Книгу составили еще не переводившиеся детективы знаменитого Эрла Стенли Гарднера «Обожатель мисс Уэст», Ежи Эдигея «Рубины приносят несчастье» и Стюарта Палмера «Убийство у школьной доски». В сборник вошел также детектив Эдгара Уоллеса «Похищенная картина».
Читатель встретится не только с хорошо известными героями, такими, как адвокат Перри Мейсон, его очаровательная секретарша Делла Стрит, частный детектив Пол Дрейк, но и познакомится с новыми, не менее интересными и обаятельными. Например, с инспектором Пайпером и школьной учительницей Хильдегард Уайтерс, которую называют «американской мисс Марпл».
1.0 - создание
Главный следователь Скотланд-Ярда Питер Дауэс был для своей должности сравнительно молод. Еще ни разу не потерял он найденный след, и весь отдел гордился этим, хотя сам Питер не любил говорить о своих подвигах.
Питер всегда был гладко выбрит и, несмотря на седину в висках, выглядел моложаво. К преступлениям и преступникам он относился философски, не испытывая ужаса перед первыми или злобы ко вторым.
Если его что-то и увлекало, так это преступления с какой-нибудь запутанной загадкой. Все необычное, странное и таинственное вызывало в нем живейший интерес, и больше всего на свете он сожалел, что ему не пришлось заниматься ни одним из множества дел Джейн Четыре Квадрата.
Но вот после кражи в доме лорда Клейторпа Питеру Дауэсу было приказано найти и арестовать эту девушку-преступницу. Он понимал, что ему чрезвычайно важно сохранить ясную голову и не запутаться во множестве часто противоречащих друг другу «версий», с которыми к Питеру приставали все, кто был так или иначе связан с делами Джейн Четыре Квадрата.
После изучения таинственного дела лорда Клейторпа Питер вернулся в Скотланд-Ярд и доложил начальнику отдела:
— Насколько я понимаю, деятельность этой женщины началась около года назад. Она всегда обворовывала не простых людей, которых все обкрадывают, а богачей, владельцев огромных состояний, и, как я понимаю, состояний, нажитых в результате различных махинаций в горной промышленности.
— Куда же она девает деньги? — полюбопытствовал начальник отдела.
— Это и есть самая странная штука во всем деле, — ответил Дауэс. — Я почти уверен, что она дает большие суммы денег различным благотворительным заведениям. После ограбления Льюииштейна, например, большие ясли в лондонском Ист-Энде получили от анонимного благодетеля четыре тысячи фунтов. В то же время еще четыре тысячи были подарены одной из больниц Вест-Энда. После ограбления Тальбота три тысячи фунтов, то есть почти столько же, сколько было украдено, какой-то неизвестный пожертвовал родильному дому Вест-Энда. Думаю, что в основе всех этих преступлений лежит донкихотское желание помочь бедным за счет чересчур богатых. В конце концов мы наверняка выйдем на кого-то, кто хорошо знает положение в этих больницах.
— Великолепно, — сухо сказал шеф, — однако нас не интересуют ее в высшей степени похвальные намерения. Для нас она просто воровка.
— Не просто воровка, — тихо заметил Питер. — Она самый умный преступник из тех, с кем мне довелось иметь дело за все время работы в Скотланд-Ярде. А это единственное, чего я всегда боялся и с чем так хотел встретиться, — преступник, у которого мозги на месте.
— Кто-нибудь видел эту женщину?
— И да, и нет, — ответил Дауэс. — Это звучит таинственно, но на самом деле все очень просто. Те люди, которые видели ее, не смогут узнать ее во второй раз. Льюинштейн' видел ее, и Клейторп видел, но ее лицо скрывала вуаль. Самое трудное — узнать, кто будет ее следующей жертвой. Даже если она грабит только очень богатых, у нее есть выбор: таких у нас сорок тысяч. Очевидно, всех защитить невозможно… — Он замялся.
— Да? — сказал шеф.
— Но тщательное изучение ее методов, — продолжил Дауэс, — помогло мне найти кандидатов на следующее ограбление. Этот человек должен быть очень богат, мало того, он должен выставлять свое богатство напоказ. В конце концов я выбрал четырех: Грегори Смита, Карла Свейса, мистера Томаса Скотта и Джона Трессера. Я склоняюсь к тому, что она охотится за Трессером. Видите ли, Трессер сделал огромное состояние отнюдь не самым честным путем; к тому же он никогда не упускает возможности похвастаться своим богатством; Это он купил дом графа Хаслемера и его коллекцию картин; вы наверняка помните — об этом писали газеты.
Шеф кивнул.
— Там есть замечательная картина Ромни, не так ли?
— Да, и скорее всего она-то и будет похищена, — ответил Дауэс. — Трессеру, конечно, все равно — что картина, что газовая плита. Он считает картину Ромни замечательной только потому, что ему другие об этом сказали. Кроме того, он частенько делится с журналистами своими взглядами на благотворительность — он говорит, что не потратил ни пенни ни на одно общественное заведение и никогда никому не давал ни цента, не надеясь получить обратно по меньшей мере столько же. Это должно раззадорить Джейн; вдобавок о художественной ценности и денежной стоимости картины так много писали, что, по-моему, соблазн для нее должен быть просто непреодолимым.
Встретиться и побеседовать с мистером Трессером было очень трудно. Многочисленные заботы В ЛОНДОНСКОМ Сити занимали все его время с раннего утра до позднего вечера. Наконец Питеру удалось поймать нувориша в отдельном кабинете ресторана «Ритц-Карлтон», где тот обедал. Мультимиллионер оказался плотным человеком с рыжими волосами, чисто выбритой верхней губой и холодными голубыми глазами.
Магическая сила удостоверения Скотланд-Ярда помогла Питеру Дауэсу пройти в кабинет.
— Садитесь, садитесь, — торопливо проговорил мистер Трессер, — в чем дело?
Питер объяснил, что его привело, и собеседник выслушал его так же внимательно, как он выслушивал деловые предложения.
— Я наслышан об этой Джейн, — весело сказал мистер Трессер. — Но, даю слово, со мной у нее ничего не выйдет. А что касается Рамни, — как всякий американец, мистер Трессер путал звуки «о» и «а», — так, кажется, вы его назвали, можете не беспокоиться.
— Однако, насколько я помню, вы разрешаете посетителям осматривать вашу коллекцию.
— Верно, — сказал мистер Трессер, — но каждый, кто хочет посмотреть картины, должен записаться в книгу посетителей, а сами картины охраняются.
— А где находится картина Ромни ночью — на стене? — спросил Питер, и мистер Трессер рассмеялся.
— Вы считаете меня дураком? — сказал он. — Нет, на ночь ее переносят в специальную комнату-сейф. У графа была прекрасная комната-сейф, которую не так-то просто открыть.
Питер Дауэс не разделял уверенности своего собеседника в эффективности замков и запоров. Он знал, что Джейн Четыре Квадрата отличается и умом, и ловкостью. Она, может, и не станет связываться с картинами, которые только ночью можно вынести из, дома, но ночное похищение маловероятно.
Он отправился в дом графа Хаслемера, находившийся неподалеку от Беркли-сквер. Это было огромное здание с множеством пристроек, среди которых была длинная картинная галерея. Получив разрешение на посещение, Питер записался в книгу посетителей, показав свое удостоверение человеку, который явно был детективом, и прошел в длинный зал галереи. На стене висела картина Ромни — прекрасный образец работы мастера.
Питер был один в галерее. Меньше всего его интересовали картины. Он быстро осмотрел всю комнату. Она была длинной и узкой. В нее вела одна дверь — та, через которую он вошел, а окна в обоих концах комнаты были ограждены толстыми стальными решетками с густой проволочной сеткой. Через них проникнуть в комнату или выбраться из нее было невозможно. Форма окон, высоких и узких, соответствовала форме комнаты. На окнах не было занавесок, за которыми мог бы спрятаться злоумышленник. Чтобы защитить картины от солнечных лучей, днем сверху опускались шторы.
Питер вышел из зала, прошел мимо охранников, которые внимательно его осмотрели. Он убедился, что если Джейн Четыре Квадрата задумает грабить мистера Трес-сера, ей будет нелегко. Вернувшись в Скотланд-Ярд, он занялся текущими делами у себя в кабинете. Потом вышел перекусить. Вернулся Питер в кабинет в три часа и уже было выбросил Джейн Четыре Квадрата из головы, когда зазвонил служебный телефон.
— Вы не могли бы зайти ко мне сейчас, Дауэс? — спросил голос в трубке, и Дауэс помчался по длинному коридору в кабинет шефа.
— Ну, что же, Дауэс, вам не пришлось долго ждать, — услышал он вместо приветствия.
— Что вы имеете в виду?
— Драгоценную картину украли, — сказал шеф, и Питеру оставалось только удивленно развести руками.
— Когда это случилось?
— Полчаса назад. Вам лучше отправиться на Берк-ли-сквер и разобраться во всем на месте.
Две минуты спустя маленькая двухместная машина Питера пробиралась по запруженным улицам Лондона, а еще через десять минут он был во дворце и опрашивал возбужденных служащих галереи. Удалось узнать ему немного.
В четверть третьего во дворце появился старик в тяжелой шубе, закутанный до самого носа, и попросил разрешения осмотреть портретную галерею. Он назвался Томасом Смитом.
Он был знатоком творчества Ромни, и ему очень хотелось поговорить. Он заговаривал со всеми служащими и каждому был готов рассказать о своей долгой жизни в искусстве и о своих достоинствах искусствоведа. Короче, это был типичный зануда, с которыми служащим галереи часто приходится иметь дело. Они очень быстро пресекли его попытки вступить в длинную беседу и провели его в картинную галерею.
— Он был один в зале? — спросил Питер.
— Да, сэр.
— Кто-нибудь заходил вместе с ним?
— Нет, сэр.
Питер кивнул.
— Разумеется, его разговорчивость могла быть преднамеренной, всего лишь средством, чтобы распугать служащих.
— Что было дальше?
— Человек вошел в зал, и люди видели, как он стоял перед картиной Ромни, поглощенный ее созерцанием.
Служащие, видевшие это, клянутся, что в это время картина Ромни была на месте в своей раме. Она висела на уровне глаз, а это значит, что верхняя часть картины находилась на высоте семи футов над полом.
— Почти сразу же после того, как служащие заглянули в галерею, старик вышел оттуда, разговаривая сам с собой о мастерстве художника. Когда он вышел из зала в холл, туда же с улицы вошла девочка и попросила разрешения пройти в галерею. Она записалась в книге посетителей как Элен Коль.
— Как она выглядела? — спросил Питер.
— О, совсем ребенок, — неуверенно сказал служащий, — девочка и все.
Очевидно, девочка вошла в зал в тот самый момент, когда старик выходил из него, — он повернулся и посмотрел на нее, а потом пошел через холл к выходу. Но, не доходя до двери, он вытащил носовой платок, и из его кармана вывалилось примерно с полдюжины серебряных монет, которые рассыпались по мраморному полу холла. Служащие помогли ему собрать деньги. Он поблагодарил их, не переставая разговаривать с самим собой, — очевидно, его мысли были еще заняты картиной — и наконец ушел.
Едва он покинул дворец, как девочка вышла из галереи и спросила:
— А где здесь картина Ромни?
— В центре зала, прямо напротив двери, — сказали ей.
— Но там нет картины, — сказала она, — там только пустая рама и какая-то забавная черная наклейка с четырьмя квадратами.
Служащие бросились в зал, и точно — картина исчезла!
На ее месте или, точнее говоря, на стене за рамой, в которой висела картина, был знак Джейн Четыре Квадрата.
Служащие, судя по всему, не растерялись. Один из них тут же пошел к телефону и позвонил в ближайшее отделение полиции, а другой отправился на поиски старика. Однако все попытки обнаружить его оказались тщетными. Констебль, стоящий на посту на углу Беркли-сквер, видел, как тот сел в такси и уехал, но он не запомнил номера машины.
— А девочка? — спросил Питер.
— О, она просто ушла, — сказал служащий, — она побыла тут некоторое время, а потом ушла. Ее адрес записан в книге посетителей. У нее не было никакой возможности вынести картину, никакой, — энергично заявил служащий. — На ней был летний костюмчик с коротенькой юбочкой, и ей некуда было спрятать такой большой холст.
Питер пошел осмотреть раму. Он огляделся и внимательно осмотрел комнату, но ничего не заметил, кроме большой скрепки, лежавшей прямо под рамой. Такими скрепками обычно скрепляют банкноты в банке. И ничего больше.
Мистер Трессер очень спокойно отнесся к пропаже. Только увидев в газетах детальное описание происшествия, он, казалось, осознал ценность похищенного и предложил награду тому, кто найдет и вернет ему картину.
Пропавшая картина стала главной темой разговоров в обществе. Газеты писали о ней, занимая целые страницы умозрительными построениями самых талантливых молодых детективов-любителей. Все специалисты в области раскрытия преступлений собирались на месте происшествия и обменивались сложными и оригинальными теориями, которые могли бы представить большой интерес для думающего читателя.
Вооружившись двумя адресами из книги посетителей— адресами старика и девочки, Питер потратил вторую половину дня на небольшое расследование, в результате которого он обнаружил только то, что по этим адресам ни невинную девочку, ни образованнейшего мистера Смита никто не знал.
Когда Питер явился к начальнику с докладом, у него уже сложилось ясное представление о том, как было совершено преступление.
— Старик был прикрытием, — сказал он. — Его послали, чтобы он вызвал подозрение и чтобы служащие не спускали с него глаз. Он намеренно надоедал всем длинными монологами об искусстве, чтобы от него держались подальше. Входя в зал, он знал, что его громоздкие одежды вызовут подозрение служащих и за ним будут следить. Потом он вышел из зала — время выхода было выбрано великолепно — в тот самый момент, когда туда вошел ребенок. План был чудесный. Деньги рассыпаны, чтобы привлечь внимание всех служащих к себе. Наверное, именно в этот момент картина была вырезана из рамы и спрятана. Где она спрятана или как девочка ее вынесла, остается загадкой. Служащие абсолютно уверены, что она не могла спрятать картину на себе, и мой эксперимент с толстым холстом того же размера показывает, что картина должна была выпирать, и не заметить этого невозможно.
— А кто была эта девочка?
— Джейн Четыре Квадрата! — коротко сказал Питер.
— Не может быть!
Питер улыбнулся.
— Молоденькой девушке легко казаться еще моложе. Короткая юбка, косички — вот и все. В уме Джейн Четыре Квадрата не откажешь.
— Минуту, — сказал начальник отдела, — не могла ли она передать картину через окно?
Питер покачал головой.
— Я подумал об этом, — сказал он, — но все окна были закрыты, а кроме того, они снаружи затянуты металлической сеткой, так что этим путем избавиться от картины невозможно. Нет, она каким-то образом вынесла картину под самым носом у служащих. Потом она вышла и невинно заявила, что не может найти картину Ромни. Конечно же, все ринулись в зал галереи. Минуты три никто не обращал внимания на этого «ребенка».
— Как вы думаете, среди служащих был соучастник?
— Вполне возможно, — сказал Питер. — Но каждый из них имеет хорошую репутацию. Все они женаты и ни в чем предосудительном не замечены.
— А что она будет делать с картиной, она же не сможет от нее избавиться?
— Она хочет получить вознаграждение, — с улыбкой сказал Питер. — Знаете, шеф, она заставила меня поломать голову. Я еще не могу сказать, что Джейн у меня в руках, но мне почему-то кажется, что я ее поймаю.
— Вознаграждение, — повторил начальник отдела. — Сумма довольно приличная. Но вы наверняка возьмете ее, когда она будет передавать картину.
— Никогда, — ответил Питер и, вынув из кармана телеграмму, положил ее на стол перед шефом. Она гласила:
«Картина Ромни будет возвращена при условии, если мистер Трессер возьмет на себя обязательство выплатить пять тысяч фунтов детской больнице Грейт Пэнтон-стрит. Картина вернется на свое место тогда, когда он подпишет обязательство выплатить эту сумму.
— А что говорит Трессер?
— Трессер согласен, — ответил Питер, — и уже известил об этом секретаря больницы Грейт Пэнтон-стрит. Многие газеты сообщают об этом.
В тот же день в три часа пополудни пришла другая телеграмма, адресованная на этот раз Питеру Дауэсу. Это его обеспокоило: девушка была прекрасно информирована и даже знала, что именно он ведет это дело.
«Я верну картину владельцу сегодня в восемь часов вечера. Будьте в картинной галерее и примите все меры предосторожности. А то я снова улизну.
Телеграмма была отправлена с главного почтамта.
Питер Дауэс учел все возможное и невозможное, и если Джейн Четыре Квадрата не окажется за решеткой, то это будет не его вина, хотя поймать Джейн у него не было ни малейшей надежды.
В мрачном холле мистера Трессера собралась небольшая группа людей.
Там были: Дауэс и два его помощника-детектива, сам мистер Трессер (он посасывал большую сигару и волновался, казалось, меньше всех остальных), трое служащих галереи и представитель больницы Грейт Пэнтон-стрит.
— Вы думаете, она явится сюда лично? — спросил мистер Трессер. — Я не прочь поглядеть на эту Джейн. Она, правда, надула меня, но я не желаю ей зла.
— В моем распоряжении находится особый отряд полиции, — сказал Питер, — и детективы наблюдают за всеми улицами в округе, но я не могу обещать вам ничего захватывающего. Это слишком скользкая особа для нас.
— По крайней мере, посыльный… — начал Трессер.
Питер покачал головой.
— Посыльный может оказаться посыльным любого местного магазинчика, хотя я принял меры и предупредил все конторы в округе, чтобы они сообщили в Скотланд-Ярд, если кто-нибудь обратится с просьбой передать посылку по этому адресу.
Часы на соседней церкви пробили восемь. Но Джейн Четыре Квадрата не появлялась. Пять минут спустя раздался звонок, и Питер Дауэс открыл дверь.
Мальчик-почтальон принес телеграмму.
Питер взял конверт и вскрыл его, внимательно прочел послание и засмеялся безнадежным восхищенным смехом.
— И все-таки ей удалось, — сказал он.
— Что вы хотите сказать? — спросил мистер Трессер.
— Пойдемте, — сказал Питер.
Он повел их в картинную галерею. На стене висела пустая рама, и за ней виднелся наполовину содранный знак Джейн Четыре Квадрата.
Он прошел прямо к одному из окон в конце зала.
— Картина здесь, — сказал он, — она никогда не покидала этого зала.
Он поднял руку и потянул за шнурок — штора медленно опустилась. У собравшихся вырвался вздох удивления. Вместе со шторой разворачивалась приколотая к ней пропавшая картина Ромни.
— Я должен был догадаться об этом, когда увидел скрепку, — сказал Питер. — Ей пришлось действовать быстро. Она вырезала картину, перенесла ее в конец зала, опустила штору, прикрепила верхние концы картины к шторе и снова подняла ее.
Никому и в голову не пришло опустить эту проклятую штуку!
«Заключенный» по имени Леланд Стэнфорд Джонс, сидя на скамье, сосредоточенно качал ногой. Губы упрямо сжаты. Пусть знают, что ему нипочем одиночное заключение. В мрачной и пустой камере, в которую он был заточен, милосердием и не пахло, зато пахло мелом. Наконец терпение «заключенного» лопнуло:
— Мисс Уайтерс…
— Леланд, — донесся с кафедры суровый голос, — прежде чем обратиться, следует поднять руку.
Розовая ладошка нетерпеливо затрепетала в воздухе.
— Мисс Уайтерс…
Мисс Хильдегард Уайтерс, в обиходе Хильда, насупила брови и метнула вниз самый грозный взгляд из имеющихся в ее педагогическом арсенале. Девятилетний Леланд, притаившийся за партой, едва дышал от страха.
Позволю себе несколько подробнее описать мисс Уайтерс для тех читателей, которые встречаются с ней впервые. Ей около сорока, какой-нибудь злопыхатель мог бы сказать, что ей перевалило за сорок, но я не отношусь к ее недоброжелателям, совсем наоборот. Кое-кому черты ее лица могли бы напомнить лошадь, но если и так, что предосудительного в сходстве с благородным животным?! Нос ее несколько длинен и тонок, очки еще более подчеркивают этот недостаток, зато улыбка — мудрая и дружелюбная; у кого еще встретишь такую? Впрочем, улыбается она редко. Вот и сейчас сдерживает улыбку из чисто педагогических соображений.
Ладошка трепетала в воздухе добрую минуту, но мисс Уайтерс не обращала внимания, вслушиваясь в суету уходящего школьного дня.
Ее коллеги давно уже не оставляли учеников после уроков, считая это устаревшим методом поддержания дисциплины. Но Хильдергард Уайтерс полагала: то, что было хорошо двадцать лет назад, вполне годится и сегодня, и продолжала оставлять своих учеников, разумеется и себя тоже, после уроков.
За дверью кто-то громко чихнул. Должно быть, мистер Макфарланд, директор школы. Никто никогда не видел его без галош, и тем не менее он вечно страдает насморком. Вот он прошел по коридору, и на время все затихло.
Раздался легкий, быстрый стук каблуков. Это пробежала в учительскую Энис Хэллорен, учительница пения. Стук напомнил мисс Уайтерс о юном заключенном:
— Что случилось, Леланд?
— Мисс Уайтерс, — мальчик сглотнул слюну, — пожалуйста, разрешите мне идти. Я ведь ничего такого не сказал. Меня ждут товарищи. Без меня они не могут играть, ведь я полузащитник. Простите меня, пожалуйста.
— Проси прощения не у меня, а у мисс Хэллорен, — мисс Уайтерс была непреклонна. — Терпеть не могу лжи. Ты ведь знаешь — лгать нехорошо.
— Но я сказал правду, все ребята говорят, что мисс Хэллорен влюблена в мистера Макфарланда.
— Леланд! — Мисс Уайтерс даже привстала от возмущения. Ее гневная длань сурово указала на доску, занимавшую всю стену классной комнаты.
— Ты опять за свое? Если ты нужен твоим товарищам, они подождут. А сейчас иди к доске и напиши слово «дисциплина» сто раз. Напишешь и можешь быть свободным.
— Сто раз? — это число явно превосходило воображение Леланда. — Целых сто раз?
Мисс Уайтерс по-прежнему была непреклонна.
— Не беспокойся, мела хватит, — утешила она переминавшегося у доски Леланда. — Возьми губку, хорошенько вытри доску и напиши сто раз слово «дисциплина». Чем быстрее напишешь, тем скорее освободишься.
Леланд насупился, выпятил губы и, обиженно сопя, занялся уничтожением каракулей, накопившихся за день. Губка вяло продвигалась вдоль доски сквозь арифметические примеры и таблицы неправильных глаголов, через очертания материков и геометрические построения, оставляя за собой блестящую черную полосу. Верхняя половина доски оставалась в неприкосновенности: девятилетнему мальчику ни за что так высоко не дотянуться.
Мисс Уайтерс уткнулась в номер «Атлантика», тщательно замаскированный среди непроверенных контрольных работ по арифметике.
Леланд бросил быстрый взгляд на свою мучительницу и понял, что ему улыбнулась удача. Он ловко вставил три куска мела в трещины губки и, придерживая их~паль-цами, усердно принялся за работу. Это было его собственное изобретение. Подобное устройство используется и в Белом доме, когда Первому гражданину необходимо быстро подписать сотни государственных бумаг. Но Леланд, конечно, не подозревал об этом.
Несколько волнообразных движений губки — и на доске появились три «дисциплины», одна над другой, затем еще три…
Мисс Уайтерс глянула на ученика поверх очков и улыбнулась, заслонившись журналом.
Дисциплина есть дисциплина. Ей не меньше, чем Ле-ланду, хотелось уйти, но позволить, чтобы он болтал подобную чепуху о директоре и мисс Хэллорен! Пусть сегодняшний день послужит ему уроком. Хильде нравилась молодая учительница музыки. Имя Энис, возможно, несколько претенциозно, но теперь не те времена, чтобы порицать молодую учительницу за то, что она красива и привлекательна. Что с того, что она красит губы и ходит на высоких каблуках? Это больше не является признаком морального падения — так обыкновенно отвечала мисс Уайтерс на ворчание старых учителей.
Мисс Уайтерс озабоченно постукивала карандашом по столу. Что-то смутно беспокоило ее, и беспокойство было связано с высокими каблуками. «Каблуки, каблуки», — будто молоточек стучал у нее в голове. Ах вот оно что: каблуки Энис Хэллорен уже давно простучали по коридору в учительскую, и мисс Уайтерс бессознательно ждала, когда они еще раз простучат мимо ее класса, на этот раз к выходу из школы.
Что-то она слишком долго копается, на нее это не похоже. Может, неважно себя чувствует? Что-то бедняжка последнее время плохо выглядит. А вдруг девочке стало плохо? Мисс Уайтерс озабоченно глянула на часы, висевшие на стене. Три сорок пять. Энис прошла по коридору сразу же, как дети выбежали из класса, то есть в три тридцать.
Она еще раз прислушалась. В опустевшем здании царила тишина. Конечно, могильной ее не назовешь, но по сравнению с тем, что творится днем, было очень тихо. Снизу, из темных глубин подвала, доносился глухой стук. Это истопник Андерсон гремел угольными контейнерами. Со спортплощадки, ослабленный расстоянием, долетал пронзительный девчоночий визг и глухие удары по мячу. Мальчишки не дождались Леланда.
Леланд перестал писать. Мисс Уайтерс встала и, метнув на несчастного мученика очередной грозный взгляд, собралась было выйти из класса, как в коридоре раздался стук каблуков.
Каблуки миновали ее дверь и направились к выходу. Должно быть, Энис устала — шаги были медленнее, чем обычно.
Мисс Уайтерс с облегчением вздохнула. Хорошо, что она не выскочила из класса. Ей бы не хотелось, чтобы Энис подумала, будто она такая же шпионка, как мисс Реннел со второго этажа или мисс Хопкинс с третьего. Уж эти-то дамочки никого в покое не оставят: ни мисс Хэллорен, ни мистера Марфарланда, ни его молодого заместителя мистера Роберта А. Стивенсона, преподавателя столярного дела, — никого.
— Ну, заканчивай же, Леланд.
Учительница была всего в двух шагах, если поторопиться, можно успеть увидеть Энис в окно. Может, девочка и впрямь больна и стоило бы вызвать ей такси…
Она распахнула дверь, но свет зажигать не стала. Зачем прохожим смотреть, как учитель бежит к окну подглядывать за своим коллегой?
Комната была ей знакома, и даже в полутьме она различала стулья и шезлонги вдоль одной стены, шкафчики для одежды и дверь в туалет — вдоль другой. Матовое стекло окна тускло светилось, и только внизу, там где окно было приоткрыто, ярко блестела полоска дневного света — кто-то оставил окно приоткрытым.
