а от пчёл получится много роев. Снег не идёт. Как-то там мои… Надо бы сказать, чтобы на пасеку не сильно надеялись… О-хо-хо… Ничего, у самих головы есть, сообразят.

Из врат выходят священнослужители; предстоятель держит на голове Св. Крест, в преднесении светильников. Певчие поют: «Глас Господень на водах вопиет, глаголя». Читают три паремии, Апостол и Евангелие о Крещении Иисуса. Диакон произносит ектению; священник — водосвятную молитву: просит Господа даровать всем мажущимся Св. водою освящение, здравие, очищение и благословие. Троекратно погружает Св. Крест в воду, при пении тропаря: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи»… Наконец, освященною водою окропляет храм, всех присутствующих и их жилища.

Поп махал во все стороны кистью, разбрызгивая святую воду, к полынье на четвереньках лезли бабы, набирая в корчажки «иорданскую» освящённую. Мужичина, слазивший голышом в прорубь, запрокинул в себя жбанчик с бражкой. Да так увлёкся, что наброшенный на плечи тулуп соскользнул, явив «городу и миру» белое пузатое тело. Бабы начали, было, стыдить охальника, но тот, аргументируя повсеместной нынешней помытостью в святости, предлагал всем приложиться ко всем местам своего свеже-освящённого тела…

Картинка яркая, весёлая. Ещё бы полюбовался, но мочевой пузырь, знаете ли… Можно, конечно, и прям тут… Как большинство аборигенов и поступает. Но я парнишечка продвинутый, в Европах бывавший — пошёл искать «специально отведённое для этого место». Только вылез из сортира, привычно облегчённый и просветлённый: «иордань» не во всяк день бывает, а облегчение — ежедневно случается, как из-за угла конюшни мужик выводит коня и ведёт мне навстречу — на задах двора ещё калитка есть. Я промаргиваюсь… ещё раз промаргиваюсь… И офигеваю: мужик ведёт под уздцы моего коренника!

— Э… ты… бл…! Ты чего делаешь?! Ты…ло мухорылое, чьего коня взял?!!!

Мужик, молодой здоровый парень, удивлённо смотрит на меня. Позади него из-за угла конюшни на узкую тропинку, ведущую среди сугробов к отхожему месту и дальше, к калитке, выбирается второй персонаж: невысокий пожилой мужикашка. Тащит обеих моих пристяжных!

Ребята! Я фигею! Вот прямо так, посреди белого дня, на святой двунадесятый праздник…

— Ё… Вали его! Бей нахрен! (Это — пожилой).

Голос знаком: инициатор стартапа из конюшни. Дядя, видимо, решил, что по случаю Богоявления наступило исполнение желаний: захотел резвую тройку — вот она стоит. Ещё и упряжь рядом развешена.

Молодой оборачивается к старшему, смотрит, думает, соображает. Доставая из-за спины (мне-то видно!) топор. Но повернуться назад не успевает: я делаю два шага и с маха, с левой руки, как петля кистеня висела, через морду коня врубаю с потягом… Аж присел.

Шапка гасит звук. Но — не удар. Мужик мыкает, стукает зубами, закрывая традиционно открытое в задумчивости хлебало, валится назад вдоль тропинки. Конь, испуганный хлопком ремня по храпу, вздёргивается встать на дыбы, но мужицкая рука намертво вцепилась в узду. И жеребец бьёт задними копытами.

Наповал. Прямой сдвоенный удар в грудь… Второго конокрада выкидывает на пристяжных, те тоже ржут, взбрыкиваются, пытаются отступить. Мужичок даже не шевелится, просто сползает на их уздечках, из уголка рта вдруг волной выплёскивает кровь.

Энгельгард, описывая мобилизацию крестьянских лошадей на русско-турецкую войну, отмечает: «этих сборных несъезженных лошадей запрягли в военные повозки, возня была с ними ужасная — одна не идет, другая бьет, что народу, говорят, побило…».

Конь — не автомобиль, конь ещё и нервным бывает. Вот коренник и разнервничался. Убийственно.

Вспоминая нехорошими словами родительниц придурков-конокрадов и «всю систему в целом», лезу в сугробы, пытаясь обойти пляшущего на месте жеребца, подобраться к пристяжным, чтобы отцепить их поводья от хватки… Мда, точно, покойника.

Тут во двор вваливается толпа громких и весёлых мужиков с «иордани». А тут я… как раз свежего мертвяка по сугробам кантую.

Хай пошёл… Всеобщий, матерный.

Кони пугаются, дёргаются. Я как раз между ними. Ежели коренник чуть повернётся да повторит…

Так вот, орать я умею не хуже реактивного на рулёжке. Ну, может, самую малость поменьше… Но слов знаю больше.

Постояли. Поорали. Побегали. Высказались и обменялись. У меня всей дистанции променада — один шаг. У них больше — шагов двадцать вдоль утоптанного места. Лезть в снег — дураков нет, под удар задних копыт пристяжных… — аналогично.

Народу — всё больше, народу — развлечение. Уже и бабы понабежали, глаза у всех горят, платки сбились — чтобы лучше слышать. Орут с привизгом:

— Ой, убили! Ой, зарезали! Загубили души невинные православные во христов светел праздник! Ой, не будет нам этот год счастья-долюшки! Ой, придёт на нас на всех беда страшная, горе горемычное! А всё он, шпынь-злыдень-недоросль…!

Как бабы кричать начали — мужики приутихли. А чего говорить — всё едино не переорёшь. Наконец, один не выдержал, рявкнул в голос:

— Цыц, дуры! Где вы зарезанного увидали?! Дурака старого конь убил. Эка невидаль. Это Крючок-то дохлый — душа невинная?! Он же всю жизнь то — дурил, то — приворовывал! То — ворованным да выдуренным торговал. Зашиб конь дурня — и слава богу: дышать чище. А второй-то, вон, живой, шевелится.

Точно: парень, попавший под мой кистень, пытался шевелиться, пытался ухватиться за голову. Но отпустить узду… Пришлось лезть по снегу назад, отцеплять, тащить за шиворот по сугробам. Тут несколько парней залезли в снег — помогли. Потом, уже спокойно, без крика и воплей, вытащили коней, разнуздали, поставили на прежнее место. Я им торбы с овсом на морды для восстановления душевного конского равновесия…

Наконец, когда всё было сделано, появилось начальство: поп, который предстоятель, сотник, который местным десятком стражи командует и староста Зубца без половины зубов. Все — «с сопровождающими их лицами». Народу снова полно. По всеобщему желанию и от народа многолюдства — сыск, спрос и суд пошли прямо во дворе:

— Ты — чьих?

М-мать… Возможны варианты… с летальным исходом… вот не надо было мне с властями…! а коней — так отдать?! Тогда… Я никогда не лгу? — Тогда — правду.

— Я — Иван Рябина, боярский сын из Смоленска. Иду в Тверь по торговым делам. Со мной — слуга. Он немой.

Если у них нет известия из Смоленска о моём «воровстве»… или — есть, но они, будучи суздальскими… Нет, похоже имени моего они не слыхали. Насчёт дел торговых — правда. Иду «мордой торговать». Что Сухан — не мой, а Велесов — правда. Я его так только… обихаживаю. А что не говорит… так я ж приказал — молчать.

Иначе они на него насядут: он взрослый, им привычнее разговор с ним вести, а не с недорослем, хоть бы и боярского происхождения.

Тем более… моё благородство… как-то им сомнительно. А почему одет по-простому? А почему сам на облучке был, сам за возчика? А почему с одним слугой? А почему боярский сын коням овёс засыпает, в конюшне спит, когда слуга его в тепле в доме лежит-полёживает?

Мои вопли типа:

— А мне так хочется! Имею право! Законом не запрещено!

Вызывали недоверчивое хмыканье:

— Так-то оно так… но не по обычаю.

Удостоверить мою личность было некому. Общество пребывало в глубоком смущении и сомнении. Прямой вопрос попа:

— А когда ты, отроче, на исповеди последний раз бывал?

И мой туманный ответ:

— О грехах своих знаю и каждый божий день раскаиваюсь. — доверия к моим словам не добавили. Впереди уже маячил местный поруб. Просто — «до выяснения». Уже, отодвинув Сухана в сторону, начали перетряхивать нашу поклажу. Но тут, спасибо Марьяше, вытащили самый большой баул с одеждой. Парадный кафтан и бобровую высокую шапку я отдал «подмёнышу» в Дорогобуже. Но сестрица ухитрилась сунуть ещё шитый бисером пояс. А уж «сапоги с носами»… — окончательно добили подозрения аборигенов.

Какой-то благообразный старичок, похожий на рождественского гномика своими красными щечками и носом в обрамлении белой бороды, что-то энергично зашептал на ухо старосте. Тот открыл рот, демонстрируя потенциально обширное поле деятельности для ближайшего зубного мостостроителя. Потом передвинулся к уху сотнику, недоуменно разглядывавшего мои «огрызки». Тот покивал и озвучил:

— Ага… Ну… Ты, эта, боярич… Мда… что за хрень?! Никогда такого уродства не видывал! Правду говорят: смоленские все мозгой свернувшие. Ладно. Ты в Тверь идёшь? Поутру тронешься? Попутчика возьми. Вона его.

И сотник ткнул пальцем в «гномика». Дедок радостно заулыбался, собирая круглое личико морщинками как печёное яблоко. Я кивнул.

Так сложилось, что в первой жизни у меня не было проблем с попутчиками на трассах. Подбросить кого-то… Не о приработке речь. Когда гонишь в ночь — очень полезно, если рядом кто-то хоть что-то балоболит. И самому автостопом приходилось. Попадались дальнобойщики, которые сразу спрашивали:

— Анекдоты знаешь? Трави.

А то бывало — просто начинаешь пересказывать какую-то книгу. Под настроение и интерес конкретного слушателя. Чтобы не заснул. Улететь-то в кювет — обоим не хочется. Иной раз — уже и вылезать пора, а:

— Погоди-погоди. Дорасскажи. А чем там дело кончилось? Ну, встретились они или как? А убийца-то кто? Да ты что?! Вот я так сразу и подумал.

Так что, противопоказаний у меня не было. А «за-показания» были: «гномик» — местный, дорогу знает. Да и очень не хотелось идти против местного начальства: если они к своим подозрениям вернуться, то могут дело обернуть для меня плохо.

Контуженного моим кистенём парня поволокли в застенок. Завтра его — «на поток и разграбление». Но свидетелей-то нет, он из конокрада в любой момент может превратиться в жертву. Моего разбойного нападения. А что коня за узду держал, так немой слуга попросил выгулять… Вот мне нынче, «на бегу из-под топора», только права качать, да правду искать!

Возчики ещё по-приставали: расскажи да расскажи. Но я по-отнекивался да спать и завалился. Ещё затемно заявился «гномик» с мешком. Запряглись, выкатились. Оглядываясь на крест Зубцовской церкви, приняли вправо, пошли-покатились по Волге-матушке.

От Зубца Волга идёт почти прямо на север, есть только пара крутых петель. По западному, левому берегу — крутой обрыв, тёмный лес поверху. По правой стороне — луга, снегом покрытые. Почти Тургенев:

В дороге только и вспоминать. «Помню, ты ещё молодушкой была…». Как-то там они? Мои «молодушки»…

От Зубцова до Твери считается полтораста вёрст. Тройка отдохнула, воз не тяжёлый, но за день не пройдём — погода меняется, облака натягивает, к ночи, поди, и снегопад будет. «Гномик» говорит: ближе к Твери есть знакомое место, на постой примут.

Проскочили древнее, племенных ещё времён, городище — Любим-город. В славянских землях такие названия часты. От Любека и Люблян до вот этого, ещё словен ильменских, городка. На картах моего времени искать — бесполезно. Ещё один «Китеж-град»: выжжен под ноль татаро-монголами. Дважды. Но у него другая судьба: город исчез, а место заново заселилось.

В самом конце 13 века, полвека спустя после «Погибели Земли Русской», через пять лет после повторного уничтожения в здешней местности 14 отстроенных городов в ходе «Дедюнёвой рати», упоминаемый уже мною прежде князь Михаил Хоробрит нашёл здесь одинокую сумасшедшую старуху-«старицу». Пряталась она в пещерах в береговом обрыве. Местность обезлюдела совершенно и никто не мог сказать: как зовётся речка, впадающая здесь в Волгу, что за городок здесь прежде стоял. Хоробрит поставил крепостицу и назвал её по-простому — «Городок». А речку по старухе — «Старица».

«Городков» на Волге много, через пару веков имя реки перешло на поселение. А вот как звали ту старушку, которая в одиночку здесь в пещерах зимовала-бедовала, но от родных могил не уходила — никто не знает. Да и то сказать: не велика птица, чтобы по имени зваться, у нас на Руси таких — во всякий год на всяком пепелище.

Часа через три, уже затемно, приняли влево, вытянулись по ложбине-промоине в крутом береге к воротам усадьбы. Усадьба, видать, новёхонькая — ворота и частокол не потемнели ещё. «Гномик» наш к воротам сбегал, в окошечко открытое чего-то потолковал, ворота раскрыли.

— Давай, заезжай! У хозяина и банька горячая, и с Крещенья снеди осталось.

Да уж, давненько я в баньке не парился. Надо и погреться, и помыться, и вошек погонять.

Усадьба, и правда, этим годом поставлена: кучи мелочей нет, разное чего — не доделано, дерево свежее. Отдельных изб челядинских почти нет, службы по двору — не все, да и те, что есть — не используются. Сена не дают! Говорят — мало у них. А вот овса — хоть залейся. В смысле — засыпься. В конюшне — всего пара лошадок. Такие… мухренькие. Не боярские кони. Понятно, что в хозяйстве всякие бывают. Но других-то… не видать.

Какое-то… запущенное хозяйство. Новое, а уже запущенное. Народу мало, баб вовсе нет. Как же так?! Как же они без баб справляются?! Терпят, наверное. В смысле: постирушку, готовку, уборку… И ещё чего-то не хватает… Чего-то…

Факеншит! Собак нет!

— Сухан, красный.

Странно ли, что я, со своими заморочками из 21 века, ввел на «Святой Руси» совершенно не святорусскую систему — систему «цветных уровней опасности»? «Зелёный» — врага не видать и не слыхать. «Жёлтый» — возможно, но не обязательно. «Красный» — враг здесь. Дальше уже команда «бой».

С «зелёным» — мы дома сидим, в дороге — обычно «жёлтый», брони частью вздеты, оружие под рукой, но не на виду. А когда в руках — уже «красный».

— Эта… ну… а чегой-то? Чего красный-то? Нос, что ль?

Наш сопровождающий, местный конюх — проявляет любознательность. Мужик… как мужик. Невысокий, широкий, бородатый. Как слуга… не выучен. Ну да от конюха особо вежества — ждать не следует.

— Ну. У тебя. Чуднó — теплеет же, а нос-то… Во, блин, отвалиться сейчас.

Я продолжал нести ахинею, старательно разглядывая нос конюха. Мужик старательно скосил глаза, пытаясь в полутьме конюшни разглядеть окраску, потёр его ладонью.

— Вроде ничего… Вроде не поморозил… Вроде… А ты это… чего это?

Под его междометия я подошёл ближе и, на очередном шаге, между делом приподняв колено, выдернул свой «нож засапожный». Не знаю, что у княжьих гридней в сапогах, а у меня финка — мне так привычнее.

Конюх встревожился, заволновался, не отпуская свою нос, начал пятиться к воротам. И резко прижался к стенке, когда мой «финяк» приподнял ему бороду и упёрся остриём в шею.

— Дядя, собаки где?

— Хто?! Какие?! А… Ну… Дык… Ой-ой! Да не дави ты! Посекли мы их. Как сюды пришли — так и посекли. Бросалися они, дурные вовсе. Признавать не хотели.

— Посекли? Вместе с хозяевами?

— Да. Не! Ой!

Дядя понял, что проболтался, двумя руками ухватил меня за рукав, пытаясь отвести нож от своей шеи. Мгновение борьбы. Пересиливания. Не надо со мной так, я не лох, что бы чисто буром переть. Армрестлинг — физкультура, бой — смерть. Конюх схлопотал с левой в ухо, рванул… клинок вошёл в горло по рукоять. Он ещё крепко держал меня за руку, чуть шевелил губами, дергались его расширившиеся зрачки. Я сделал шаг в сторону, в бок и выдернул нож, мужик ухватился за горло, зажал рану…

Когда-то давно, на людоловском хуторе на Черниговщине, очень похоже у стенки конюшни нашла свою смерть от моей косы маленькая девочка.

Тогда она пару секунд смотрела на меня, потом из под ее пальцев потекли струйки крови, она отняла ладони и стала их рассматривать, снова подняла на меня глаза, попыталась вздохнуть. Кровь хлынула маленьким фонтанчиком, её повело назад, и она осела вдоль стенки на землю. Секунд пять мы смотрели друг другу в глаза. Затем они у неё закрылись. Кровь полилась свободно, без ритмических выплесков.

Соломон прав: «нет ничего нового под луной». Особенно в человеческой смерти. Фонтанчик больше. Не «осел вдоль стенки», а «завалился…». А так-то… «что было, то и будет».

Точно: «ни ущерба, ни пользы от этого нет». От «этого»… имитатора конюха.