Она наступила на что-то мягкое, нагнулась и подняла женскую туфельку. Только Энис Хэллорен носила такие модные туфельки. Но ведь Энис пять минут назад ушла: не могла же она уйти босиком?
Хильда вернулась к двери и щелкнула выключателем.
На полу посреди комнаты лежала вторая туфелька, а на кушетке в углу — Энис Хэллорен, вернее, то, что осталось от Энис Хэллорен.
— О Господи, — прошептала Хильда.
Старомодные золотые часы-медальон протикали уже больше минуты, а она все никак не могла опомниться.
Зажмурившись на секунду, она снова открыла глаза, но ужасное зрелище не исчезло. Не открывая глаз, она вдруг вспомнила, что двенадцать умножить на четырнадцать равняется ста шестидесяти восьми.
Кто-то верно заметил, что удивление и ужас быстро проходят, и, приведись человеку встретиться с шепелявым привидением, он через несколько секунд уже пытался бы с ним договориться.
Она нашарила выключатель, и комната погрузилась во мрак. Мрак внезапно наполнился сотнями смутных, страшных призраков, призраков, куда более страшных, чем умиротворенное тело юной учительницы пения, лежащее на кушетке лицом вверх.
Хильда вышла в коридор, закрыла дверь учительской и с содроганием оглянулась по сторонам. Но тот, кого она боялась увидеть, скрывался где-то в опустевшем здании. Дрожа от страха, она прошла к дверям своей классной комнаты, остановилась на минуту, чтобы перевести дух, и рывком открыла дверь.
Возможно, это был первый и последний момент в жизни Леланда Стэнфорда Джонса, когда кто-то, кроме матери, с таким обожанием смотрел на его веснушчатую мордашку. После увиденного в учительской лицо мальчика показалось мисс Уайтерс прекрасным.
— Учительница, я написал уже семьдесят один раз.
— Вполне достаточно, Леланд, — кивнула мисс Уайтерс.
Лицо ученика расплылось в улыбке.
— Так я могу идти?
Она еще раз кивнула:
— Но сначала выполни небольшое поручение.
— Но ведь мальчики ждут меня! — Леланд помрачнел.
— Уже слишком темно для футбола. Сбегай напротив, в кондитерскую Тоби, и позвони в полицию.
Леланд задрожал от любопытства.
— Будет сделано.
Среди учеников школы ходила легенда, будто их собственная мисс Уайтерс не просто учительница, а еще и сыщик нью-йоркского отряда полиции по расследованию убийств.
— Спроси инспектора Пейспера. Передай ему, что я в школе. Пусть срочно приходит. И пусть будет осторожен, — добавила мисс Уайтерс. — А теперь беги и, пожалуйста, не задерживайся. — Учительница многозначительно посмотрела на мальчика.
Леланд пронесся по коридору, выскочил на улицу и скрылся в дверях кондитерской лавки.
Хильда глубоко вздохнула и глянула на часы. Хотя ранние ноябрьские сумерки уже опустились на Манхэттен, было только десять минут пятого. Всего сорок минут прошло с того момента, как Энис Хэллорен простучала каблуками по коридору к учительской, и только десять минут назад она медленно прошла к выходу.
Мисс Уайтерс просидела пять минут, не сводя взгляда с часов, самые длинные пять минут в ее жизни. Из глубин школьного здания не доносилось ни звука. Наконец она встала, подошла к доске и только теперь с изумлением обнаружила, что все еще держит в руках голубую туфельку Энис. Не раздумывая, она схватила со стола несколько контрольных работ, завернула в них туфельку и сунула под мышку. Затем, сжав железной хваткой ручку зонтика, распахнула дверь в коридор. Оглянулась по сторонам — никого. И она как ни в чем не бывало прошагала с безмятежным видом по коридору, точь-в-точь как делала это двести раз в год в течение последнего десятилетия, что говорило о наличии у леди определенных актерских способностей.
Не задержавшись ни на секунду на ступенях школы, круто свернула налево и быстро пошла по Амстердам-авеню. Окон она не считала, но остановилась как раз у шестого окна, приоткрытого на восемь дюймов — восемь дюймов черной, как смола, тьмы. Взмах руки, и тьма поглотила голубую туфельку несчастной девушки. После чего Хильда спокойно проследовала назад, перешла улицу и скрылась в небольшой кондитерской лавке, как раз напротив главного входа в школу.
За стеклом телефонной будки появилось веснушчатое личико Леланда. Приподнявшись на цыпочки, он повесил трубку и вышел.
— Я все сделал, как вы просили.
— Но почему так долго, Леланд?
— Не было мистера Тоби. Дверь была открыта, а он куда-то вышел. Я не мог разменять десять центов. Как только он пришел, я сразу же позвонил.
— А теперь он где? Здесь?
— Да, в задней комнате, мэм. Мистер Тоби!
Из-за занавески показался лысый коротышка. Одной рукой он постукивал по витрине, другой расчесывал свою сверкающую лысину.
— Что угодно?
Мисс Уайтерс подошла к витрине, где расположился весь ассортимент товаров: грязно-коричневые леденцы, засохшие мятные прянички и тому подобные изделия кондитерского искусства.
Тоби настороженно уставился на посетительницу. Вряд ли эта суровая леди пришла за леденцами. Скорее всего, пришла обсудить качество его товара, как та молоденькая учительша, которая нажаловалась на него в санитарную инспекцию после того, как у кого-то из ее учеников схватило живот во время урока пения.
Он беспокойно переминался с ноги на ногу, бормотал что-то себе под нос, а высокая худощавая леди с зонтиком все не уходила и внимательно разглядывала витрину, как будто выбирала, что купить.
Тоби не подозревал, что в стекле витрины, как в зеркале, отражается вход в школу. Неожиданно в стекле возникла мужская фигура в сером плаще. Фигура стремительно приближалась и закрыла уже всю витрину.
Мисс Уайтерс быстро обернулась и приложила палец к губам.
— Оскар!
Позвольте теперь рассказать читателям об инспекторе полиции Оскаре Пайпере. Он худощав, предпочитает серый цвет, возраст — неопределенный. Его насмешливый взгляд и упрямо выпяченная нижняя губа наводят на мысль, что в детстве он был большим забиякой. В уголке рта постоянно тлеет сигара, а когда он открывает рот, что с ним бывает сравнительно редко, вы сразу понимаете, что разговаривать он учился на Бродвее, точнее, на Западном Бродвее. Оскар Пайпер не сразу стал инспектором и очень гордился тем, что начинал как рядовой полицейский.
Инспектор вошел в лавку Тоби, по обыкновению дымя сигарой, которую даже не подумал вынуть, прежде чем заговорить с дамой. Но, к его удивлению, мисс Уайтерс не поморщилась, как обычно. Не говоря ни слова, взяла его за руку. Бросив настороженный взгляд на продавца сладостей, мисс Уайтерс положила на прилавок четверть доллара.
— Купи себе что хочешь, Леланд, — и вышла на улицу.
Инспектор послушно следовал за ней. Со стороны они выглядели как семейная пара. И в самом деле, однажды они чуть было не поженились. Это случилось в порыве легкого помешательства, вызванного удачным завершением одного дела об убийстве. Помешательство продолжалось полчаса и ничем не завершилось благодаря (или вопреки) настойчивости инспектора, которая Хильде показалась слишком подозрительной и заставила ее, исключительно из чувства противоречия, изменить свое намерение.
— Прости, дорогой, что испортила тебе вечер, но, согласись, труп в учительской — солидный повод, чтобы отказаться от покера.
Инспектор вынул сигару, но не успел и рта раскрыть, как снова заговорила Хильда, поведав обо всем увиденном в учительской.
Инспектор задумался:
— Итак, убийство. Хм. И когда это случилось?
— Как ты не понимаешь! Только что! Убийца все еще где-то там! Поэтому я и просила передать тебе, чтобы ты был осторожен. Сейчас не время завывать сиреной и на патрульной машине гоняться за убийцей по всему городу. Преступник размозжил бедняжке череп и спрятался где-то в здании!
Она потянула инспектора за рукав:
— Идем. Скорее!
Тот отпрянул.
— Это против правил, я так не могу. Я должен сообщить об убийстве в участок и вызвать двух детективов и медэксперта.
— Но пойми, — мисс Уайтерс все еще не отпускала его рукав, — пока прибудет полиция, убийца может скрыться и замести следы. Это не случайное убийство, Пайпер, убийца знает, что делает. Он специально дожидался, пока я уйду!
— Ну, показывай, где тело! — Инспектор отшвырнул сигару.
Она указала на окно:
— Ты с оружием, Оскар?
Тот отрицательно покачал головой.
— Ты же знаешь, я снимаю эту штуковину вместе с формой.
— Тогда возьми мой — зонтик, — предложила она.
Инспектор деликатно отказался, и они, как можно незаметнее, подошли к зданию школы, вошли в пропахший мелом вестибюль и, пройдя мимо класса 1 «Б», приблизились к учительской. Дверь была по-прежнему закрыта. Инспектор прислушался и, резко распахнув ее, отскочил в сторону. Но все было ТИХО.
Он вошел, нашарил выключатель. Молчание продолжалось несколько секунд, наконец до Хильды донесся его голос:
— Хильдегард! Что за глупые шутки?
Мисс Уайтерс вошла в учительскую и застыла в удивлении: комната была пуста. Кушетка, на которой десять минут назад покоилось тело Энис Хэллорен, была чистой и гладкой, без единой морщинки.
Хильда указала на кушетку:
— Вот здесь она лежала.
Пайпер подошел, присел и ощупал обивку.
— Так ты говоришь, что истекала кровью? Выходит, что «кто-то» успел вымыть и высушить обивку? Здесь нет и следа крови.
Мисс Уайтерс упрямо наклонила голову:
— Но я сама, своими глазами видела. Ты ведь знаешь, я не страдаю галлюцинациями и не верю в привидения. И совершенно уверена: меньше чем десять минут назад здесь еще лежало мертвое тело.
— Куда же оно подевалось? — инспектор вынул новую сигару из кармана. — Насколько мне известно, трупы не имеют привычки путешествовать. Может, она была всего лишь ранена, а теперь очнулась и вышла?
Мисс Уайтерс покачала головой:
— Нет, она была мертва, это совершенно точно. Она так и стоит у меня перед глазами — тихое, умиротворенное лицо и эта страшная, зияющая рана. Видимо, бедняжка умерла, не успев увидеть своего убийцу.
— Не обязательно. После смерти все мышцы расслабляются, и любое выражение лица исчезает в течение нескольких минут, даже секунд. Ну ладно, попробуй вспомнить…
— Она лежала головой к окну.
— Во что одета? В пальто?
— Я… я не помню. Да, скорее всего. На голове шляпа — это точно. Темного цвета, сдвинута на затылок. Лоб открыт.
Пайпер кивнул.
— Ага. В окно ее не могли выбросить… Следовательно, тело где-то в здании. И убийца тоже. Если, конечно, не смылся, черт его побери!
— Отсюда никто не мог уйти. Пока я была в школе, глаз не спускала с двери, следила за коридором, а когда вышла — не сводила взгляда со входа.
— Так-так, — инспектор потер руки. — Очень хорошо. Значит, тело где-то здесь. Но как убийце удалось избежать следов крови?
— Послушай, — прервала его мисс Уайтерс, — я, кажется, поняла. Тело лежало на чем-то светлом, это могли быть газеты.
— Предусмотрел, значит, — инспектор пожевал сигару. От волнения он забыл, что следует говорить шепотом. — Убийца, возможно, попытался перенести тело в другое место или выбросить его через окно на спортплощадку. Черт возьми, я ведь могу поймать его с поличным!
— Ты хотел сказать «мы можем», — поправила его мисс Уайтерс и крепче сжала ручку зонтика. — Идем!
— Нет, вдвоем мы наделаем слишком много шума. Да и необходимо сообщить в полицию. Ребята из участка живо прочешут все здание. Сбегай позвони, вызови их. Я останусь, может, что-нибудь придумаю. Давай.
— Но, Оскар…
— Давай-давай. Все равно вдвоем нам не справиться, Хильда.
Оставшись один в учительской, инспектор собрался было подробнее осмотреть место преступления, но тут слабый звук донесся до его ушей. Даже не звук, а едва слышное эхо — будто кто-то царапнул металлом по камню. Через мгновение звук повторился, сопровождаемый глухим ударом.
— Надо бы проверить… — На цыпочках он прошел в конец коридора, туда, где над двустворчатой дверью горела тусклая лампочка, толкнул дверь. Звук усилился.
Инспектор стоял на верхней площадке лестницы. Цементные ступени вели вниз, во владения истопника. Постоял, прислушиваясь, и стал осторожно спускаться. Спустившись в подвал, вынул фонарик, хотя можно. было обойтись и без него — пространство слабо освещалось тусклыми лампочками. Осторожно ступая на скрипучие доски настила, Пайпер двинулся вперед. Крысы затихли. По-видимому, его приход вспугнул их. Еще немного, и инспектор услышал бы сирены подъезжающих патрульных автомобилей.
Сзади раздался легкий шорох: это не крысы. Он сразу это понял и, напрягшись как стальная пружина, отпрыгнул в сторону и оглянулся. Поздно. Острая боль пронзила голову, искры посыпались из глаз, и тысячи молний впились в затылок. Раскаты грома тяжело ухнули прямо в черепной коробке и, постепенно слабея, затихли где-то вдали.
На улице у школы завывали сиренами два патрульных автомобиля. Инспектор лежал лицом вниз в луже крови, сигара выпала изо рта, зашипела и погасла.
— Что вы стоите как истуканы! Сделайте что-нибудь! — Хильда была вне себя.
Но что можно было сделать? Врача уже вызвали, а полиция обыскивала подвал.
— Ну, только попадись мне, сукин сын, живо сверну тебе шею, — грозно рычал Мактиг, один из полисменов. — Вот этими руками…
Сержант Тейлор, помощник инспектора, утешал мисс Уайтерс:
— Не тревожьтесь, инспектор крепкий парень. Я видывал ребят и с большими дырками в черепе. Ладно, хватит об этом. Дождемся врача и приступим к работе. Кто бы это ни сделал, он все еще где-то здесь. Пока вы звонили в полицию, вы ведь не видели, чтобы кто-то выходил из школы? А в окно не пролезешь — оно открывается всего на несколько дюймов. Мы найдем эту сволочь. Узнает, как нападать на копа!
Аллен и Барнс, детективы из округа Бауэри, переминались с ноги на ногу чуть поодаль. Поиски преступника их явно не интересовали. Их волновало кое-что другое.
— Если Пайпер отдаст концы, кто будет нами командовать? — допытывался Аллен.
— Потише, болван, — прикрикнул на него Барнс. — Может, еще выживет. Видел я одного — ему проломили череп, а он еще целых два десятка лет протянул. Правда, все эти годы его крепко привязывали к кровати.
— А рану видел? Как думаешь, чем его?
— Похоже, топором, — Барнс нахмурился. — Слушай, заткнись. Кажется, «скорая» приехала.
Студент-практикант из больницы Бельвью подошел к инспектору, взглянул на пробоину в черепе, потер небритую щеку, затем раскрыл чемоданчик и вынул шприц.
— Да, изрядно ему вмазали. Сильное сотрясение. Наверное, придется делать трепанацию.
Тут взгляд его упал на золотой значок на груди инспектора.
— Вот так раз! Кто это?
Услышав, что перед ним инспектор полиции, он тут же заменил шприц.
— Простите, я не знал. Сейчас же отвезем его в операционную. Надо вызвать кого-нибудь из главных специалистов.
Хильда подошла поближе.
— Доктор, он будет жить?
Парень пожал плечами.
— Конечно, если не остановится дыхание. В таком состоянии они иногда забывают дышать. Зато наркоз не нужен: еще часов десять он будет в полной отключке. Ну-ка, ребята, приподнимите его легонько.
Пайпера вынесли.
— Хорошо, что вы остались, — сержант Тейлор подошел к Хильде. — Вы все нам покажете. Я понимаю ваши чувства…
— Что? — безучастно спросила Хильда и, помолчав, объявила: — Я остаюсь за него. Будем работать вместе?
— Само собой, — согласился Тейлор, но в голосе его не слышалось воодушевления.
И охота началась.
Сержант послал Аллена и Барнса на подмогу двум здоровенным ребятам в форме, которые прочесывали подвал.
— Хотя маловероятно, что убийца все еще там, — добавил он. — А мы возьмем Мактига и пройдем по всему зданию.
— Вряд ли это вам удастся, — остановила его Хильда, — учителя обычно запирают свои классы на ключ, — она задумалась. — Постойте, у истопника есть специальная отмычка.
— Истопник? Интересно… а где же он?
— Верно, уже ушел. Хотя в подвале горит свет. Да и не мог он уйти, не заперев входную дверь. Ума не приложу, где он может быть. Неважно, я знаю, где хранится дубликат отмычки.
Хильда быстро прошла по коридору к выходу, где располагался кабинет директора. Дверь кабинета оказалась запертой, но Мактиг двинул что есть силы своим массивным ботинком, и она с треском распахнулась.
Они вошли в небольшую приемную, в углу которой помещался стол с пишущей машинкой. Хильда пояснила, что здесь сидит секретарша директора, Джейни Дэвис. В приемной царил идеальный порядок. Хильда прошла в кабинет и выдвинула средний ящик большого дубового стола.
Они поднялись по лестнице на второй этаж. В темном коридоре луч от фонарика упал на высокую застекленную витрину, встроенную в стену.
— Что это? — заинтересовался сержант.
Хильда молча указала на табличку: «Биографии президентов».
— Недурно, а? — Сержант почесал затылок.
В витрине стояли модель хижины из неотесанных бревен и лопата в натуральную величину. На лезвии лопаты мелом были выписаны арифметические расчеты. И без объяснений учительницы сержант понял, что данные предметы символизировали жизнь Авраама Линкольна.
Джордж Вашингтон был представлен свежесрублен-ным стволом дерева с воткнутым в него лезвием топора. Дальше лежала пара дуэльных пистолетов с надписью над ними: «Гамильтон и Барр» и цилиндр с табличкой: «Вудро Вильсон».
— Да, теперь веселее учиться в школе, чем в мое время, — хмыкнул сержант. — Строгай себе игрушки, и никаких забот. Они бы еще выстрогали пустую тарелку в память о Гувере, чтобы список был полным.
Поднялись на третий этаж.
— Ну вот, мы на самом верху. На крышу полезем?
Хильда покачала головой:
— Если бы кто-нибудь туда и забрался, вниз все равно не сойти — с двух сторон школу окружает спортплощадка, с фасада — улица, а с южной стороны — двенадцатиэтажный склад.
— Ну что ж, начнем с коридора, — решил Тейлор. — Вам лучше держаться подальше, мэм. Этот злодей, если мы вспугнем его, может наброситься на вас.
— Так же, как и на вас, сержант.
Но сержант не слышал. Он разглядывал странную дверь в конце коридора, потом налег на нее, но дверь не поддалась, и сержант вопросительно уставился на Хильду.
— Говорите, с этой стороны здания только спортплощадка? А куда же ведет эта дверь?
— Эта? О, я забыла сказать вам — это пожарный выход. Может, его конструкция уже устарела, но в те времена, когда строилась школа, это было последним словом пожарной техники. Раз в неделю мы устраиваем учебную тревогу, дети один за другим вбегают в эту дверь и съезжают по желобу вниз на спортплощадку. Им это страшно нравится. Таким образом здание можно очистить за пять минут.
Мактиг подался вперед.
— Говорите, дети могут выбраться? А разве убийца не может?
— Не думаю, чтобы он воспользовался пожарным ходом…
Мисс Уайтерс не успела закончить. Ее прервал звук шагов по лестнице.
Тейлор мгновенно выхватил револьвер и тут же сунул его обратно. Перед ним стоял перепуганный Аллен.
— Как вы думаете, что мы обнаружили в подвале?
Хильда прищурилась:
— Тело Энис Хэллорен?
Он покачал головой.
— Нет, не тело. В подвале нет никакого тела. Но в том месте, где кончается деревянный настил, кто-то выкопал приличных размеров могилу. Мы нашли там лопату и все такое.
— Я сейчас, — на бегу бросил сержант. Аллен и Мактиг помчались следом. Про пожарный ход они совершенно забыли.
Хильда не стала их удерживать. Пустые могилы ее не интересовали. Подвернулся случай самой спокойно все осмотреть, грех не воспользоваться. Увлекшись поисками, она забыла, что где-то здесь, в темноте, скрывается убийца.
Отмычка осталась у нее, и Хильда пустила ее в ход, открывая все классы подряд, начиная с того, где хозяйничала мисс Хопкинс со своими шестиклассниками.
Ничего интересного там не оказалось. На сиденье учительского стула лежала ситцевая подушка — Мэтти Хопкинс весила двести фунтов и больше всего на свете любила комфорт. Под столом — ее шлепанцы. Доска залеплена сотнями бумажных шариков, которыми мальчики имеют обыкновение плеваться из трубочек. Мисс Хопкинс совсем распустила своих учеников.
В классе напротив, где угрюмая Агата Джонс учила английскому семи- и восьмиклассников, все разложено по полочкам и блестело чистотой, за исключением исписанной доски. Заглянув в ящики учительского стола, Хильда обнаружила рогатку, три пачки жевательной резинки и другие трофеи, добытые мисс Джонс в течение дня.
Не было убийцы и в классной комнате мисс Кейси, где седьмые и восьмые классы изучали арифметику, историю и право.
Хильда вошла в классную комнату мисс Пирсон, молодой учительницы рисования, которую она делила со своей коллегой Энис, преподающей музыку и пение в школе Джефферсона. Вернее, преподававшей…
Стол Натали Пирсон стоял у самой двери. Хильда какое-то время колебалась, ей не хотелось копаться в его содержимом. Она симпатизировала юной, похожей на мальчика учительнице рисования. Но рассуждать об этике не было времени. В любой момент мог появиться Тейлор и помешать.
Она осмотрела два ящика — в обоих был невообразимый беспорядок: наборы пастели и цветных мелков, большая коробка акварельных красок, сваленных как попало, смятая театральная программка без даты на премьеру. Между страницами программки вложена увядшая зеленовато-белая орхидея. Мисс Уайтерс улыбнулась, поднесла цветок к носу и с отвращением поморщилась: от орхидеи исходил сладковатый запах тления.
Хильда направилась к столу Энис Хэллорен. К ее удивлению, стол был закрыт на ключ. Мисс Уайтерс решительно вынула из прически шпильку. Она уже имела дело с подобными замками. Через несколько секунд верхний ящик выдвинулся, освободив тем самым и остальные.
Кроме нот, в верхнем ящике ничего не было.
— В среднем лежала коробка бумажных салфеток, эмалевая пудреница, две упаковки витаминов, большой флакон аспирина, почти пустой, флакон таблеток брома, тоже почти пустой, и конверт с двумя прошлогодними сезонными билетами на концерты на стадионе Льюисон. Почти все корешки на обоих билетах оборваны. Аспирин и бром на мгновение озадачили Хильду. Зачем они молодой девушке вроде Энис? Правда, в последние несколько недель с ней что-то происходило, а до этого она выглядела так, будто ни разу в жизни не страдала мигренью…
Нижний правый ящик принес первый успех — пузатая бутылка с экзотической выцветшей этикеткой. Содержимое бутылки недвусмысленно напоминало шотландское виски, хотя, конечно, Хильда могла и ошибиться, поскольку о спиртных напитках судила лишь по рассказам других.
Понюхав и поморщившись, положила бутылку на место, снова завернув ее в газету, чтобы все осталось по-прежнему. Кроме бутылки там лежала коробка бумажных стаканчиков. Хильда наморщила лоб. Как-то не похоже это на мисс Хэллорен. Скорее можно заподозрить подобную тайную страсть у мистера Макфар-ланда.
Больше ничего достойного внимания в столе не нашлось. Хильда задвинула ящики и защелкнула замок.
Чьи-то осторожные шаги в коридоре напомнили ей, что в школе скрывается убийца, и, вполне вероятно, это он подкрадывается к ней по пустому коридору. Хильда щелкнула выключателем, и кабинет погрузился во мрак. Спрятавшись за дверью, она на всякий случай выставила перед собой зонтик.
Дверь медленно открылась. В проеме показался силуэт мужчины. Он шагнул в комнату, и тотчас металлический наконечник зонта уперся ему в спину.
— Одно движение — и я стреляю! — предупредила Хильда и резким взмахом включила свет. Сержант Тейлор так высоко задрал руки, что Хильда не сразу узнала его.
— О, — заметила она разочарованно, — это вы…
— Слава Богу, это вы, — пробормотал тот с оттенком обиды. — Что вы делали здесь все это время одна? Я думал, вы пошли с нами…
— Не стоило беспокоиться, — прервала его Хильда. — Нашли что-нибудь в могиле?
Сержант покачал головой.
— Она не так уж глубока. Кто-то начал копать и не кончил: шесть футов в длину, два в ширину и около двух-трех в глубину. Выкопана в той части подвала, где нет настила, под колоннами.
— Что еще?
— Больше ничего. Истопника нигде нет. Ребята наткнулись на коробку, полную женских туфель, — она была в его шкафу, в комнате под лестницей. Неплохая коллекция для мужчины, вам не кажется?
Хильда беспокойно расхаживала взад-вперед.
— Ничего не понимаю, — пожаловалась она. — О, как нужен здесь Пайпер! Конечно, он почти всегда ошибается, зато как уверенно обо всем рассуждает! У него нашлось бы объяснение происшедшему. Всего час назад я видела здесь труп. Теперь нашлась могила, а труп исчез!
— Не хотите ли спуститься и осмотреть могилу? — предложил Тейлор. — Мне спокойнее, когда вы с нами, пока мы не нашли того парня, которого ищем.
— Лучше вы останетесь со мной. Пока убийца не добрался до меня, я хотела бы осмотреть еще один класс на этом этаже.
И они направились к двери у лестничной клетки, на которой виднелись две таблички — 3«А» и 3«В». Комната была уставлена скамьями, повсюду валялись инструменты.
— В этом классе мистер Стивенсон, заместитель директора, преподает столярное дело и естественные науки, — объяснила Хильда. — А вон та дверь — в его кабинет.
Тейлор кивнул. Он перешагнул через скамью и поднял лежавшее на ней зубило.
— Как вам кажется, такой штукой могли ударить инспектора?
Хильда задумалась.
— Возможно. Вы бы позвали Мактига проверить, все ли инструменты на месте. Может, чего-нибудь не хватает.
— Слушаюсь, мэм. Позвать его сейчас? Я приказал ему охранять лестницу и коридор, пока мы все не осмотрим.
— Ладно, отложим, — решила Хильда. — Он нам только помешает. Осмотрим сами все, что можно.
В дальнем конце класса, где проходили занятия по естествознанию, стоял длинный стол, загроможденный всякой всячиной. Чего тут только не было: аквариум, разнообразные комнатные растения, террариум с лягушками и черепахами и, наконец, пустая клетка с мокрой соломой на дне.
— Вы стоите на сцене недавней трагедии, — заметила Хильда, задержавшись у клетки. — Здесь жили Эмос и Энди, два хомяка, любимчики всей школы. Несколько дней назад они умерли. Мистер Стивенсон собирался было сделать вскрытие, но не решился — это было бы святотатством. Собственно говоря, умерла Эмос, а Энди так тосковал, что тоже умер через несколько дней.
— Что вы говорите? — Тейлор почуял загадку. — А вдруг их отравили?
— Не думаю. — Хильда покачала головой. — Оба выглядели вполне здоровыми, но постепенно ослабели до такой степени, что не могли устоять на ногах. Может, им солнца не хватало или пища им не подходила. Мистер Стивенсон что-то объяснял детям, не помню что… В кабинет зайдем?
Тейлор двинулся было за ней, но вдруг остановился в недоумении.
— Не понимаю, зачем все это? Мы ищем убийцу или в столах копаемся? Что вы рассчитываете здесь найти?
— Не понимаете, так помолчите! Потом поймете.
Хильда подошла к большому дубовому столу, стоявшему посреди комнаты. Книги, бумаги и разные канцелярские мелочи были разложены по ящикам в строгом порядке.
— Не ожидала от Стивенсона такой аккуратности, — заметила она. — Кто бы мог подумать! Чистота, как на корабле.
На столе лежали большой зеленый блокнот, авторучка в малахитовом корпусе, тяжелая стеклянная чернильница и миниатюрная никелированная зажигалка.
— Странно, зачем ему здесь зажигалка? Ведь курить в нашей школе запрещено, чтобы не подавать дурной пример старшим мальчикам.
— Может, мистер Стивенсон часто работает по вечерам, — пожал плечами Тейлор.
Он вынул из кармана начатую пачку сигарет и протянул мисс Уайтерс.
— Закурите?
— Я? Боже упаси! Чтобы я взяла в рот эту гадость? Как вам в голову такое пришло!
Тейлор осклабился.
— Вообще-то и я не курю, да вот друзья угостили, так отчего бы не попробовать?
Он взял со стола зажигалку и щелкнул. Безрезультатно. Попробовал еще и еще раз — с тем же успехом.
— Эта штуковина не работает, — объявил он, положив зажигалку на место, достал из кармана спички и закурил.
Мисс Уайтерс внимательно осматривала полку, заставленную разнообразными бутылками.
— Странно, однако, — заметила она, — тут стоит почти пустая банка с жидкостью для зажигалок. Может, зажигалка просто не заправлена…
Внезапно она замолчала. Глухой металлический звук нарушил тишину.
— Я тоже стал нервным, как вы. — Сержант успокаивающе улыбнулся. — Это всего лишь пар в радиаторах.
— Вы так полагаете? — Хильда задумалась. — Пар? Но ведь отопление…
Она бросилась к радиатору, но тут ее внимание привлекла раковина, стоявшая в углу за перегородкой. Обычно в этой раковине мыли химическую посуду. И сейчас она была наполнена ретортами, пробирками и колбами. Но острый взгляд мисс Уайтерс заметил среди всего этого химического разнообразия нечто необычное — стаканы. Такие продаются в магазинах дешевых товаров, а покупают их те граждане великой страны, которые слишком любят горячительные напитки и не слишком уважают законы. Ко дну одного из стаканов прилип дохлый муравей. С чего бы это?
Она поднесла стакан к носу, но тут же от неожиданности выпустила его из рук. Вечернюю тишину разорвал резкий звук сирены. Все здание наполнилось пронзительным воем.
— Эй! — рванулся к двери сержант. — Они нашли убийцу — или труп!
Хильда схватила сержанта за рукав. Тот остановился в дверях.
— Не спешите, это пожарная сирена.
— Что? Вы хотите сказать, что в довершение всех несчастий начался пожар? — орал сержант, стараясь перекричать сирену.
— Сомневаюсь, чтобы здание ни с того ни с сего загорелось. Но я, кажется, знаю, что случилось. Идемте.
И она поспешила по коридору, зажав уши руками.
— Не понял, — рявкнул, догнав ее, сержант.
— Увидите.
Они приблизились к приоткрытому окну в конце коридора, возле которого располагалась дверь пожарного выхода. Хильда потянулась к оконной ручке, чтобы открыть окно пошире.
— Помните, я еще говорила вам, что убийца не мог уйти через пожарный ход? А вы мне не верили.
— Не то чтобы не верил, просто подумал, что вы слегка не в себе.
— Ладно уж, не оправдывайтесь, — она дотянулась до ручки и распахнула окно. — Мактиг не поверил мне и попробовал открыть пожарную дверь. Отсюда этот оглушающий вой. Как только начинается пожар, дверь автоматически открывается и включается сирена, но сирена включается в любом случае, если кто-то открывает дверь.
Сержант Тейлор облегченно вздохнул.
— А я уж перепугался. Так это всего лишь старик Мактиг, а? Вечно он лезет куда не надо.
Хильда пристально всматривалась в темень, царившую на спортплощадке. Свет с улицы почти не проникал туда, и какое-то время она вообще ничего не могла различить.
— Окликните его и объясните, как вернуться назад. Взобраться наверх по пожарному желобу он не сможет, а другого хода в здание со спортплощадки нет. Она окружена высокой проволочной сеткой, чтобы дети не выбегали на улицу. Ему придется обогнуть здание с севера, пройти мимо качелей, там есть калитка, и войти через главный вход.
Вой наконец прекратился. Тейлор высунул голову в окно.
— Эй, Мактиг, где ты?
Ответа не последовало. Сержант обернулся к Хильде.
— Как вы думаете, с ним ничего не могло случиться? Может, свалился и свернул себе шею?
— Не думаю. Дети съезжают здесь каждую неделю, и еще не было ни одного несчастного случая. Стойте, не он ли это?
Смутный силуэт проскользнул мимо качелей к калитке.
— Эй, Мактиг! — снова заорал сержант. — Думаю, он сам нашел дорогу. Эй, Мактиг!
Сзади послышался звук шагов, Хильда резко обернулась и с удивлением увидела перед собой Мактига.
— Я здесь, — с ирландской невозмутимостью проговорил тот. — Кто меня звал?
Хильда и сержант снова устремились к окну, но смутный силуэт исчез. Они молча переглянулись.
— Разве сержант не приказывал тебе охранять лестницу и коридор? — Хильда набросилась на несчастного ирландца. — Где ты был? Ты ушел с поста и позволил преступнику выбраться наружу!
Мактиг растерянно моргал.
— Но я слышал подозрительный шум, мэм. Как будто что-то стучало.
— Да? Где это, интересно?
— Ну, — Мактиг снял форменную фуражку и почесал голову. — Трудно сказать где. В радиаторах, мэм. Наверное, пар.
— Ах пар? Мы тоже слышали это, правда, Тейлор? Пар урчал в радиаторах. — Хильда осмотрелась. Как раз над ними на потолке располагался плоский радиатор[1].
— Может кто-нибудь из вас дотянуться до него?
Мактиг ринулся всей тушей на стену, вытянув вверх огромную веснушчатую руку, и тут же отдернул ее, употребив при этом слово, которое обычно не произносят в приличном обществе.
— Пардон, мэм. Но эта штука адски раскалена.
Мисс Уайтерс устало кивнула. Лицо ее разочарованно вытянулось, охотничий азарт схлынул.
— Никому из нас не пришло в голову — с чего бы это пар шипел в радиаторах, да еще в такое время, — медленно начала она. — Погода сейчас настолько теплая, что школу только слегка протапливают с утра, чтобы разогнать сырость. Надеюсь, вы и эти ваши тупицы там, в подвале, не думают, что истопник специально развел огонь, чтобы вы не мерзли?
— Хм, — сержант озадаченно наморщил лоб. — Попадись мне этот кочегар! Странно, что Аллен и Барнс так ничего и не обнаружили — ни истопника, ни трупа.
— Я посоветовала бы вам спуститься вниз и самому хорошенько поискать истопника, — съехидничала Хильда. — Где труп, я уже знаю.
Сержант и Мактиг от удивления раскрыли рты.
— Знаете где?..
Хильда сказала где.
— О Господи! Скорей, Мактиг! Вы идете, мисс Уайтерс?
Она отрицательно покачала головой.
— Ни за что на свете.
— Но мэм, вам безопаснее быть с нами, сами понимаете.
— Теперь уже нечего опасаться, — невозмутимо ответила она. — Где тело, мы уже знаем, а убийца благополучно сбежал и теперь, верно, далеко отсюда. Он или она — и теперь это совершенно ясно — знал, как выйти из здания и как выбраться со спортплощадки. Он легко нашел дорогу даже в темноте.
— Тогда все просто, — сержант Тейлор заметно приободрился. — Остается только найти людей, которые могли все это знать, и преступник пойман.
— Просто, говорите? — Хильда шла по коридору вслед за сержантом. — Что ж, вы, безусловно, сузили круг подозреваемых. Теперь их осталось каких-нибудь тридцать тысяч. Вы представляете, сколько людей в Нью-Йорке закончили школу Джефферсона?
Спустившись на первый этаж, мисс Уайтерс остановилась у кабинета директора.
— Я останусь здесь. Хочу позвонить.
Внизу Тейлор застал жарко споривших Аллена и Барнса. Они стояли в дальнем углу подвала у могилы. Деревянного настила здесь не было, а потолок нависал так низко, что сержант едва мог выпрямиться. Мактигу же пришлось согнуться почти пополам.
— А я говорю, эта яма была выкопана сегодня, самое раннее — после полудня, — распинался Барнс, — посмотрите на следы лопаты. Взгляните на землю. Она все еще не просохла. Уж в земле-то я разбираюсь! С детства на ферме. Раз черная — значит, свежевыкопан-ная.
— Теперь это неважно, ребята. Займемся кое-чем другим. Где здесь печь?
— Там, в углу. — Аллен ткнул пальцем. — А зачем тебе? Ищешь уголок погорячей?
— Горячей не бывает, — мрачно ответил сержант. — Идем скорее.
Они прошли под бетонными колоннами, миновали контейнеры с углем, крышки которых были откинуты, и по деревянному настилу вышли туда, где виднелась приземистая черная печь.
— Какого черта мы здесь ползаем, — ворчал Аллен. — Все, что можно было облазить, мы уже облазили. Доктор Левин вообще заявил, что уходит домой. Он говорит — это ложный вызов и нечего здесь зря околачиваться и ждать неизвестно чего…
Аллен вдруг замолк, глянув на сержанта.
— Что случилось?
— Заткнись! Все обыскали, да? Таких, как вы, только и посылать на дело! Дальше своего носа ни черта не видите!
Сержант ухватился за дверцу печи и резко распахнул ее.
Тошнотворный запах ударил им с ноздри, и жар опалил лица. Они непроизвольно отшатнулись. Мактиг перекрестился, губы его беззвучно шептали молитву.
Они были крепкие ребята, эти четыре полисмена, но теперь, пораженные ужасом, стояли перед открытой железной печью.
В жизни нью-йоркского полисмена бывает всякое, им не раз приходилось видеть смерть в самых ужасных обличьях, но ни разу еще их глазам не представало ничего подобного.
Казалось, сам Сатана воззрился на них из раскаленной топки, из клубов едкого желтого дыма.
Они нашли тело Энис Хэллорен.
— Инспектор Пайпер? — прозвенел нежный голосок на другом конце линии. — Он отдыхает, мэм.
— Так он у вас? Послушайте, девушка! Об отдыхе можете рассказывать кому-нибудь другому. Прошу вас, отложите журнал или что вы там читаете, выплюньте жвачку, сходите к медсестре и разузнайте все подробно. Вы слышите? Разузнайте, как там инспектор Пайпер!
— Но, мадам…
— Никаких но! — Мисс Уайтерс потеряла терпение. — Не то я приду в больницу и отшлепаю тебя!
Ответа не последовало. Через некоторое время в трубке снова раздался голос девушки:
— Инспектор Пайпер в операционной, мэм. У него раздроблен череп и тяжелое сотрясение мозга, но состояние достаточно хорошее для такого ранения. Сердце у него крепкое. Нет, в сознание он еще не приходил. Врачи говорят — еще несколько дней будет без сознания. Что еще?
— Спасибо, детка, — мисс Уайтерс смягчилась. — Спокойной ночи. — Лицо ее осунулось, она выглядела озабоченной и усталой, руки дрожали, и только с третьего раза ей удалось положить трубку на рычаг.
Снаружи, в коридоре, слышался истерический голос Аллена.
— Хочешь — верь, хочешь — нет, — рассказывал он полицейскому фотографу, — мы вылили три огнетушителя и только тогда смогли вытащить ее из печи. Так что фотографировать уже почти нечего…
Они прошли мимо, в сторону подвала. Хильда закрыла уши ладонями. Она всегда так выражала свое отвращение к происходящему. В подвал решила не ходить до тех пор, пока там лежит тело Энис. Хватит, достаточно насмотрелась на смерть, даже слишком для одного вечера. Да и не все классы еще осмотрены. Разумеется, рано или поздно этим займется полиция, но мисс Уайтерс твердо придерживалась правила — не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Инспектор учил ее: в первые сутки после убийства найдешь больше улик, чем за все остальное время. Пайпер абсолютно прав — она могла собственными глазами увидеть убийцу, но упустила такую возможность.
Хильда решительно двинулась на второй этаж. Даже в присутствии Пайпера она сомневалась в умственных способностях полиции, а что. уж говорить теперь, когда он лежал на операционном столе в больнице Бельвью.
«Куй железо, пока горячо», — решила она и неожиданно для себя свернула к кабинету директора. Где-то там должны быть адреса и телефоны учителей школы. В столе мистера Макфарланда ничего подобного не было. Она вернулась в приемную и осмотрела стол Джейни Дэвис, секретарши. Небольшая красная папка с адресами, цель ее поисков, оказалась во втором ящике. Приподняв ее, Хильда увидела завернутый в золотистоголубой шейный платок… пистолет.
Когда-то инспектор показывал ей, как обращаться с оружием, но это было так давно. Поправив пенсне, она внимательно осмотрела пистолет.
— Сначала потянуть эту штуку, потом нажать сюда, — бормотала она.
Раздался щелчок, магазин вышел. Хильда удивленно подняла брови: патроны в магазине — холостые.
Лишь один, третий, был боевым. Его пуля, в блестящей медной рубашке, одиноко и зло торчала из гильзы. Надо думать, этот пистолетик, прежде чем выстрелит, наделает немало шуму.
Она заглянула в дуло, понюхала — ни следа копоти, и порохом совершенно не пахнет.
«Из него ни разу не стреляли, совершенно очевидно, — решила она. — Однако он наверняка играет какую-то роль в этой истории. Если оставить его здесь, у Джейни Дэвис будут лишние хлопоты, — размышляла Хильда, — кроме того, он может мне самой пригодиться». Вставив на место магазин, она спрятала пистолет за вырез платья.
Взяв папку с адресами, быстро просмотрела ее содержимое. Где-то здесь должен быть список всех работников школы. А вот и он. Андерсон, истопник, возглавлял список — Ист, 42-я стрит. Поблизости красовался адрес Макфарланда — Центральный парк, Вест. Его заместитель, мистер А. Роберт Стивенсон, проживал в тишайшем уголке Гринвич-Виллидж. Бетти Каррен, учительница домоводства, работающая у них по совместительству, числилась в меблированных комнатах где-то в Бруклине.
Наконец она нашла то, что искала: Энис Хэллорен, телефон Морнингсайд 2-2333, квартира ЗС, дом 441, Вест, 74-я стрит.
Хильда переписала адрес в блокнот и торопливо продолжала листать, но, добравшись до собственного имени, завершающего список, так и не обнаружила адреса Джейни Дэвис. Странно. Где-то он должен быть… Неожиданно она вспомнила о письме, которое видела в верхнем ящике. Может, там? В конверте было прозрачное окошко, и она смогла прочитать письмо. Метропо-литэн Гэз энд Кок Компани поздравляла мисс Дэвис с тем, что та решила прибегнуть к ее услугам, и на всякий случай предупреждала: «Пожалуйста, требуйте от наших служащих, следящих за показаниями газовых счетчиков, предъявлять удостоверения. Спасибо».
Письмо было двухнедельной давности и адресовано мисс Дэвис, квартира ЗС, дом 441, Вест, 74-я стрит. Хильда тщательно переписала адрес и лишь тогда сообразила, что пишет его во второй раз.
Выходит, Энис живет вместе с Джейни, вернее, жила до сегодняшнего дня! Впрочем, в этом не было ничего удивительного: большинство учителей школы Джефферсона снимали квартиру на пару с кем-нибудь еще. Положила папку на место, задвинула ящик и вышла в коридор, втайне надеясь, что пистолет не слишком виден из-за декольте.
Ей пришлось прижаться к двери и пропустить санитаров с носилками. За ними шел сержант Тейлор вместе с низеньким желтолицым человечком в синем костюме.
— А вот и вы, — обрадовался сержант. — Вы знакомы с доктором Левиным?
Хильда утвердительно кивнула и спросила:
— Что-нибудь обнаружили, доктор?
Медэксперт пожал плечами.
— А что я мог обнаружить? Что там вообще осталось? Вряд ли даже вскрытие даст что-нибудь вразумительное — тело пролежало в печи полчаса, а то и больше. Похоже, смерть наступила от удара острым предметом в область лба, но это неофициально. До завтра.
И доктор Левин направился к выходу, размахивая черным чемоданчиком.
— Мы нашли тело там, где вы сказали, — объяснял сержант. — Понятия не имею, почему ребята сразу же не заглянули в печь. Верно, им это даже в голову не пришло.
— Удивляюсь, как эти болваны еще нашли печь! — не сдержалась Хильда. — Где они?
— Мы останемся здесь на всю ночь, — сообщил сержант. — Аллен и Барнс пока обыскивают второй этаж, а потом займутся первым.
— Надеюсь, поиски второго этажа не отняли у них много времени? Что-нибудь обнаружили?
Сержант вытянулся по стойке смирно.
— Найдена улика, — доложил он. — Полный флакон веронала в столе классной комнаты 2«Е»! Это может иметь решающее значение для следствия!
— Ну и что из этого следует? Почему бы Элис Ран-нел не успокоить свои нервы вероналом, раз ей хочется? Если бы мне пришлось иметь дело с ее пятиклассниками, я бы тоже глотала веронал.
— Согласен, — поддакнул сержант, — но веронал — сильнодействующее снотворное, в штате Нью-Йорк его продают только по рецептам, а врачи редко его выписывают. — Сержант достал флакон из кармана. — Куплен в Джерси, взгляните на этикетку.
Мисс Уайтерс внимательно осмотрела флакон.
— Да он же совершенно полный! Сюда не втиснуть ни одной таблетки! Не думаете же вы, будто Энис Хэллорен была отравлена?
— Пока не думаю, — растерянно ответил сержант.
— А подумать не помешало бы, — сухо заметила Хильда и неожиданно сменила тему: — Оружия нигде нет?
— Кроме лопаты, ничего. Может, убийца и могилу копал и убивал той же лопатой? Можно сделать анализ — у нас есть специальная штука, которая обнаруживает следы крови. К сожалению, отпечатков пальцев на лопате нет. — Он вдруг обернулся и заорал на весь коридор: — Эй, Малхоллэнд! Принеси-ка лопату!
Из глубины коридора появился пухлый блондин в синей униформе с лопатой на изготовку.
— Это заступ, а не лопата, — скептически осмотрев предполагаемое орудие убийства, сообщила Хильда сержанту. Следов крови на лезвии заметно не было, но она все равно брезгливо отвернулась. — Уберите! Это еще хуже, чем окровавленный нож или дымящийся пистолет. Подумать только — мирный садовый инструмент…
— Я понимаю вас, мэм, — вступил в разговор Малхоллэнд. — Кузина моей жены всю жизнь прожила на Западе, объезжала лошадей. Сами понимаете, она не слабого десятка, а как переехала на Восток — на улицу выйти не решается, боится ходить в этой толпе. Сердце разрывается смотреть…
— Помолчи, Малхоллэнд, — оборвал его сержант.
— Пожалуй, я пойду домой, — решительно заявила Хильда.
— А я остаюсь, — сообщил сержант. — Кто будет вести дело, пока не знаю, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Полиция останется здесь на всю ночь. Поставлю одного человека возле учительской, так как там произошло убийство, одного у входа. Как только Аллен и Барнс закончат обыск первого этажа, продолжу следствие.
— Вот как? Собираетесь кого-то допрашивать? — удивилась Хильда.
— А как же! Найду адрес этой бедняги, разузнаю о ее ухажерах, так и выйду на след. Может, у нее есть соседка, а хороший хук правой кому хочешь развяжет язык. — Сержант был типичным представителем старой детективной школы.
Мисс Уайтерс о чем-то глубоко задумалась. Ход ее мыслей прервали хриплые голоса Аллена и Барнса, вывалившихся из класса 1«А». Они наперебой орали:
— Что ты думаешь, сержант, мы нашли-таки кабинет убитой учительши! Вот он, здесь!
Хильда подняла брови:
— С чего вы взяли, что это класс Хэллорен? Уверяю вас, вы ошибаетесь.
— Кто-кто, а я не ошибаюсь, — самоуверенно ухмыльнулся Барнс. — Она учила музыке, ведь так? А тут на доске как раз музыка и написана. Меня не проведешь — я в детстве пел в хоре!
— Это классная комната Веры Коэн, — настаивала мисс Уайтерс.
— Откуда же тогда там ноты?
— Могу объяснить, — начала она. — Кабинет мисс Хэллорен на третьем этаже, но уроки она проводит в разных классах. Подождите минутку, я гляну в расписание. Да, завтра утром у нее должен быть урок во втором классе. Просто она с вечера подготовилась к уроку, чтобы завтра все было под рукой.
— Посмотрим, — решил сержант Тейлор и направился к классу. Хильда опередила его, сразу же бросившись к доске. Так вот почему бедная Энис задержалась дольше других: она готовилась к уроку. Здесь она последний раз вдохнула пропахший мелом школьный воздух и отсюда, из этой комнаты, стуча каблучками, прошла к месту своей смерти.
Предчувствовала ли бедная девочка, что ее ждет, когда писала на доске эту мелодию? Не потому ли так неровно проведены линейки и так небрежно нарисованы ноты? Особенно нижняя строчка, под которой слова песни были выписаны неаккуратно, в спешке: «Ты все
спишь, ты все спишь, братец Джон?»
Последний, неоконченный такт мелодии Хильда на всякий случай переписала в блокнот.
— Зачем вам это? — поинтересовался сержант. — Будете свистом вызывать убийцу, как моряки приманивают свистком ветер?
— Почему бы и нет, — отрезала Хильда. Она все больше сомневалась в умственных способностях сержанта. Стоит ли говорить ему? Все равно не поймет. Но все же решилась: — Знаете, зачем я записала эти последние такты? Вы и не примете этого всерьез, но я скажу вам. Это последнее из написанного Энис Хэллорен. Мне интересно все, что она держала в руках, что занимало ее в последние часы. Не то чтобы я верила в ясновидение или что-то вроде этого, нет, но все-таки что-то во всем этом есть. Вы слышали об индийских факирах, которые могут посмотреть на кольцо и рассказать о человеке, который последним его носил?
— Мне этого не понять, — уныло заметил сержант. — Я человек практический. Все что мог, я сделал. Только проверю своих людей, и мы сможем уйти. — Он выглянул в коридор. — Малхоллэнд!
Из двери учительской высунулась голова:
— Да, сэр.
— О’кей. Я только хотел убедиться, что ты на месте. Где Толливер?
— Здесь, сэр!
Показался еще один синий мундир.
— Малхоллэнд, охраняй учительскую. Ты и Толливер останетесь здесь на ночь. Никто не должен ни входить, ни выходить, ясно? Утром вас сменят. Выполняйте.
Сияющий Тейлор повернулся к мисс Уайтерс. Это был его звездный час.
— Скажите, где бы мне найти адрес убитой? Есть же у них что-то вроде адресной книги?
Мисс Уайтерс утвердительно кивнула и, уверенно бросив «Ждите здесь», решительно направилась в кабинет директора.
Пока сержант додумается пойти за ней, она успеет кое-что исправить.
Войдя в кабинет, торопливо достала папку с адресами, схватила лежавшую на столе ручку, обмакнула в чернильницу и слегка подправила маленькую черточку в цифре 1 в номере дома Энис Хэллореи. Теперь адрес выглядел так: квартира ЗС, дом 447, Вест, 74-я стрит;
«Это даст мне полчаса форы. Теперь надо придумать предлог, чтобы его задержать».
— Кстати, сержант, вы уверены, что в подвале ничего не осталось? Мне почему-то кажется, что орудие убийства все еще там. Эта ваша лопата, на мой взгляд, совершенно ни при чем. Может, стоит еще разок взглянуть?
Тейлор горделиво расправил плечи:
— Послушайте-ка меня, — он снисходительно глянул на учительницу, — может, вначале мы и просмотрели кое-что, но не стоит себя обманывать: уж что-что, а обыскать место происшествия мои ребята умеют. Они просеяли каждую песчинку, прочесали каждый дюйм подвала и наверняка нашли бы что-нибудь, если бы там что-нибудь было- Не такой уж это маленький предмет, чтобы крысы утащили его в свою нору… Бьюсь об заклад, в подвале уже не найти. — Тут он решил пошутить: — Разве что дух убиенной кружит вокруг печи! — и удовлетворенно рассмеялся.
Хильда промолчала. Малхоллэнду тоже было не до шуток — ему предстояла длинная бессонная ночь.
— Скажите, — начал он, — а если…
Он осекся. Откуда-то из темноты, из глубины здания, до них донесся странный звук. Что-то или кто-то хрипло завывал, голос доходил до них издалека, приглушенный расстоянием.
— Это наверху, — закричал Аллен.
— Нет, это на спортплощадке, — решил Малхол-лэнд.
— Вы оба ошибаетесь, — возразила Хильда, — прислушайтесь-ка.
Голос стал громче. Это не был вой нежити, это была песня, и пел ее нормальный человеческий голос, если, конечно, хриплое пьяное завывание называть пением.
Даже слова можно было разобрать: «Старый солдат, у него одна нога, но нет табака, бедный старый солдат»-Певец с чувством повторял один и тот же куплет, и голос постепенно приближался.
— Пойду посмотрю, что за птица, — наконец опомнился Тейлор.