— Сухан, баулы оружейные. Спокойно принеси.

Сани наши стоят во дворе, в десяти шагах от ворот конюшни. На дворе сумерки, начинается снегопад, но кто-то может присматривать со стороны. Резких движений — не надо.

Не знаю, какая тут хрень твориться, но я уже достаточно «несвежий попандопуло». Не думаю, что для моих современников отсутствие собак в поселении — сигнал тревоги. Но мне — уже «глаз режет».

Вспоминая разные «костюмные» фильмы, понимаю их ложность в этой части. Киношникам тяжело работать с собаками — те денег не берут. Поэтому в кадрах исторических боевиков есть люди, бывают лошади. Но очень мало псов. А здесь — собаки постоянно в поле зрения. Любое человеческое событие под открытым небом постоянно сопровождается лаем, гавканьем, рычанием. Муж жене на дворе по уху дал — баба завыла, сучка залаяла. Всадник по улице проскакал, воз проехал — брёх на версту слыхать.

Здесь собака не «друг человека», а условие выживания. Вокруг — леса, что в нынешнюю ночь оттуда придёт — одному богу известно. Да ещё псу цепному, который видит, слышит, нюхает… мир воспринимает — иначе, чем человек.

«Кошка гуляет сама по себе», собака — с господином. «Все собаки привыкают к новым хозяевам, если в новом доме их любят, балуют и т. д.».

Если «хозяева» — «новые», то что делать собакам? Кто будет здесь их «любить, баловать», у кого хватит терпения и времени год-два заниматься этим? Приучать к себе не «домашнего любимца», а просто «дворовую скотинку»?

Часть псов убегает в лес, часть, поголодав, подлаживается под новых хозяев, но сторожевые, «цепные псы»… их просто рубят. Терпеть злобный, хрипящий, заходящийся лай… а зачем?

Если в селении нет собак — здесь «Малиновка»: власть переменилась. Пришли «новые хозяева». Которые «посекли» — вырезали прежних хозяев с их собаками. «Белые придут — грабят, красные придут — грабят… И куда бедному крестьянину податься?». Не знаю. Я не крестьянин, поэтому про себя понимаю чётко: «податься» — не «куда», а — «откуда». Отсюда. До «не видать вовсе». Особенно — имея уже один тёплый труп вдоль стенки конюшни.

Скинул тулупчик и шапку, вытащил из баула и накинул на себя безрукавку с ножиками и портупею с «огрызками». Шапочка моя железная где? А вот она. Мисюрка с бармицей под глаза. «Никаб бронированный». Конечно, немецкий «горшок» с забралом или наш «колокольчик» с личиной… более защищающие. Но я, знаете ли, привык головой крутить. Мне, почему-то, видеть хочется: в какое дерьмо я опять вляпываюсь.

Я попячивал коренника в оглобли, когда стоявший у ворот конюшни Сухан негромко произнёс:

— Бежит. Один.

Из снежной круговерти выскочил слуга — молодой парень в домашней одежде:

— Эй, гости заезжие, чего возитесь? Тама уж банька вытоплена, самый жар, ждёт — не дождётся, наши уже пошли… эта… ну… а чего ж…?

Тут он разглядел, что я не выпрягаю, а запрягаю. Удивился, заволновался, встревожился… но не сильно. Удар комлём рогатины в голову эффективно избавляет от переживаний. Быстренько повязали, в конюшню затащили, снежком личико утёрли.

— Живой? Сказывай. Чего тут у вас твориться.

Не разорваться. Надо запряжку коренника закончить, надо пристяжных выводить и запрягать, надо чудачка расспросить…

Чудачок «делал мине нервы»: пытался возиться, позвать на помощь, угрожать…

— Ты чего творишь! Ты кого бьёшь! Да за таки дела тя в куски порвут! В лоскуты порежут! От тя места мокрого не останется! Страшнее наших — других нету! Мы — Ярёмы Зуба ватага! Нас все боятся! Развяжи гадина! Ты чего?! Ты Зуба не знаешь?! Да старшой тя с грязью — смешает, с дерьмом — скушает, в каменку — живьём вкинет! Отпусти немедля! А то хуже будет!!!

Где-то я похожее уже слышал… А, в Смоленске. Когда пацанов-воришек из бригады Толстого Очепа расспрашивал. Стиль жизни, образ мышления… национально-профессиональные стереотипы… Когда «шестёрки» меряются «вятшизмом» — они мерятся ссылками. Перечисляют лично знакомые «авторитетные источники» потенциальных неприятностей. Он с перепугу и не понял, что сдал своих, что проболтался: здесь не боярская усадьба, а разбойное гнездо.

— И сколько ж вас тут таких, «зубастых», на подворье?

— Нас тут… Нас тут столько — сколь тебе и не снилось! Нас тут поболе ста! Все оружные! Все рьяные! В клочки тя порвут! Развяжи, гнида, хуже будет!

Врёт. Нагло врёт от страха. Ломать его? Время… Надо уходить… Но… Кони заморенные, не отдохнувшие. Снегопад всё сильнее, метель закручивается нешуточная.

Я не такой большой знаток быта боярских усадьбах. Моя Пердуновка — не показатель. Кроме Акимовской Рябиновки — и не видал ничего толком. В Рябиновке как-то… живее всё было. Люди постоянно ходили, тропинки по всему двору натоптаны, дымит что-нибудь вечно и в нескольких местах. Бабы-птица-скотина — голоса подают…

Сколько ж тут разбойничков? Потому что от этого зависит решение — чего делать. Из усадьбы-то я выберусь. Потом, не видя ни зги, на ощупь в темноте и снегопаде, в той лощине-овраге, по которой сюда поднимались… кони ноги поломают. А даже и нет — выйду на Волгу, пойду влево, к Твери… Не видя — ни берегов, ни колеи… На реке и слабые места во льду есть. «Иордань» для тройки с седоками… Углядеть на берегу деревушку… в такую завирюху… ночевать на льду реки в пургу? Коней угроблю…

— Всё сказал? Ничего добавить не хочешь?

— Да тебя…! Бл…во соплеватое! Выпотрошат нах…!

Как мне это всё надоело! Как-то такие… предложения — не конструктивны. Как-то… консенсусу не образуется. Тогда я сам.

Дернул парня за плечо, прижал его грудью к земле, наступил коленом на спину, цапнул за волосы, оттянул голову, финкой своей — ему по горлу… Мда. Забулькал. Как-то я… профессионализму набрался: даже на руку ничего не попало. Растёт моё мастерство. По сравнению как я своего первого — половца на Марьяше… А ведь не умел, прежде даже и представить себе не мог.

Эдак я скоро и в еврейские резники годен буду. У них на этот счёт жёстко: на ноже — ни зазубринки, заточен — в бритву, инструмент — предварительно раввины проверяют, всё дело — в одно движение, в доли секунды сразу полностью перерезать всё сечение горла, никаких дополнительных уколов, ударов — минимальное причинение мучений жертве. Прямо — мечта гуманиста.

Коллеги, помните: нельзя! Нельзя пускать нас, попаданцев — обратно в нормальную жизнь. Как бойцов после фронта: реабилитация, адаптация, психиатрия… Чтобы умения, ставшие привычными в попадизме, не применялись к мирным согражданам.

У меня тут сограждан нет, я — нелюдь. Поэтому режем всех, кто не докажет обратного. В смысле: свою особенную полезность для «Зверя Лютого». Значит, нас в баньку зовут? Все уже собравши? — Это дело хорошее, исконно-посконное. Бить ворогов во время помойки — давний русский тактический ход.

Встали да пошли. Сухан со своей рогатиной, двумя топорами за поясом и пуком сулиц за спиной, я — со своим железом. Ещё и сена охапку подхватил. Точно: мало у них сена, разбойнички, что возьмёшь — не запасли. Овса-то они, видать, награбили, а вот сена… ворьё. Не хозяева.

У баньки над крылечком крыша двускатная, понизу резьба пущена… Кто-то, видать, жить в усадьбе собирался, красоту наводил. Дверь на крючок, ножичек в рукояточку для крепости, охапку сена под дверь. «Зиппой» моей чик-чирик…

Сырое сено разгоралось плохо, медленно, изнутри были слышны мужские голоса. Там, вроде, и вправду решили помыться: о портянках ругались. Потом пошёл дым, начался ор, стали дёргать дверь. Чьи-то бородатые морды принялись орать в душники. Дверь — одна, душники — маленькие, потолки — здешние. Я уже рассказывал: пол-бревна с земляной засыпкой. Когда доску уже загоревшейся двери вынесли изнутри топором, Сухан вогнал в открывшуюся щель свою сулицу. Потом вторую. Ору всё больше, пламя уже внутри пляшет.

Из соседнего строения выскочило четверо мужиков с криком: «Пожар! Горим!». Пробежали почти рядом — я у дальнего от крыльца баньки угла стою — контролирую боковую и тыльную стены. Темно, неподвижен, снегом заметён, как столб деревянный. Двое кинулись к стене бани, начали снегом закидывать.

В спины, с пяти-шести шагов… сквозь натянувшиеся рубахи… как на уроке — заднему-переднему… «мои швырки» легли обоим под левые лопатки.

Вторая пара добежала до горящего крыльца, увидела Сухана с топорами в руках и — назад. Крик уже другой: «Режут! Убивают!». Орут, бегут, головы назад вывернуты. Ещё два швырка. Правда, не так эффективно: в грудь и в живот. Один завалился, второй пытался ещё идти. Я уж ещё один, последний ножик достал. Тут меня резко схватили сзади за горло, сильно ударили в грудь напротив сердца, отшвырнули в сторону, в снег.

Снег сразу залепил лицо, а над головой я услышал едва сдерживаемое рычание, насыщенное нецензурщиной. Факеншит, больно-то как! Аж дыханье перехватило, будто в сердце — нож острый. Не «будто» — ножом булатным и били. Только у меня под кафтаном самодельный панцирь «из-под паровичка». Его привычным ударом не прошибёшь. Поэтому я хоть и битый, но целый.

«Глядь» — не получается, гляделки снегом залепило. Но можно же и послушать. «Диалоги» — не обязательно на древнегреческом.

Понятно, что такие… урождённые — общаются не на греческом койне, а на русском наддиалектном. Он же — матерный:

— Ты! Пи…бол! М…дак! Кого привёз, старый хрен?! Княжьих потьмушников?!

— Не! Не может такого быть! Я ж ихнюю кису с серебром видал! Не они ж ко мне пришли — я ж к ним сам. Не… И не похожи. Немой да отрок плешивый… Не бывало такого некогда!

— А кто ж это?! Гля, они ж так всю ватагу положат! Дурень старый…

— Яр! Ярёма! Он шевелится!

— Чего! Да я таким ударом дебелых мужей в бронях…

Я и вправду перевернулся на спину и выковыривал снег из прорези своего «бронированного никаба».

В нескольких шагах от меня стояли две фигуры. Один, здоровый мужичина, убиравший в ножны «нож булатный» и потянувший с другой стороны пояса саблю, неотрывно смотрел в сторону Сухана, подсвеченного пожаром. Вторая фигурка была значительно меньше. «Гномик»! Наш попутчик, «гномик» из Зубца!

В это мгновение раздался громкий треск, кусок щепяной крыши на бане приподнялся, немножко похлопал, с противным скрипом поехал и свалился вниз. А из дырки высунулась по пояс чья-то фигура. Лихорадочно хватаясь за окружающие куски щепы, которые немедленно отваливались, фигура пыталась выбраться из дырки. Сухан, услышав вопли поджариваемого снизу крышелаза, сдвинулся на пяток шагов, подкинул на руке очередную сулицу и вогнал бедолаге в грудь. Беглец откинулся на крыше, растопырившись, вцепившись руками в последней, предсмертной судороге в окружающую щепу.

Здоровенный мужик с саблей, предводитель разбойников Ярёма Зуб? — снова взвыл по-звериному, крутанулся на месте, выдергивая из ножен саблю, и в два прыжка подскочил ко мне — я был ближе и вполне подходил для быстрого мышечного удовлетворения охвативших его желаний.

Я не виноват — он сам пришёл.

Я уже объяснял: у меня есть некоторые… странности. Поскольку они есть, и я о них знаю, то стараюсь развивать к своей пользе. Ну, если оно есть, то надо ж использовать! По Беллману: «Не знаю, как ты вляпался в это дерьмо, но если дальше…». Вот я и стараюсь. Чтобы… хоть дальше…

Если вы лежите навзничь, и на вас кидается здоровенный взбешённый псих с острым и длинномерным в руках, то нормальный человек орёт, машет руками и ногами, пытается отползти. На спине. Такой… «краб перевернутый». Самые смелые и решительные перекатываются на бок и убегают вдаль на четвереньках. А я катанулся вперёд. Навстречу. Просто я так постоянно на тренировках «катался», для меня так — нормально. Одновременно выдёргивая свои заспинные «огрызки», подгибая ноги, перетекая в сидячую позу. Удар сабли Ярёмы был направлен сверху мне в голову. Над которой сабелька и остановилась. В скрещении моих мечей.

Он… замолк. То — рычал и матерился, а то — раз… и тишина. Он сильнее меня. И бил сверху. Но, знаете ли, эти «рога» на перекрестье… они так… переплетаются? Зажали, понимаете, сабельный клинок, опёрлись на мисюрку и не отпускают. Ярёма нажал ещё. Но сабля легла верхней третью, кончиком — не продавить. Тогда он сделал ещё шаг, чтобы выдернуть своё оружие вверх из моего захвата. И едва я почувствовал… не понял — только почувствовал, что сабля уходит, как выдернул свой левый клинок. Два быстрых движения: резко вниз, резко вверх.

Если бы он не сделал вот этого последнего шага — я бы не дотянулся. А так… как так и надо. «Огрызок» вошёл ему под кафтан в паховую область с едва уловимым скрипом. По самою рукоять.

— Иий…

Он согнулся, левой рукой инстинктивно прижал полой кафтана мою руку с рукояткой меча. Правая потянула на себя саблю. Та, потеряв силу, соскочила с «рогов» второго огрызка, проехалась по мисюрке, по плечу, по груди, разрезая ткань кафтана. Позволяя увидеть мелкие плоские колечки моего панциря.

Я, конечно, псих, но не озаботиться в дорогу удобной одеждой… Удобной в смысле сохранения моей жизни.

— А-а-а! Убил! Змий! Душегуб!

Вторая фигурка заорала и кинулась на меня с ножиком. Ярёма, до того стоявший с выпученными глазами и прижатыми к причинному месту руками как-то удивлённо мявкнул и рухнул на спину. Прямо под ноги своему подельнику-наводчику. Тот обхватил шиша за голову, начал выть и причитать:

— Ярчик! Ярёмушка! Миленький! Родненький! Болит? Где болит? Вот мы сейчас…

Причитания быстро смолкли: удар остриём «огрызка» в затылок «гномика» избавил от этого жужжания. И — от самого… «жужжальника». Хороший же нам «гномик» попался! Чего мне только судьба не посылает. А уж в дороге… «Сегодня господь послал Ванечьке на ужин…». Кстати, можно бы и покушать.

В этот момент от бани донёсся сильный треск. Что-то там проваливалось внутрь — из душников полетели искры, вытянулся мощный язык пламени. Странно — криков слышно не было. Через несколько секунд повторный обвал — крыша пошла, стропила прогорели. Мелькнула растопыренная тень мёртвого бедняги, застрявшего в дырке на крыше с сухановой сулицей в груди.

Сухан удовлетворённо слушал рёв пламени в горящем срубе, а я пошёл дорезать оставшихся и искать ответы.

Поговорить — не с кем. Вру: тот чудак, который получил от меня ножик в грудь, всё-таки ответил на волнующий меня вопрос:

— Сколько народу было в усадьбе?

— Два десятка душ. Восьмеро — в бане, шестеро — в слугах, Ярёма да старичок.

— Хм… А ещё четверо?

Тут он помер. Сердце не выдержало. Когда в ляжку втыкают финский нож и начинают его проворачивать… не всякое сердце выдерживает.

Где ещё четверо — непонятно. А надо найти. Во избежание…

Падает снег, закручивает ветер, стемнело. Я уже ограды вокруг усадьбы совсем не вижу. Может, на слух?

Стандартный вопрос Сухану:

— Ты людей слышишь? — ответа не дал. Снег глушит звуки, ветер — забивает. Придётся пройтись по домишкам, рискуя нарваться на… на неожиданности. Вдруг Сухан, медленно поворачивающийся на месте, много медленнее, чем антенна на Clam Shell, выдал:

— Там. Лошади. Ходят.

Чего это? Мой зомбяк последних мозгов лишился? Я ж его про людей спрашивал… Я спросил о людях, а он ответил про лошадей — непорядок. Стоп! Непорядок у меня в голове!

Кони гуляют на воле, а привязанные лошади без человека не ходят. Переступают, топчутся… Звук другой. Не уверен, что коллеги-попаданцы это различают, но после тех месяцев, когда Чарджи объезжал меня Гнедком… или наоборот? Чарджи по звуку скока — кобылу от мерина отличает. Степняки, дикие люди — что возьмёшь. Я так пока не могу.