— Подождите, сейчас он сам сюда заявится, — Хильда скептически посмотрела на сержанта. — Вы уверены, что этой вашей мелкой расческой прочесывали именно подвал?
Теперь было ясно, что голос доносится из подвала. Из подвала, так старательно обысканного сержантом и его отменными специалистами.
— «Старый солдат…» — Тут пение оборвалось, и на лестничной площадке появился среднего роста мужчина. Его шатало из стороны в сторону, но тем не менее он умудрился устоять на ногах и с удивлением уставился на полицейских. Над его лицом, сморщенным, как печеная картофелина, в беспорядке торчали бесцветные, почти белые волосы, глаза налиты кровью, в кустистых бровях застряли соломинки. Одет он был в синюю саржевую куртку поверх синего рабочего комбинезона.
— Андерсон! — воскликнула мисс Уайтерс. — Это же Андерсон, истопник!
Андерсон двинулся с места, медленно переставляя ноги, будто шел по канату.
Подойдя к ним, сделал героическую попытку остановиться посреди коридора, но не смог и вынужден был опереться о стену.
— Что с-стоите? — икнув, пробурчал он. — Я уже за-закрываю!
Сержант раскрыл от удивления рот, но быстро пришел в себя и приказал Малхоллэнду арестовать истопника.
Здоровенный коп придвинулся к Андерсону и заломил ему руку. Голова истопника упала на грудь, и он забормотал:
— Идем домой, т-только с-свет в-выключу-
Сержант подошел к истопнику, тряхнул его за плечо:
— Ну, что тебе известно об убийстве? Давай выкладывай.
Андерсон засопел:
— О ч-чем?
— Отвечай, или я размозжу тебе голову! Где ты прятался? Говори! Или тебе слегка освежить память?
— Не имеете права! — Андерсон весь просиял и попытался расправить плечи. — Я не какой-нибудь бродяга, я миллионер! Не имеете права! — Тут он прослезился. — Обманули! Меня обманули! Тринадцать — мой счастливый номер, я говорил ей, просил, а она… — Тело его обмякло.
Малхоллэнд приподнял его голову, но она тут же снова безвольно упала на грудь.
Сержант с надеждой взглянул на Хильду, но та молчала.
— Обыщите и уберите его отсюда, — приказал сержант Аллену и Барнсу, — отправьте в участок, там его живо приведут в чувство. Сейчас от него все равно ничего не добьешься.
— А что писать в протоколе, сержант?
— В протоколе? — озадаченно переспросил Тейлор. — Пишите: арестован по подозрению в убийстве
Энис Хэллорен… нет, это слишком. Ну, напишите: нарушение общественного порядка, сопротивление полиции, нарушение правил стоянки, черт возьми, какая разница, лишь бы засадить его за решетку!
— А вы не опасаетесь, что он исчезнет из-за решетки так же таинственно, как появился здесь? — иронически заметила Хильда.
— Что? Да, вы правы. Надень ему наручники, Аллен. Ну, теперь посмотрим, как ты исчезнешь, мистер истопник!
Андерсон не проявлял ни малейшего намерения исчезать, но висел в объятиях Малхоллэнда, как тряпичная кукла. Аллен и Барнс профессионально выворачивали его карманы. Неожиданно Барнс вскрикнул.
— Нашли что-то? — сержант превратился в слух. — Оружие?
— Нет, — и Барнс вытащил из кармана Андерсона пару скомканных белых хлопчатобумажных перчаток. — А мне показалось — пистолет.
До прибытия полицейской машины истопник так и не пришел в себя, так его и вынесли с тупой улыбкой на лице.
Отправив Андерсона в участок, сержант подошел к Хильде:
— Вы можете идти. Полагаю, я сам справлюсь с этим делом. Причем в ускоренном темпе. Этот истопник слишком самоуверен, меня не собьет с толку его кривлянье. Где он мог напиться, если в подвале мы не нашли ни одной бутылки? И как он в таком состоянии прятался от нас?
— Может, в печи что-нибудь и было. Стекло могло расплавиться при высокой температуре, — предположила Хильда.
— Ни намека, — Тейлор покачал головой, — мы даже золу просеяли и нашли только вот что. — Он вынул из кармана маленький закопченный предмет и показал учительнице. — Возможно, это кольцо с пальца девушки, частично оплавленное. Подождем результатов анализа, хотя возиться с ним уже нет смысла — все и так ясно.
— Все ясно, — машинально повторила Хильда.
— Без сомнения. Этот ваш истопник — полный идиот. Конечно, выпил он прилично, от него так и разит виски, но не столько он пьян, сколько притворяется- Огрел девчонку по голове лопатой, затащил в подвал, сунул в печь, думал сжечь так, что и следа не останется, но тут в подвале появился инспектор. Этот Андерсон наверняка сексуальный маньяк. В архиве таких случаев — сколько угодно.
Сержант тщательно сложил перчатки и спрятал их в карман:
— Это важная улика. Убийца специально надел перчатки, чтобы не оставить отпечатков на ручке лопаты, — триумфально объявил он, — но нас не перехитришь: анализ покажет, что на лопате остались микроследы нитей от перчаток, я в этом совершенно уверен.
— И что это доказывает? — Мисс Уайтерс не разделяла энтузиазма сержанта. — Ведь истопник ежедневно пользуется лопатой. По-моему, вы делаете поспешные выводы, сержант.
— Что делаю? — удивился Тейлор. — А, вы о том, что мы пока не знаем, чем была убита девушка?
— Полагаю, вы слишком рьяно взялись за Андерсона. Предупреждаю — если в участке с ним что-нибудь случится, у вас будут неприятности. Виновен он или невиновен, вы не имете права силой выбивать из него признания. Я протестую против такого обращения с арестованными. Кроме того…
— Кроме чего? — сержант оглянулся на подчиненных и был удовлетворен их молчаливой поддержкой. Все с сожалением смотрели на учительницу-
— Кроме того, вы не обратили внимания на его брови, — закончила она и, круто повернувшись, ушла.
Погода в этот вечер никак не могла решить, что бы такое наслать на Манхэттен — дождь или снег, и на всякий случай послала и то и другое. Хильда облегченно вздохнула, когда ее такси наконец остановилось у мрачного дома на 74-й стрит. Прикрыв шляпку сложенной вчетверо вечерней газетой, она пробежала по тротуару и поднялась по ступенькам в вестибюль.
Под почтовыми ящиками выстроился ряд кнопок. Квартира ЗС располагалась, по-видимому, на верхнем этаже, окнами во двор. Табличка над звонком выглядела почти новой, стало быть, Хэллорен и Дэвис поселились здесь совсем недавно.
Надавив на кнопку звонка, Хильда взялась за ручку двери. К ее удивлению, дверь не открылась. Из квартиры никто не давал сигнала разблокировать замок. Она еще и еще раз нажала на кнопку, пока не устал палец. Ответа не было.
— Вот досада, — расстроилась Хильда. На такой оборот дела она не рассчитывала. Задумавшись, она прислонилась к стене вестибюля. Из задумчивости ее вывел шум подъезжавшего такси. Она отступила подальше от двери и затаилась.
По ступенькам поднимались молодой мужчина и девушка. Они весело смеялись и беспечно подставляли дождю и ветру свои юные свежие лица-
Миниатюрное личико девушки показалось знакомым. Да это же Джейни Дэвис! Брови Хильды поползли вверх — высокий молодой человек рядом оказался юным Бобом Стивенсоном, преподавателем столярного дела и естествознания. У него, оказывается, недурной вкус.
Юная пара остановилась перед дверью, и Джейни спросила своего спутника, зайдет ли он. Конечно же да. Увидев бледную и встревоженную мисс Уайтерс, вышедшую им навстречу, оба очень удивились.
— Добрый вечер, — голос Хильды дрожал.
— Добрый вечер, — ответил Роберт Стивенсон. — Мисс Уайтерс, что случилось?
— Многое, — устало выдохнула та. — Но; может, мы сначала войдем?
Они поднялись по лестнице. Стройная фигурка Джейни Дэвис возглавляла шествие, за ней устало переставляла ноги мисс Уайтерс. Замыкающий Боб Стивенсон сосредоточенно хмурился. Волосы его были растрепаны ветром, с кожаного пальто стекала вода. Его сотрясала мелкая дрожь.
Войдя в квартиру, Хильда сразу же опустилась в единственное кресло, стоявшее посреди гостиной.
— Я пришла сообщить вам, — сухо начала она, — что Энис Хэллорен убита. Скоро этим делом займется полиция. Я хотела бы, чтобы сначала вы все рассказали мне. У меня, как вам известно, есть связи в главном управлении-
Джейни и Боб непонимающе уставились на нее.
— Энис… убита? — Джейни схватилась за спинку кресла. — Не может быть! Она же никому не причинила зла! Кому понадобилось убивать ее?
— Возможно, это произошло случайно, — холодно заметила Хильда.
Боб Стивенсон нервно зажег спичку, хотя сигареты у него во рту не было.
— Расскажите все по порядку. Вы уврены, что она… мертва? — Он не сразу произнес последнее слово, будто боялся его звучания.
— Она мертва. Более того, уже кремирована.
Хильда рассказала им обо всем, что произошло в этот вечер. Ужас на лице Джейни то и дело сменялся недоверием. Боб Стивенсон был хладнокровнее.
— Ведь она была такой безобидной, приветливой. Не понимаю. Это очень, очень… — Стивенсон прошелся по комнате, подыскивая слова, — страшно. Мы шли и думали, что она уже дома, хотели сыграть партию в бридж…
— Вы ожидали найти ее здесь? — прервала его Хильда. — Буду говорить без обиняков: надеюсь, вы понимаете, что до тех пор, пока следствие не закончено, подозрение падает на каждого, кто знал ее. Надеюсь, у вас есть алиби?
— Алиби? — Глаза Джейни округлились.
— Да, алиби. Вы можете определенно сказать и доказать, где были в момент убийства?
Джейни растерянно молчала.
— Я могу, — сказал Боб Стивенсон. — Сразу же после занятий я пошел в публичную библиотеку и просидел там до вечера. Затем зашел за Джейни, и мы пошли ужинать. Я часто бываю в Генеалогическом кабинете, генеалогия — мое хобби. Пишу эссе об истории семьи моей матери. В наших краях происхождению уделяют гораздо больше внимания, чем здесь, на Севере-
— А откуда вы, позвольте узнать? — поинтересовалась Хильда.
— Из Вирджинии. Я не так давно избавился от акцента, и теперь меня не отличишь от янки.
— А я из Бостона, там генеалогией никто не интересуется, — вставила Хильда. — Джейни, а вы что делали сегодня вечером?
Девушка смутилась.
— Я? Ничего. Сидела дома. Собиралась сходить в гимнастический зал, Энис обещала пойти со мной, но не пришла. В последнее время она что-то неважно выглядела, я убеждала ее заняться собой, а теперь…
— Она лежит в морге, — прервала ее Хильда. — Уже поздно говорить о здоровье. Но мы можем найти убийцу. А вы что скажете? — повернулась она к Стивенсону.
— Я почти не знал ее. Я первый год работаю в школе, она тоже. Позже, когда я стал приходить сюда к Джейни, мы с Энис подружились.
— А вы? — Хильда обратилась к Джейни.
— Она поселилась у меня всего месяц назад. Я почти ничего не знаю о ней. Кажется, она откуда-то со Среднего Запада, родители ее давно умерли.
Хильда все тщательно записывала в блокнот.
— А мужчины часто здесь бывали?
Джейни замялась.
— Часто? Нет, совсем никто… Разве что когда меня не было. Об этом я как-то не задумывалась. Да и Энис редко бывала дома. Но я не настолько хорошо ее знаю, чтобы интересоваться, куда она ходит, а она не говорила. Последнее время вообще как-то странно себя вела — вечно озабоченная, усталая.
— И чем озабочена, по-вашему?
— Может, тревожилась о своем здоровье. Как-то она пожаловалась, что совсем потеряла аппетит.
Хильда закрыла блокнот:
— Я бы хотела осмотреть ее вещи, прежде чем сюда придет полиция. Вы мне поможете, Джейни? Где ее комната?
— Конечно, — Джейни поднялась с кровати. — Но у нее нет своей комнаты. У нас только одна комната. Вот тут, в шкафу, ее одежда. Еще в комоде.
— Если я вам не нужен, то, пожалуй, я пойду, — Стивенсон направился к двери.
Хильда оценила его деликатность: рыться в вещах погибшей девушки на глазах у постороннего мужчины — в этом было что-то непристойное.
Оставшись одни, женщины молча переглянулись и принялись за работу. Но поиски не дали ничего, что могло бы пролить свет на происшедшее.
— Энис говорила мне, что все выбросила при переезде, — пояснила Джейни, — может, хотела начать жизнь сначала?
Хильда кивнула, сложила одежду, поставила на полку пару туфель на каблуках.
Они отправились на кухню, больше похожую на платяной шкаф. Хильда внимательно осмотрела полки. Ее заинтересовала высокая, темного стекла полупустая бутылка без этикетки. Она вынула пробку и понюхала янтарную жидкость.
— Это лекарство, которое принимала Энис, — пояснила Джейни-
— Вот как? Скверное лекарство. Ни за что бы не подумала, что Энис — любительница виски. — Она еще раз внимательно осмотрела все полки, но не нашла ни шейкера, ни высоких стаканов для коктейлей. — Выходит, она пила его неразбавленным?
Джейни возмутилась:
— Ну и что? Сейчас не девятнадцатый век, мисс Уайтерс. Как ей жить — ее личное дело. И потом, она ведь не пила в школе, и это никак не отражалось на ее уроках!
Хильда могла бы возразить, но промолчала. Она вернулась в комнату, мельком осмотрела ванную, уселась в кресло и завела разговор:
— Что ж, неплохая квартирка. Вам тут не было одиноко? Может, вы боялись чего-то или кого-то?
Джейни пожала плечами:
— Кого нам бояться?
— Ну, воров, бандитов, мужчин, кого угодно. Не боялись?
— Конечно, нет.
— Тогда зачем вам это? — Хильда вынула спрятанный на груди пистолет.
— Это? — В глазах Джейни промелькнул испуг. — Ах да… Это я купила для Энис. Она не сказала мне, зачем ей, просто сказала, что нужно, и все.
— Наверно, хотела научиться стрелять. Но почему же она сама не могла купить?
Джейни едва заметно улыбнулась:
— Она попросила меня об этом только на прошлой неделе. Знаете, мой брат держит, спортивный магазин в Нью-Джерси. Сами знаете, в Нью-Йорке не очень-то купишь оружие. Вчера я как раз обедала с братом, и он дал мне пистолет, Но я забыла принести его домой.
Джейни протянула руку за пистолетом, но мисс Уайтерс снова укрыла его на груди:
— Пусть пока побудет у меня. Возможно, его будут искать. Эту загадку нам еще предстоит разгадать.
— Ах, все это ужасно, — расхныкалась Джейни. — Я знаю, она вовсе не хотела умирать, она боялась смерти. Кто мог убить ее и зачем? Ведь у нее ничего не было, от ее смерти никто не выигрывал.
Хильда рассеянно листала газету, которую, выйдя из школы, купила с единственной целью — защитить шляпку от дождя. Вдруг на второй странице в глаза ей бросилось имя, которое так глубоко врезалось в ее созна-ниє. С непроницаемым лицом она прочитала заметку.
— Никто не выигрывал, говорите? Выигрывал… Как вы полагаете, не может ли эта заметка кое-что прояснить? — И она протянула Джейни раскрытую газету, указав пальцем нужный абзац.
Пока девушка читала, ее лицо медленно наливалось краской. Заголовок гласил: «Счастливый номер в Ирландской лотерее». Далее шло:
«Дублин, 10 ноября. Как официально заявил мистер Шеймус Доннел, президент лотерейной комиссии ирландских больничных касс, в результате жеребьевки, которая состоялась сегодня поздно вечером, жребий пал на Кенгуру, фаворита Мадлэндских скачек. Последние в этом сезоне скачки состоятся через две недели, и обладательница счастливого лотерейного билета Э. Хэллорен получит приз в пятьсот фунтов, если Кенгуру примет участие в скачках. В случае, если этот конь, фаворит предыдущих скачек, займет призовое место, выигрыш может составить от пяти до десяти тысяч фунтов. Сообщаем номера выигравших билетов…»
Джейни отложила газету. Дыхание ее участилось, взгляд блуждал по комнате. Вскочив на ноги, она бросилась к каминной полке, если, конечно, можно считать камином газовый нагреватель. Покопалась в разбросанных на полке бумагах. Ничего не найдя, застыла в раздумье, стараясь что-то припомнить.
— Минуточку. Кажется, вспомнила. — Она бросилась к книжной полке и стала рыться в книгах. Хильда внимательно следила за ней.
Наконец Джейни отыскала небольшую книжицу в кожаном переплете с крестом на обложке и торжественно бросила ее на стол:
— Энис положила его в свой молитвенник, она думала, что это принесет нам счастье. Ну, где же он? Я говорила ей, не клади сюда, это плохая примета… — И она вынула продолговатый лотерейный билет. По краю его, вдоль волнистой изумрудной каймы, вилась надпись: «Ирландская больничная лотерея» и номер билета: 131313.
Джейни Дэвис счастливо выдохнула:
— Молитвенник все-таки принес ей удачу…
— И теперь она лежит в морге, — вернула ее к действительности Хильда. — Ей проломили череп, она истекала кровью, потом ее бросили в печь. Это вы называете удачей?
— Замолчите, прошу вас, — девушка отшатнулась, закрыла лицо руками, и билет, медленно кружась, полетел на пол, как осенний лист. Но Джейни тут же нагнулась и подняла его:.
— Он наполовину мой, — объяснила она. — Вообще-то, он куплен на мои деньги, Энис обещала отдать половину, но не успела. Однажды она пришла домой возбужденная и говорит: «У меня есть шанс поставить на счастливый номер», — и предложила войти в долю. Билет стоил пять долларов, и я их заплатила. Там было место для одного имени, она вписала свое, но это наш общий билет. Половина по праву принадлежит мне. И…
— Надеюсь, вы не собираетесь никому рассказывать об этом? Неужели вам не ясно, в какое положение вы себя ставите? Половина билета может стоить… минуточку. Даже вычтя налоги и все такое-., может стоить до двадцати тысяч долларов, если лошадь придет первой.
Джейни ошарашенно смотрела на нее.
— Но при чем здесь я? Моя половина принадлежит мне. Мы так условились. Боб Стивенсон свидетель, он был здесь, когда мы договаривались. При чем здесь ее смерть?
— В случае ее смерти билет достанется вам. А целый билет, без сомнения, дороже половины. Но каким образом вы думаете изменить имя на билете? Поверьте, дорогая, полиция не оставит вас в покое, даже если вам удастся доказать, что именно вы купили этот билет для Энис.
— Я могу это доказать! Смотрите, — она подбежала к каминной полке и взяла с нее продолговатую книжицу в черной обложке. — Вот моя чековая книжка! Взгляните на корешок. Видите?
Она перелистала книжку и нашла корешок, свидетельствующий, что 16 сентября она выписала чек на сумму пять долларов на имя Энис Хэллорен, при этом на счету осталось 82 доллара.
— Разве это не доказательство? Если полиция не поверит, могу показать им чек, — Джейни взяла с полки большой конверт и вывалила на стол его содержимое.
Порывшись в куче бумаг, взяла узкий листок с банковской перфорацией и протянула его Хильде.
Это был чек на пять долларов, выписанный на имя Энис Хэллорен. Хильда взглянула на оборотную сторону, удостоверилась, что все правильно. Три передаточные надписи: первая, мелкая и аккуратная, — подпись Энис Хэллорен, вторая — неразборчивые каракули, с трудом складывающиеся в подпись «Олаф Андерсон», и последняя — «Б. Коэн, кассир».
— Андерсон? — Хильда удивленно наморщила лоб.
— Да, школьный истопник. Вы же знаете, он вечно ходит по всей школе и продает лотерейные билеты.
— А ко мне он ни разу не приходил. Впрочем, это не удивительно — по мне сразу видно, что азартные игры меня не прельщают.
— Вот вам и доказательство, — убежденно произнесла Джейни.
— Вы правы, кое-что это несомненно доказывает, — согласилась Хильда.
Поздним вечером Хильда добралась до своей обители — небольшой квартирки на 76-й стрит. Первым делом тщательно разорвала и выбросила намокшую газету с заметкой об ирландской лотерее, затем ее вожделеющий взгляд упал на домашние тапочки возле кушетки, служившей ее постелью. Но раздеваться не стала, сразу же направилась к телефону. Девушка в госпитале, узнав ее голос, заторопилась:
— Да, инспектор Пайпер. Он отдыхает. В самом деле отдыхает. Да, мэм. В семь часов его оперировали. Профессор Хэмптон. Операция прошла успешно…
— Не заговаривайте мне зубы, — прервала ее Хильда. — Когда он придет в себя?
— Может, завтра, может, через несколько дней, при сотрясении мозга трудно что-либо предсказывать, сами понимаете. Позвоните завтра.
— Позвоню, не сомневайтесь, — пообещала Хильда.
Сняла шляпу, переоделась и наконец-то сунула ноги в тапки, — неожиданно раздался оглушительный телефонный звонок.
— Слушаю, — устало ответила она, и вдруг усталость мгновенно улетучилась. В трубке звучало мощное стаккато мистера Уолда Эмерсона Макфарланда, директора школы, ее начальника.
Несмотря на возбужденное состояние, мистер МакФарланд не изменил своей привычке выражаться несколько витиевато. Он хотел бы сообщить мисс Уайтерс о прискорбном инциденте, имевшем место во вверенной ему школе; ему уже звонили из полиции и из газет, и он хотел бы немедленно встретиться и побеседовать с мисс Уайтерс о деле необычайной важности.
— Я хотел бы встретиться с вами незамедлительно, — закончил он. — Это совершенно необходимо.
— Подождите минутку, — Хильда задумалась: окинула взглядом удобную кушетку и дверь в спальню, из-за которой доносился храп двух ее соседок, тоже учителей, но из другой школы. Они уже давно, в отличие от нее, отдыхали от дневных трудов.
Время, да и место не совсем подходящие, чтобы принимать мистера Макфарланда, как, впрочем, и любого другого джентльмена.
— Буду у вас через десять минут, — решилась она.
Снова пришлось одеваться, обуваться, выходить в ночь. Хорошо еще, что мистер Макфарланд живет всего лишь в нескольких кварталах, у Центрального парка.
Но хорошего было мало: дождь пополам со снегом яростно набросился на нее, а такси, в погожие дни обычно наводнявшие Манхэттен, как назло, имеют привычку исчезать при первых же признаках непогоды.
Хильда решительно зашагала мимо огромных новых многоквартирных коробок, пестревших многочисленными объявлениями: «Продается в рассрочку — восемь спален, восемь ванных комнат, гостиная, кабинет, библиотека и другие помещения».
Наконец она приблизилась к веренице скучных серых домов на 81-й стрит, мрачно возвышавшихся в темноте, будто волнолом, отделяющий Центральный парк от черного моря Гарлема.
Она взобралась по скользким ступеням в неосвещенный вестибюль и нажала кнопку. В темной глубине дома послышалась унылая трель звонка. Ей не пришлось долго ждать — дверь распахнулась, и на пороге появился Макфарланд в расстегнутой рубашке с короткими рукавами. Очки болтались на груди на широкой черной ленте, волосы, обычно прилизанные, торчали седым ореолом над встревоженным лицом.
— Мне пришлось самому открыть дверь, Розабелл уже спит, не хотелось беспокоить ее, — вместо приветствия произнес Макфарланд, но Хильда не удивилась — это была его обычная манера. Тем более что все сказанное— чистая правда. Неряшливая и сонная леди, работавшая у Макфарландов, наверняка в этот час сладко спала, правда далеко отсюда, на Леннокс-авеню, поскольку вот уже несколько лет они не могли позволить себе держать постоянную прислугу.
Хильда проследовала за директором через нечто среднее между холлом и приемной в кабинет, уставленный книжными полками. Макфарланд опустился в кожаное кресло за обшарпанным дубовым столом и с озабоченным видом принялся грызть ногти. Хильда, так и не дождавшись приглашения сесть, окинула взглядом комнату и пододвинула к себе ближайший стул.
— Недавно я беседовал по телефону с сержантом Тейлором из полиции, — начал директор, — он посоветовал утром позвонить в главное управление. Кроме того, я имел беседу с несколькими настойчивыми господами из прессы. Мне сообщили о прискорбном, весьма прискорбном инциденте, имевшем место с молодой женщиной, известной нам обоим. Вкратце…
— Вкратце: сегодня вечером была убита Энис Хэллорен, — помогла ему Хильда. — Ради Бога, ближе к делу. Я не затем шла сюда под дождем, чтобы выслушивать то, что и так знаю-
— Конечно, конечно, — он так энергично закивал головой, что очки едва не слетели у него с носа. — Предположим, что этот несчастный случай действительно является убийством, — он с трудом выдавил из себя это слово. — Надеюсь, вы выразите желание, учитывая ваш предшествующий опыт в э-э… данной области…
— Желание? Какое желание? — Нервы Хильды уже не выдерживали обрушившихся на нее в этот вечер испытаний.
— Надеюсь, э-э, как я уже сказал, в свете вашего предшествующего опыта, вы выразите желание действовать в моих интересах и в интересах опекунского совета, также весьма озабоченного происшедшим, в качестве… э-э… в качестве…
— Хотите сделать из меня сыщика?
— Вот именно! — Мистер Макфарланд никогда не улыбался, но сейчас его лицо изобразило некое подобие улыбки. — Разумеется, вы можете считать себя временно освобожденной от ваших педагогических обязанностей на период, необходимый для расследования. Мы постараемся найти вам на это время замену. А также любые расходы — любые необходимые расходы… — тут он чихнул в ладонь.
— Это большая честь для меня, но ведь я не сыщик. — Хильда была несколько озадачена, но вместе с тем испытывала удовлетворение. — Мне пришлось принимать участие в расследовании одного убийства, но тогда я случайно пришла в аквариум, а там нашли труп в бассейне с пингвинами. В другой раз я пила чай с инспектором, а его вызвали на дело, но…
— Я полагаюсь на вашу добрую волю, — торжественно изрек Макфарланд. — В случае, если это дело будет завершено быстро и без излишней огласки, я рассмотрю возможность произвести изменения в руководстве школы. Как правило, заместителем директора назначается мужчина, но, полагаю, женщина на этом посту была бы более уместна. Должен заметить, что мистер Стивенсон не лучшим образом справляется со своими обязанностями. Члены опекунского совета мистер Чепни и мистер Вилли согласны последовать моим рекомендациям, которые я намерен им представить в конце семестра.
— Ради Бога, — не выдержала Хильда. Его краснобайство действовало ей на нервы.