Когда сквозь метель, залеплявшую глаза и лицо, выскочили к воротам конюшни, какая-то заснеженная тень метнулась из наших саней к понуро стоящему в оглоблях кореннику. Сухан стандартно отреагировал очередной сулицей на мою команду «Бей!». Тень повисла на оглоблях, чем-то махнула, так что жеребец надрывно заржал, и рухнула коню под копыта. Через мгновение фырканье лошадей и свист плети обозначил место деятельности другого шиша. В районе ворот усадьбы. Куда я и запулил свой последний метательный «швырок».

Да я…! Самый крутой! Просто на звук…! С завязанными глазами…! Осталось только битую дичь подобрать…

Дичь… увы. Когда я туда добежал… ищи ветра в поле. Впрочем, ветра искать не надо — он сам пришёл: в открытые ворота усадьбы задувал ветрище, на глазах засыпая следы четырёх угнанных лошадей.

С трудом закрыли ворота, разбрасывая ногами мгновенно наметаемые холмики снега. Было у меня надежда… — не оправдалась: мой коренник лежал в оглоблях с перерезанным горлом. Придавив телом своего убийцу.

Распрягать мёртвую лошадь ещё хуже, чем запрягать живую. Единственная радость — барахло из саней не попятили. Судя по упряжи, угонщики собирались уехать на санях. Даже два мешка своего чего-то притащили. Затянули сани в конюшню — чуть ли не полные снега намело. Ну, Суханище, пошли оставшихся двоих искать. Если они ещё здесь — могли ведь и прежде за ворота выйти.

Мы обходили усадьбу по кругу. Останавливались, прислушивались. Потом открывали дверь и входили. Снова слушали. Потом я щёлкал зажигалкой, чтобы составить визуальное представление. Две живых овечки и корова — нас очень испугали. И сами испугались.

— Тама. Песню поют. Колыбельную. Баба. Одна.

Я бы точно не нашёл, но Сухан услыхал. Сперва углядели в темноте снегопада долблённое и связанное лыком вертикально поставленное бревно вытяжки, а после нашли и вход в погреб.

В погребе было тепло, сухо, горела какая-то коптилка. На полатях сидела испуганная молодая простоволосая женщина. В одной сорочке, прижимая к себе лобастенького двухлетнего малыша.

— Ты кто?

Она испуганно помотала головой, лицо её скривилось, будто она собралась заплакать. Попыталась отодвинуться, влезть на полати с ногами, вжаться в бревенчатую стенку за спиной. От её движения что-то звякнуло. Тяжёлая, крупными звеньями, цепь тянулась от окова на её лодыжке к столбу-подпорке.

Стоило мне сделать к ней шаг, как она завыла, согнулась, спрятала лицо в коротенькой рубашке ребёнка. Малыш немедленно присоединился к мамашкиному вою.

Не люблю. Воя не люблю. Слов она не понимает — только сильнее воет. На нас много метель нанесла: собрал со своих плечей, с шапки комок снега — ей за шиворот, прямо под чуть прихваченную лентой светло-русую косу. Она сразу — и выпрямилась, и ныть перестала.

— Тебя как зовут?

— Р-р-рыкса.

Ну здрас-сьте. Вот только этого мне не хватало. Поляки сурово погулевали в здешних краях в Смутное время. Города выше — тот же Ржев, в 14 веке побывали и под Литвой, но сейчас, в 12 веке…

— Ляшка, что ли?

— Ка-ка-кашубка.

— И что же Рыкса из Гданьска делает в русском лесу?

— З-замужем сижу-у-у-у…

Постепенно баба успокоилась и изложила свою историю. Хотя насчёт «баба»… Хорошо беременная девчонка лет 16–17.

«Рыкса» — женское имя у Пястов. Занесено из Германии — была такая яркая польская королева с византийскими корнями и германским происхождением. Характерная особенность моих современных «рыкс» — их выдают замуж многократно. Сейчас одна, «сходив замуж» за короля Леона и Кастилии, «графинит» в Провансе. Другая побывала женой короля Дании, русской княгиней в Минске, недавно померла королевой Швеции.

Полвека назад Болеслав Третий Кривоустый в очередной раз захватил Гданьск и подчинил Восточное Поморье. Поляки занимаются этим постоянно, от самого первого Пяста до победы в Великой Отечественной. «Войско Польско — Берлин брало, а Красная Армия — помогала» — слышали? Ну, это ж все знают!

В 12 веке, после очередного присоединения, имена, популярные у ляхов-победителей стали появляться и в семьях аборигенов-кашубов. После смерти Кривоустого, который разделил Польшу между сыновьями, когда все, даже и собственно польские земли, начали обособляться, местный князь Собеслав начал активно искать союзников «на стороне». Союзы в средневековье оформляются матримониально. В 12 веке династические браки с Рюриковичами составляют у Пястов, например, едва ли не половину всех свадеб. Собеслав тоже выдал дочку Самборину за молодого князя из полоцкой династии. Кто ж знал, что любимого племянника светлого Полоцкого князя так запинают? Да и самого Рогволда из Полоцка вышибут.

Как и положено в эту эпоху, юная княжна отправилась к месту исполнения супружеских обязанностей в сопровождении «группы поддержки». В состав которой входило несколько «задушевных подружек» — свита из аристократок-ровесниц. «Наперсницы» — «на одних персях вскормлены». Хотя, реально, речь идёт не о «молочных сестрах», а о «подругах детства».

После свадьбы госпожи, «подружки» довольно быстро выходят замуж на «новой родине». Как правило, это сиротки-бесприданницы. Такие браки совершаются не родителями жениха и невесты — благословение даёт правящая семья. Ищущих милости правящей четы всегда достаточно, девушки «в девушках» — не засиживаются.

Рыксу тоже выдали замуж. За человека лет на двадцать старше, из местных изяславских служилых людей.

— Муж? Хороший муж. Не дерётся. Голодом не морит. Серёжки подарил.

И жить бы Рыксе в нормальном замужестве, как и множеству других «выданных на сторону» дочерей боярских, она родила уже здорового сына-первенца, но тут братья-князья «проспали» Изяславль. И завертелось… Потом Володша ушёл на Волгу. Следом потянулись и приближённые. Муж получил должность и вотчину. Точнее — кусок земли, где надо вотчину построить. Съездил, посмотрел, нанял артель на строительство усадьбы. Сыскался и рядчик — тот самый «гномик». Первая артель была смешанной граборы, лесорубы да плотники.

Специальность граборов — земляные работы: рытье канав, прудов, погребов, отсыпка плотин, плантовка лугов, выкапывание торфяной земли, штыкование садов и огородов… Граборы никогда не нанимаются на работу на целое лето, только на «весеннюю упряжку» — с 25 апреля по 1 июля, и на «осеннюю» — с 25 августа по 22 октября. Лето же, с 1 июля по 25 августа — время сенокоса и уборки хлеба, работают дома.

Муж приезжал на стройку несколько раз, был доволен качеством и темпом строительства и, главное, дешевизной. Рыкса это время жила в Твери возле подруженьки-княгинюшки. К 1 июля усадьба была «вчерне» поставлена и, чтобы не оставлять хозяйство без присмотра, хозяин привёз в поместье хозяйку с несколькими слугами. Артель, следуя традициям, разошлась по своим селищам, муж уехал на службу. «Гномик», получивший кучу упрёков за возникшую задержку, привёл через несколько дней другую артель. В ту же ночь юную боярыню изнасиловали, слуг зарезали, а собак порубили.

Новые «артельщики» оказались «разбойниками». Положение Рыксы было безвыходным: убежать она не могла, не знала здешних мест, здешних лесов. Для надёжности Ярёма приковал её за лодыжку к столбу в этом погребе, постоянно бил, насиловал и пугал смертью сына. Цепь не сняли даже когда стало понятно, что Рыкса беременна.

Усадьба была нужна разбойникам, чтобы отсидеться, укрыться от «хапков» Володши, но плотницкую артель они имитировали старательно. Ярёма заставлял своих работать, чтобы от безделья не свихнулись.

В конце октября Рыксу вдруг спешно вытащили из погреба, одели в парадную шубу и платки, вывели на край обрыва над Волгой. Где она, оглядываясь украдкой на стоящего в сторонке одного из «душегубов» с принесённым сыном на руках и приставленным дитяте к горлу ножом, старательно помахала ручкой приставшей к берегу лодке — муж пришёл.

Людей у боярина было мало, подвоха он не ожидал, но дрались его люди яро — половину ватажка положили. Уцелевшие в стычке разбойнички заставили, на радостях, юную боярыню плясать перед ними над окровавленным телом мужа, спьяну чуть не залюбили до смерти, и снова приковали.

С тех пор она так и сидела в погребе на цепи, ублажала своих тюремщиков, нянчила сына и ждала. Чего-то… Смерти, наверное. Вместо смерти припёрся я.

— Господине… Смилуйся! Я ж никому никакого худа…! Я всё тебе сделаю! Я ж тебе всяко служить буду! Всякое желание твоё исполню! Христом богом клянуся! Душой и жизнью-ю-ю-ю! Пожале-е-е-й…

Снова начав подвывать, она сползла с полати на землю на коленки, развернулась ко мне задницей, вздёрнула подол на голову и, послюнявив пальцы, смазала слюной свои половые органы. Всё это было проделано привычно, накатано до рутинности. Опять же Пушкин:

«Привычка»… — есть. Вот счастья, почему-то, незаметно.

Её сын проснулся и стал внимательно рассматривать меня большими голубыми глазами. Как-то такая обстановочка…

Пауза встревожила женщину:

— Ты… это… чего? Может, тебе иначе как? Ты скажи — как ты хочешь. Может, мне встать? Или — лечь?

— Сперва — помыться.

И мы отправились искать замену сгоревшей бане и… И чего-нибудь скушать.

Эта история, при всей своей случайности, оказалась очень полезной для меня. Ибо явилась проявлением закономерности.

Дорожный разбой на «Святой Руси» происходит повседневно и повсеместно. Даже я, весьма тихий, мирный, законопослушный… которому кроме «белых изб» и поташнивания с тоски — ничего не нужно, сидя в Рябиновке, в Ельнинском захолустье, на кое-каком боковом, малоиспользуемом пути с Оки на Десну, и то — трижды за четыре года натыкался на оружные, кровавые дела с прохожими. Кастусь, мокша, пруссы-свежеватели…

Каждый случай — случайность. Вместе — закономерность.

А ведь были и другие эпизоды. Такого… криминально-транспортного сорта. Людоловский хуторок на Десне и утопленная там же «тайная княгиня», мой приход в Пердуновку и немедленная попытка отравления, приход в Паучью весь и похищение волхвами, приход в Смоленск и конфликт с бандой Толстого Очепа, поход в Вержавск и бедная Катерина…

При всём различии этих эпизодов у них есть общее: кто-то приходит и начинается драка. С кровью.

Чужой, пришлый — всегда враг или добыча. Это — элемент жизни. И мышления, и хозяйствования.

В 21 веке отношение аборигенов к туристу: «кошелёк на ножках». Индустрия туризма. Какими бы красивыми словами это не сопровождалось. Разница только в способе отнятия этого кошелька: взять денег за вход куда-нибудь — «На Провал. Чтобы не проваливался». Или — тихо «сдёрнуть лопатник» из кармана лоха во время разглядывания того же Провала.

В «Святой Руси» эти техники отнятия не развиты. Кроме церковников и правителей — те-то постоянно дерут «за вход».

Народ же святорусский предпочитает наше, исконно-посконное, «как с дедов-прадедов заведено». Так, как работает племенное мышление. Самоназвание разных племён — «настоящие люди». Остальные двуногие… лесные или степные зверушки. Не люди. Всё, что можно взять с чужака — нужно взять. Включая его самого.

Такое родо-племенное, весьма ксенофобное мироощущение постоянно, пусть и неявно, фоном, звучит и в здешних разбойных делах, и в соответствующих статьях «Русской Правды». Народ живёт понятиями рода, общины, племени. Отнюдь не в понятиях: Русь, русский народ, нация. Наций здесь вообще нет — это сущности другой эпохи — Нового времени. Да, есть несколько тысяч церковников, которые говорят — «Русськая земля». Есть несколько десятков рюриковичей, которые, пока ещё, делят между собой всю эту землю, как единое целое, со всеми населяющими народами и племенами. Есть несколько тысяч дальних купцов, которые по этой земле ходят. Но остальные миллионы… просто режут «чужаков».

Как раз сейчас, в середине 12 веке, ситуация начинает чуть меняться: туризм появляется. В форме поломничества. И это настолько ломает стереотипы, настолько всех «напрягает», что Новгородский епископ Нифонт специально требует ограничить число паломников.

Легко понять, что собственно акт разбоя — нападение в целях хищения чужого имущества, совершённое с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия — есть лишь редкий эпизод в повседневной жизни разбойника-шиша.

Вопрос: а чем занимаются шиши в свободное от своего «шишкования» время? И где они его — свободное время — проводят?

В усадьбе у Рыксы я имел достаточно времени, занятого тупой, однообразной работой, чтобы подумать над этим. Расчищая дорожки, бесконечно кидая лопатой снег, построил классификацию русских шишей по указанному критерию.

Наиболее массовый вид разбоя на «Святой Руси» — «соседский». Мужички выбираются из селища на торговую дорогу, разбивают купеческий караван, собирают барахлишко и топают по домам.

Реакция именно на такой разбой вбита в статьи «Русской Правды», где речь идёт об ответственности «верьви» — общины, на чьей земле произошло злодеяние. Или ответственность боярина — главы общины другого типа, вотчины — за разбой его холопов.

Мирные жители, нормальные тихие селяне. Живут себе спокойненько, пашут земельку, платят подати, законов не нарушают. Изредка «хоббируют» — хобби у них такое. А что прохожих убивать-грабить нельзя… Не, это — не Закон Русский, это — новизны-выдумки. Вот наши деды-прадеды… кривичи-дреговичи-вятичи-словены…

Я на такое нарвался однажды под Гомелем. После чего Николай у меня и образовался.

Существенно, с точки зрения моей классификации — они дома живут. В тепле, под крышей, в своём налаженном, функционирующем хозяйстве. Разбой для них — редкий приработок. Типа бортничества или смолокурения. Исполняется в свободное от крестьянствования время. Отхожий промысел: «Могу — церкву поставить, могу — купчину зарезать». «Бабе на прикрасы».

Другой тип — «ушкуйники». Эти — дальние. Для них разбой — основной источник дохода. У них — два состояния. Весной идут в поход. Торгуют и грабят. Соотношение этих двух функций — произвольное. Меняется от ватажка к ватажку, просто от времени года: туда идут весной — торгуют, назад осенью — грабят. После похода возвращаются в свои города. Чтобы было где продать награбленное. Грабят-то одно, а кушать-то хочется — другое.

Для существования такого типа шишей нужны города, которые дают им приют, прокорм и защиту на время между сезонами разбоя. Я уже вспоминал Тортугу и Хортицу из более поздних времён. Сейчас наиболее известны Берлады на Дунае и Кострома на Волге. Но самая большая «воровская малина» — Новгород. Сочетание олигархии с активной торговлей, делает этот город наиболее привлекательным для ворья со всей Руси.

Боярская олигархия, ограничение власти рюриковичей, особенности — не законодательства, но — правоприменительной практики, привели к тому, что «С Новугорода выдачи нету». Точнее — нет выдачи удачливых шишей. Довести «ушкуйные» дела до суда — само по себе занятие весьма непростое. Но и после этого новгородский тысяцкий, который реально и принимает решения в Сместном суде, способен развалить любое обвинение.

Уточню: обвинение чужака против новгородца.

Новгородское беззаконие в форме судебного «лицеприятия», «неправедного суда» в пользу сограждан, крайне раздражает соседей. Ростик в середине века совмещал «кнут» и «пряник»: при нём новгородцев в Смоленске кидали в поруб. Потом князь милостиво вносил залог, и их выпускали.

В следующем веке шведы с «Готского берега» попытались максимально чётко прописать в договоре всевозможные юридические коллизии. Эти немцы — как дети! Жизнь же богаче любого письменного документа! А уж «русская соображалка» в форме судебного решения новгородского тысяцкого…

Боголюбский просто рявкает и перекрывает подвоз хлеба. «Чёрные люди» в Новгороде бьют морды и «подпускают красного петуха» «белым людям». Бардак в Сместном суде несколько затихает. Потом… «И всё возвращается на круги своя».

Именно доведение до логического завершения маразма Новгородской судебной системы дало Ивану Третьему повод лишить Новгород его вольностей и вырвать язык у вечевого колокола. «А неча лжу колоколить!».

Между этими двумя формами существования шишей — «соседями» и «ушкуйниками» есть третья — «краеведы».

Эти не ходят так далеко, как «ушкуйники», но и не гадят у своего порога, как «соседи».

Вот тут и возникает вопрос: а где ж эти «романтики-краеведы» отмачивают свои «протёртые ноги»? Летом-то понятно: рыбку ловят, грибы-ягоды собирают, репу краденую на костре пекут. А зимой? Ведь «нету ни кола и ни двора»!

Загнать несколько десятков агрессивных вооружённых мужиков в какую-то сырую землянку в глухом лесу? Сколько трупов — и от железа, и от болезней — вы вытащите из землянки до начала следующего сезона? И не будет ли среди них — ваш собственный? А чем их кормить? Булки на ёлках не растут.