— Так мы договорились? Разумеется, вы будете информировать меня о ходе расследования. Я всегда верил в победу разума над грубой силой. Если вам понадобится совет, можете смело обращаться ко мне.
Хильда промолчала.
— Для меня остается загадкой, — многозначительно продолжал Макфарланд, — неразрешимой загадкой, почему преступление было совершено именно в нашей школе. Ведь убийце должно быть известно, как известно любому работнику школы Джефферсона, от истопника до директора, о ваших выдающихся успехах в расследовании подобных дел в прошлом. Преступник совершил непоправимую ошибку.
— Я склонна думать, что это не было ошибкой, — проронила она, но Макфарланд ее не слышал.
— Будем считать это божественным предопределением, — продолжал директор. — Преступник, по-видимому, не знал или забыл о вас. В любом случае, вы были очевидцем его злодеяния и наверняка видели и слышали многое, что поможет вам легко раскрыть преступление. Не так ли?
— Боюсь, что не так. Похоже, в этот вечер я была глуха и слепа.
Макфарланд пропустил ее слова мимо ушей.
— Мне очень жаль, что пришлось уйти из школы в два часа пополудни, отменив последний урок в восьмом классе, поскольку я слегка простудился. — Он снова чихнул и вынул платок. — Если бы я был на месте, как обычно, до пяти часов или около того, этот несчастный случай, возможно, не произошел бы. Подумать только! Когда я сидел здесь, в кабинете, и преспокойно писал свое ежедневное эссе, в это время в храме науки, вверенном моему попечению, происходило…
Он потянулся к огромной, похожей на гроссбух тетради, покоившейся ровно по центру стола. Хильда знала о предмете гордости Макфарланда — тот ежедневно в течение многих лет писал по одному эссе в день — о чем угодно, что возбуждало его фантазию. Целая полка в его кабинете была отведена таким гроссбухам, исписанным его бисерным почерком. Хильда не впервые видела эти тетради, ей даже было доверительно предложено, будь на то ее желание, познакомиться с их содержанием: «Сумерки», «Мой сад», «Вечная молодость», «Дети», «Загадка Востока», «Дружба» — литературный горизонт Уолда Эмерсона Макфарланда был столь же широк, сколь узок его практический опыт.
— Как бы там ни было, — дерзко перебила его Хильда, — для завтрашнего эссе у вас будет новая тема, не так ли? Может быть, «Утонченное искусство убивать»?
Макфарланд покраснел.
— Но, дорогая мисс Уайтерс, подобное название уже было использовано… более столетия назад…
Хильда читала де Куинси, читала «Как совершить убийство» Дэнни Эхирна, но не стала развивать эту тему и решительно поднялась со стула:
— Я сделаю все, что в моих силах. Не слишком надейтесь на успех, но я постараюсь, если, конечно, мне не помешают. А сейчас извините — у меня был очень тяжелый день.
В Макфарланде неожиданно пробудилось гостеприимство.
— Разумеется, разумеется, дорогая мисс Уайтерс! Вы пришли сюда в такую ужасную погоду, я просто не могу отпустить вас без угощения. Не угодно ли чашку чая, — и он позвал жену: — Кристэл! Миссис Макфарланд будет счастлива присоединиться к нам.. — Кристэл! — И он кинулся разжигать стоявшую на столе спиртовку.
Тяжелый занавес, разделявший комнату пополам, раздвинулся, и появилась высокая, грозного вида дама в широком китайском халате, украшенном золотыми драконами, пожирающими свои хвосты. Ее голые ноги были обуты в плетеные сандалии, тонкие вьющиеся волосы подвязаны золотистой лентой. В руке она держала увядший пион.
Хильда поздоровалась с лучшей половиной мистера Макфарланда.
— Я так счастлива, — произнесла миссис Макфарланд хриплым голосом и, переложив пион в левую руку, протянула правую Хильде. На ощупь рука напоминала снулую рыбу.
Кристэл Макфарланд — сама она предпочитала, чтобы ее называли мадам Хризантема (одно из последствий ее увлечения нумерологией), — была экзотическим продуктом многочисленных «измов» и «логий», заполнивших наш мир. Начинала она хористкой методистской церкви в Миннесоте, затем изучала брахманизм, была последовательницей (перечисляю в порядке смены ее увлечений) сестры Эммы, принца Радипура, прорицательницы Марджори, миссис Эдди и, наконец, Николая Рериха. А теперь она просто-напросто наслаждалась безмятежным существованием, выработав свою собственную идеологию — что-то среднее между ипохондрией и новым мышлением, взяв из них, по мнению мисс Уайтерс, все самое дурацкое. Кроме того, она увлекалась ориенталистикой, пальцы ее были унизаны множеством колец, украшенных нефритами (из Невады) и скарабеями (с 14-й стрит). Галантно улыбнувшись, она улеглась на длинную кушетку, стоявшую рядом с кофейным столиком.
— Согласитесь, есть что-то волнующее в церемонии заваривания чая, — начала она изысканную беседу. — Я вся трепещу от чайного аромата,
Хильда невольно пожалела директора — стоит ли смеяться над его странностями, попробуйте не быть странным, если вам приходится жить с такой полуиди-откой-полуинвалидкой.
Откуда-то из глубин стола Макфарланд вынул лимон и продемонстрировал гостье:
— Вы конечно же предпочитаете чай по-русски?
Поколебавшись, Хильда все же осмелилась:
— Если вас не затруднит, я бы предпочла с молоком.
— Молоко внизу, в леднике, сейчас принесу, — он отложил лимон и исчез.
Мадам Хризантема помахала в воздухе пионом.
— О чай! — томно прошептала она. — Что бы я делала без его аромата. Уолд так часто оставляет меня одну. Если бы у меня не было цветов и чая…
— Одну? — переспросила Хильда.
— О да! Каждое лето он уезжает в наше имение в Коннектикуте, а я остаюсь совершенно одна. И сегодня — пока мой Уолд весь вечер гулял, проникаясь настроением для своего нового эссе «Тротуары», я лежала на кушетке, вдыхая аромат пионов. Я проникала в их душу!
— Гм, — хмыкнула Хильда, поднялась, как бы невзначай подошла к столу. Мадам Хризантема так глубоко проникла в душу пиона, что забыла обо всем на свете. Хильда наклонилась над столом, придвинула тетрадь. Вверху страницы стояла дата — пятнадцатое ноября, под ней мелким почерком Макферланда, с росчерками и завитушками, выписано название «Тротуары», дальше страница белела пустотой.
— Гм, — удивленно подняла брови Хильда, возвратилась на свой стул, молча выпила чай под аккомпанемент занудных речей Макфарланда и вздохов его жены, после чего удалилась. Директор проводил ее до двери.
— Я счастлив, что вы согласились послужить нашей школе, а также правопорядку и справедливости, и взяли это дело в свои руки, — Макфарланд был сама любезность. — Я распоряжусь, чтобы вам нашли замену.
— Думаю, в этом нет необходимости, мистер Макфарланд. Мне удастся узнать гораздо больше, если все будет по-прежнему. Пусть лучше преступник не догадывается, что я напала на его след. Как вы полагаете?
— Полагаю, — директор замялся, — расследование может вызвать необходимость выехать из Нью-Йорка. Я бы рекомендовал вам отправиться на Юг, на родину мистера Стивенсона. Полагаю, это где-то в Вирджинии. Я как-то сильно сомневаюсь в этом молодом человеке и подозреваю, что исследование его прошлого поможет пролить свет на это дело.
— Возможно, вы правы, — задумчиво произнесла Хильда. — Нужно все взвесить. Надеюсь, я могу действовать так, как считаю нужным?
— Конечно, конечно, — торопливо заверил ее Макфарланд, — несомненно.
Недослушав директора, Хильда вышла на улицу. Пройдя квартал, оглянулась на унылый серый дом и подумала вслух:
— Хорошенькое дельце! Что за сумасбродная затея — отправить меня в Вирджинию! Да пока я вернусь, здесь и без меня разберутся! Нет уж, не выйдет, — объявила она, но слышали ее только дождь и ветер.
Всю ночь детективы Аллен и Барнс не покладая рук колдовали над беднягой Андерсоном. Раз за разом обрушивали на него каверзные вопросы, и после каждого такого шквала Андерсон с остекленевшими глазами откидывался на стуле и судорожно хватал ртом воздух. Инквизиторы тоже притомились — раскраснелись, охрипли, пот стекал с них в три ручья, терпение лопалось. Но Андерсон упрямо молчал, неприступный как скала.
Памятуя угрозу мисс Уайтерс, полисмены применяли к истопнику исключительно гуманные, а точнее говоря, бескровные методы воздействия. Лампа с блестящим отражателем посылала сотни ватт в лицо сидящему на жестком стуле преступнику. На столе перед ним лежала пачка сигарет и стоял запотевший графин с водой, дожидавшиеся, когда же тот сам, добровольно, признается.
Все, буквально все было испробовано, даже подсаживали в камеру переодетого сыщика, но безрезультатно: Андерсон молчал. Закоренелый во грехе, он не проявил ни малейшего желания «чистосердечно признаться и тем самым облегчить свою участь». Как последнее гуманное средство перед ним поставили бутылку виски и стакан. Приманка произвела на шведа совершенно неожиданное действие: он закрыл глаза и с отвращением отвернулся.
Наконец Барнс с видом Санта-Клауса покопался в оттопыренных карманах своей куртки и извлек оттуда пару загадочных предметов — обрывок садового шланга длиной около десяти дюймов с затычками с обоих концов и мужской носок, туго набитый песком. Положив эти предметы на стол, детектив угрожающе уставился на Андерсона.
— Давай двинь ему как следует, — потерял терпение Аллен, — капитан говорит, что этот метод действует безотказно, сколько он себя помнит. А если не поможет, у меня есть еще кое-что в запасе.
Андерсон с трудом разжал зубы:
— Говорю вам, я никого не убивал, — и снова закрыл рот.
Барнс придвинулся вплотную к нему:
— Даю тебе последний шанс. Ты убил Хэллорен и сунул ее тело в печь? Ты огрел инспектора лопатой по голове и спрятался в подвале? Ну, признавайся, где ты прятался?
— Я никого не убивал, — упрямился Андерсон.
— Ну что ж, ты сам напросился, — он любовно погладил набитый носок, размахнулся и изо всей силы ударил им шведа по лбу. Тот лишь моргнул и слегка качнул головой. Носок лопнул, и песок просыпался на комбинезон истопника.
— Будешь говорить?
Андерсон, похоже, очнулся от летаргии:
— Говорю вам, я ничего не помню, — упрямо твердил он. — Я был пьян.
— Вот как? Так мы освежим твою память! Хочешь попробовать кресло-качалку? Знаешь, что это? Показать тебе?
Андерсон не проявил энтузиазма.
— О, это великолепный метод восстановления памяти, — с восторгом объяснил Аллен. — Мы положим тебя на пол, я стану одной ногой на шею, Барнс — на живот. Затем я нежно нажму на твой кадык, спрошу тебя кое о чем, а он надавит на живот. Будем «качать», пока у тебя не развяжется язык. Хочешь попробовать?
Но Андерсон не успел ответить — в дверь просунул голову полисмен, дежуривший у входа.
— Эта учителка на лестнице ругается с капитаном.
Барнс быстро сунул шланг в карман, бутылку виски— в стол, и оба детектива приняли вид невинных овечек-
За дверью послышался женский голос:
— Да, согласна, доктор. Такой отвратительной, сырой и мрачной дыры я в жизни не видывала…
Хильда ворвалась в комнату, как кавалерийский эскадрон, и юбка ее развевалась подобно боевому знамени.
— Ах, вот вы где! Опять за свое? Ну что, надеюсь, уже заполучили кучу ценных признаний?
С ней был полицейский врач, потрепанного вида человечек, перед которым детективы тут же вытянулись в струнку, — он был старше их по званию.
— Доктор Фарнсуорт, я полагаю, вы уже обследовали этого человека, — произнесла мисс Уайтерс, указывая на Андерсона. — Согласитесь, обследование…
— Да, несомненно, — поддакнул доктор. — Но я провел всю ночь в больнице у инспектора Пайпера, — оправдывался он, — обследование подозреваемого можно провести и сегодня.
— На нем нет ни следа побоев, — переполошился Аллен, — мы с ним просто разговаривали. Вы можете…
— Я хотела бы установить степень его опьянения, — проворчала учительница, — сегодня, может быть, поздно, он наверняка протрезвел, если даже и был пьян. Нужно установить, был ли он действительно так пьян, как утверждает.
Доктор Фарнсуорт почесал в затылке.
— Как правило, в таких случаях мы делаем очень просто: заставляем проверяемого пройти по меловой черте длиной в двенадцать футов. Если пройдет не шатаясь, значит, трезвый, но…
— Но не наоборот, — подхватила Хильда. — Если он шатается, это вовсе не доказывает, что он пьян. А что, других способов проверки нет?
— Есть, конечно, — кивнул утвердительно доктор. — Лучший способ — анализ мозга на содержание алкоголя. Обычно это делается при вскрытии. Наши медэксперты, доктор Блюм и доктор Левин, прекрасно справляются с такими анализами, но я не могу сделать анализ мозга живого человека, — и он взялся за ручку своего черного чемоданчика.
Впервые за время ужасных испытаний, обрушившихся на него, Андерсон выглядел по-настоящему испуганным.
Доктор в задумчивости покачал головой:
— Есть предложение. Я пошлю за желудочным зондом и сделаю анализ. Продукты распада алкоголя наверняка сохранились, их легко определить.
— Очень жаль, — вздохнула мисс Уайтерс, — но я должна идти. Меня ждут дела, не терпящие отлагательства. Не могли бы вы позвонить мне в школу, сразу как только получите результаты анализа?
Доктор пообещал, и мисс Уайтерс покинула комнату, сопровождаемая взглядом школьного истопника. В его глазах можно было прочитать как немую благодарность измученного страдальца, так и хладнокровный расчет преступника. Но мисс Уайтерс не оглянулась, а Аллен и Барнс не обращали внимания на подобные мелочи.
Через тридцать минут Хильда уже стояла на ступенях Нью-Йоркской публичной библиотеки. Вошла внутрь, поднялась на третий этаж, миновала полупустые помещения каталогов, читальный зал и, наконец, обнаружила узкую дверь с табличкой «Генеалогия». Редкие посетители, бродившие среди стеллажей, казались такими же старыми и поблекшими, как и книги, выстроившиеся на полках. Хильда вопросительно оглянулась по сторонам и увидела, что ее подзывает пожилая леди, библиотекарь.
— Запишитесь, пожалуйста, в журнале…
— Я не собираюсь брать книги.
— В этом помещении хранятся очень ценные книги, многие из них существуют в единственном экземпляре, поэтому мы требуем, чтобы все посетители оставляли запись в специальном журнале.
Хильда вписала в журнал свое имя и адрес и поинтересовалась:
— Не могли бы вы показать мне вчерашнюю страницу? Мне нужно кое-что проверить.
— Ни в коем случае, — категорически возразила седая страж порядка. — Это сугубо конфиденциальная информация.
— Что ж, — в голосе Хильды послышались властные нотки, — в таком случае я вынуждена буду пригласить полицию.
Библиотекарь тут же положила перед ней журнал. Хильда внимательно пробежала глазами страницу — в верхней ее части стояли мальчишеские каракули «А. Р. Стивенсон» и адрес.
— Вы дежурили здесь вчера вечером?
— Да, разумеется. Я всегда здесь дежурю. В апреле будет уже тридцать лет, как я здесь работаю. Но я не вижу причины…
— Вам и не нужно видеть. Я хочу, чтобы вы вспомнили. Вы знаете этого человека? — Хильда указала на подпись Стивенсона.
— Гм, позвольте взглянуть. Мистер Стивенсон…. Может, это высокий пожилой джентльмен с пышной шевелюрой?
— Нет, молодой человек в очках, спортивного вида, очень вежливый, неизменно улыбается.
Лицо библиотекаря расплылось в улыбке:
— О да! Улыбчивый молодой человек! Он часто сюда приходит, очень часто. Полагаю, то ли занят какими-то исследованиями, то ли пишет книгу. Сейчас все что-то пишут.
— Был он здесь вчера вечером?
— Разумеется, — она заглянула в журнал. — Его имя стоит в самом начале, а мы вкладываем в журнал новую страницу ровно в час дня, следовательно, он пришел в два, самое позднее, в три.
— А когда ушел? — настаивала Хильда.
— Мы регистрируем только приход. Если вы знаете, какую книгу он читал, тогда я смогу ответить на ваш вопрос. Мы контролируем, как долго книга находится в руках. Через три часа читатель обязан вернуть книгу.
— Гм, вот как, — мисс Уайтерс задумчиво вертела в руках карандаш. — А нельзя ли узнать, какую он книгу читал? Ведь каждый, прежде чем взять книгу, расписывается в специальной карточке.
Но таких карточек тысячи. — Библиотекарь выглядела озадаченной. — Мы храним их какое-то время в алфавитном порядке по авторам книг, а не по именам читателей. Установить, кто какую книгу читал, невозможно!
— Нет ничего невозможного. От этого зависит жизнь человека. Могу ли я получить необходимую информацию, или я должна обратиться к дирекции библиотеки?
— Ну, хорошо, — смягчилась седовласая леди. — Раз вы так настаиваете, я попрошу двух мальчиков, они все сделают, но это может занять несколько часов.
— А хоть бы и дней, — сердито буркнула Хильда. — Как только узнаете название книги, которую читал мистер Стивенсон, позвоните мне, пожалуйста, по одному из этих номеров. Вот, пожалуйста. Да, вы случайно не помните, где вчера сидел мистер Стивенсон?
— О, разумеется, помню. Там, где обычно. Я покажу вам, — и библиотекарь провела ее через всю комнату к едва заметной нише между шкафов. Там стояли узкий стол, скамья, висел тусклый светильник. — Постоянные читатели обычно выбирают укромные уголки.
Хильда выдвинула ящик стола. Кроме старой промокательной бумаги в чернильных пятнах, там ничего не было.
Выйдя из библиотеки, она спустилась в метро, проехала одну остановку в сторону Квинса, пересела на лексингтонский поезд и через пять минут уже поднималась по ступеням школы Джефферсона, окруженная шумной толпой детей.
— Мисс Уайтерс, а убийцу вы видели?
— А много было крови, мисс Уайтерс?
Леланд тоже был здесь. Глаза его горели любопытством. Он схватил Хильду за руку.
— Расскажите, мисс Уайтерс! Вы поймали убийцу, мисс Уайтерс? Задайте ему жару, мисс Уайтерс!
Она погладила его по голове и, повернувшись к детям, распорядилась:
— А ну, отправляйтесь-ка по домам, разбойники!
Вход в школу охранял страж в голубом мундире.
— Доброе утро, Толливер, — приветствовала его Хильда. — Как себя чувствует Малхоллэ^чд? Как прошло дежурство?
— Лучше б мы дежурили у следующей двери, — ответил, зевая, полисмен и показал пальцем на склад, возвышавшийся слева от школы. Мисс Уайтерс удивленно подняла брови.
— Идите в класс 1«А», — сказал Толливер. — Мне приказано посылать всех учителей туда, а детей отправлять домой- Но дети не расходятся, — хотят посмотреть, как будут ловить бандитов.
— Сейчас я их отправлю, — пообещала мисс Уайтерс и, повернувшись к толпе, хлопнула несколько раз в ладоши: —Дети, пожалуйста, не расходитесь! Подождите еще немного, и мы вскоре сможем начать занятия!
Не успела она договорить, как толпа стала рассеиваться. Часть детей направились на спортплощадку, другие скрылись в кондитерской напротив, третьи побежали в сторону ближайшей станции метро. Через минуту перед входом не осталось никого, за исключением Леланда.
— Я не хочу домой, — объявил он. — И на уроки тоже не хочу.
— А чего же ты хочешь?
— Хочу остаться с вами.
Мисс Уайтерс взяла его за руку и провела мимо полицейского.
— У меня есть для тебя небольшое поручение, — пообещала она.
Толливер удивленно взглянул на нее, но промолчал.
Хильда раскрыла сумочку, вынула ключ и вложила его во влажную ладошку Леланда. Затем наклонилась и прошептала что-то ему на ухо. Мальчик важно кивал.
— Принесешь это вместе с ключом сюда, — уже громко закончила она. — А теперь беги, и чтобы никто тебя не видел!
В классе 1«А» все учителя были в сборе. Хильда разочарованно вздохнула: она надеялась, что убийца сбежит, тем самым доказывая невиновность остальных. Дело в том, что Хильда не верила в виновность истопника, в этом ее убеждали определенные нюансы происшедшего, хотя последующие события, как мы увидим, заставят ее изменить свое мнение.
Она села за парту. Кто-то из присутствующих убил Энис Хэллорен и едва не убил ее друга, инспектора, а теперь сидит у нее за спиной или рядом с ней, через проход.
Может, это симпатичный Боб Стивенсон, который с таким деловым видом листает страницы лежащей перед Ним тетради? А может, Элис Реннел, с ее острым взглядом и еще более острым языком? Или Вера Коэн — юная и миловидная, но слишком честолюбивая?
Мисс Майкрофт, всегда безмятежно-спокойная, хладнокровно управлявшаяся со своими первоклассниками, сейчас выглядела расстроенной и озабоченной. Брошь на ее груди приколота криво, волосы, всегда тщательно уложенные, сегодня небрежно заколоты в узел на затылке. Мисс Майкрофт всегда проявляла материнское участие к молодой учительнице пения.
Никто из учителей не выглядит особенно привлека-телъно, решила Хильда. Она представила, как женщины ломали голову, что надеть в таких трагических обстоятельствах. Большинство, как она называла их, «девочек» остановили выбор на черном и темно-синем, а чтобы не выглядеть слишком мрачно, оживили костюм кружевными манжетами и воротничками. Только мисс Хопкинс по неизвестной причине нарядилась в яркое, персикового цвета платье. Мисс Джонс и мисс Кейси, сидевшие за одной партой через проход, безумолчно шептались, пока Хильда не постучала слегка по крышке парты, чтобы утихомирить их.
Натали Пирсон сидела в одиночестве на первой парте. Глаза ее покраснели и опухли, она то и дело прикладывала к ним кружевной платочек. Хильда вдруг вспомнила засохшую орхидею в столе мисс Пирсон. Должно быть, в этой чопорной и строгой молодой женщине в туфлях на низких каблуках и темном твидовом костюме билась романтическая жилка.
Через проход от Натали Пирсон сидела мисс Мар-чисон, преподававшая в четвертом классе и, кроме того, заведовавшая школьной библиотекой. В данный момент она демонстрировала мисс Страсмик, слишком рыжей даже в слишком розовом платье, какой-то конверт. Хильде вдруг ужасно захотелось вытянуть шею и прочитать надпись
Уолд Эмерсон Макфарланд сидел за кафедрой, Джейни Дэвис рядом с ним, на низком стуле. Он специально затягивал паузу, желая дать понять Хильде, что она очень опоздала. Наконец он чихнул, откашлялся и постучал по столу:
— Инспектор Тейлор просил меня…
— Сержант, — поправила его Хильда вполголоса.
— Сержант Тейлор просил меня собрать всех вас вместе, — он опять чихнул и, помолчав, продолжил: — Теперь, когда мы собрались здесь все, конечно за исключением мисс Каррен…
В дверях показался сержант:
— А кто такая Каррен? Почему ее нет?
Директор сообщил, что мисс Каррен, которая преподавала в школе домоводство, в настоящее время отсутствует по причине операции аппендицита.
— Вот уже десять дней, как она лежит в Бруклинской больнице, поэтому, я полагаю, не может играть никакой роли в данном деле, — тут мистер Макфарланд деликатно засопел. — А мы до сих пор не нашли ей замены.
Сержант махнул рукой. Директор набрал в легкие воздуха и приготовился продолжить речь. Резкий телефонный звонок, донесшийся из-за дверей, прервал ход его мыслей.
Джейни Дэвис оторвала влюбленный взгляд от Боба Стивенсона и хотела было выйти, но сержант дал ей знак остаться.
— Малхоллэнд, подними трубку, — крикнул он в коридор.
Через минуту огромная голова Малхоллэнда возникла в дверном проеме:
— Кто-то просит мисс Уайтерс.
Хильда прошла через класс под любопытными взглядами всех присутствующих. Проходя мимо Малхоллэнда, бросила ему благодарный взгляд за то, что тот не объявил всем присутствующим, кто ей звонит.
Это была библиотекарь из Генеалогического кабинета.
— Мы все узнали, — сообщила она. — К счастью, книга была на «А», поэтому поиски заняли всего десять минут. Мистер Стивенсон взял первый том книги «История семьи Аддисон до 1812 года» Роберта Аддисона. Он взял ее ровно в три тридцать вечера и вернул в четверть шестого.
Хильда спросила, не отлучался ли он.
— О нет, это исключено. В этом случае мой ассистент взял бы книгу со стола и вернул на полку. Мальчик проходит по залу каждые полчаса. Пожалуйста, заходите еще. Нет, разумеется, я никому не скажу.
В коридоре к ней подбежал Леланд и вручил ключ. Она вопросительно посмотрела на него, но мальчик отрицательно покачал головой:
— Он исчез, мэм. Я осмотрел весь стол, но ничего не нашел.
Хильда потрепала его по плечу и собралась было вернуться в класс, как вдруг снова подошла к телефону и набрала номер. По-видимому, результат звонка не удовлетворил ее, она набрала еще и еще один номер и g триумфальным видом вернулась к собравшимся учителям.
— Позвольте прервать вас, — с порога бросила она.
— Слушаю вас, мисс Уайтерс, — Макфарланд выглядел удивленным.
— Позвольте спросить, откуда вам известно, что преподаватель домоводства мисс Бетти Каррен находится в Бруклинской больнице?
Директор удивленно поднял брови:
— Она сама сообщила мне. И мы же посылали ей цветы, мисс Уайтерс, вы что, забыли?
— А кто-нибудь навещал ее?
— До Бруклина слишком далеко. Кроме того, она просила нас не приходить, говорила, что хочет побыть одна, — директор все еще удивленно глядел на Хильду. — А в чем дело?
— А в том, что вы были не правы, утверждая, что Бетти Каррен не играет никакой роли в этом деле. Бетти Каррен была подругой Энис Хэллорен. Кроме того, я только что звонила в Бруклинскую и в другие больницы в той части города — ни в одной из них нет пациентки по имени Бетти Каррен.
Макфарланд даже рот раскрыл от удивления:
— Это… это… неслыханно! Где же тогда мисс Каррен? И что она делала все это время?
— Вот это я и хотела бы знать.
Происшедшее было выше понимания сержанта. Он поглядывал по сторонам, ища помощи у мисс Уайтерс или у директора. Но учительница молчала, а Макфарланд сам нуждался в помощи.
Сержант собрал учителей в надежде получить сведения, которые помогли бы потуже затянуть петлю вокруг Андерсона, но события вышли из-под его контроля. Всплыли новые имена, замаячили новые направления поиска, а Тейлору не хотелось расставаться со своей версией.
— Я не вижу.. — начал он.
— То-то и оно, что вы ничего не видите, — прервала его Хильда.
Приглушенный шепот пронесся по классу. Сержант решительно сдвинул шляпу на затылок:
— Вы думаете, Каррен убила Энис Хэллорен и скрылась? Но это же совершенно бессмысленно. Женщины так не убивают. Если уж они убивают друг друга, то с помощью пистолета или яда, но не лопатой же!
— Я ничего такого не думаю, — Хильда окинула взглядом собрание. — Здесь не время и не место говорить о том, что я имею в виду. Давайте прекратим обмен мнениями, а вы, сержант, лучше начинайте розыск Бетти Каррен. Побывайте в квартире, разошлите описание внешности. Пропавшая девушка играет важную роль в деле, не забывайте об этом ни на минуту. Истопник сидит за решеткой, его вину вы всегда успеете доказать, а на поиски девушки нам отпущено всего несколько часов. — Хильда понизила голос так, что ее слышали лишь директор и сержант. — Возможно, мы уже опоздали.
— Вы хотите сказать, что и ее… тоже? — Сержант прищурился. — Две жертвы вместо одной? — Тейлор повернулся к собравшимся. — Прошу прощения, я должен позвонить. Подождите меня здесь.
Учителя, собравшиеся было расходиться, снова покорно расселись по местам. Все, кроме мисс Страсмик.
— Не делайте этого, — ее голос звенел— Мисс Каррен — моя подруга!
Сержант остановился в дверях:
— Чего я не должен делать?
— Вы не должны поднимать тревогу, как будто она преступница! Не надо искать ее, я уверена, она не имеет со всем этим ничего общего. Это жестоко, это…
— Вот именно, — поддержал ее Боб Стивенсон. — Может, мисс Каррен в какой-нибудь другой больнице, в конце концов, это ее личное дело!
— Ну, я думаю… — начал сержант, но Хильда прервала его:
— Мы расследуем убийство или обсуждаем, куда поехать на пикник?
Сержант махнул рукой и вышел. Хильда решила воспользоваться случаем:
— Я ненадолго вас покину, — сказала она Макфар-ланду.
— Но, мисс Уайтерс, сержант собирался опросить всех нас, кроме того, я хотел бы поговорить с вами.
— Отложим, мистер Макфарланд.
— Но я хотел сообщить вам… э-э… я думаю, что в свете происшедших изменений вы можете уже не заниматься тем, о чем я вас просил вчера вечером.
— А я считаю, такая необходимость есть, — отрезала Хильда, вышла в коридор и направилась к выходу. Малхоллэнд остановил ее:
— Простите, мэм, сержант приказал никого не выпускать без его разрешения.
— О Боже! Это не касается меня, — Хильда улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой.
— Я не хочу лишиться работы, мэм, — Малхоллэнд покачал головой. — Раз сержант сказал…
Сержант в это время орал в телефонную трубку так, что было слышно у выхода.
— Ну что ж, Малхоллэнд, надеюсь, сержант оценит твое усердие, передай ему привет, — сказала она и направилась в сторону директорского кабинета. Остановившись у двери, прислушалась. По всей видимости, сержант разговаривал с хозяйкой Бетти Каррен.
— Говорите, уехала в начале прошлой недели и сняла все деньги со счета? А адрес не оставила? О’кей. Какого цвета у нее волосы?
Хильда резко повернулась, взбежала по лестнице на третий этаж, промчалась в конец коридора, набрала полную грудь воздуха и что есть силы толкнула небольшую квадратную дверь пожарного выхода. Раздался пронзительный вой сирены… С головокружительной быстротой она съехала вниз по пожарному желобу, держа в одной руке шляпу, в другой сумочку.
Круг за кругом спускалась она вниз, наконец туфли ее коснулись крышки нижнего люка и в глаза ударил дневной свет. Встав на ноги, она придирчиво осмотрела свою одежду. Убедившись, что все в порядке, она бодро зашагала через спортплощадку, мимо качелей, на улицу. Через пять минут Хильда уже сидела в такси, направлявшемся в Гринвич-Виллидж.
…Вызываются все машины… вызываются все машины… пропала девушка…. пропала девушка… Бет Каррен… двадцать три года… светлые волосы… рост… вес… родинка на левой щеке… последний раз видели в голубом плаще и голубой шляпке…
Слова пульсировали в эфире, сотни патрульных машин кружили по городу, и сидящие в них люди огрызками карандашей записывали приметы.
Телетайпы стучали во всех больших городах страны, печатая слова: «…последний раз видели в голубом плаще и голубой шляпке…» Санитары моргов поднимали белые покрывала с мраморных столов. В Бюро по розыску пропавших пожилой джентльмен в лейтенантской фуражке и в рубашке с короткими рукавами, высунув язык, трудолюбиво заполнял желтый бланк: «…вес… последний раз видели в голубом плаще и голубой шляпке…»
Не ведая о вызванном ею переполохе, Хильда стояла на крыльце многоквартирного дома на Барроу-стрит, в самом центре Гринвич-Виллидж. Перед ней, удобно устроившись на пятидесятифунтовом куске льда, сидел смуглый мужчина и вертел в пальцах только что полученную пятидесятицентовую монету.
— Да, мистер Стивенсон мой покупатель, почему нет? Два или три месяца я продаю ему лед, платит каждую неделю. Зачем ему идти к другим, если я здесь, в подвале?
— Может, вы продавали ему еще что-нибудь, кроме льда?
— Иногда он звонил ночью, хотел огня. Камин, понимаете? Я приносил ему дрова, дешево.
Но не дрова интересовали Хильду.
— Джин? Я имею хороший джин, галлон пять долларов, все покупают, мистер Стивенсон не покупает. Не делает вечеринок. Только лед и дрова, хочет тепла, уюта, когда к нему приходит женщина.
— Ага, — Хильду бросило в жар, и она задала главный вопрос, ради которого сюда приехала.
— Нет, сеньора. Я не видел мистера Стивенсона со светловолосой леди. Нет, не видел голубого плаща и шляпы. Я все о нем знаю, я живу здесь и все вижу, кто входит, кто выходит. Иногда приходит высокая стройная леди, темные волосы. Блондинок не было.
Ну вот. Делать здесь больше нечего. Квартира Стивенсона закрыта, и ключа нет ни под ковриком, ни над дверью.
Хильда вручила смуглому неаполитанцу еще полдоллара за молчание о ее визите и вернулась в такси. Немного подумав, она назвала Сентер-стрит. На этот раз ее догадки оказались ложными.
— Верно, впадаю в детство, — удручалась она. — В каждом деле есть какая-то улика, указывающая на убийцу. И в этом деле должна быть, но, видимо, она слишком бросается в глаза, чтобы ее увидеть…
Поднявшись по каменным ступеням в мрачное здание полицейского управлення, она направилась в кабинет инспектора Пайпера. В приемной сидел лейтенант Келлер, старый знакомый Хильды Уайтерс. Лейтенант сосредоточенно поедал сандвичи с ливером, запивая пивом. Он тут же предложил сандвич ей, что было очень кстати.
— Утром я звонила в больницу, сказали, что инспектору уже лучше, — сообщила Хильда. — Как только он придет в сознание, я непременно должна с ним повидаться, хоть на минутку. Как вы думаете, можно ли узнать, кто его ударил?
Лейтенант пожал плечами.
— Мы и так знаем кто — этот швед, истопник. Одного я только не пойму: инспектор, конечно, не супермен, но и слабаком его не назовешь. Может постоять за себя. Не понимаю, как пьяный старик сумел незаметно огреть его по голове.
— Согласна с вами. Вот почему я и просила полицейского врача проверить Андерсона. Сержант считает, что тот притворялся.
— Да, знаю, — отмахнулся лейтенант. — Он ошибается. Несколько минут назад я говорил с доктором Франсуортом, он, кстати, звонил вам, но вас не было.
Андерсон до сих пор весь пропитан алкоголем — боязно спичку зажечь. Доктор абсолютно уверен: прошлой ночью истопник был беспробудно пьян. Конечно, этим здоровякам шведам нужно раза в два больше, чем нам, но все равно, вряд ли он мог что-то соображать, если столько выпил. Аллен и Барнс на стенку лезут от злости — весь допрос насмарку. В чем бы тот ни признался, защита легко все опровергнет: в таком состоянии Андерсон не мог ничего запомнить.
Хильда задумчиво смотрела на лейтенанта:
— Хотела бы я знать, как это он, смертельно пьяный, так хорошо мог прятаться в подвале, что эти болваны Аллен и Барнс обыскали все дважды и не нашли ни истопника, ни хотя бы пустой бутылки. — Тут ей пришла в голову новая догадка. — Лейтенант, может, стоит проверить Тоби? Коротышку, который держит кондитерскую напротив школы? Не думаю, что он замешан, но на всякий случай…
— Мы и так следим за ним. Он чист, мэм. Это место он держит много лет, продает дешевые сладости, а летом еще и фейерверки. Нам известно, что недавно он стал торговать виски, но виски вполне приличное, никто от него пока не умер. С мафией не связан, поэтому мы не вмешиваемся. Пусть ФБР само ищет, если ему надо.
— Выходит, виски у него получше, чем сласти. — Хильда наконец-то расправилась с огромным сандвичем. — Я, пожалуй, пойду, лейтенант.
В дверях она столкнулась с невысокого роста суетливым человечком. Доктор Левин, окружной медэксперт, очень спешил.
— Хэлло, мисс Уайтерс. Как инспектор? Хэлло, Келлер. Вот наш отчет. Хочешь посмотреть, пока я не отдал комиссару?
Лейтенант и мисс Уайтерс заинтересовались.
— Но где же небольшой пакетик, который ты обещал принести? — спросил Келлер.
— Пакетик? Ах, забыл! — Левин покачал головой. — Не имеет смысла, лейтенант. Это ничего не даст, по ним ты ничего не определишь.
— Ну почему же? Мы всегда так делаем. Найдем дантиста, который лечил Хэллорен, и попросим его идентифицировать тело. Это самый надежный способ, если, конечно, они не разрушились от огня.
— В том-то и дело, — ответил Левин, — что они не разрушились. Они вообще не разрушались! Дантист к ним ни разу не прикасался. У этой девочки ни одного порченого зуба — что же показывать дантисту?
Лейтенант задумался.
— Но ведь нам необходимо идентифицировать тело. Другого способа я не знаю. Мисс Уайтерс видела Энис Хэллорен убитой, но как мы докажем суду, что тело, вынутое из печи, та же девушка? По логике, все вроде бы и так ясно, но логика для присяжных — не доказательство. У нас должны быть вещественные доказательства. А о каких вещественных доказательствах можно говорить, если тело полчаса провело в печи — в нем и вещества-то почти не осталось.
Мисс Уайтерс взглянула на бланк отчета: «Исследован труп молодой женщины индоевропейской расы… Причиной смерти послужил перелом лобовой части черепа, вызванный ударом тяжелым острым предметом, по всей вероятности топором… Смерть наступила в результате повреждения мозга».
— И писать-то особенно нечего. Почти ничего не осталось, все сгорело: волосы, лицо, кожа, даже две ноги и одна рука. Еще полчаса, и остались бы одни ребра.
— Тот, кто сунул эту девчонку в печь, знал, как работает тяга, — рассуждал лейтенант. — Если истопнику удастся избежать электрического стула, его охотно возьмут на работу в крематорий.
Хильда поморщилась. Доктор Левин кивнул и заметил:
— И что интересно — в убийстве совершенно не было необходимости.
— Необходимости? — удивилась Хильда. — Разве может быть необходимость в убийстве?
— Не знаю, не знаю. Но в этом точно не было. Энис Хэллорен, если это, конечно, ее тело, была обречена еще до того, как ее ударили по голове. Я давно интересуюсь действием высокой температуры на человеческое тело. Как обычно, обработал кости ее руки серной кислотой, чтобы определить изменения в их структуре. И наткнулся на неожиданность — у девушки обнаружилась злокачественная анемия костной ткани, одна из наиболее редких и наиболее опасных форм анемии. Возможно, она выжила бы, но осталась бы инвалидом на всю жизнь. Кости у нее совершенно разрушены, огонь не мог вызвать такого разрушения. — Доктор надел шляпу. — Ну, пока, ребята. Передавайте привет инспектору. Ему повезло: огрели обухом, а не полоснули лезвием. Если будете покупать цветы или что-нибудь в этом роде, не забудьте про меня.
— Минуточку, — Хильда остановила его. — Рука! Вы говорили, что огонь уничтожил обе ноги и одну руку. Значит, одна рука осталась?
Доктор утвердительно кивнул:
— Левая. Ребята, которые вытаскивали ее из печи, говорят, она сохранилась потому, что провалилась в поддувало. Зачем вам рука?
— Дело в том, что Энис была элегантной девушкой, очень следила за собой. Учителя сплетничали, что она, вместо того чтобы самой делать себе маникюр, ходила в косметический салон на Лексингтон-авеню.
Хильда повернулась к лейтенанту:
— Постарайтесь найти ту маникюршу, которая обслуживала Энис Хэллорен. Покажите ей руку, и она опознает тело не хуже дантиста.
— А что, может, и сработает. — Лейтенант встал, подтянул ремень. — Где этот салон? Сейчас же пошлю туда человека.
— Правда, боюсь, для маникюрши будет несколько непривычно опознание частично кремированного трупа, — заметила Хильда.
Доктор Левин усмехнулся.
— Дантисты привыкли к такой процедуре, а вот маникюрша… Как бы не упала в обморок…
Мисс Уайтерс согласно кивнула.
— Надеюсь, это и в самом деле тело Энис Хэллорен, хотя все может быть — в нашей школе пропала еще одна молодая учительница, и пока неизвестно, где она и что с ней.
— Да, веселенький денек у вас выдался, — заметил доктор Левин, выходя из приемной.
Лейтенант говорил по телефону.
— Тащите их сюда. Что? Я не приказывал оставлять их в участке. Сказал только, что понятия не имею, зачем истопник коллекционировал женские туфли. Впрочем, у каждого свой вкус, как сказала старая дева, целуя корову. — Лейтенант смутился, заметив, что Хильда прислушивается к разговору. Но та пропустила фразу мимо ушей.
— Может, Андерсон сам объяснит? — спросила Хильда.
— От него дождешься! — Келлер покачал головой. — Эта шведская лиса корчит из себя невинную овечку. Одно твердит: ничего не знаю, впервые слышу, кто-то подбросил. Кому могло понадобиться подбрасывать ему старые туфли? — Сержант нажал на кнопку внутренней связи: — Эй, Мактиг! У кого этот ящик с туфлями, который ребята нашли в комнате истопника? Тащи его сюда!
Через несколько минут глазам присутствующих предстала картонная коробка, наподобие тех, в которые пакуют лекарства или конфеты. В коробке лежало пять пар туфель, сильно поношенных, но вовсе не старомодных. Хильдегард взяла бальную туфлю, задумчиво взвесила ее на руке, внимательно осмотрела каблук, затем, потянув за ремешок, вынула сандалию и тоже подвергла тщательному анализу. Лейтенант непонимающе уставился на учительницу.
— К чему вам это старье, мэм? Он подбирал их по мусорным бакам или еще где-нибудь. Он же ненормальный. Но к делу они не имеют никакого отношения.
— Вы так полагаете? Впрочем, сержант Тейлор тоже такого мнения, — она подтолкнула ящик к полисмену. — Ну-ка, лейтенант, проверим вашу наблюдательность. Не замечаете ничего странного в этих туфлях, которые, как вы утверждаете, Андерсон подобрал в мусорной куче?
Келлер покачал головой.
— Туфли как туфли. Для меня, мэм, все дамские туфли на одно лицо.
— То-то и оно, что все туфли слишком похожи друг на друга. Они с одной ноги! Все пять пар одного размера, и даже каблуки сношены одинаково. Более того, — Хильда понизила голос до шепота, — голову даю на отсечение, что это туфли Энис Хэллорен.
— Откуда такая уверенность?..
— Я была у нее вчера вечером и просмотрела весь ее гардероб. Эти туфли не только ее размера, но и каблуки сношены под тем же углом. Я абсолютно уверена. Дайте-ка телефон. Сегодня утром я специально попросила доктора сделать Андерсону анализ, чтобы помешать Аллену и Барнсу его допрашивать. Я опасалась за истопника, зная, что эти болваны любят давать волю рукам. Теперь я жалею, что помешала им допросить его как следует. Пусть бы они выбили из него все, что можно. Это туфли выдали его. Согласитесь, лейтенант, коллекционирование туфель одной и той же девушки вряд ли можно назвать невинной причудой…
Телефон зазвонил прямо в руках лейтенанта.
— Хэлло, сержант. Нет, о Каррен пока нет сообщений. Кто? Да, она здесь. Директор. Подождите минутку. — Лейтенант глянул на Хильду. — Это сержант Тейлор. Очень зол. Говорит, вы нарушили его приказ. Директор хочет с вами говорить.
— А я с ним не хочу. Представляю, что он мне скажет! Ну да ладно, давайте трубку… Хэлло, мистер МакФарланд.
Макфарланд, как пристало джентльмену, если и сердился, то тщательно скрывал свой гнев.
— Дорогая мисс Уайтерс, — начал он, — во время нашего разговора я еще не знал, что убийца Энис Хэллорен найден. Теперь, когда истопник находится в тюрьме, вам нет никакой необходимости заниматься расследованием. После тщательного и всестороннего рассмотрения вопроса я вынужден просить вас забыть о нашем разговоре, — он чихнул и тем самым дал возможность собеседнице вступить в разговор.
— А если это не истопник? Разве вы не читаете детективы? Ни истопник, ни дворецкий никогда не убивают. Обычно убийца — приятный, благородный человек, который выглядит абсолютно незаинтересованным на протяжении всего романа.
Макфарланд замялся.
— Да-да, конечно. Но мистер Чапни и мистер Вили из опекунского совета рекомендовали мне просить вас прервать расследование, которое вы начали сегодня утром по моей просьбе. Полиция заверила нас, что убийство совершил истопник, и дело можно считать закрытым.
«Закрытым, но не для меня», — произнесла про себя мисс Уайтерс, положила трубку и направилась к двери.
— Кстати, Келлер, что с тем небольшим кусочком металла, помните, оплавленное колечко, которое нашли в печи вместе с телом?
— Думаю, Ван Доннен до него еще не добрался, во всяком случае, у меня нет рапорта. Впрочем, можем его позвать, — и нажал кнопку внутренней связи.
Немного погодя пришел Макс Ван Доннен и положил на стол кусочек металла вместе с бланками отчета.
— Все отшень просто, — объявил он. — Если это был пуля, я мог много писать, но это всего лишь кольцо. Золотое. Золота не больше пять карат. Стоит пять доллар, не больше.
— А следы камня или оправы сохранились? — поинтересовалась Хильда. — Может, камень сгорел? Я слышала, алмазы горят?
— Металл слегка расплавился, но следов оправы не заметно. Это есть обручальное кольцо, я не сомневаться. Тело было в огне, да? Ну вот, кольцо упало с пальца в золу и поэтому сохранилось. Вот и весь мой рапорт.
Мисс Уайтерс взяла бумаги со стола.
— Постойте-ка, а это что?
Ван Доннен вернулся.
— Вторая страница? Сержант Тейлор дал мне на анализ две жидкости: одна в бутылке с этикеткой, другая без.
Наконец мисс Уайтерс поняла, почему Леланд не выполнил задания, — сержант взял бутылку со стола в кабинете Энис Хэллорен и вторую у нее на кухне.
«Объект А, — начинался рапорт, — бутылка с этикеткой «Дьюаре Дью», объем — одна кварта, содержит — 3/4 кварты. Этикетка старая, возраст приблизительно десять лет, отпечатков пальцев нет. Содержимое — чистое выдержанное шотландское виски, сивушных масел нет, чужеродных примесей нет, содержание алкоголя 60 %».
«Объект Б. Бутылка темного стекла, используемая обычно для безалкогольных напитков. Объем — Vs часть галлона. Заполнена наполовину. Содержимое бутылки — см. выше».
— Что это значит — «см, выше»? — Хильда удивленно подняла голову.
— А это значит, — терпеливо объяснил доктор, — что содержимое двух бутылок идентично. Анализ показывает идентичное содержание алкоголя, а также совершенно идентичный вкус и запах, — добавил доктор, облизав губы. — Конечно, трудно будет это доказать суду, но клянусь своей профессиональной репутацией, в бутылках совершенно одинаковое виски. Такое виски в наше время редкость! Оно чище, чем спирт, который дают в аптеках по рецепту. До свидания.
Лейтенант Келлер аккуратно подшил отчеты в папку и вместе с кольцом положил в ящик стола.
— Хотел бы я знать, где девочка брала свое виски!
— Виски меня не волнует. Меня интересует обручальное кольцо.
— Ах да! Обручальное кольцо! — воодушевился лейтенант. — Скажите, вы когда-нибудь видели Энис Хэллорен с обручальным кольцом?
— В том-то и дело, что нет. Но есть и еще одна странность.
— Думаете, это тело другой женщины, которая была замужем?
— Нет, не то. Не могу понять, почему кольцо оплавилось, если левая рука почти не обгорела. Ведь обручальное кольцо, насколько мне известно, американцы носят на левой руке? — Мисс Уайтерс глубоко задумалась. — Если кольцо было у нее на пальце, почему не обгорело? А если его на пальце не было, то каким же образом оно попало в печь? Мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-то швырялся золотом.
— А мне приходилось. В Рино[2] есть река, в которую девочки выбрасывают свои кольца, как только получат развод. Там живет моя кузина, так она берет удочку, забрасывает в реку и…
Но мисс Уайтерс не дослушала его. Она устремилась к выходу.
— Хэлло, — из-под бинтов донесся слабый голос инспектора.
Наконец-то Хильде удалось прорваться к старому Другу.
— Как себя чувствуешь, дорогой?
— Отвратительно. Кто огрел меня, как ты считаешь?
— Сестра просила не говорить с тобой об этом. А ты сам как думаешь? — не удержалась Хильда.
Забинтованная голова слегка пошевелилась.
— Кто бы это ни был, он подкрался ко мне бесшумно, не хуже кошки…
— А мог это быть пьяный? — Мисс Уайтерс прищурилась.
— Ни в коем случае! Кто до такого додумался?
— Не волнуйся, я просто хочу кое-что выяснить. Для меня это вопрос чести. Потому что, во-первых, все это произошло у меня под носом, а во-вторых, ты мой друг. А пока лежи и отдыхай.
— Недолго мне осталось здесь валяться. Говорят, комиссар очень мной недоволен.
— Почему? Из-за того, что ты отстранился от расследования?
Забинтованная голова энергично качнулась:
— Нет, его не смущает, что Тейлор ведет расследование вместо меня. Из-за того, что я не в состоянии произнести речь на торжественном обеде в честь прибытия в Нью-Йорк венской знаменитости — профессора-криминалиста Пфаффля. Обед назначен на сегодня, и комиссар просто вне себя. Представь только сержанта Тейлора, выступающего на званом обеде! Старина Келлер на эту роль тоже не годится.
— Если уж на то пошло, я и тебя не могу представить. Не волнуйся, найдется кому приветствовать профессора. Ты лучше поправляйся. Что, сильный был удар? Воображаю, как тебя двинули, если даже твой медный лоб треснул!
— Да, это точно, — инспектор поднес руку к голове, — ты не представляешь — адская боль!
— Я пришла на минутку, только взглянуть, как ты. Завтра опять приду. Что тебе принести? Цветы? Конфеты? Может, радио?
— Принеси скальп той гориллы, которая меня саданула, — изъявил желание Пайпер. — Этот болван Тейлор и за тысячу лет не найдет его. И как это комиссар доверил ему расследование!
— Мне никто ничего не поручал, но я все равно буду искать убийцу. Может, и вправду виноват истопник, но если это сделал он, то во всяком случае не по той причине, о какой они думают. Нравится это сержанту или нет, я буду продолжать шпионить и вынюхивать.
— Ваше время истекло. — В дверь заглянула медсестра.
Мисс Уайтерс покорно встала.
— Подожди, — остановил ее Пайпер и обратился к сестре: — Принесите мою одежду.
— Ни в коем случае! Вам нельзя вставать. Еще две недели одежда вам не понадобится. Ложитесь!
— Я не собираюсь одеваться, — нетерпеливо пояснил Пайпер, — я хочу, чтобы вы принесли сюда мою одежду, — в его голосе послышались приказные нотки, — и побыстрее!
Сестра пересекла комнату, открыла дверцу встроенного шкафа и достала серый твидовый костюм.
— Только пиджак, — распорядился Пайпер.
Сестра подала. Он обшарил лацканы пиджака, пока не наткнулся на свой полицейский значок. Значок отличался от обыкновенного, медного, только одной, но существенной деталью — он был золотой. Его вручили инспектору за двадцатилетнюю безупречную службу в полиции. Он потер значок о подушку и вручил его Хильде.
— Хочу, чтобы эта штука была у тебя до тех пор, пока я не встану на ноги, — сказал он удивленной учительнице. — Буду просить комиссара допустить тебя к расследованию в качестве специального уполномоченного или кого-нибудь в этом роде.
— Спасибо, Оскар. — Хильда взяла значок и прикрепила его под лацкан своего костюма. — Это как раз то, что мне нужно. И лучше пусть об этом никто не знает. Чем меньше официальности, тем лучше. А так я обязана только тебе. Я, пожалуй, пойду, а то эта юная леди уже волнуется. И вот что еще я тебе скажу, Оскар Пайпер: может, это и глупо, ты не привык слышать от меня такое, но я сейчас пойду домой и на коленях буду благодарить Бога за то, что у тебя такой крепкий череп. Не знаю, что бы я делала, если бы тебя… тебе…
— Перестань, — смутился инспектор. — Иди и постарайся, чтобы мой значок тебе пригодился. А если завтра не придешь, так и знай — пришлю за тобой патрульную машину.
Хильда вышла. В вестибюле ей бросилось в глаза знакомое лицо — Джордж Свертаут, молодой практикант. В прошлом году много их пришло после колледжа работать в полицейское управление, но к нынешней осени остался только он один. Джордж Свертаут непринужденно беседовал с сестрой, дежурившей у телефона.
— Ага, — улыбнулся он, увидев Хильду, — а говорят — к инспектору нельзя! Или к нему только учителей пускают, а сыщикам дорога закрыта. Как босс?
— Поправляется. Но к нему нельзя, — строго ответила Хильда. — Охладите свой пыл до завтра.