Отсутствие заранее подготовленной «тёплой избушки» делает сообщества «краеведов» неустойчивыми, самораспадающимися.

Не вдаваясь в подробный анализ, выделю четыре основные тенденции.

Шиши — соседи, но не «соседи». Выскочили из своей «верви» не «за околицу на минуточку», а дальше — за сотню-другую вёрст, отработали своё, набезобразничали за лето, вернулись в свою волость и «рассосались» по родным общинам.

Похоже на викингов. Сбегали-гробанули и назад, «к отеческим гробам». Треску ловить, коров доить.

Дальше конунги — владыки земель — придавили ярлов — главарей разбойных ватажков.

Потому, что ты, конечно, славный ярл, и про тебя скальды драпы хвалебные поют, но уже… немножко «чужак». И у тебя в хотулях есть куча… всякого интересного и блестящего. Надо делиться.

У аборигена и всякой «наброди», пусть бы даже и здесь родившейся-выросшей несколько разные цели-приоритеты.

В «Святой Руси» эта «героическая эпоха» свободного грабежа уже прошла. Тебя сдадут властям, чтобы прибрать твою закопанную «заначку». И не кормить дармоеда всю зиму до следующей весны. Разбойник-одиночка, вернувшийся в «родительский дом, к началу начал», сам становится «дичью» для соседей.

Второй вариант: смена «масти», деградация в «соседи». Втягивать в грабёж нескольких односельчан, чтобы одинокого не зарезали. Значит — выскакивать на дороги только с учётом сельскохозяйственных работ, уменьшать «плечо похода», становится местным. Это ловится по «Русской Правде». Ловится — и взыскивается.

Третий путь: группа разбойников разрастается и трансформируются во «власть». Подминая и втягивая соседские общины. Так строилась армия Махно.

Ага. Всю ночь напролёт. Чтобы думы горькие — душу не грызли. А утром? Кто ж тебе опохмелиться даст? Если вокруг все — такие же. Дальше приходит более сильная «власть» и всё выжигает. По «Русской Правде».

Четвёртый вариант — тоже смена «масти»: надо рвать с родиной и уходить. В «ушкуйники» или в «берладники». И уже там делиться с тамошними властями.

Аж пожалеть бедняжек хочется. «Р-р-романтиков с большой дороги…». А всё почему? — Климат у нас… Не Карибы с Мадагаскаром. Зимовать на пустом месте разбойный ватажок не может. Так ли, иначе, а надо становиться в жилое место.

И тогда, вместо «ухода», «рассасывания», «овластевания»… происходит «рейдерство» — силовой захват чужой собственности. Захват чьего-то жилья с припасами, уже подготовленного к зимнему периоду.

Дополнительное условие успешной зимовки: имитация отсутствия изменений в состоянии захваченного селения для внешнего наблюдателя. «Чтобы другие не набежали». Лучше всего — чтобы стороннего наблюдателя и вовсе не было.

Пушкин, говоря об истории Яицкого казачьего войска, пишет:

Нечто подобное Хивинскому походу яицкого атамана Нечая происходит каждую осень на Волге. Только «Хивинских ханов с войском» в наших деревнях да выселках — не водится. Ватажки волжских шишей захватывают жилые места и зимуют до весны. Находят селище в достаточно глухом месте, мужиков и детей — вырезают, баб и припасы… употребляют. Как и произошло с Рыксой.

Возможны варианты: могут вырезать не всех. Если местные согласны с использованием их имущества множеством пришлых вооружённых разбойничков. Иногда часть ватажка — раненые, больные — остаются и на лето. Организуют заготовку припасов на зиму. Хоть частично. Тогда место превращается в «разбойное гнездо» — сюда приходят раз за разом. Пока власти или конкуренты про него не прознают.

Полученный опыт оказался для меня бесценными уже осенью. Разбойников вокруг меня вилось немерено. Однако же были у меня уже готовые заготовки. Две вещи особенно я насаждал: постоянную связь между селениями, а не так, как здесь живут — зимой полгода в иное никто из сторонних не заходит. А местного прижать так, чтобы он говорил только то, что ватажковому разбойников нужно — труда нет. И прямо-таки охота на «воровские гнёзда». Кто всю зиму «красного зверя» бьёт, а кто — шишей. Народ во Всеволожских землях собирался всё более шебутной. Упустил бы — кровищи вдоволь нахлебались бы. Для того пришлось многие труды положить, коими обычно князья пренебрегают. Новизны по-придумывать, людишек и добрых, мирных — по-прижать. Своего сил да времени немало извести. Однако же, оно окупилось.

Странно ли, что у меня с самого начала с Новогородцами лютая нелюбовь была?

Ярёма, нарвавшихся на княжьих Володши, решил отсидеться. И удачно захватил усадьбу, да ещё и с майном прежнего хозяина. И вот я сижу в сорока верстах от Твери, на десяток вёрст вокруг — никакого жилья, беременная запуганная девка, маленький ребёнок, как-то меняющийся зомби, коней — нет, припасы… частично.

Впрочем, Ярёма готовился к зимовке ватагой в сорок мужиков — запасы сделаны. Так это… по-воровски. Сена — почти нет. Но нам и не надо — нет коней, овечек зарезали, коровёнку… тоже. У неё, вишь ты, сухостойный период! И где я ей здесь быка найду?! Да ещё год назад. Нехорошо: мальчишке бы надо молока, но нету. И так во всём: овса — хоть засыпься. А ржи и пшеницы — по мешку.

Ходили в лес, ловили зайцев. Нет, что вы! Не руками! Силки ставили. Дрова пилил-колол. Снег кидал. Думал. Отдыхал. После моих смоленских приключений — резкий контраст. Ничего не происходит, новых людей, идей, вещей — нету. Всё — из себя. Физкультурную форму подправить — что-то я с этой «княжеской» суетнёй — по-обленился. По лесу походить — по-вспоминать уроки Фанга. Как-то они там, «на нарах»?

И главный вопрос: как жить дальше? Пойти по второму кругу? Наверное, я могу явиться к этому Володше и попроситься в службу. Лет через двадцать получу вотчину по выслуге. Если бог даст. Или… а почему нет? Жениться на Рыксе. Куча проблем, но прошибаемо. Опять же — если ГБ даст. И? Снова ставить вотчину? Только не на Угре, а на Волге. Перетащить сюда своих людей, отбиваться от разбойников, раздирать целину, молиться чтобы войны не было… И через 3-5-7 лет упереться в тот же потолок? «Асфальт на темечке».

Выше боярина я подпрыгнуть не могу — Русью правят рюриковичи. Без искренней поддержки властей мой проект «Русь Б» — в смысле: «белоизбанутая» — в разумные сроки невозможен. А они сами… Если один говорит — «да», другой обязательно говорит — «нет». Хоть про что. Я уж не говорю, что им как-то ужаться придётся, с податями что-то сделать, как-то думать иначе… «Не схотят они».

Может и правда, жениться на Рыксе? Наловлю зайцев, выучу их на барабанах играть, буду ходить по Руси и про «белые печки» сказки сказывать? Я ж ведь не хочу ничего такого особенного! «Белые избы» здесь и без меня поставят. Во второй половине 19 века их тут много будет. Весь мой прогресс не в — «что делать?», а — «когда». Всего-то на семь веков раньше. Это ж не принципиально? Никакой особой новизны — все элементы технологии у местных есть. Но собрать вместе… Зайцам семьсот лет барабанить… Тоска-а-а…

Рыкса старательно набивалась «налезть». Как когда-то давно напрашивалась Марьяша. Не-трахнутая женщина чувствует себя брошенной, битая — ещё и боится. Успокаиваем. Успокоительное даём на пару с Суханом — о своих людях надо заботиться постоянно. Она сначала перепугалась, вспомнила недавние экзерцисы с разбойниками толпой, но мы осторожненько — девушка уже на седьмом месяце.

Кстати, её нехитрая хитрость сработала: я так и не ушёл из усадьбы, не бросил кашубку одну — «волкам на съедение». Волки — были. Два раза из лесу приходили стаи. Попасть в волка хоть сулицей, хоть стрелой — куда сложнее, чем в человека. Но огорода высокая, главное — держать ворота закрытыми и чистить снег вокруг. А то такие намёты наметает… Фраза из «Обыкновенного чуда»: «Вас пошлют убирать снег в Сибири. Весь» — актуальна и для Среднерусской возвышенности.

Несколько раз видел на реке обозы. Можно было, наверное, напроситься в попутчики. Но… нарваться можно. Что-то мне рассказы Юльки-лекарки вспоминаются. Как она с матушкой своей в Киев шла. Опять же, пример недавнего нашего проводника-«гномика»… Тут, наверняка, и еще такие водятся. «Пуганая ворона куста боится» — русская народная мудрость. «Обжёгшийся на молоке — дует на воду». Молока у нас нет, но я «дую».

Сам-то я рискнул бы. Но тащить зимой в чьих-то дровнях, в неизвестной компании, перепуганную беременную бабу с малым… «Не зная броду — не суйся в воду». Ждём. Когда вода будет.

Бросать полячку… не хотелось. Сказано же нашим народом: «бабе цена грош, да дух от нее хорош».

Рыкса понемногу оживала, что-то шила-штопала в «приданое» будущему младенцу, непрерывно щебетала про своих заборяков. Это такая разновидность кашубов, где Рыксин папа был большим начальником. Потом ему настучали по голове сильно, и сиротка отправилась в прислужницы-наперсницы к Самборине в Гданьск.

— А что у твоей княгини имечко такое… итальянское?

— Чегой-то италиянское?! И вовсе не италиянское, а наше самое исконное кашубское! У неё дед — Самбор. Первый князь Гданьский. А она вся в деда пошла. Только с дыркой. Хи-хи-хи… А раз пошли мы в баню. А я ей говорю: глянь, у тебя возле самого потаённого места, с правой стороны — родинки как крест у схизматов. Это знак: быть тебе замужем за православным. А то если муж католик — как же он туда сунется? Вот и сбылось как я предсказала.

Нарисовавшаяся в воображении цветная картинка группы юных прелестниц в бане, заставила меня приступить к рассказчице с однозначными намерениями. Впрочем, прервать её повествование такой рутинной мелочью было невозможно. Ни мои действия, ни принявший у меня вахту Сухан, не остановили её поток её мемуаров.

У меня хорошая память. Это не результат, но дар. Множество событий, людей, мелочей остаются в ней. Всё увиденное, услышанное, почувствованное. Даже и не специально запоминаемое. Есть люди с куда более лучшей памятью. Есть целые народы, представители которых способны с одного раза запомнить, например, длинную последовательность действий мастера в прежде невиданной области деятельности. Мне до такого далеко. Что родители дали — то и есть. Не порчу, улучшаю, использую. Приходит день, и какая-то мелочь, какая-то фраза просто болтающей бабёнки вдруг выдёргивается с моей свалки. И превращается в смертельное оружие мести. В точку перелома. Перелома «об колено» судеб людей, народов, царств.

«Слепо-глухой буриданов осёл» — вот наиболее точное описание моего тогдашнего состояния. «Буриданов осёл» не мог выбрать между двумя равными охапками сена. И умер от голода.

Мне голод не грозил. Но и «охапок сена» — не видно и не слышно. Всё между ушами: все варианты, все выборы, все цели. Но цели-то недостижимы!

Как жить дальше? Как жить? А жить ли? — Тьфу ты, господи! Экая хрень в голову с тоски лезет!

Два с половиной месяца я пребывал в таком «буридановом» состоянии. Изнурительно. Хочется бежать во все стороны сразу. Поэтому не делается ничего. От чего ещё тоскливее.

Наверное, это было нужно. Организму, молотилке со свалкой. Чтобы улеглось, устаканилось, выкристаллизовалось, перешло в новое качество…

Эти месяцы моя душа, как и положено душе — страдала, а вот я лично — отжимался на кулаках, молотил в войлочную макивару, сгребал снег… Может и до какого-нибудь «рекорда Гиннесса» доотжимался бы, но… В отличие от Буридана, я живу в «Святой Руси». Где бывает весна. И у меня на руках беременная баба. «Умирать да рожать — не погодить» — русская народная мудрость.

Во-от! Вот отчего бедный Буриданов ослик помер: у него бабы не было! А другой осёл — Аппулеев — наоборот, жил и процветал. «Золотым ослом» стал. Потому что у него бабы были!

В начале апреля, вдруг, среди бела дня, пошёл треск. Я сперва не понял — небо чистое, ни на грозу, ни на пожар — не похоже. Брони — вздел, Рыксу — в подвал, выскочили за ворота… Нет никого. Тут опять треск. Такой… уже к грохоту ближе.

Чисто случайно на реку глянул. Ох ты ж боже мой! Лёд ломает! Его вспучивает, поднимает, во все стороны трещины змеятся, поля ледяные сдвигаются, друг на друга налезают, крушат, крошат, крутят… Как они воду между собой зажмут — фонтаны со снегом во все стороны!

Ссыпались вниз, давай лодочку покойного боярина вверх тащить. А у реки воздух… как вино! Не просто сыростью весенней пахнет — водой. Холодной, чистой, бурлящей водой. Струя речная из ледяного плена выбралась. В ней и сила, и воля, и гнев, что к солнцу не пускали, и хмельное-дурное что-то — «Всё! Всё могу! Всё снесу!». Да дай тому Буриданову ослу такого воздуха понюхать — козликом бы запрыгал, наплевав на любое сено в любых количествах!

Вытащили лодочку повыше, закрепили. Просмолить надо, смола в усадьбе есть. Начали собираться. Рыкса как почуяла, что дело к дороге — опять в плач. То боится, что я её тут с дитём брошу, то тревожится, что я её майно заберу. Насчёт майна — она права, «жаба» — существенный элемент моего мировосприятия. Лучше я всё на себя запишу, а уж потом, что надо будет — то и подарю. Ванька-благодетель… Но увозить-то всё надо — люди прохожие приберут, не побрезгуют. А ещё она просто от страха воет: рожать боится.

Она права — в любой момент «треснуть» может. Но и спешить нельзя: ледоход на Волге идёт не в один раз. Точно — к ночи лёд снесло, вроде — чистая вода. Утром выхожу — торосы от края до края, вода верхом идёт. Чуть нашу лодочку не унесло. А лодочка… как та пирога долблённая у Робинзона Крузо, которую бедняга так и не смог стащить к воде в одиночку. Здесь — «рязаночка» на 12 гребцов. И мы её с Суханом снова вверх… от половодья по оврагу. Как сами не родили…?

Три дня река шутки шутила: то — чисто, то — лёд несёт, вода то — спадать начинает, то — опять вверх лезет.

Наконец, у меня терпелка кончилась: оставили лодочку на воде, нагрузили её барахлом выше бортиков, посадили бабу на руль — чтоб я ещё когда в жизни такою глупость повторил! — и выпихнулись.

Сперва суеты много было, лодочка подтекает маленько, баба ноет, дитё плачет. После разошлись: Сухан веслами машет, я рулю да воду вычерпываю. Но главное — Волга. Она — несёт. Она так несёт… Чуть Тверь не проскочили! Выгребали, выгребали… выгребли. А Рыкса уже… подолы мокрые да не от речной водицы. Сама то вздёргивается, то глазки закатывает. Я, конечно, понимаю, что у заборякских баб роды — как и у всех остальных. Но принимать участие — не горю. Такая форма «дружбы народов»… — для меня не сильно привлекательна.

Пока в усадьбе разговаривали, Рыкса всё больше рассказывала, как её княгиня любит-уважает. Типа:

— Как придём в город — сразу на княжий двор. У Самборины всё хорошо в доме сделано, она — и примет, и обиходит. Уж мы-то с ней — завсегда душа в душу…

А вот как припёрло — о другой заговорила:

— Иване, тама вона, по левой стороне третий дом. Там боярыня Рада живёт. Скажи ей, слуг пусть даст, не дойду я. Ой лихо мене лихонько…!

И я — бегом! С пристани в город и обратно. Куча суетни, крикни и нервотрёпки. Приволок повитуху со слугами.

— Воды давно отошли…? Да ты что…?! А схватки?! Сколько?!!! Быстрей-быстрей… На сколько пальцев? На четыре?! Не дотащим!

Мда… измерять раскрытие посреди раскисшей дороги рядом с городскими воротами… Рыкса белая вся, то — орёт, то — дышит взахлёб. Вцепилась мне в руку. Как её прихватит… не всякий мужик такую силу в руках имеет. Её потом прошибает — аж течёт. Меня… за компанию. Уставилась на меня, глаза вытаращила и орёт:

— Матка! Матка!

Я уж думал — слазить туда надо, зацепилось что. Тут она обмякла в очередной раз и шёпотом:

— Бозка…

А, понял. Речь о Пречистой Деве. Значит — всё путём, побежали дальше.

В усадьбе меня сразу зашикали, затыкали и запинали. В смысле:

— Неча тут мужикам… уж и головёнку видать… Пшёл с отсюдова!

Выгнали из бани на двор. Стою дышу. Несколько… ошалевши. Подходит парень моих лет. Длинный. Но — лёгкий. Беленький, тощий, гладенький — без бороды. В высоких красных кожаных сапогах, толстом кожаном жилете на голое тело и кожаной юбке по колено с разрезом на заду. Оглядел меня так это… оценивающе.