— Это мне не в новинку, — признался Свертаут, — последнее время я только и делаю, что охлаждаю свой пыл — его благородие сержант не подпускает меня к расследованию, говорит, что и так все ясно, преступник пойман. Мне даже не разрешили заняться поисками этой пропавшей Каррен.
— Может, действительно все ясно, а я…
— А вы решили провести собственное расследование? Голову даю на отсечение — вы так просто не успокоитесь. Помните, в прошлом году, когда мы расследовали дело Стейта, вы нам с инспектором шагу не давали ступить, везде совали свой нос?
Хильда улыбнулась, отвернула лацкан жакета и показала ему золотой значок.
— Теперь я сама займусь расследованием. Надеюсь, вы мне поможете?
У входа в школу Джефферсона вместо Малхоллэнда стоял незнакомый полисмен. Увидев золотой значок, он тут же распахнул дверь перед Хильдой. Вслед за ней поспешил Свертаут.
Школьный вестибюль. Они направились к подвальной лестнице.
— Где-то здесь, — объяснила Хильда своему спутнику, — он выскочил отсюда и хватил инспектора по голове топором. Впрочем, почему «он»? Может, это была женщина. И где-то здесь пьяный истопник скрывался от этих идиотов Аллена и Барнса, а затем преспокойно поднялся наверх.
— А почему вы так уверены, что тот, кто ударил инспектора, не скрывался в подвале?
— А вот почему. Сержант Тейлор кое о чем забыл или намеренно помалкивает. Пока я осматривала классы наверху, кто-то пробрался на третий этаж и спустился по пожарному желобу на спортплощадку. А истопник вышел из подвала. Тот, кто ушел пожарным ходом, потом не мог вернуться в здание, даже если бы и захотел, — выход охраняла полиция. Необходимо установить, кто сбежал через пожарный ход, а точнее говоря, кто открыл дверь пожарного хода и включил сирену, поскольку я уже начинаю сомневаться, видела ли я кого-то на спортплощадке или мне померещилось, было очень темно.
— Но мог же этот кто-то, перед тем как сбежать, прятаться в подвале вместе с Андерсоном? — предположил Свертаут.
— Это невозможно. В то время когда наш неизвестный испарился через пожарный ход, в подвале было полно полиции. Он, должно быть, после того как огрел инспектора, прятался где-то на втором этаже и ждал случая удрать. Пока я ходила звонить в полицию, у него было время уйти из подвала.
— Погодите, — возразил Свертаут. — Истопник мог тюкнуть инспектора топором и скрыться в подвале, а этот другой преспокойно сидел на втором этаже.
— Пьяный не смог бы незаметно подкрасться к инспектору, — напомнила Хильда. — Доктор утверждает, что истопник был в стельку пьян. Следовательно, должен быть еще кто-то, действовавший или сам по себе, или вместе с Андерсоном.
Лампы тускло освещали подвал. Непрошеные гости старательно отводили глаза от раскрытой дверцы черной печи. Они пробирались среди беспорядочно сваленных деревянных скамеек, старых декораций, оставшихся от прошлогодних школьных спектаклей, и прочего хлама, который обычно скапливался в школе. Нигде не было укрытия, где бы мог надежно спрятаться человек.
В дальнем сыром углу они осмотрели наполовину выкопанную могилу.
— Чтобы ковырять такую твердую землю, надо быть трезвым как стеклышко, — заметил Свертаут. — Вряд ли пьяный Андерсон мог так энергично орудовать лопатой.
— Есть еще одна подробность, которая убеждает меня в этом. Его брови. Когда Андерсона арестовали, на его бровях была солома. Я совершенно отчетливо это помню. Думаю, надо изрядно надраться, чтобы упасть лицом в солому. Если он притворялся, вряд ли такая мелочь пришла бы ему в голову.
— Минуточку, — Джордж Свертаут оглянулся по сторонам. — Мы обошли весь подвал, но нигде не заметили соломы.
Мисс Уайтерс растерялась.
— Солома? Действительно, здесь нигде нет соломы. Где же он мог вываляться в соломе?
— Я думаю, что именно истопник съехал по пожарному желобу, а потом вернулся через подвальное окно, — предположил Свертаут. — А в соломе он вывалялся где-то в другом месте. И там же напился.
— Прекрасная мысль, только окна эти не шире шести дюймов, да они и не открываются, взгляните сами.
Свертаут тщательно обследовал каждую из четырех узких щелей в западной стене подвала. Через толстое волнистое стекло можно было рассмотреть спортплощадку. Но вряд ли здесь мог пролезть даже комар, не то что человек. «Дай пас!» — донеслось снаружи, а затем хор мальчишеских голосов дружно заорал: «Гол!»
— У вас случайно нет фонарика? — Свертаут вынул из кармана металлический цилиндр, нажал кнопку, и мощный отражатель отбросил на стену сноп яркого света.
— Где-то здесь должна быть солома, — настаивала Хильда, — может, несколько соломинок, такие маленькие, что ни мы, ни полиция их не заметили. Давайте поищем.
— Ну что ж, — согласился Свертаут, — можно и потискать. Только нам придется основательно попотеть. Может, позовем Вилли Солнышко, который стоит у дверей? Он нам поможет. Ребята прозвали его Солнышком за то, что он вечно ходит с кислой физиономией, но вообще-то он неплохой парень, может, как раз ему и повезет. Какого черта ему околачиваться у дверей? Достаточно показать ему ваш значок, и он мигом примчится сюда.
Он действительно примчался, хотя не обошлось без пререканий.
— Не беспокойся, — уговаривал его Свертаут, — немножко попотеешь, набьешь пару шишек, зато получишь повышение по службе. Лишних полсотни в месяц, а, Солнышко?
— А если сержант узнает? Меня переведут в патрульные куда-нибудь в Бруклин, — колебался Вилли, но все же пошел.
— Ты, Джордж, пойдешь вдоль правой стены, а ты, Вилли, вдоль левой, — командовала Хильда. — У меня нет фонарика, поэтому я буду работать в центре — там еще можно с грехом пополам кое-что разглядеть. Дайте мне спички. Если замечу что-нибудь интересное, зажгу спичку. И прошу вас, не торопитесь, ребята, ничего не пропускайте. Если ничего не найдем, то расчертим пол на квадраты и обследуем каждый дюйм.
И охота началась. Вилли, встав на четвереньки, внимательно осматривал пол, затем как лягушка прыгал на несколько футов вперед и повторял процедуру. Свертаут придерживался другой технологии: ползал на коленях, дюйм за дюймом исследуя поверхность, забыв о сырости и грязи. Хильда, согнувшись под прямым углом, озирала центр помещения. Вилли исчез под лестницей, в комнате истопника, и через несколько минут появился снова.
— Здесь есть несколько листиков клевера над дверью, — сообщил он, — истопник подвесил их на счастье, да, видно, зря. А соломы и в помине нет. — И он снова пополз вдоль стоявших в этом углу стеллажей со всякой всячиной.
Свертаут быстро продвигался вдоль стены, пока не исчез в завалах декораций и старой мебели. Каждый шел своим курсом. Изредка кто-либо из них докладывал о результатах поиска, а потом в подвале снова воцарялась тишина.
— Крысиная нора, — орал Вилли.
— Собираешься насыпать в нее песка? — через весь подвал отвечал Джордж.
— Песка здесь нет! Может, грязь подойдет?
Их молодые голоса звонко раздавались в тишине подвала. Мисс Уайтерс едва сдерживала улыбку. К великому сожалению, ей попалось несколько обгорелых спичек и обрывок этикетки, на котором зелеными буквами было написано: «Государственный таможенный ск…», затем надпись прерывалась. Она задула спичку и двинулась дальше.
Снова отозвался Вилли:
— Контейнер с углем. Перелопатить?
— Лучше попробуй дотянуться до отверстия, через которое в подвал засыпают уголь, — посоветовала Хильда. — По-моему, оно слишком высоко, но проверить не мешает, вдруг убийце удалось через него выбраться на улицу.
Послышался грохот осыпающегося угля и глухой удар, сопровождаемый весьма крепкими выражениями.
— Вы совершенно правы, оно слишком высоко, — крикнул Вилли. — Прошу прощения, мэм, но я набил шишку на лбу. Здесь никто не пролезет.
Поиски продолжались. Вилли обошел уже печь, снова послышался грохот, видимо, он достиг второго угольного контейнера. Мисс Уайтерс то и дело бросала взгляд на Свертаута, продвигавшегося вдоль дальней стены. Она несколько опередила своих помощников и приближалась уже к недостроенной части подвала, по центру которой шел узкий деревянный настил. Медленно двигаясь по настилу, она выискивала глазами следы соломы. Свет здесь был слишком тусклый, а спички кончались. Она остановилась у бетонной колонны и вынула последнюю спичку. Вдруг свет часто-часто замигал и погас. От неожиданности она выронила спичку.
— Эй, — встревоженно закричала она, — что случилось? Кто выключил свет? Где вы? Зажгите свет! Дайте мне спички!
— Минуточку, — до нее донесся голос Свертаута, и у дальней стены мелькнул свет фонаря.
Вдруг позади скрипнул настил. Хильда резко обернулась.
— Это ты, Джордж? Кто здесь?
Ответа не было. Мисс Уайтерс пожалела, что оставила свой зонтик на ступенях подвальной лестницы.
Настил опять скрипнул. Теперь она окончательно поняла, что это не Джордж Свертаут. Хотя бы найти спичку, которую она уронила. Хильда быстро наклонилась и ощупала руками настил у своих ног. Страшный удар раздался над ее головой, в темноте сверкнул сноп искр, и несколько каменных осколков со свистом отскочили от колонны, возле которой неподвижно затаилась Хильда, не поднимаясь с колен. Опять послышался скрип настила и быстрые шаги, удаляющиеся в сторону лестницы. Через мгновение на нее упал свет фонарика Свертаута.
— Мисс Уайтерс, в чем дело? Что случилось?
— Ничего. Уже все в порядке, — ответила она, поднимаясь с колен. Волосы ее слегка коснулись чего-то. Подняв глаза, она с ужасом заметила топор, застрявший между бетонных блоков как раз на уровне ее головы. Не нагнись она в поисках спички…
— О Боже! — Джордж хотел было схватить топор, но тут же отдернул руку. — Там могут быть отпечатки пальцев. Кто-то промахнулся всего лишь на дюйм. — Он круто обернулся. — Вилли! Быстро к двери! Тут кто-то есть!
Хильда схватила его за руку:
— Останьтесь со мной. Вилли сам справится. В любом случае уже поздно. Он уже покинул здание.
Хильда оказалась права — Вилли вернулся ни с чем.
— Я слышал только, как ктогто бежал по коридору, пока я поднимался по лестнице, — объявил он. — Но когда я добежал до двери, на улице не было ни души.
— Ни души? Надеюсь, вы шутите? — Хильда оторвала взгляд от топора. — Конечно, у нас здесь не слишком людно, но чтобы вообще не было прохожих?..
— Никого. Только этот парень из кондитерской напротив. Он как раз входил в свою дверь. Я спросил, не видел ли он, кто выбежал из школы, он сказал, что не видел.
Хильда обернулась к Свертауту и хотела было его о чем-то спросить, но передумала.
— Лучше бы я не отходил от двери, — расстроенно сказал Вилли.
— Скорей беги назад и включи по дороге свет, — распорядилась Хильда. — Стой у дверей и никого не впускай. Мы сами тут управимся.
Джордж направил фонарик на торчащий из колонны топор.
— Как только закончим, сразу же вызову эксперта, чтобы снять отпечатки, — пообещал он. — Истопник невиновен, провалиться мне на этом месте. Не мог же он метнуть этот томагавк из своей камеры?
— Странно, — задумчиво сказала Хильда, — но я узнаю этот топор. Видите красную краску на лезвии? Она символизирует вишневый сок. Это же модель из витрины на втором этаже. Но тот топор был деревянным!
— Если зрение меня не обманывает, топорище стальное. Деревянный топор не вошел бы в стену.
— Идем, — Хильда решительно двинулась к лестнице, — посмотрим, на месте ли модель.
Они бегом поднялись на второй этаж и остановились у витрины «Биографии президентов». Задвижка на дверце была открыта. Топор Джорджа Вашингтона исчез с пня вишневого дерева.
В молчании они вернулись в подвал и продолжали поиски.
— Я буду держать фонарик, а вы смотрите, — предложила Хильда, — кому-то очень не хотелось, чтобы мы закончили поиски, поэтому нужно их закончить.
Медленно продвигаясь вдоль западной стены, они достигли южного угла, но ничего, кроме паутины, там не было.
— Уверена, где-то здесь есть солома, — настаивала Хильда. — Мы должны найти ее.
Они обследовали все пространство вдоль южной стены. Потолок нависал здесь так низко, что приходилось ползать, согнувшись в три погибели.
— Сумасбродная затея, — ворчал Свертаут. — Откуда здесь взяться соломе? Минуточку, — он вдруг резко нагнулся. — Посветйте-ка сюда!
В небольшой нише в стене, рядом с грудой досок, оставленных рабочими, Джордж поднял с земли две соломинки.
— Вот они! — радостно крикнул он. — Эврика!
— Наконец-то! Я искала солому, потому что была уверена — она приведет нас к выходу из подвала. А здесь глухая стена!
— Посмотрите-ка. Эта стена выглядит совсем новой! — воскликнул Свертаут.
— Вы что, хотите сказать, что истопник или кто-то другой выбрался отсюда и заделал за собой выход?
— Нет, конечно, но все равно это странно, — он указал на кучу досок. — Не здесь же он прятался, правда?
Фонарик осветил покрытый паутиной строительный мусор.
— Мы опять зашли в тупик, — устало проговорила Хильда, — но хоть солому нашли. — Она осторожно подняла соломинку и завернула ее в носовой платок. — Больше нам здесь нечего делать.
Хильда, поднявшись с колен, выпрямилась в полный рост, больно ударившись о потолок. Шляпа надвинулась ей на глаза, но она, в восторге от своего открытия, забыла об этом: потолок над ее головой зашевелился.
— Он слегка приподнялся, когда я ударилась, — радостно воскликнула она. — Здесь, Джордж. Ну-ка, помоги мне.
Вдвоем они с силой нажали на дощатый настил над их головой. Доски слегка приподнялись. Из приоткрывшейся узкой темной щели пахнуло пылью и соломой;
— Полезем? — спросила Хильда. — Нашли нору, найдем и лисицу!
— Подождите минутку, — возразил юный сыщик. — Мы ведь не знаем, что там.
Хильда задумалась.
— Это южная сторона, значит, мы попадем куда-то в коридор первого этажа или под лестницу. Но там темно. Может, это пространство между этажами? — Она попыталась вскарабкаться наверх. — Хотела бы я знать, как сюда влезть без лестницы!
Джордж прищурился:
— Погодите-ка, у меня есть идея!
Куча строительного мусора была совсем рядом. Он Еялтянул из нее несколько досок, сложил их одна на другую и, подтянувшись на руках, исчез в отверстии. — Это не первый этаж, — объявил он. — Лучше вы взгляните сами.
— Так помогите же мне!
Не без ущерба для платья Хильда вскарабкалась на кучу досок и, кряхтя и пыхтя, пролезла в дыру в потолке. Увиденное поразило ее. Они оказались в небольшом закутке, стены которого были сложены из деревянных ящиков. Ряды их уходили высоко вверх, потолка не было видно. Джордж Свертаут зажег керосиновую лампу, которая висела на гвозде, вбитом в один из ящиков. Старый холщовый шезлонг стоял на полу, усыпанном соломой, рядом с шезлонгом — два ящика, из которых тоже торчала солома.
— Но это же совсем не наша школа! — воскликнула Хильда.
— А я что говорю? Видимо, подвал школы заходит под склад. Вы ведь сами говорили, что следующее за школой здание — склад. Только не сказали, что это склад конфискованных спиртных напитков. — И он указал на этикетки, наклеенные на ящиках, — «Дьюаре Дью оф Киркинтиллоч» — выдержанное шотландское виски.
Все еще тяжело дыша, мисс Уайтерс присела на ящик.
— Теперь я понимаю, почему ваш Толливер говорил, что предпочел бы охранять соседнее здание. Но что, черт возьми, делал здесь истопник?
— Что делал? Устроил здесь тихий уголок, где можно отдохнуть и расслабиться, — объяснил Свертаут. — Думаю, работа заняла у него несколько месяцев. Сначала натаскал досок, потом проделал дыру в фундаменте и устроил небольшую нишу в стене, которая заходила под склад. Вот почему стена почти новая — он сложил ее сам. Не забывайте — у него была уйма свободного времени. Чтобы замаскировать свою нишу, он навалил здесь кучу мусора. Ему повезло — он попал в дальний угол склада, далеко от коридора, по которому ходит охрана. А потом оставалось стаскивать вниз ящик за ящиком, пока не очистилось достаточно места для берлоги. Доски от ящиков он наверняка сжигал в печи.
— Неплохо он здесь устроился, — заметила Хильда.
Боясь, как бы их не обнаружили, она говорила шепотом. На ящике, стоявшем возле шезлонга, рядом с банкой, набитой табаком, лежали три трубки, сделанные из початков кукурузы, и коробка кухонных спичек, а также железная кружка и штопор.
Порывшись в одном из ящиков, Свертаут вытащил облепленную соломой бутылку.
— Непонятно, — рассуждала вслух Хильда, — куда Андерсон подевал бутылки из тех ящиков, которые ему пришлось отсюда вытащить? Не сомневаюсь, что он бы их выпил, но ведь чтобы освободить такое пространство, ему пришлось вытащить сотни ящиков.
— Наверное, продавал, — решил Джордж, — а может, выливал в печь, но для этого нужно быть круглым идиотом.
— Я готова изменить свое мнение об Андерсоне, — прошептала Хильда. — Он наверняка невиновен. Не мог же он, в самом деле, метнуть в меня топор — ведь он сидит за решеткой!
— Тихо! — Свертаут приложил палец к губам. Откуда-то из глубины склада донесся едва различимый голос. — Охранник совершает обход.
Голос постепенно приближался. Охранник пел песню о погибшем в пьяной драке молодом ковбое. Хриплое завывание слышалось уже в нескольких шагах от них, потом постепенно отдалилось. Раздался скрип металлической двери, и снова стало тихо.
— Давайте уйдем отсюда, — попросила Хильда. — Я не выношу этого запаха.
Спуститься вниз оказалось еще труднее, чем взобраться сюда. Хильда полезла в люк; юный сыщик, прежде чем задуть лампу, окинул жадным взглядом бутылки, выглядывавшие из соломы. Бормоча: «Прочь, Бахус, прочь!» — леди исчезла в дыре. Свертаут последовал за ней. Он был не прочь прихватить с собой бутылку-другую виски, но прекрасно представлял себе реакцию мисс Уайтерс.
За несколько минут они привели все в прежний вид и поднялись наверх. Солнышко Вилли с кислой физиономией стоял на часах у двери. В руках он держал газету.
Свертаут ушел звонить в управление.
— Не хотите ли почитать? — Вилли протянул газету Хильде. — Суперновость, советую почитать.
Хильда взяла газету. Огромные черные буквы шли через всю полосу: «Преступник, подозреваемый в убийстве, бежал!»
— Что это? — Она уселась на ступеньку и на одном дыхании прочла: «Сегодня в одиннадцать утра Олаф Андерсон, арестованный по подозрению в убийстве Энис Хэллорен, симпатичной молодой учительницы, совершил побег из гостиничного номера известного венского криминалиста, профессора Августина Пфаффля. Андерсон был доставлен к профессору по указанию руководства полиции для проведения психоаналитического исследования. Оставшись наедине с профессором, Андерсон оглушил ударом по голове известного ученого и сбежал через окно, спустившись по орнаментальному фасаду отеля «Парк-Вью». Преступник пока не найден, но все выезды из города блокированы. Полиция утверждает, что арест неизбежен». Идиоты! Надо же додуматься подвергнуть Андерсона психоанализу! Было бы что анализировать! Да этот венский криминалист такой же идиот, как и Андерсон.
Подошел Свертаут. Она протянула ему газету, но тот даже не взглянул на нее.
— Как вы думаете, что натворили эти болваны из главного управления?
— К черту главное управление! — перебила его Хильда.
— Нет, вы только послушайте. Мы были уверены, что истопник невиновен, раз он не мог оказаться в подвале. А теперь тысяча против одного, что это был именно он!
— Нисколько не сомневаюсь, — уверенно заявила мисс Уайтерс. — Выходит, я в нем ошибалась. Джордж, не могли бы вы меня проводить? Вид топора расстроил меняло дороге к метро Свертаут озабоченно рассуждал:
— Теперь нам придется ловить истопника. Как вы думаете, где он может прятаться?
— Понятия не имею, пусть этим занимается полиция. Я не хочу о нем и думать. Гораздо важнее найти Каррен.
Она остановилась, увидев выражение лица Свертаута.
— Ох, я совсем забыл сказать вам, — он попытался перекричать шум подъезжавшего поезда, — они нашли ее!
— Что? Где? Ее убили?
— Полиция арестовала Каррен в Ниагара Фоллз, она там скрывалась в одном из отелей под именем миссис Роджерс.
— Вот так сюрприз!
— Для нее это тоже был сюрприз. Я только что говорил по телефону с лейтенантом, он все подробно мне описал. Вместе с Каррен, а вернее, вместе с миссис Роджерс, в одном номере скрывался и мистер Роджерс. Полиция упрятала их в каталажку. Не правда ли, приятное место для молодоженов? Но провести весь медовый месяц в каталажке им не удалось: комиссар телеграфировал, чтобы их освободили. Как оказалось, они на самом деле женаты, церемония состоялась десять дней назад. Правда, они подправили при этом свои имена и возраст, но одно несомненно — они женаты.
— Тайное замужество, вот оно что! Ну что ж, я понимаю ее — если бы опекунский совет узнал, что она замужем, ее бы тут же выставили. Так вот почему Бетти Каррен говорила всем, что ложится в больницу, а мисс Страс-мик пыталась помешать мне, когда я стала разыскивать Каррен! Глупо получилось! Но я была совершенно уверена, что исчезновение Бетти Каррен как-то связано с убийством Энис Хэллорен.
— Совершенно верно, — согласился Свертаут, — но куда мы направляемся, если не секрет?
— На 74-ю стрит, я собираюсь задать кое-кому несколько вопросов.
Хильда решительно поднялась по ступеням мрачного серого дома на 74-й стрит и, только открывая дверь вестибюля, заметила, что Джордж остался на тротуаре.
— Я подожду вас здесь, без меня вы лучше справитесь, — сказал он.
— Вы пойдете со мной, молодой человек, — распорядилась Хильда. Не беспокойтесь, я делаю все как надо. Кроме того, мне интересно, что вы скажете о молодой леди, очень красивой молодой леди.
Дверь им открыла Джейни Дэвис.
— Я не подумала, что вы не одна, — смутилась девушка, запахивая ворот вишневой пижамы, и тут же убежала переодеться. Через минуту она вернулась, закутанная в бледно-зеленую шаль, которая не столько скрывала, сколько подчеркивала достоинства ее фигуры.
— Вы были совершенно правы, — шепнул Джордж Хильде, — а я еще собирался остаться на улице!
Последовало формальное представление. По лицу Джейни было заметно, что она только что перестала плакать, и теперь дожидалась их ухода, чтобы начать снова. Руки ее дрожали.
— Я догадываюсь, зачем вы пришли, — взволнованно заговорила Джейни, едва оба гостя вошли и сели. — Вы сводите меня с ума! Сначала сообщаете страшную новость. Она ошеломила меня, я не могла поверить, не могла ни спать, ни есть. Я не могу без ужаса думать, что Энис, которая так любила жизнь, лежит на мраморной плите и доктора хладнокровно режут ее тело!
— Спокойно, спокойно, — прервала ее Хильда. — Думай о приятном, старайся не оставаться одна. Я понимаю, все это ужасно, но могло быть еще хуже…
— Куда уж хуже!
— Если бы преступник точнее метнул топор или если бы я не нагнулась за спичкой… — едва слышно продолжала Хильда. — Ты говорила, что знаешь, зачем мы пришли?
— Полиция уже была здесь, — кивнула Джейни, — сказали — придут еще. Интересовались лотерейным билетом. Они не верят, что половина его принадлежит мне, что он куплен за мои деньги, предъявляли мне чудовищные обвинения — будто бы я хочу присвоить эти деньги.
— Но мы-то так не думаем, — успокоила ее Хильда, хотя в глубине души была уверена: деньги — главный двигатель людских поступков, включая кровавые убийства.
Джордж Свертаут наконец, оторвал взгляд от лица Джейни и включился в разговор:
— Мы знаем, что вы совершенно непричастны к убий-ству, мисс Дэвис. Мы пришли к вам за помощью, вот и все.
Девушка благодарно взглянула на него и обернулась к Хильде:
— Простите меня, пожалуйста, я ужасно себя вела в прошлый раз! Я говорю о лотерейном билете. Но я так хотела выиграть, так мечтала об этом! Знаете, мои родители живут далеко- отсюда, они уже старые, они могут лишиться дома, если вовремя не выплатят долг. Эти деньги так им нужны, — лицо ее помрачнело. — Ноя все равно не смогу получить эти деньги, даже свою половину, потому что билет на имя Энис, а Энис мертва. Взять эти деньги — это… это все равно что ограбить могилу.
— Ты права. — Хильда одобрительно взглянула на нее. — Но, дитя мое, это очень важное решение, надеюсь, ты его как следует обдумала?
— Я все обдумала и обговорила с Бобом. Может, он и считает меня простофилей, но, думаю, гордится мной.
— Если не ошибаюсь, Боб — это мистер Стивенсон? — уточнила Хильда.
Джейни смущенно кивнула и радостно улыбнулась.
— Мы пришли сюда, — продолжала. Хильда, — не за лотерейным билетом, билет — это дело твоей совести. Я пришла задать тебе несколько вопросов. Почему ты не сказала мне в прошлый раз, что она покупала виски у Андерсона?
— Вы имеете в виду эту бутылку на кухне, которую она называла лекарством?
Хильда кивнула.
— И эту и другую, в столе у нее в кабинете. Почему ты не сказала мне, особенно после того, как Андерсон оказался замешанным в это дело?
Джейни широко раскрыла глаза.
— Потому что это неправда! Энис никогда ничего не покупала у Андерсона. Я и не знала, что он торгует виски. Она купила у него только лотерейный билет. Он еще хотел оставить этот билет себе, а ей предлагал другой, но Энис настояла, вы же ее знаете.
— Но у меня есть доказательства, что она покупала виски именно у Андерсона. — Хильда не отступала.
— Нет, не у Андерсона, — энергично возразила Джейни, — не у Андерсона! У Тоби, в лавке напротив школы! — Она спохватилась и прикрыла ладонью рот. — Я не хотела говорить.