— Ты где спать-ночевать будешь? У меня, что ли, ляжешь? Смотри-решай, постель — постелят.

Факеншит! Куда я попал?! Что за заведение?!

Чем загадки отгадывать — спрошу-ка я прямо:

— Э… А ты кто?

— Чё? Не знаешь? Я — Лазарь. Боярин, здешней усадьбы володетель. Ты на моём подворье стоишь. Слышь, а у тебя, случаем, оружейных каких вещичек нету? А? Продай. Ежели недорого.

Мда… В таком прикиде уместно БДСМом заниматься, а не боярским подворьем править. Хотя, конечно, чисто ошибка моих стереотипов: кожаные безрукавки и куртки, кожаные юбки с разрезом, широкие кожаные пояса с клёпками, высокие сапоги — обычные элементы средневековых доспехов. А что на голое тело — днём тепло, парень, видать, тренировался да вспотел сильно.

— Два ножика новгородских, две недели постоя с баней и кормом, я да слуга. Гоже?

— По рукам. Эй, Резан, помоги гостям барахло ихнее принесть.

Почему слугу «Резаном» назвали — у него на лице написано. Шрам от виска с одной стороны лица до подбородка на другой стороне. Нос и губы на две стороны развалены, зубы… были. Имплантаты, пластическая хирургии… Гос-с-споди, здесь «заячью губу» у ребёнка зашить не могут!

Пока вещички из лодки перетащили, Резан кое-чего просёк. Начал, было, наливать да расспрашивать. Но у нас с «наливом» — туго. Сухан… «живой мертвец» — не пьёт. Да и я… воздерживаюсь. С этой бражки только до ветру тянет. А вот Резан, потихоньку-полегоньку… он и так-то… страхолюден, а тут уже и морда красная, слюнями брызжет, уже рубаху на груди рвёт:

— Я…! Да я…! Самый главный боярский конюший…! Самый главный боярский оружничий! Я…!

— Погодь. Это же два разных дела. Два разных человека быть должны.

Тут он всплакнул, принял ещё кружечку с моим «закрепителем бражки и контактов», и стал изливать. Широко и привольно. Как Волга в половодье. Душу изливать, а не то, что вы подумали.

Здешний хозяин, отец Лазаря, был из местных Залесских служилых людей. Служил Володше, получил вотчину, прошлой осенью, в предзимье пошёл со своими людьми на разбойников. И нарвался. Встал на ночёвку в деревеньке. Там их всех шиши ночью тёпленькими и порезали. Самого боярина вытащили без штанов из постели какой-то тамошней гулящей бабёнки. Поговаривали, что именно из-за того горячего бабского тела боярин и проспал. И свою голову, и людей своих.

Лазарь чудом не попал в ту историю: приболел. Теперь пятнадцатилетний парень, ещё даже не отслуживший обычной княжьей службы в «прыщах», сразу стал главой боярской семьи. Мать его — Рада, управлялась с хозяйством, но, по смерти мужа, обнаружились и долги, и неурядицы в вотчине, и «милость княжью» за службу не выплатили. Хоть баба и не дура, а хозяйство обеднело, денег нету. А сына надо срочно собрать: Володша, с частью Тверских бояр, должен ныне идти к Боголюбскому для похода на Бряхимов.

— Слышь-ка, этот-то… дрыхень изяславский… других-то — тута оставляет! А нас-то… Шоб лодейно и оружно! А у нас-то… Ведь все с боярином легли! Все! Где броней-то взять?! Где воев добрых?! А этот… хрен заморский… княжий конюший… сука белесая! Губами плямкает да язвит: не выставишь хоругвь — не боярин. Князь чести лишит, шапку не даст, вотчину — долой, самого за измену… охо-хо…

Дядя ещё по-сокрушался, потом внезапно провалился головой ниже уровня столешницы и, оставив одну руку сверху, другую уронив на пол, заснул.

Всё-таки, я — неискоренимый гумнонист и общечеловек. Нет, чтобы бросить такую страшную морду на половичке у порога — лихих людей отпугивать. Поднапряглись и отволокли с Суханом болезного в людскую. Новостей тамошних послушал: Рыкса мальчика родила. Вроде — все будут жить. У Рады, говорят, насчёт младенцев — «рука лёгкая». А вот насчёт хозяйства… Не прошло и полгода со смерти хозяина, но хорошо видно, как загибается, нищает усадьба. С челядью потолковал, послушал. Они меня за боярича не принимают — одежонка не баская. Забавно получилось: как-то нормально представиться не пришлось, всякая суета с роженицей — не того было. Все считают нас за Рыксиных слуг. Ну и ладно, меньше звона покуда будет.

«Покуда» — потому что играется совершенно очевидная вещь: продажа со сверх-прибылью. С осени начиная, Залесская земля готовится к большому походу. Всё свободное железо перековывается в оружие, всё оружие раскупается боярами да горожанами. Вроде бы, городовые полки в поход не идут. Кроме Муромского и Владимирского. Боголюбский и о других врагах помнит, и от шишей защиту оставляет. Ну, так и эту «защиту» в любой день могут на стены позвать. Цены на оружие поднялись в два-три раза. А у меня полная лодия этого всего! Рыксин муж пришёл в усадьбу на зимовку с дружиной — вещички и остались. Кое-что и от разбойничков гожее есть. Есть, например, два десятка стёганок-тегиляев в приличном состоянии.

С утра пораньше выбрался на городской торг — в Твери базарный день. Списочек своих товаров с местными ценами прикинул… Да уж, не худо местные оружейники в эту весну навара взяли.

Хожу по торгу, прицениваюсь, людей слушаю, на ус мотаю. Вдруг сбоку:

— Ой, не ошибся ли я? Никак молодой Рябина? Не признал? Так то ж я, Гвездонь с Ельны! Ты уж у меня в начале зимы товар брал. Весов разных с пяток. Не вспомнил, боярич?

Было такое — в начале нашего нынешнего зимнего похода, когда я в Елно заскочил да со Спирькой о «белых избах» толковал, были там и другие дела. «Коростель» много товару разного набрал, но пришлось кое-чего и в последний момент докупать. В частности — весы купеческие.

Я уже несколько раз говорил, что купец без своих весов и гирь торг не ведёт. Потому что взвешивает не только товар, но и серебро.

Лучшие весы — «коромысла» — делают в здешних краях. Вообще-то, Верховое Заволжье славится своим щеповым товаром. В лесистом Верховом Заволжье деревни малые. Земля — холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до масленой хватит, и то в урожайный год. Как ни бейся на полосе, сколько страды над ней ни принимай — круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Пока вокруг вековечные, дремучие леса — они и кормят. И сами собой, и выжженными, раскорчёванными новинами. Вот и идут крестьянские общины вниз по Волге, вверх по притокам, оставляя за собой проплешины выпаханной, «съеденной» земли. Нигде здесь крестьянин не живет с нивы — лес да река помогают. А ещё — ремесло. Не имея вдоволь своего хлеба, здешний житель принимается за промысел. Вареги вяжет, поярок валяет, шляпы да сапоги из него делает, шапки шьёт, топоры да гвозди куёт, весовые коромысла — чуть не на всю Русь делает. А коромысла-то какие! Хоть в аптеку бери — сделано верно. Хотя аптек здесь нет, но «аптечные весы» нужны каждому продавцу.

Переход от охоты, рыбалки, собирательства, которыми прокормиться умножающийся народ не может, к земледелию, которое тоже недостаточно, и далее — к ремеслу, к специализации общин на производстве продаваемого товара, идёт на Верхней Волге, уже давно. Нынче процветанию здешних ремесленных сельских артелей да «бизнесменов-туземцев» препятствуют то шиши речные, то княжьи усобицы. Новогородцы, переселяющиеся сюда и сами, и по приглашению Долгорукого — тот зазывал сильно, ссуды льготные новосёлам давал, становятся жертвами, «кормовой базой» своих недавних земляков — ушкуйников. Да и бояре новгородские, «белые люди» всегда рады стравить князей русских, чтобы выжгли те конкурентов, беглых, ушедших из-под боярской республики, «чёрных людей».

Потом придёт Батый… И всё станет пеплом. Потом по этим же местам раз разом будут прокатываться разные рати: Дюденева, Щелканова… Но Русь перерастёт, пересилит Степь. Походы Ивана Грозного откроют русским мастерам всю Волгу до Каспия, «век Екатерины» избавит от угрозы степных набегов и польских разорений, реформы Александра Освободителя дадут волю. И, наконец-то, во второй половине 19 века, Мельников-Печерский будет писать об здешних жителях:

Это написано в 1870-х годах. У меня тут 1160-е. Ребята, а можно я не буду семьсот лет ждать? Можно мы как-нибудь… вроде этого — сейчас сделаем? Мне ведь «на Луну слетать» — не горит. Весь мой прогресс — вот это самое, что Мельников-Печерский написал. Чтобы тепло, светло, чисто, сытно… Я, конечно, прогрессист, но не безобразник: ничего такого особо невиданного — мне не надо. Всё, чего мне хочется — оно и так случится, оно и без меня будет. Просто мне, как крайнему эгоисту и эгоцентристу, самому в таком пожить хочется.

Ребята! Давайте прямо сейчас сделаем!

«И говорят в глаза: никто не против, все «за». И добавляют уверенно:

— Будет! Всё будет! Вот прям как ты сказал. «Царство божье» — называется. «И за то слава те, господи!».

А потом начинают задавать простые вопросы:

— А шишей речных — ты выбьешь? А ушкуйников новогородских с их разбойным гнездом — ты выжжешь? А коли меря подымутся или булгары придут — кто их урезонит? А иначи — всё прахом пойдёт, дымом вылетит.

Для процветания этого края нужна торговля. Нужно обеспечение внешней и внутренней безопасности земли и путей. А Древнерусское государство закономерно, по марксизму, сползает в феодальную раздробленность. И вот такие земли — пограничья, хоть и внутри Руси, но между разными «шапками», регулярно разоряются и выжигаются. То и вправду война — рати идут. То просто бардак — шиши разные шляются.

Если всё — каждый год дымом пускать, то точно: «изба у него пятистенная, печь с трубой» — из сказок про «царство божье».

Вот, девочка, смотри как просто-то получается. Ныне придумывают иные: Воевода Всеволжский из самого из младенчества хотел Святую Русь благоустроить да возвеличить, и для того, уяснив себе откровение от самой Пресвятой Богородицы во сне ему явленное, не щадя трудов и даже живота своего, во всяк день к тому стремился.

Да ведь глупости сочиняют! И про меня, и про Богородицу. Я выбирал, сколь ума хватало, лучшее из необходимого. Из необходимого — чтобы голову сберечь да с тоски не свихнуться. Не выдумывал всяких невидалей-небылиц, а делал то, без чего и жить-то нельзя. И, где можно, время берёг. Почитай, все мои дела — и так бы сделаны были. И поболее, и получше. Моего-то — что не во всякую дырку Русь слазить пустил. Что быстрее идём, по отноркам всяким не застреваем. А то у нас народ… покудова все трясины да буераки рёбрами своими не посчитает — дороги не сыщет. «Задним умом — крепок».

Не в том сила моя, что всякого невиданного поделал, а в том, что известное, простое — сделал вовремя. Из без меня вырастающему — вызреть помог. Из худого выбирал сразу лучшее, а не всякое худое прежде надкусывал.

Нынче Ростик уселся в Киеве крепко, Боголюбский строит свой Владимир, Новгороду они дружно сказали «цыц», а против двух князей сразу — вече не вякает. И сразу снова стал подниматься этот верхневолжский край, снова пошли по Руси здешние «коромыслы».

На «Святой Руси» два типа весов. Нынешние святорусские товарные весы — типа безмена. Палка, на одном конце крюк для товара да кольцо для подвеса, на палку надевают гирьку и двигают. Дальше пересчитывают вес гирьки в вес товара по «правилу рычага». Форма таких весов — общеевропейская, с античных времён широко применяется во всех странах Европы. Разница между древнеримскими и святорусскими — только в кратности отношения плеч коромысла. Русские весы позволяют взвешивать при 40-кратном отношении. Гирька в один фунт позволяет взвесить пуд товара. А по запасу прочности — до 7–8 пудов. Такие измерительные приборы требует от кузнеца-изготовителя, кроме довольно сложной фигурной ковки и слесарной работы, ещё грамотности. Градуировку на каждых весах делает индивидуально — нужно знание хотя бы умножения и деления.

Делают здесь и малые, равноплечные весы с чашками. Применяют для взвешивания пряностей и драг. металлов. Именно на таких, «аптекарских» весах, при закрытых от сквозняка окнах и дверях, взвешивают перец в торговых республиках Северной Италии. На взгляд «попандопулы» — вещь ненужная, много ли мы в 21 веке аптекарскими весами пользуемся? Но здесь — прибор повсеместный, у всякого торгового человека — в кошеле на поясе. «Святая Русь» своего серебра не имеет, монету не чеканит, приходящие дирхемы — обгрызает по краям.

Серебро — основное средство платежа. Но это — весовое серебро. Каждая сделка включает в себя взвешивание. И длинный скандал по поводу качества серебра, его веса, достоверности гирь, правильности весов… Согласие о сумме ещё не означает согласие о её материальном выражении.

Русские князья, понимая важность правильности мер и весов, сами за контроль в этой области не берутся. Не доверяют себе, наверное. Функция поверки измерительных приборов возложена на церковников, вбита в их уставы: «торговыи всячьская мерила, и спуды, и свесы и ставила, блюсти без пакости, ни умалити ни умножити».

Гвездонь и таскает с Верхней Волги разные весы в Елно и по округе. Понятно, что Прокуй у меня таких «измерительных приборов» понаделал без проблем. Что-то взвешивать — в большом хозяйстве постоянно нужно. Но, едва мы начали товары свои на внешний рынок продвигать — встала проблема. Народ верит известным клеймам, такое же коромысло, но с рябиновым листком — не котируется. Начинаются глупые наезды насчёт скидок, уценок… хай стоит… «насыпь с горкой», «отмерь с походом»… Дешевле взять чужое, но покупателям известное, пользующееся их доверием.

В начале зимы Гвездонь расторговался хорошо, поехал за новым товаром. Да и увлёкся. Шёл санями, пока по здешним деревням проехал, товару набрал — пошёл ледоход. Вот он и застрял в Твери. Надо брать лодку, а приличной лодейки нет — «вятшие» разобрали, в лодейный поход собираются.

— Да уж, земеля, попал ты сурово. Малую лодку брать — голову положить. Шиши-то изо всех щелей ныне повылазят. Больших лодей на продажу нету. А ждать… вода уйдёт, на волоках большое корыто таскать — пупок развяжется…

Я этого мужика и видал-то только раз. Но тут, в чужой земле, в Твери, мы, елнинские — земляки, чуть не родственники. Разговор идёт открытый, задушевный.

— И не говори, боярич. Как вывернуться — ума не приложу. Вся прибыль, какую взять мог бы — тут на постой потратим. Да и дома ж дела ждут. Баба ж… она ж дура. Ей же общество такой жребий даст… что на покос, что на выпас… Весну упустить — потом годы из нищеты выскабливаться… Слышь… эта… боярич… про тебя слава идёт… что ты, де… ну… люди, сам знаш… болтают про тя разное…

— Гвездонь! Не жуй, говори внятно.

— Дык… Ну… Сказывали бабы… Что ты… не в обиду тебе сказано… «Зверь Лютый». Вот.

Мужик аж взопрел от напряжения. Снял шапку и лоб рукавом вытер. Пропотел от собственной смелости.

— Слыхал я такое. Правда, болтают. И чего? Куда тут мою лютость да зверство применить? Погрызть тебя, чтобы ты быстрее бежал? По воде аки посуху.

— Не! Не, не дай бог! Но люди бают, что ты… ну… типа вроде… Ловок ты, сказывают. Так это… не по-человечьи. Во всяких хитростях да мудростях… будто тебе… сама Царица Небесная щастит… Не! Это не я придумал! Бабы у нас раз балаболили, чешут мокрохвостки языки про что и не ведают…

Я пристально разглядывал переминающегося передо мною мужичка. Что обо мне какой-то звон идёт — я понимаю: «на чужой роток не накинешь платок». Что дела мои… не дюжинного ряда — знаю. Но что молва вот так вывернет… Ванька-ублюдок — всяких проблем решатель. По мудрости от Пресвятой Девы даденной… Это я-то?! Атеист-материалист-пофигист…

Когда простолюдин идёт к аристократу, он заранее знает — чего хочет: дай вон то, не забирай вот это. Это общее правило: начальство нельзя ставить перед выбором — оно всегда выберет наихудшее для просителя, даже не понимая сути дела. Классический пример: проект гостиницы Москва. Сталину были предложены два варианта на одном листе. Он подписал посередине.

А вот тут Гвездонь просит у меня не денег или вещей, не «милости» или «облегчения», а — подумать. Не фига себе! «Озаботься, господине нуждишкой моей…». Придумай решение его проблемы.

Мда… А не ново! В первой жизни почти все мои проекты были из серии: «этого не может быть». Задачи, от которых уже отказались другие. Не всегда из-за сложности — и другие критерии бывали. Кого инструментальная база не устраивала: «ничего приличного на этом дерьме не сделаешь», кому денег и людей не хватало, кому мозгов и понимания сущности процессов. Работать в разработке «пожарником», «аварийной командой»… это было забавно. Хотя, конечно, когда показываешь результат — «то, чего не может быть» — люди обижаются.

А с Гвездоньской заботой… чистой воды пазл: покрути в голове попадающиеся на глаза кубики и получаешь решение.

— Лады, как не помочь земляку. Дело-то простое. Тебе нужна нормальная лодия. А у меня такая есть.

— Ой, благодетель, спаситель ты мой! Милостивец! Век Богородице за тебя молиться буду!

— Да погоди ты! Здешние цены на лодии ты видал. Забудь. Лодию даю даром. Но у меня лодия не пустая, а верхом гружёная. Меха, ткани, вещи, одежда, инструмент, оружие… Цены… берем здешние, посчитаем сумму, тебе отдам за половину. Серебра у тебя столько нет. Поэтому отдаю тебе мой товар в продажу. Хочешь — здесь расторгуешь, хочешь — вверх по реке повезёшь. До Пасхи отдашь в Елно моему приказчику. И лодию, и мою долю.

Гвездонь пытался облобызать ручку, обслюнявить полу кафтана. Не получив от меня дозволения на такой способ получения удовольствия, перешёл к более привычному: как бы боярича-благодетеля малость… объегорить. Ничего враждебного. Не дай бог! Просто торг пошёл, дело знакомое, привычное, каждый свою выгоду отстаивает.

— Спаситель! Всего моего семейства от бедствий и разорений избавитель! Щедрость твоя, господине…! Так расходы ж будут. И немалые. Надоть же ж гребцов нанимать, припасы, мытарям на торгу… Как «нет»? Как это из моей доли? А ты? Мы ж доход-то пополам делим, оба в деле вровень, товарищи… А. Ну да. Эт точно: купец да боярич — что гусь да свинья…

Гвездонь был толковым купцом — въедливым и мелочным до противности: а давно ль лодка смолена? А чего тута вода внутри? А чего пары вёсел нету? А…?

Достал. Но самый крик пошёл, когда мы по списку привезённого мною барахла начали цены согласовывать. Цены на Тверском торгу я посмотрел. Но динамику их не представляю. Разброс по местности… Гвоздень весы вот везёт. В Смоленске он их продаст втрое. А в Елно — вчетверо. Потому что Новгородский товар обычно идёт в Смоленск и дальше по пути вниз. В Новгороде и свои весы такие делают. А Елно — в другую сторону, там рынок уравновешивается при чуть другой цене. Рынок купеческих весов для серебра… Застрелиться! Чтоб я в этом понимал… Нет, так-то… транспортные расходы, попутные товары, основной трафик… Факеншит! Слова знаю, а вот конкретно в эту весну, в кунах-ногатах… У меня для этого Николай был. Но его нет, и я как без рук. И без мозгов.

Забавно: обычно попаданец учит туземцев тому, что знает сам. Практически — распараллеливает применение собственных знаний. Просто много дополнительных «умелых ручек».

У меня ещё хватает временами ума — туземным знаниям научиться. Но что попаданец без знаний аборигенов — нормально жить принципиально не может, что спец из местных умеет то, без чего прогрессировать нельзя, чего попандопуло не понимает и понимать не хочет…

Попаданец — информационно ущербен. Не используя максимально знания аборигенов, а не только их рабочую силу — прогресса не получишь.

На наш с Гвездонем крик в домушке, куда меня жить в усадьбе определили, заглядывал кто-то из местной челяди. Мне не до того было — мы белку обсуждали. В трофеях полтора сорока беличьих шкурок. Но часть — осенняя белка. Не зимняя. На хрена её бить было?! И на фига я её сюда тащил?! Ну, как у покойного боярина увязано было — так в лодку и вкинул. Потом шкурки моих битых зайцев сильно озаботили. В Пердуновке этим Фанговые да Могуткины ребятки занимались. Я-то видел, участие принимал, но здесь… зайцев свежевал, как умел. А с них, оказывается, не только мездру счистить надо, но и «консервировать пресно-сухим способом»… При определённом диапазоне температур. А они у меня на распялках в сарае висели… Э-эх… «голова — два уха, в одно влетает — из другого…».

Большую часть цен мы согласовали, основные условия обговорили, пропотели оба… как в бане. Утомились — рукобитие оставили на завтра. Гвездонь ушёл, а меня в трапезную позвали, за хозяйский стол.

На улице — прекрасный весенний вечер. Светло, чисто, прозрачно. Синь небесная… хрусталь горний аж от меня и до господа бога. Воздух… не надышаться!

В трапезной… Темновато, дымновато. Пахнет подгоревшей и скисшей едой, горелым жиром от свечей и маслом от лампадки, пыльным деревом и сырыми тряпками… Во главе стола — боярское семейство. Лазарь, тощий, несколько несуразно длиннорукий, как это бывает у подростков в таком возрасте — глава семьи. Матушка его — Рада, боярыня лет тридцати. Не девушка, но ещё вполне. Две девчушки — дочери её, лет тринадцати и одиннадцати. Смотрят на меня, шушукаются и хихикают. Ещё сын, лет восьми. Тот просто рот открыл, глаза вылупил. Из старшей прислуги — один Резан. Что ненормально — должно быть три-пять человек. Ещё четверо слуг. С оружием — «ножи булатные» на поясах. И — Рыкса.

— Здравствуй, Рыкса. Что ты так рано поднялась? Тебе бы денёк-другой отлежаться надо.

Рыкса на хозяйку глянула, давай что-то лепетать. А я по её посадке на лавке вижу — рано встала. Заставили? Хозяйка сыночка ногой толкнула. Тот сперва не понял, потом опомнился — для чего собрание собралось. Начал вопросы задавать:

— Вот пустили мы тебя в усадьбу, место дали, корм наш ешь. А кто ты, что ты — мы и не знаем. Сказывают, что звать тебя Иваном, а сам ты из смоленских бояр. Так ли это?

Ну, слава богу — додумались. Спрошено — представляюсь:

— Я — Иван Рябина, сын Акима Яновича Рябины из бояр смоленских. Иду по делам торговым: посмотреть какой тут в Залесье торг идёт, да каковы цены есть. Вотчина у нас поднимается, товары есть разные, даже и редкие. Вот, к примеру, краску синюю делаем. Дорогу от Дорогобужа по Вязьме да Вазузе я посмотрел. Думаю и дальше пройти, аж до Владимира. Промеж наших князей ныне мир — чего ж не торговать-то?

Всё это, конечно, сильно длиннее — с междометиями, с рассказами о дороге, о погодах, о кое-каких товарах, вспоминая Господа нашего Иисуса и Матерь Божью Заступницу. Тут хозяйка вдруг начинает на меня наезжать:

— А вот Рыкса говорит, что ты из разбойников. Что тебя, де, их наводчик вольной волей к ватажковому привёл. Да вы, она сказывает, повздорили, и ты шишей порубил-порезал, на их место стал. Майно, разбойниками грабленое, себе взял, бедняжку-полонянку по-всяческому насиловал да мучил. А теперь усадьбу ограбил да сюда дуванить пришёл. В надежде, что никто здесь, в Твери, про тебя не знает и воровским твоим делам не помешает.

Офигеть! Вот уж не ждал — не гадал. Рыкса сидит красная, глаза в стол уставила, Резан пояс с мечом на пузе сдвинул, четверо слуг за столом — тоже за ножи ухватились. Вот сейчас она заорёт:

— Тать! Душегуб! Имать!

Слуги кинутся. Если я шиш — запаникую, кинусь убегать-драться. Тут меня и прирежут. «Русская Правда» позволяет убить обнаруженного на дворе татя при попытке побега или оказания сопротивления. А вот взятого, повязанного татя — убивать нельзя. Его надо отвести на суд. Или спровоцировать на побег. Я эти хохмочки уже проходил в самом начале своего «Рябиновского сидения».

А пока «суд да дело», имущество моё… хоть я — покойник, хоть — в порубе сиделец… может сильно поуменьшиться. Комбинация — беспроигрышная. Мораль?

Мораль: баба-дура. Вести такие… острые разговоры, имея детей за столом… Или она решила, что раз у меня на поясе длинного железного не болтается, так меня и без масла кушать можно? Хотя, конечно — и взрослые мужики на мои заспинные «огрызки» только хмыкают издевательски. Но до оружия дело, бог даст, и не дойдёт — уж больно глупый наезд.

— Рыкса, ну-ка вспомни как мы с тобой первый раз повстречалися? Когда я тебя в погребе, за ногу Зубом прикованной, нашёл. Ты чего тогда говорила-делала?

Рыкса молчит, только багровым светит. И я воспроизвожу в подробностях нашу первую встречу. Ну, когда «привычка свыше нам дана, замена счастию она». Вот тогдашнюю «замену счастию» подробно описываю да спрашиваю:

— Так было? Так?

Наконец, она зарыдала, слёзы — в три ручья, кинулась с рёвом из-за стола вон.

— Вот так оно было, боярыня Рада. И где тут «полонянку насиловал да мучил», коли она сама раком становилась да своими же слюнями подмазывалась? Ты бы детей из-за стола отправила. Коли о таких делах спрашиваешь да честного ответа ждёшь.

А у детишек, у всех, включая Лазаря, уши красные, рты и глазёнки — распахнуты, каждое слово впитывают. Рада сама раскраснелась, разозлилась, всех из-за стола выгнала. Пересела на место сына в торец стола. Начала по иному, по-доброму разговаривать. Ошибку свою, само собой, на Рыксу сваливает:

— Ах же ж ляшка лживая! Ах же ж сором-то какой! Прости Иван, боярский сын. Я эту брехушку нынче со двора выгоню!

— Гос-с-споди! Рада, ты хоть воздух-то попусту не тряси. Бабёнка только что родила. Бабы в такое время иной раз и не такое несут… Отлежится — мозгой просветлеет. Да и не выгонишь ты её. Рыкса — вашей княгине близкая подружка. На что тебе с князем ссориться?

Сперва взвилась: молод ещё жизни учить. Но сама себя осадила, покивала, вроде успокоилась, снова начинает — уже ласково:

— А вот у тебя майна много. Лодейка полная узлов да кулей была. С Рыксиной усадьбы добро взял?

— Ну ты как девочка малая! В усадьбе были разбойники. Со своим разбойным майном. Я разбойников убил, вещички забрал. Что мечом в бою взято — то моё по закону.

Рада смотрела на меня, нехорошо улыбаясь. Чему Рада радуется? — Моей глупости! Закон, факеншит, надо знать!

«Русская Правда» позволяет забрать чужое имущество в бою («мародёрство», «хабар»), в качестве наказания («поток и разграбление»), но — не прежде украденную вещь.

Смысл: запрещается самовольно отнимать краденые вещи, предлагается идти на свод. Свод заключался в том, что владелец украденной вещи должен указать, у кого он ее приобрел, тот возвращает первому деньги и указывает на третьего; на третьем свод кончается. Третий отдаёт деньги второму, украденное — опознавшему, а свои деньги ищет уже сам с помощью свидетелей.

Сказано: на того, третьего, пусть бы он и купил вещь у неизвестного лица, «татба снидеть», он и будет отвечать за кражу. Да ещё и со штрафом:

Закличь, или заповедь на торгу запрещает принимать краденую вещь или беглого раба.

Картинка получается такая: разбойники Ярёмы Зуба — «краеведы», разбойничали в здешних местах, примерно — от Мологи до Ржева. Завтра Гвездонь вынесет награбленное Зубом на торг. Местные, может быть, опознают что-то своё. Пойдёт этот пресловутый «свод». Гвездонь укажет на меня, я — на Рыксу, она — на покойника Зуба. Гвездонь продавать будет не своё — моё, на продажу даденое. Фактически — он приказчик. Рыкса — почитай, голая, Зуб — мёртвый. Кроме как с меня — ни с кого ничего взыскать нельзя. Так ли, иначе — а на меня «татба снидеть», шмотки отберут, да ещё «3 гривны за обиду» по каждому случаю. Просто потому, что с других взять нечего. Это — не по закону, это — по жизни. Причём, «Правда» так интересно толкует, что компенсировать нужно не только конкретную украденную вещь, а все, которые были вместе с ней украдены или испорчены, хоть бы их у меня и не было.

Круто. Попал. То-то Рада так радостно улыбается. Вот же зараза… Только… «эксперт по сложным системам» — это тебе не хрен собачий! И я начинаю радостно улыбаться ей в ответ. Умный я, соломки подстелил. «Акт купли-продажи» — называется. Навык социалистического общества эпохи застоя — иметь бумажку. Закреплён и развит в условиях демократии. Как говаривал Жванецкий: «- А вот справка. — Тьфу! — Плевательница».

— Ох, и умна ж ты боярыня, светлая головушка у тебя. Светлая, да не всё высветила. По осени пришёл в ту усадьбу её хозяин, муж бедняжки Рыксы. С дружиной своей боярской, с вещичками разными. Его там разбойники убили. Муж стал покойником, майно его — Рыксино. Она — наследница. А уж она, не разбойнички, имущество — мне отдала. В оплату. За корм, за защиту да заботу, за труды мои разные. Об чём есть грамотка. Вот это, от Рыксы имение, мой человек завтра на торг и понесёт. На тех вещах — татьбы нет.

Хорошо, что сказала — а то влетел бы. Чистое от криминала — Гвездонь здесь толканёт, сомнительное — за Зубцом, в Смоленских землях. В чужой волости — свода нет.

Мой ответ ей… туфта, лепёж. Да, грамотка есть. Но документ имеет силу при наличии двух свидетелей. У меня там был один Сухан. Только она этого — не знает. Есть ряд тонкостей при вступлении в права наследования юной вдовы с маленьким сыном. Но в таких мелочах… она не уверена.

«Наезд»… завис. Улыбка у Рады как-то увяла. Лобик нахмурила, морщинка появилась. А я продолжаю дальше… разочаровывать.

— Вот говоришь ты, что меня тут не знает никто. Ан нет. Есть у меня поручитель. Земляка на торгу встретил. Гвездонь из Елно. Мы там с ним дела вели, подтвердить мои слова он может. А его здешние купцы давно знают. Что ж ты, Рада, честнáя боярыня — видишь, да не разумеешь? Мы ж ним на твоём дворе полдня в крик рядились, а ты и не заметила?

Моя куча узлов и баулов — не позволяла просто извиниться и закрыть тему. Жаба-то — многих за горло берёт. Такое богачество, на собственном подворье… а не взять! Способность признавать собственные ошибки, отдавать схваченное, хоть бы и чисто в виртуальных рассуждениях — не является сильной стороной рода человеческого. Как, впрочем, и человекообразных предков наших. Про неизвлекаемый кулак с кашей — я уже…

«Я не херувим, но чту уголовный кодекс» — поэтому стараюсь в нём понимать. Но боярыня упорно пыталась капитализировать свои собственные познания в юриспруденции.

— А остальное-то?! Оно ж татями да душегубами у людей взятое!

— Всё может быть. Шишы ж речные. Только… А закличь на торгу был? А? Да и как человеку узнать вещь свою, когда она у меня в рогожку завёрнутая лежит? А на торг это майно не понесут. По крайней мере, здесь, в Твери. Или ты княжеских ярыжек на свой двор звать будешь? Так тебе с этого прибыли… бабушка надвое… А вот убыток… образуется точно.

В довольно обширной пустой и тёмной трапезной осталось четверо: мы с Радой и Резан со старухой-служанкой на другом конце стола. Рада судорожно пыталась придумать какой-то ход для спасения своего плана отнятия у меня товарных активов, нервно кусала губы, теребила какую-то блестящую ладанку у себя на груди.

Надо помочь женщине. Дать выйти из тупика «без потери лица». А то она упрётся, «понесёт по кочкам» как взбесившаяся кобыла. Просто сдуру, «назло», себе в ущерб.

— Дозволь глянуть. Экая занятная вещица.

Я наклонился к ней, разглядывая взятую в ладонь ладанку. Цепочка была довольно длинной, но боярыне пришлось наклониться ко мне навстречу. А я, перекинув цацку из одной руки в другую, и продолжая чуть-чуть тянуть к себе, просто малость провёл ладонью. Вправо и вниз. За отворот богатого летника. Туда, где из-под ткани одетых на ней рубах, чуть выступал крупный сосок.

— А-ах!

Чуть слышно. Мне в лицо. На том конце стола — слуги сидят. Но они видят только мою левую. Темновато, далековато. Хозяйка с гостем ведут добрую беседу. Без крика, без драки. Наклонились друг к другу, видать — приязненно разговаривают. Что у нас общение уже не только в акустике да мимике, но и в моторике с тактильностью….

Она рванулась, но цепочка держала в натяг. Резко накрыла своими ладонями мои. Но её же — сверху! И ничто не может мне помешать широко, ладонью охватить снизу её грудь, крепко, без дёрганий, уверенно, «как так и надо», сжать. «Ты — в руке моей». Чуть потянуть вверх и на себя. Не давая отшатнутся и заставляя выпрямиться. Пропуская через зажим между большим пальцем и ладонью всю эту… женскую прелесть. И, затягивая и усиливая прикосновение, вдруг сорваться. С самой вершинки.

Она смотрела на меня… удивлённо, чуть приоткрыв рот. Потом, когда я ей улыбнулся, на лице появилось возмущённое выражение, но начать ругаться не позволил:

— Боярыня Рада, знаю я об чём душа твоя печалуется — об бронях да об оружии для сына твоего Лазаря. Людишек-то набрать можно, а вот оружие им дать — неоткуда. А цены на все эти дела нынче стоят втрое, никакого серебра не напасёшься. У меня полный набор всякого от мужа Рыксы и его бойцов. Лазарю твоему — все заботы решило бы.

Намерение громко и зло обругать наглого недоросля, осмелившегося облапать, чуть ли не прилюдно «дёргать за сиськи» пожилую хозяйку дома, сменилось надеждой на получение желаемого:

— Да. Надобна вся эта… сброя воинская. Край надо. Вот я и толкую: отдай, что для боярской дружины. А я про… разбойничье майно не вспомню. А?

Слишком быстро для неё меняется ситуация, скачет её эмоциональное состояние. В начале, уверенная, что я испугаюсь показаний Рыксы, была деловита, энергична, уверена в себе. Когда провалился «план А» — она, хоть и смутилась и рассердилась, но не запаниковала. Предвидела, предусмотрела и вытащила «план Б». Вполне уверенно улыбалась мне: не шиш, который с ножом может кинуться — можно не бояться. А простой честный человек, чужак пришлый, против местной опытной боярыни, опирающейся на закон, на её подворье… не тянет.

Но я не испугался, сам продемонстрировал некоторые познания по теме. У неё возникли сомнения: закон мало знать, надо знать правоприменительную практику. А был ли закличь по вещам взятыми не клетными татями, а речными шишами? А во что станет разборка местных вирников моего майна на её дворе…?

В этот неустоявшийся ещё букет сомнений, туманных вариантов и исходов, вдруг пришедший на смену столь приятной уверенности, вклинилась нотка человеческих отношений. Ей вдруг напомнили, что она не только «хозяйствующий субъект», но и женщина. Способная нравится, вызывать чувства, привлекать мужское внимание.

Полгода вдовства, явно, не прошли для неё легко. Смерть мужа, с реальными или придуманными подробностями о «жаркой сударушке», с которой его сняли перед смертью, управление рассыпающимся хозяйством, юность сына, который ещё должен получить подтверждение своего статуса боярина после похода. А в поход-то надо ещё собрать — ей, бабе, собрать в поход боярскую дружину! Как не ошибиться-то?! А ведь сынок может с той ошибки и погибнуть… тогда… вотчину-то заберут. А меньших куда? Дочек-то скоро и замуж надо…

Энгельгард отмечает:

Именно это здесь и произошло: оказавшись во главе хозяйства, она вытягивала его, надеясь на свой ум и умение работать. Попыталась «умом» взять очень нужную «дружинную справу». И тут я показал, что «надежда на ум» — ложная. То, что она сама, похоже, чувствовала всё время своего вдовства. И напомнил о том, что она «самая обаятельная и привлекательная».

«Упование на красоту» — для неё естественно, в этом она воспитана и уверенна с самого детства. «Волос долог — ум короток» — русская народная мудрость. То, что ей пришлось, оказавшись, по сути, «первым лицом» в семействе и в вотчине, «надеяться на ум» — несчастье, тяжкое испытание. Моё «тактильное» напоминание легко сбило её в обычную, нормальную, по всей жизни проходящую, колею. Вот на этом «поле» она знает, понимает, умеет.

Конечно, был б её воля… я для неё отнюдь не «венец мечтаний». Чужак мутный. Не «принц на белом коне». Так, юнец-недоросль. У неё свой сын таких же лет. Но…

Плечи у меня… нормальные. Бывают и шире. Но почему бы и нет? Поиграть, пококетничать с молоденьким мальчиком, «покрутить динамо»… А цель-то… а сумма-то…

И снова Энгельгард:

В «Святой Руси» о невестах частенько говорят — продали. Ибо брак есть сделка, «рукобитие», результат торга. «А проданная раз девка… о самой же и говорить нечего». Тем более, что стоимость вооружения боярской дружины, даже в усечённом — для лодейного похода — варианте, тянет от полсотни гривен. А уж при нынешнем троекратном росте… «лишь бы шито-крыто», «делают все».

Забавно. Прошло полтора века. За тысячи вёрст от поместья Энгельгардта, в другой стране, в другую эпоху, в частной дружеской беседе старых знакомых, вдруг звучат для меня показания очевидца:

— Тамошние бабы очень Энгельгардта не любили. Он мужикам, мужьям их, более водкой платил, а не деньгами.

Не знаю, врать не буду, может, и сплетни злые.

Впрочем, «делают все» не означает «всё и везде». Звать меня в опочивальню… это вряд ли. «Со свиным рылом — в калашный ряд»…

Рада некоторое время пристально разглядывала меня, потом решилась, окинула взглядом трапезную, велела слугам собрать и унести посуду. Едва Резан со старухой-служанкой удалились, и мы остались одни, как она, многозначительно улыбаясь и неотрывно глядя мне в глаза, снова наклонилась ко мне, прогибая спину, нависая, вдруг ставшей особенно видимой, отяжелевшей, грудью над столом. Потом чуть провела рукой по отвороту летника, чуть сдвигая его в сторону, так, чтобы мне был снова хорошо виден выпирающий, сквозь одежду под тяжестью отвисшей груди, сосок.

Чуть воркующий, сразу обретший глубину и бархатность голосок, произнёс:

— Ну и как же мы, мил дружок Иванушка, эту нашу заботу порешаем?

Пальчики левой её рук легонько скользили по края летника. Чуть задевали, сдвигали, приподнимали грудь. Она слегка колыхалась, намекая на нечто восхитительное, скрытое там. Под тонким слоем ткани, из-под которой выступает только вершинка, да иногда проявляется движение мягких округлостей. Эта скрытость, таинственность, невидимое, но явно обозначаемое присутствие… всего этого… действовало затягивающее и возбуждающе. Мои мозги, внимание — вышибало совсем.

Умом, остатком, краешком разума я понимал, что меня просто соблазняют, просто «имеют». Для достижения своих, сугубо имущественных целей. Вот уже и забота о вооружении дружины стала «наша». Но остановиться… я протянул руку и ухватил её за подставленную, сдвинутую её собственной рукой мне навстречу, грудь. И сжал.

Её «ах» был почти неслышным и имел совсем другую интонацию, чем только что прежде: не удивления, а наслаждения. И глаза её не распахнулись, как давеча, в изумлении, но медленно закатились от удовольствия.

Я постепенно менял «хват» и ускорял «жим». Её «немой вскрик» становился всё более частым и всё менее «немым». Понятно, что она начала это дело, «предложилась» — исключительно в надежде решить проблему с воинской экипировкой. Но «игра» была ей приятна, затягивала и увлекала. Уже и правая её рука отдёрнула далеко в сторону другой край летника и, сжав вторую грудь, подставила, «протянула» мне её.

«Маска» — прирастает. Начав имитировать страсть, она постепенно заводилась сама, переходя от изображения — к сущности. От доставления удовольствия «нужняку» к получению удовольствия самой. От проституции к бл…ству? «Возлюби имеющего»…

Станиславский — прав. Примите вид изображения эмоции, и вы ощутите эту эмоцию. Когда на вас напала депрессия — подойдите к зеркалу и начните строить самому себе гримасы. Если за первые 30 секунд вы не повесились, то через четверть часа будете хохотать. Главное — начать, заставить себя делать. «Делать» здесь — чувствовать. Давний вопрос: «Влюблён по собственному желанию» — возможно ли?

— О-ох… Ох, Ванечка, сколь же давно… о-ох… меня так никто… о-ой… сильный ты какой… у-у-ух… уж и забыла совсем… как это… Ох, верно Рыкса говорила… лих ты насчёт баб… ох, лих… и — ловок…

Понятно: Рыкса поделилась впечатлениями от моих «успокоительных» занятий с нею, и, наверняка, приврала. Для поддержания своего реноме: не просто с первым прохожим, а с выдающимся, уникальным и особо одарённым… Репутация, блин. «Зверь Лютый — Злыдень Писюкастый. И такой миленький…».

Факеншит! Надо соответствовать: «Если женщина просит…». Рада — напрашивалась. Лёгкая игра в кокетство для получения профита, увлекала её, переставала быть только игрой, возбуждала и затягивала.

Мне было… несколько неудобно: я не мог исполнить все вариации «хватов». Пришлось перебраться к ней поближе — на скамейку. Но и такой близости хватило ненадолго. Она уступала мне ростом, я попытался посадить её на стол, но возраст…

Нормальная святорусская женщина к её годам имеет уже кучу детей, торчащий живот, отвисшие груди и толстые ляжки. Всё это присутствовало. В размерах, укладывающихся ещё в рамки моего представления о «даме приятной во всех отношениях». Но объёмы пространства… занятые её телом… ограничивали положение тела моего. Что препятствовало глубине и полноте контакта. И резко сокращали список возможных положений и позиций. Одно, не вполне удовлетворительное для меня положение, перетекало в другое, в третье… Она ахнула, когда я опрокинул её на стол, попыталась выразить неудовольствие, когда я задрал ей подол, но ощущения от моих рук, уже без предохранительной прокладки из слоёв полотна, отвлекли её.

«Дёрни за верёвочку, дверь и откроется» — очень полезный слоган. Только использовать его надо вовремя. По моим внутренним ощущениям — самое время.

Рада, с некоторым запаздыванием, попыталась возражать, но мой «непрямой массаж сердца» переключил внимание и развеял сомнения. «И она прекратила недозволенные речи». Я уже сказал, что… объёмы ограничивают геометрию. Поэтому, широко разведя и высоко подняв ей ноги, я приступил к древнейшему, ещё до-человеческому занятию, заменив нажим в верхней части её тела, на обратный натяг. Не знаю как у других мужчин, а для меня это вечная проблема: становлюсь настолько пылким, так увлекаюсь, что женщины от моих толчков… отползают. Не все, не всегда, есть позиции, где это невозможно или не критично. Но вот так, на спинке на столе…

Работая «кием», приходится придерживать «лузу». Синхронизируя, в фазе или противофазе, её «отползание» с её «возвращением». А то стол-то длинный, не бильярдный — без бортиков. Упустишь — не достанешь. Я всё сильнее наклонялся над ней, пытаясь найти наиболее впечатляющее нас обоих положение: все-таки многократные роды оставляют неизгладимые следы… в некоторых путях. Чем-то мы, хомнутые сапиенсы, сходны с ехидной — количество проходов маловато. Бензин по нефтепроводам не гоняют. А вот у нас… специализации в человеческом организме недостаточно. А мне страдать: она уже вошла в тонус, всё раскрылось и я теперь… как в проруби. Краёв не вижу. Точнее: вижу, но не чувствую. Отвратительное ощущение. Тем более, что я знаю, как нужно сменить эту позицию, чтобы всё стало… плотно, но геометрия…

Рада морщилась с закрытыми глазами, подгоняла меня:

— Ну же! Ещё! Сильнее! Ещё!

Вдруг за моей спиной стукнула дверь. Пару секунд мы не реагировали, потом расширившиеся зрачки распахнувшихся глаз на раскрасневшемся лице Рады скосились и сфокусировались на ком-то за моей спиной. Она резко задёргалась, пытаясь сразу оттолкнуть меня, поправить платье, как-то собрать свои толстенькие белые ляжки…

Я обернулся взглянуть через плечо — у дверей стоял Лазарь. Опять на меня смотрят «рублёвые глаза». Теперь уже и в Залесье. Потом лицо его исказилось, он резко начал хвать себя за пояс. Сабель и мечей в доме не носят, а выдернутый им «русский ножик»… Я же объяснял — это из столового набора, нож-ложка. Его пыл показался мне смешным, детским. А останавливаться… про таракана с фугасом в голову я уже рассказывал.

— Лазарь, деточка, постой за дверью, посторожи. Чтоб не мешали тебе братика делать.

Парень ошалел от моей наглости. Вид у него стал… очень глупый. Наглость — заразительна. Рада поддержала меня:

— Иди-иди. Посмотри там, чтоб не мешали.

После чего снова подняла вверх свои голые ноги и кивнула мне. Типа: давай дальше.

Перебор. Зрелище исконно-посконного, даже — общечеловеческого процесса оказалось, в данном случае, чрезвычайной новизной, вызвавшей сильные эмоции у зрителя. Лазарь взвыл, возопил, завизжал, чередуя фальцет с баском:

— Ты! Ты мне не мать! Лахудра драная! Курва старая! Дура безмозглая!

Он истерично топал ногами, прямо как нервный жеребчик. Но не приближался к нам. Однако, он добился-таки своего: меня оторвало от Радиного тела и швырнуло в сторону метра на три. Ногами она бьёт… чуть послабее моего прежнего коренника. Хорошо — в грудь попала, не в голову.

Споткнувшийся о попавшуюся под ноги скамейку, врубившийся затылком в бревенчатую стену, со спущенными штанами и задравшейся на пузо рубахой, я разглядывал кружащиеся перед моим внутренним зрением разноцветные звёздочки и философически наблюдал за покидающей меня эрекцией. Надеюсь — не навсегда.

Ох уж эти комсомольские песни. О синей… звезде. Алкоголичка, что ли? Качающаяся на ветвях… И чего она туда полезла? Сучок подходящий искала?

Но — внушают оптимизм. Поскольку: «Ты — не навсегда». Хотя, конечно… и опухнет всё… Надо эту проблему внезапных улётов с женщин решать! Кардинально! Сменить конструкцию штанов. А не так, как вы подумали.

«Дёрни за верёвочку…» — хорошо. А летать по трапезной со спущенными штанами — плохо. Придётся воспроизводить флотские клеши. Или — шотландскую юбку? Вон как у Рады хорошо получилось — только села и уже… в форме.

Я приходил в себя после облома и полёта, всё более вслушиваясь в наполненную филологическим перлами, диамантами, лалами и смарагдами беседу в славном святорусском боярском семействе. Да, здоровы были предки. Так орать шёпотом… десятилетия активной практики в присутствии постоянно подслушивающих, переносящих и перевирающих слуг. В имперские времена русское дворянство ругалось между собой на французском. Народ языка не знал и оттенков не понимал. Просто «merde» и «мерде с уксусом» — есть отличия.

— В деревню загоню! В погребе сгною! Сучка! Шлюха!

— Цыц! Сучкин сын. Да мне на исповеди сказать — кто твой отец — тебя сразу из бояр вышибут. Ничем будешь! Ублюдком ославлю! Себя не пожалею! Я уж пожила, а тебя — холопьим отродьем выставлю! Выблядком! В грязи, в голоде да холоде сдохнешь! В насмешках да издёвках! В гоняниях да понуканиях!

— А ты… А ты…!

Лазарь немного поглотал воздух, пытаясь придумать достойный ответ. Не нашёл, зарыдал и кинулся вон.

Похоже на одесский трамвай: две женщины долго ругались. Наконец, одна из них крикнула:

— Да щоб к тебе на всё лето родственники приехали!

Вторая не нашлась, чем ответить на такое страшное проклятие, заплакала и вылезла из трамвая.

Рада неловко пошевелилась на столе, тот с грохотом и треском сложился. Как-то… слабоваты столы в «Святой Руси». Не рассчитаны на пляски на них взрослых женщин. К этому моменту я уже подтянул штаны и смог приступить к подниманию с пола своей… собеседницы-неудачницы.

— Слушай, а вот ты говорила, что сын твой — ублюдок… от холопа, что ли?

Рада, почесывая ударенную ягодицу, фыркнула:

— Экая глупость! Я мужу своему завсегда была жена верная! То, что мы с тобой тут… ты не подумай! Лазарь не ублюдок, а — недоносок. Раньше времени родился. По осени, как муж сгиб, вздумал сынок мне указывать. Я, де, боярский сын! Самый в дому главный! Ну я и урезонила дурачка. Чей ты сын — только я знаю. Коли скажу, что ты не от мужа моего — мне-то стыд, а тебе-то — смерть.

— Почему смерть?!

— Гос-с-споди! Потому. Приблудный — не законный. Ни прав, ни имения. Жить где — из милости, отовсюду гонят, насмехаются. Прежние дружки да подруженьки на порог не пускают, из слуг каждый… восторжествовать старается… Только глупость это — я такого никогда не скажу.

— Потому что без взрослого законного боярина вотчину отберут?

— Тьфу на тебя! Экую несуразицу сказал! Сброя твоя где? Пусти Резана выбрать надобное.

— Посылай. Только уговора у нас пока — нет, дело-то мы с тобой… не закончили.

К этому времени в зале уже появились, на грохот упавшего стола, слуги. Рада принялась распоряжаться уборкой и ремонтом, а я отправился отбирать амуницию для Лазаря и его бойцов. Размышляя о соотношении понятий «ублюдок» и «недоносок», о влиянии на социально-материальное положение их носителей и поведение окружающих. И о манере здешних родителей применять такие эпитеты в воспитательном процессе.

Прежде, в первой своей жизни, я в такие ситуации не попадал. Однако же внимание к жизни туземной заставляло понимать и делать выводы из подобных коллизий.

Аристократы куда более зависимы от «доброго имени» матерей своих, нежели смерды. Ибо смерду происхождение малововажно: был бы человек хороший. Здоровый, работящий, неглупый. Для «вятшего» же утрата родовитости означает потерю всего. Ибо наследование титула и имения идёт здесь по крови отца.

Всякие «похождения матушки» молвою народной распространяются и на будущее («теперя ей только свистни — враз прибежит»), и на прошедшее («она, верно, и прежде тако блудила»). Сиё ставит под сомнение саму законность аристократа. Лишая, в общем убеждении, прав и состояния. Не имея средств подтвердить своё происхождение иначе, чем со слов родительниц своих, здешние вятшие весьма зависят от их доброго поведения и отношения. Ибо могут быть матерями своими унижены чрезвычайно.

Послушав Раду и уяснив себе это, я не единожды использовал сей приём в делах государственных. Вот и Волынских рюриковичей сходно завалил и Русь от усобицы уберёг.

Тихий весенний вечер постепенно переходил в ночь. Резан, дорвавшийся до моих запасов, как вшивый до бани, облизывался и причмокивал. Торга у нас не было, цены не обсуждались — бери всё, что надобно. Единственное — саблю Зуба себе забрал.

Уже в темноте, ещё раз пройдясь по списку, мы закончили и сверили. Тут, как раз, явилась Рада:

— Сделали? Это хорошо. Всё, Резан, иди. Так как с нашим… с уговором? А то мы… не закончили.

Перебрались из заваленных узлами сеней в избу и… И приступили к… к завершению. Уже в конце, удовлетворённо потягиваясь, она вдруг промурлыкала:

— Хорош ты, Ваня. Сладок да страстен. Слушай, а давай я за тебя свою старшенькую выдам. Приданого, правда, покуда нет… Но ей хорошо будет, и тёще… чего-нибудь иной раз… перепадёт. Опять же, остальное майно тащить никуда не надо — я здесь пристрою. А, Ванюшечка?

«За деньги баба продаст любую девку в деревне, сестру, даже и дочь…». Мда… Но есть и встречное: «Гусары денег не берут!».

— А зачем мне такие заботы? Коли скажу — ты сама её сюда приведёшь. Без всякого венчания. И положишь, и подержишь. Да и рядом ляжешь, в очередь побаловаться.

— Что?!!! Ты, хамло плешивое, чего сказал?!

— Того. У нас был уговор: берёте надобное. Я отдал. О цене — у нас договора не было. На выбранное — цена, как на торгу.

— Что?! Ты! Змей сатанинский! Гад ползучий! Да я тебя…!

И она кинулась меня бить. Я как-то даже растерялся от неожиданности, схлопотал плюху по уху. Вот не люблю я этого!

Вообще, женское рукоприкладство в русских семьях — явление довольно распространённое. На некоторые случаи я натыкался уже и в 21 веке. В том числе — по обе стороны Атлантики. Фольк же даёт такое описание общения жены с милым мужем:

Беда в том, что я на оплеухи — натаскан «святорусской» жизнью. «Заушенье», пощёчина, подзатыльник — постоянный элемент здешнего существования «детей и юношества». Да и навыки быстрого обездвиживания и обеззвучивания без повреждения — в Пердуновке накатывались. А инструментарий, как показал один из моих походов, у женщин всегда с собой. Через полминуты Рада лежала на постели носом в подушку, с заткнутым собственным платочком ртом и подтянутыми к затылку кистями рук, замотанными ей косами. Замужняя женщина на «Святой Руси» носит две косы — очень удобно.

Лягалась и пиналась она страстно, слов не понимала, ругалась — страшно и обещала… — страшно. Пришлось позвать Сухана:

— Видишь? Вот и давай её. Как тебе привычно, по-даосски. Успокой красавицу до изнеможения.

Сухан не стал чиниться, осмотрел внимательно рвущееся во все стороны мычащее тело, снял сапоги с кафтаном и приступил. К планомерному движению по пути, начертанному древним восточным мудрецом на зелёном буйволе. Помощь моя ему не нужна, процесс закончиться не скоро. Я вышел на крылечко — остыть. За углом мелькнула тень.

— Лазарь? Ты чего там прячешься. Иди сюда, посидим, потолкуем.

Присел рядом, вздохнул тяжко.

— А она… там? Чего с ней?

— Да всё то же. Слуга мой теперь старается. Тревожишься о матушке? Это правильно. Какая-никакая, а — родная. Не боись. Худа не будет, а на время — успокоит. Ты прикидывай: её надо замуж выдавать. Или ублажителя подыскать.

— Чего?! Мне?!

— Тебе. Кто в доме — хозяин? С того и спрос. За все заботы домашних, за их здоровье и поведение. Пора взрослеть, Лазарь. Думать и делать по-взрослому. А не только в сабельки играться. Ты в этом доме — самый главный, тебе и ответ держать. Перед людьми, перед богом. Перед самим собой.

Посидели, помолчали, послушали… Душник открыт, и в тишине наступившей ночи слышен размеренный скрип деревянной лавки, на которой Сухан даосизмом занимается.

— И ещё. Насчёт «холопьего сына». В голову не бери. Это она от злобности придумала. Просто пугает тебя. Перестань так по-детски пугаться — и она перестанет. Пока нового боярина в хозяйстве не заведётся — она против тебя не пойдёт. Иначе — вотчину отдавать. А она — не дура. Да и вообще — глупость.

— Тебе-то со стороны… «чужую беду — рукой разведу». А мы с ней через день — в крик до драки. «Ублюдком» ругает.

— Тю, меня постоянно Ванькой-ублюдком кличут. И ничего — жив-здоров.

— Да ну?! И как?!

Парень от моего признания и рот раскрыл. Хорошо — мух пока нету, не залетит.

Так и сидел, пока я рассказывал кое-какие эпизоды из своих «святорусских» похождений. Упоминание оружейной смоленского князя вызвало чрезвычайный интерес. Почерпнутые мною там обрывки знаний — привели в полный экстаз. Никогда не думал, что сравнительный анализ каролинговских и романских мечей превращает человека в «гаммельманновского дудочника»: если бы я встал и пошёл, то Лазарь пошёл бы со мной хоть куда, безотрывно глядя мне в рот. Парадоксально, но повествование о способах плетения ламелляра однозначно определили наши отношения: я — старший, он — младший.

Это восторженное, «впитывающее» мои слова отношение, Лазарь сохранил на всю жизнь. Хотя и посылал я его в места опасные, на дела тяжёлые. Уже через многие годы как-то сказал: «Я во всяк день знал, что ты делаешь правильно. И старался тебе в том быть помощником». Вера его в мою правоту возникла-то от мелочи, от моих рассказов от ламиллярах да чешуях. Просто — легло вовремя на душу детскую. А то, что брат его младший стал из славнейших наших флотоводцев… за старшим шёл, да талант явил. Ну и я чуток помог.

Наконец, дверь отворилась и на крыльцо выбралась Рада.

Не прожить. Но важно — не спешить и не перебирать. А то избыток «любви в единицу времени»… несколько болезнен. Рада чуть слышно постанывала, не разжимая губ, стояла нетвёрдо, полусогнувшись, держась за стеночку. При попытке шагнуть с крыльца — чуть не упала. Ни ноги, ни руки её не держали. Я всегда говорил: даосизм требует длительных упорных тренировок.

— Ну вот, Лазарь, тебе пример. Ты в доме — главный, тебе и помогать. Матушке ослабевшей да измученной. Отведи в опочивальню, присмотри. Озаботься.

Он закинул её руку на плечо и, осторожно поддерживая, повёл, едва переставляющую ноги свою недавнюю повелительницу и оскорбительницу, к боярскому терему.

Я провожал их взглядом в темноте двора и пытался найти ответ на свой собственный жгучий вопрос: это оно? Это то место, где я собираюсь укорениться?

Я могу подмять этот дом. Превратить в свой гарем вдову, её дочерей. Превратить в своего слугу самого боярича. Получить шапку у местного князя, провернуть ещё какие-то игры с отъёмом и наваром… А оно мне надо? Это — моя цель? Ведь и здесь, в Твери, будет то же самое, что уже было в Смоленске. Будет тот же потолок, тот же «асфальт на темечке». Или идти куда-то? А куда? Русь — велика, себе место можно до седых волос искать…

День Лазарем закончился, следующий им же и начался.

— Э… ты не спишь уже? Ну тогда… Резан справу для дружины отобрал, я заберу?

— Забирай. Вот список. Итого получается… вот, полторы сотни гривен.

Парень так и сел, рот раскрывши.

— Эек… Эта… Иване… Не можно. У нас столько серебра нет. Мать говорила, что она… ну… хотела… потому, дескать…

— Она хотела, да я не схотел. Или ты думаешь, что полторы сотни гривен за «разик» — нормальная цена?

Лазарь схватился за голову и, качаясь из стороны в сторону, запричитал:

— Тогда — всё! Тогда — конец! Дружину не выставить, в поход не идти, шапки не бывать, вотчину отберут, позор, бесчестье, ни на что не годен, под окнами христа ради просить…

— Не ной. Просто запомни: не всякая забота через бабскую потаёнку решается. Иной раз и головой подумать не грех.

— Да?! Правда?! И чего?

— И того. Цена — вот. Её ты и заплатишь. Но не нынче, перед походом, а после. Когда с добычей вернёшься. Пока же сделаем долговую грамотку.

— Эта… А если… Ну, меня там…

— Тогда ты — на небесах, и тебе все эти… пофигу.

Составили долговую грамотку. Первый официальный самостоятельно сделанный и подписанный документ в жизни Лазаря. Слуги утащили амуницию, набранная «с бору по сосенке» дружина Лазаря принялась примерять да осваивать обновки, явился Гвездонь, мы закончили с ним вчерашние дела. Он уже набирает гребцов, забрал лодку, скоро уйдёт.

Через пару дней уйдут и рати Тверские. Волга так интересно устроена, что вскрывается под Тверью и у Камышина почти в один день. А вот средняя часть отстаёт недели на две. Под Ярославлем, говорят, ещё лёд стоит. В моё время пришлось как-то идти Рыбинским водохранилищем в первую декаду мая. Очень неприятно было слушать ночью поскрябывание льдин по корпусу парохода.

У Гвездоня были ещё кое-какие дела на торгу, сходил с ним, и тут, разглядывая чашки — не хохлома совсем, но тоже интересно украшена, услышал за спиной знакомое, до боли родное:

— тама… эта… ну тама!

И слова, и голос знакомы. У меня хватило ума не дёргаться. Чуть позже просто глянул. Точно: у соседних рядов стоит Красимил, чего-то разглядывает, торговцу указывает. А рядом с Красимилом ещё двое мужичков. Такие… крепенькие. Невзрачные, не видные… Но по ухваткам… — ухватистые.

Оба-на! Я-то уже про дела смоленские и думать забыл. А вот родина меня не забыла. И это — правильно. Чтобы опаску имел, чтобы чуйку не растерял. Если от своих сумел отбиться — от ворогов завсегда отобьёшься. А то я обленился, расслабился, головой крутить перестал, поглупел. Чуть не попался.

Красимил здесь — для опознания. Он меня в лицо знает. А вот остальные… команда «ликвидаторов»?

Либо их всех резать… Тю, дурость. В городе?! Профессиональную команду «княжьих потьмушников»?! Ещё и неизвестно — сколько их. Либо сваливать быстренько и по-тихому. А как? А куда? Я-то думал отправить Лазаря в поход, да и пожить здесь в своё удовольствие. Ну, места посмотреть, ремёслам поучиться, в местной жизни разобраться…

Валить! Валить быстренько!

В усадьбе шли спешные последние приготовления к походу. Рада лежала, Лазарь пытался разорваться: научить свою «дружину» держать оружие, скомплектовать припасы и доложиться князю. Пришлось принять участие. Лазаря — в княжий терем, Рязана — к новобранцам, сам — по кладовкам. И — не маячить. Как скоро здесь Красимил «с сопровождающими его лицами» появится? О-хо-хо…

К вечеру, уже третий раз за день, из княжьего терема прибежал взволнованный Лазарь:

— Всё! Завтра в поход. Ура! Конюший дружину принял. Ура! А боярин Недота оружных не выставил, его самого в поруб кинули. Ура! На войну, на Бряхимов идём. Ура!

— Ты как дитё малое. Это ж война, а не забава. Там и убить могут, и покалечить. Вот принесут тебя из похода без рук, без ног. Не дай бог, конечно. И куда ты? Шапку-то оставят, а вотчину-то заберут. И как вы все? Бедовать-голодовать?

Рот раскрыл и замер. «Детство и юношество». Представление о войне… героическое. Комсомолка правильнее своему комсомольцу говорила:

Молодые — смерти не боятся. Просто не представляют её, не примеряют на себя. До первого боя, до первой крови. Ни увечий… «на всю оставшуюся жизнь», ни тяжёлых ранений с долгими, непрерывными, изнуряющими душу и тело, болями. Максимум — легкая красивая героическая повязка на лбу.

— Вот что Лазарь. Делать мне тут нечего, пойду-ка я с тобой в поход. Возьмёшь ещё двух ратников в свою хоругвь?

Он аж захлебнулся:

— Да я…! Да тебя…! Старшим поставлю! Главным командиром!

— Э, нет. Старшим десятником у тебя Резан идёт. Он людей собирал, учил, оружие раздавал. Ему и командовать. А мы с Суханом так, рядовыми. Поглядеть, повоевать, рядом постоять…

Парень обрадовался, аж засветился весь. Побежал хвастать матери. А Резан молчки кругами ходит, поглядывает — как мы вещички собираем. Потом позвал показать наши умения. Я-то… так себе. С саблей у меня… средне. «Огрызки» и вовсе не показывал. Сухан — тот «да». И с копьём, и с топорами.

Выдал по щиту. Скородел. Миндалевидные, деревянные, смолёные. В смысле — чёрные. Умбоны есть, а оковок нет. Ну и ладно. Для меня ещё на копьё расщедрился.

Чисто на всякий случай, как-то оно обернётся, отдал Гвездоню долговую грамотку. Ежели что — Акиму польза будет. Дед, поди, волнуется, с ума от тревоги сходит, весточки ждёт. Письмецо ему подробное написал. Иду, де, к Бряхимову, что да как — не знаю. Как-то мои там…

К вечеру позвали к боярыне в опочивальню. Рада лежала на постели, долго меня молча разглядывала, потом начала неловко подниматься, негромко ругаясь под нос:

— Ты… Гад проклятый! Мучитель бессердечный. Напустил ирода своего, мертвяка ходячего. Измучил, истрепал всю. Зверь. Чисто зверь злобный, зверь лютый…

— Рада, кончай ныть. Что ты всё о себе? Давай о деле. А «Зверем Лютым» меня во многих местах зовут. Это не новость.

— Охти мне. Тяжко да страшно.

И вдруг стекла предо мной на колени.

— Всё прощу, молиться за тебя буду по гроб жизни. Одно сделай: сыночка сбереги. Сумно мне, боязно, страх берёт. Что хочешь отдам. Хоть бы и жизнь свою. Лазаря, кровиночку… чтоб хоть какой, чтоб только живой…

И плачет, сапоги мои слезами заливает. Встал сам перед ней на колени, лицо её поднял, слёзы вытер. Как она постарела. Не то — от моих экзерцисов, не то — сына на войну провожаючи.

— Успокойся боярыня Рада. На всё воля божья. И на жизнь, и на смерть. Чему быть — того не миновать. А я, сколь сил будет, сына твоего сберегу, чем смогу — помогу. Не печалься, вернётся он.

Всю ночь усадьба не спит, то одно, то другое. Ещё затемно потащили припасы в лодейку. Лодейка у Лазаря хорошая, большая да крепкая. Чуть солнышко встало — на берегу толпа народа. Отъезжающие, но больше — провожающие. Бабы, как и положено, воют будто по покойнику. Попы пришли, кадилами да иконами помахали. Народ крестится, поклоны бьёт. Я тоже кланяюсь, да по сторонам поглядываю: не видать ли Красимила «с сотоварищи»?

Князь шапку вздел, ручкой махнул, бояре да начальники разные в стороны побежали, мужики засуетились, бабы снова завыли. Начали грузиться. Княжья лодия отвалила, пошла выгребать на стрежень, следом остальные от берега отваливают, на берегу бабы платочками машут, детишки вдоль берега бегут, на колокольнях трезвон стоит, вороны стаями мечутся…

Пошёл, пошёл караван лодейный по глади речной. Выровнялся, подтянулся. Меня толкают:

— Гля! Гля! На заборале — княгиня с боярынями! Платками машут!

Неколи мне по сторонам глядеть — гребсти надоть. Раз-два, раз-два…

Так. Запиши, красавица, чётко: княгини Самборины, жены князя Володши, я в Твери — не видал, ни слова ей — не сказал, близко — не подходил. Вот так. А то и по сю пору всякие небылицы придумывают и в них же верят. Сколько не повторяю — не понимают. Не было у нас с ней ничего! Ну… в тот раз.

Гребцы выровняли темп, запели. На разных ладьях — разное. Я таких песен и не слыхал. Мне-то «Из-за острова на стрежень» ближе.

Вот и я… мощным взмахом. Волну поднимаю. Может, чего по-веселее выплывет?