— Почему же? — настаивала Хильда.
— Потому что это не имеет никакого отношения к делу. Я не хочу осквернять ее имя. Пусть ее тайна останется с ней. Может, она пила потому, что у нее слабые нервы. А покупать виски она предпочитала сама. Она была больна, очень больна, особенно в последние две-три недели, и тогда же она начала пить! — Джейни почти кричала. — Что вы привязались? Что вы никак не можете забыть о ее маленьких слабостях? Лучше бы искали убийцу! У всех есть недостатки.
Хильда предпочла не комментировать последнее высказывание.
— Рано или поздно все тайное становится явным. Лучше расскажите нам все, что вы знаете. Это очень поможет следствию.
Но Джейни лишь тихо всхлипывала. Свертаут терялся в догадках, как успокоить девушку. Внезапный звонок разрядил обстановку. Джейни перестала плакать и подошла к двери. При виде Боба Стивенсона она просияла. Он не успел даже снять пальто, как Джейни схватила его за руку и буквально втащила в комнату.
— Ах вот оно что, испанская инквизиция все еще здесь, — сердито начал он, наткнувшись на испытующий взгляд Хильды. — Джейни не имеет никакого отношения к убийству. Разве нельзя оставить ее в покое? Убийца уже арестован, во всяком случае, был арестован, пока полиция не проворонила его. И я не вижу…
— Вам и не следует ничего видеть, молодой человек, — прервала его Хильда. — Следствие продолжается, хотите вы того или нет. Насколько это зависит от меня, я стараюсь быть деликатной и человечной, но это не значит, что я прекращу расследование. Я получила ответы на интересующие меня вопросы и уже ухожу. Ах да, простите мою забывчивость: мистер Стивенсон — мистер Свертаут, из полиции.
Молодые люди раскланялись и пробормотали слова приветствия. Хильда направилась к двери; но вдруг неожиданно обернулась:
— Сегодня ужасно холодный день, Джейни очень расстроена, мистер Стивенсон наверняка замерз и промок, и мы изрядно промокнем, пока пройдем один квартал. Думаю, в такой ситуации не мешало бы выпить в знак примирения.
Джордж Свертаут замер. Боб Стивенсон рассмеялся, но глаза его сохраняли настороженность. Джейни, казалось, совсем не удивилась:
— Извините, но у меня ничего нет, лекарство Энис забрала полиция…
— Ну что вы, детка! Я вовсе не это имела в виду, — загадочно произнесла Хильда и извлекла из кармана бутылку. Это была бутылка со склада. Хильда со стуком поставила виски на стол. — Стаканы у тебя есть?
— Подумать только, а я всегда считал вас пуританкой! — Стивенсон попытался разрядить обстановку.
Свертаут первым поднес стакан к губам, не сводя восторженного взгляда с Хильды.
— В наше время такое виски — редкость! — Стивенсон даже причмокнул от удовольствия.
— Да, очень редкий сорт, — согласилась Хильда. Сама она пробовала виски первый раз в жизни. — Как бы обрадовалась Энис, если бы она сейчас была с нами! Прекрасное виски, и вы двое, с которыми она так часто выпивала в прошлом. — Хильда понизила голос: — А может, она сейчас среди нас, заглядывает через плечо, пытается сообщить нам имя того, кто навсегда отправил ее в царство теней?
— Ради Бога, прекратите! — Джейни, спрятав лицо в ладони, бросилась в кресло.
Джордж кинулся было к девушке, но Хильда взглядом остановила его.
Рука Боба Стивенсона едва заметно дрожала, когда он ставил стакан на стол. Он подошел к Джейни:
— Успокойся, Джейни, — утешал он ее. — Мисс Уайтерс вовсе не хотела кого-то обвинить.
— Мисс Уайтерс доставляет удовольствие обвинять людей, — сквозь слезы прошептала Джейни. Она доверчиво опустила голову Бобу на плечо. Тот нежно обнял ее и повернулся к Хильде:
— Оставьте нас одних, придете в другой раз. Видите — у нее истерика?
— Боюсь, вы правы, — Хильда направилась к двери. — Идем, Джордж. Мы зайдем в другой раз.
— Ну, что вы скажете? — спросила Хильда на лестнице.
Джордж не сразу ответил.
— Я заметил, вы в чем-то подозреваете этого учителя, но только не понял, в чем. Для этого вы ввернули о девушке, которая взывает к нам, и тому подобное? Но он даже глазом не моргнул.
— Зато кое у кого даже дыхание перехватило. Признайтесь, не ожидали увидеть меня со стаканом виски?
— Да уж, до сих пор не могу оправиться от удивления. Но зачем вы это устроили? Думали, виски развяжет им язык?
Мисс Уайтерс отрицательно покачала головой.
— Нет, я хотела проверить их реакцию именно на тот сорт виски, который пила Энис Хэллорен. К сожалению, мои подозрения не подтвердились. Что-то не везет мнё в этом деле.
— Во всей этой истории меня смущает лишь одно — мы оставили бутылку на столе, — заметил Джордж уже на улице.
Но виски на столе в квартире Джейни Дэвис не было. Разбитая бутылка валялась на крыше гаража, во дворе, и ее янтарное содержимое смешивалось с тающим снегом.
Юная леди, только что выбросившая бутылку из окна, прижалась щекой к оконной раме.
— О Боб, я не могу больше!
Молодой человек встал с ней рядом.
— Делай так, как я говорил тебе, дорогая.
— Но, Боб, — она прижалась к его плечу, — они подозревают меня!
— Да Хильда готова подозревать кого угодно! Представляю, как она сидит дома и выстраивает в уме разные версии, пока совсем не запутается. Не бойся ты мисс Уайтерс, она просто выжившая из ума старая дева. Хочется ей корчить из себя детектива, пусть корчит.
— О Боб, мне бы твою уверенность! А я боюсь! — Она подняла на него глаза, полные печали. — Скажи что-нибудь, ну пожалуйста!
Он наклонился и поцеловал ее.
— Ты знаешь, что я хочу сказать, дорогая, но сейчас не время. Когда кончится этот кошмар, когда все будет забыто, когда убийца Энис будет наказан, тогда… тогда ты скажешь мне «да», Джейни?
Она нежно коснулась пальцами его губ.
— Не надо сейчас об этом, Боб. Не спрашивай меня. Когда все, все пройдет, тогда, если ты все еще будешь… будешь чувствовать то же, что сейчас, тогда приходи и спроси меня о самом важном на свете…
Стивенсон рассмеялся.
— Ты шутишь?! Да разве есть такая сила, которая заставит меня разлюбить тебя?
Джейни обвила его шею руками.
— О Боб, я так одинока! Я так хочу, чтобы кто-то был рядом!
— Никак не могу разгадать эту головоломку, — жаловалась Хильда инспектору. Укутанный бинтами, он походил на магометанина в тюрбане. Сидя на кровати, он пускал клубы голубого сигарного дыма прямо ей в лицо. — Когда я ее наконец разгадаю, наверняка окажется, что я билась головой о стену, как однажды я целый день ломала голову над кроссвордом, а на другой день купила газету и узнала, что слово «ирис» какой-то болван газетчик определил как «греческий бог любви».
— Мне кажется, ты без меня неплохо справляешься, — утешил ее Пайпер. — У тебя уже есть несколько версий, кроме того, хотя это венское светило и прошляпил истопника, мои ребята живо его найдут и упрячут за решетку.
— Что же тут хорошего? Ведь истопник не убийца, это совершенно ясно. Он был пьян как свинья, да он вообще не способен убить, разве что случайно, а это убийство не было случайным. Убийца знал школу, знал мои привычки, знал, что Энис Хэллорен последней зайдет в учительскую, потому что я туда никогда не захожу. Он даже знал, что я связана с полицией, и рассчитывал на это.
— Вот как? Да, здесь есть над чем поразмыслить. Если б не головная боль, я бы, пожалуй, согласился за-правлять всем делом отсюда, а так — остается только слушать.
Инспектор безмятежно выпустил очередной клуб дыма. Он был доволен: впервые за многие годы ему выдалась возможность выкурить сигару от начала до конца, не гася ее по нескольку раз.
— Кстати, ты еще не рассказала мне, как Энис Хэллорен ухитрилась выйти из школы, а потом вновь очутиться в учительской? Не прошла же она назад на цыпочках, специально чтобы ты ее не слышала?
— У меня есть версия на этот счет, но я хотела бы ее как следует обдумать. Если мои подозрения оправдаются, это будет еще одно, причем неопровержимое, доказательство невиновности Андерсона.
— По-моему, ты не хочешь признать виновность истопнику только потому, что против него слишком много улик. Й просто из чувства противоречия пытаешься обвинить кого-нибудь другого. Ты подгоняешь факты под теорию, а не создаешь теорию, опираясь на факты. Боюсь, подозрительность сыграет с тобой злую шутку, когда окажется, что убийца именно тот, на кого с самого начала указывали все улики.
— Возможно, — согласилась Хильда, — но Андерсон не убивал Энис Хэллорен; у него слишком большие ноги и в бровях была солома, да и не похож он на убийцу!
— Сколько раз я говорил тебе, что убийцы ничем не отличаются от нормальных людей! А что ты скажешь о топоре, который кто-то швырнул в тебя сразу же после того, как Андерсон вырвался на свободу? Разве это не свидетельствует против него?
— Конечно, это в первую очередь свидетельствует против него, — опять согласилась Хильда, — но, возможно, кто-то рассчитывал на такое совпадение!
— А версия с лотереей? Ты слишком увлеклась ею, — мягко продолжал инспектор. — Не думаю, чтобы она к чему-нибудь привела. Зачем Джейни Дэвис убивать? Ведь она не получит даже свою половину!
— Она решила отказаться от выигрыша. Похоже, кое-кто усердно убеждает ее не брать денег. Однако до скачек осталось еще несколько дней, и шестое чувство подсказывает мне, что Джейни наверняка изменит свое решение. Слишком все запутано, слишком много фактов. Они не укладываются в целую картину. — Хильда заходила по комнате. — Зачем истопнику туфли Энис Хэллорен? И откуда они у него? Где в тот вечер был МакФарланд? Он утверждает, что дома, а жена — гулял. Почему исчез деревянный топор с витрины, а в меня бросили точно такой же, но настоящий? Почему Андерсон, имея огромные запасы прекрасного виски, не продал ни бутылки, а Тоби из кондитерской, напротив, продает виски направо и налево, а ведь он не имеет никаких дел ни с одной бутлегерской бандой? Почему Энис, совсем еще молоденькая девочка, вдруг пристрастилась к виски? Почему у нее вдруг так резко ухудшилось здоровье? Почему, почему…
— Постой, дай мне хоть слово вставить, — взмолился инспектор. — Или ты не ждешь от меня ответа?
Хильда задумалась.
— Есть и для тебя вопрос. Ответь, почему Энис Хэллорен, специально оставшись после уроков, чтобы подготовиться к завтрашним занятиям, начала писать на доске ноты и вдруг, не закончив последнего такта, направилась в учительскую? Послушай-ка, вот как звучит этот такт, — и она засвистела: — Фью-иии, фыб-иии.
— Абсолютно никакой мелодии. Ерунда. Не думаю, чтобы это имело хоть какое-то значение.
— Но это может иметь значение. Энис написала ноты за несколько мгновений до смерти. Может, это мелодия какой-то песни, в словах которой есть намек, ведущий к разгадке?
— Я не слышу в этом ничего, кроме воробьиного чириканья, но ты еще подумай, посвисти, до чего-нибудь и додумаешься.
— Я так и сделаю, — Хильда направилась к выходу. — Встретимся завтра, Оскар, а то, боюсь, сестра уже шпионит — под дверью.
— Пока, — отозвался инспектор. — Я многое бы отдал, чтобы уйти с тобой вместе. Очень уж хочется посмотреть на этого Пфуффа.
— Пфаффля.
— Вот именно. Здорово он подшутил над комиссаром. Это ж надо додуматься — оставить подозреваемого в убийстве наедине с этой венской знаменитостью! Интересно, как уважаемый профессор объяснит, почему преступник сбежал у него из-под носа?
— Эти венцы — большие хитрецы. Уж он как-нибудь выкрутится. Ну, чао.
— Что?
— Чао. Так обычно прощается Джордж Свертаут.
— A-а… Ну как, этот бездельник помогает тебе?
— И весьма усердно. Сегодня вечером он начал поиски в новом направлении, — Хильда удовлетворенно улыбнулась. — Юнец делает большие успехи, надо только держать его подальше от дурного примера. Мне нравится с ним работать. Он выдвинул новую версию в первый же день расследования. А завтра обещал ознакомить меня со своими выводами.
Хильда помахала на прощание рукой и удалилась, насвистывая незатейливую мелодию, которую мисс Хэллорен написала на доске в последние минуты своей жизни.
Швейцар удивленно покосился на нее, на улице за ней увязалась бездомная собака, но Хильда, не обращая ни на что внимания, продолжала насвистывать: «Фью-иии, фью-иии».
— Алло, алло! Да, мисс Дэвис. Кто? Кто? Мистер Свертаут? Нет, не припоминаю. Ах, вы тот сыщик, что приходил с мисс Уайтерс? Что? Извините, но я уже приглашена сегодня на завтрак. Да, и на обед тоже. Не сомневаюсь, что вы мне расскажете много интересного, но встреча невозможна. А теперь извините, я принимаю ванну.
«Надоел, — подумала про себя Джейни Дэвис, прыгая на одной ноге в ванную, из приоткрытой двери которой вырывались клубы пара. — Думает, если он полицейский, так я сразу брошусь ему на шею».
А на противоположном конце Манхэттена, в номере люкс отеля «Парк-Вью» профессор Пфаффль отбивался от назойливых репортеров. Джентльмены — хотя джентльменами профессор называл их исключительно из вежливости, — напористо атаковали профессора.
— Можно ли утверждать, что американские идиоты сообразительнее идиотов в вашей стране?
— Сколько раз Андерсон вас ударил — два или один?
— Что вы прикладываете к глазу — сырое мясо или монету?
— Как случилось, что вы, опытный криминалист, остались наедине с убийцей?
— На какой вопрос ответом был удар?
— Внимание, профессор, улыбнитесь… снимаем!
Наконец герр профессор не выдержал, воздел тощие руки над блестящей лысиной и возопил:
— Тшентльмены! Пошалуйста! Я не делать никаких заявлений. В Вене преступнику невозможно убежать через окно и по стене! Это несчастный случай, тшентльмены, это нишего, преступник скоро будет в тюрьма, уверяю вас.
Толстый небритый молодой человек вплотную придвинулся к профессору:
— А могли бы вы с помощью психоанализа определить, где скрывается истопник? Ну-ка, профессор, покажите нам свой венский талант в действии!
Остальные джентльмены тут же обрушили на профессора град подобных вопросов.
— Давай, проф, давай! Ты его прошляпил, теперь вычисли, где он скрывается! Тебе это раз плюнуть!
— Вы слышали историю о фермере, который всегда находил пропавшую свинью? Когда его спросили, как ему это удается, он ответил: «А я всегда думаю, куда бы я пошел, если бы был свиньей: иду туда, и свинья непременно оказывается там».
— Разумеется, я знаю, куда он пошел, — подумав, объявил психоаналитик. — Его поведение для меня открытая книга. Он… там, — профессор неопределенно махнул рукой в сторону окна, из которого открывалась широкая панорама Нью-Йорка.
Репортеры немедленно бросились к окну.
— Вы хотите сказать — в Центральном парке?
— Да-да, парк. — Профессор энергично закивал. — Этот шеловек страдает клаустрофобия, боится замкнутого пространства. Поэтому он спрятался на просторы Центрального парка. Я чую его след.
— Вот это да!
— Готовый заголовок!
Репортеры разбежались, торопясь разнести по городу сенсационную новость. Профессор вытер пот со лба.
— Вы прекрасно вышли из положения, дорогой Пфаффль, — просиял агент лекционного бюро. — Теперь наверняка ваши лекции пройдут успешно и не придется возвращать деньги за билеты. Если, конечно, истопник действительно скрывается в парке.
Профессор в ответ проворчал, что истопник скрывается где угодно, только не в парке. При этом осыпал истопника самыми нелестными эпитетами на двух языках.
— Этот болван не иметь никакой психики! Он есть наиболее грубый и упрямый хунд, который я встречал в своей практике! Надеюсь, его не найдут! Андерсон есть полный идиот, и я готов засвидетельствовать это на суде!
В дни, свободные от занятий в школе, Хильда обычно гуляла в Центральном парке. Вот и сейчас она сидела на скамейке у входа с 72-й стрит и рассеянно листала газету.
— Газету, леди? «Вечернюю газету», леди? «Уолд телеграм», «Сан», «Пост»? — Подбежавший мальчишка неприязненно уставился на «Нью-Йорк тайме» в ее руках.
Хильда не устояла, купила газету.
В этот момент потрепанный тип, судя по его жалкому виду — безработный, вышел из кустов, пересек газон и остановился у ларька рядом со скамейкой, на которой сидела Хильда. Занятая чтением, она не заметила его.
Оборванец подошел к ларьку, протянул монету в окошко, получив взамен теплый бумажный пакетик с калеными орешками…
Эта традиционная процедура привлекла внимание местных голубей, привыкших к щедрости посетителей парка. Но человек и не помышлял угощать их. Продавец наклонил голову и неодобрительно глянул на странного покупателя.
Беспокойное поведение птиц привлекло внимание Хильды. Оторвавшись от газеты, она взглянула в сторону ларька и обнаружила, что какой-то небритый бродяга самым наглым образом нарушил неписаный закон этих мест. Он торопливо шел по тротуару вдоль главной аллеи парка и жадно ел орешки! Сотни удивленных взглядов провожали нарушителя, но взгляд мисс Уайтерс был острее других. Она тут же поднялась, сжала в руке зонтик и решительно двинулась за подозрительным оборванцем, который пытался перелезть через проволочную изгородь.
— Андерсон! — скомандовала Хильда. — Олаф Андерсон! Ко мне!
— Сдаюсь, — наконец выдавил он, — не стреляйте!
Хильда и не думала стрелять. Она вплотную приблизилась к истопнику и вперилась в него грозным взглядом.
— Слушай, — сурово приказала она и просвистела мелодию, которую Энис Хэллорен написала на доске в последние минуты своей жизни: — Фью-ии, фью-ии.
Андерсон растерянно моргал, но ни тени страха, ни слабого света мысли не отразилось на его лице.
— Не слышали вы этого раньше? Может, это вам что-то напоминает? Вот послушайте-ка: фью-ии, фью-ии…
Андерсон постепенно успокоился и украдкой шагнул, в сторону кустов. Ухмыльнувшись, он покрутил пальцем, у виска. Затем резко повернулся, перемахнул через изгородь и побежал что было духу к кустам.
К счастью, в это время по Парк-уэй с грохотом проезжал патрульный полисмен Майкл Каммингс. Увидев, как немолодая леди неистово размахивает зонтиком вслед убегающему оборванцу, Каммингс мигом перевалил мотоцикл через проволочную изгородь и рванул на полной скорости к кустам. Мотоцикл, как и следовало ожидать, тут же наткнулся на препятствие. Майкл, описав в воздухе параболу, оказался в непосредственной близости от Андерсона и, дабы смягчить удар, мертвой, хваткой вцепился в комбинезон истопника.
— Попался! — рявкнул полисмен и свалился вместе с пойманным злоумышленником.
Печальным взглядом проводила Хильда отъезжающий мотоцикл. Впервые в жизни она не ощущала радостного чувства выполненного долга. Она пыталась внушить себе, что арестован преступник, убийца, который едва не убил ее и инспектора, но утешения это не принесло. На душе остался неприятный осадок.
До сих пор она даже не взглянула на вечернюю газету, которую только что купила, и теперь, чтобы отвлечься, развернула ее. Заголовок на первой странице сразу же бросился в глаза: «Пфаффль смеется последним… Венский криминалист заявил, что с помощью психоанализа он может указать местонахождение сбежавшего преступника. Это Центральный парк. Вывод сделан после психоаналитического обследования преступника, который, как оказалось, страдает боязнью замкнутого пространства».
— Чепуха! — объявила Хильда и выбросила газету в урну.
Было уже после одиннадцати, и она отправилась в больницу Бельвью, надеясь встретить там Джорджа Свертаута.
Молча вошла она в палату инспектора, молча плюхнулась на стул у кровати. Пайпер вынул сигару изо рта и удивленно уставился на нее.
— Ты выглядишь, как три фурии разом! Что случилось?
Она вкратце пересказала ему утренние события.
— Браво! Поздравляю! Вот это успех! — инспектор даже присвистнул. — Только ставлю десять против одного, что вся слава достанется патрульному. В лучшем случае он укажет в протоколе, что проходившая мимо женщина помогла задержать преступника, но даже не упомянет твоего имени.
— И слава Богу. Мне стыдно, что я помогла снова засадить человека за решетку. До сих пор не могу забыть его взгляд…
— Смотри-ка, наш венский друг приобретает все большую популярность! — инспектор кивнул на газеты. — Может, и впрямь что-то есть в психоаналитическом методе?
— Все, что угодно, кроме здравого смысла! — сердито объявила Хильда. — Если уж…
Ее прервал приветственный возглас Свертаута. Молодой человек одарил Хильду многозначительным взглядом. Для инспектора он припас кое-что посущественнее — очередную коробку сигар.
— Я вижу, тебя так и распирает от желания что-то рассказать, — набросилась Хильда на Свертаута. — Ну, выкладывай, что ты еще обнаружил? Запонки с монограммой убийцы, оставленные им на месте преступления?
— Ничего общего с ужасами Эдгара Уоллеса, хотя само по себе — не менее ужасно. У меня появилось подозрение… Не знаю даже, с чего начать.
— А ты с начала, — посоветовала Хильда.
— Как только я увидел Стивенсона, он сразу мне не понравился. Уж слишком изысканно одет… Этот парень что-то скрывает, — объявил Джордж.
— Как будто есть в этом деле кто-то, кому нечего скрывать, — вставила Хильда.
— Вы, как всегда, правы Ну да ладно. Мне не нравится его лицо! Как только представлю его рядом с этой шикарной девочкой, с Джейни Дэвис… — Джордж скрипнул зубами. — Я сразу его заподозрил, тут же отправился к нему домой, в Виллидж, и порасспросил итальянца, который продает в его доме лед и дрова…
— И джин, насколько мне известно, — снова встряла Хильда.
— Вот как? Я дал ему доллар и спросил, не приходила ли к Стивенсону дама, и описал Энис Хэллорен. Итальянец поклялся, что никакой дамы не видел — ни блондинки, ни брюнетки, ни высокой, ни низкой. Но сейчас не об этом. От итальянца я ничего не добился и решил заглянуть в квартиру Стивенсона. Его не было дома. Я открыл дверь — и вошел…
— Один ноль в твою пользу, — призналась Хильда.
— Не квартира, а лавка старьевщика. Мебели нормальной нет — всякая рухлядь с дешевых распродаж. Камин забит пеплом — газеты он, что ли, в нем жег? На полках полно книг…
— А что за книги? — Хильда судила о людях по их рукам, ногам и книгам в домашних библиотеках.
— Книги как книги, ничего особенного, о генеалогии, про семейство Аддисонов да про Стивенсонов и тому подобное. В гостиной и в ванной — ничего, но вот на кухне я кое-что нашел! — Юный сыщик с триумфом извлек из кармана бутылку и вручил ее Хильде. — Не узнаете?
Она задумчиво кивнула. Это было все то же шотландское виски «Дьюаре Дью».
— Так что мистер Стивенсон вовсе не такой уж пай-мальчик, каким хочет слыть. Такое виски не купишь в любой лавчонке. Полагаю, это означает, что кто-то еще, кроме истопника, знает секретный ход на склад.
Хильда задумчиво повертела бутылку, понюхала ее и с отвращением поморщилась:
— В этом деле слишком большая концентрация алкоголя. Что ни улика, то бутылка!
Инспектор сел на постели, опершись на подушки.
— Свертаут, а ты не мог найти что-нибудь вроде бутылки сельтерской с отпечатками пальцев убийцы? Мисс Уайтерс была бы очень довольна.
— Я буду довольна любой уликой, — помрачнела Хильда.
Вошла сиделка, протянула Пайперу голубой телеграфный бланк.
Телеграмму подписал Джаспер Эббот, заместитель комиссара полиции. Мистер Эббот никогда не питал особо дружеских чувств к инспектору, хотя, как и тот, начинал рядовым патрульным. Правда, в отличие от Пайпера, у мистера Эббота была кузина, которая вращалась в высших кругах и усиленно тянула за уши своего кузена по служебной лестнице.
Хильда прочла вслух:
— «По поручению комиссара передаю вам его пожелания скорейшего выздоровления и возвращения к своим обязанностям. Рад сообщить, что в ваше отсутствие профессор Августин Пфаффль из Вены приглашен для участия в деле Хэллорен. Согласие окружного прокурора получено».
— Он рад! — горько усмехнулся инспектор. — Еще бы ему не радоваться!
Всю ночь Джейни Дэвис мучили кошмары, уснула она только под утро. И тут раздался звонок.
Она выпростала из-под одеяла руки, нажала кнопку будильника, но звон не стих. Села на постели, со страхом уставилась на дверь и только тогда увидела телефон, сотрясавшийся на столике у окна.
В трубке раздался голос мистера Макфарланда, весьма озабоченный.
— Мисс Дэвис? Джейни? Слушайте меня внимательно: приходите в школу как можно скорее…
— Но… — сон мгновенно слетел с Джейни. — Но я думала, что до понедельника занятий не будет. Вы же сами сказали!
— Неважно, что я говорил, я только что получил новые указания. Идите немедленно в школу и сразу же обзвоните всех учителей и всех работников школы, за исключением Андерсона конечно, вызовите их к часу дня. Нет, я лично не знаю зачем. Это нужно полиции. Предупредите всех, что явка обязательна. Если до двух часов кто-нибудь не придет, за ним пошлют полисмена. Вы поняли меня? Я могу на вас надеяться?
— Поняла, — ответила Джейни. — Но я думала, с ледствие уже закончено? Истопник ведь арестован. Да, он сбежал, но они снова его найдут. Чего они еще хотят?
— И еще…
— Да, мистер Макфарланд?
— Ведите себя осторожно!
«Что он имеет в виду?» — подумала Джейни.
Едва она вошла в ванную, опять зазвонил телефон.
Завернувшись в полотенце, Джейни на одной ноге запрыгала к аппарату.
— Алло! Кто? Да, я. Мистер Свертаут, неужели вы не нашли другого времени позвонить? Обязательно, когда я стою под душем? Вы что, специально выбираете время? Простите, но я спешу. Что? Нет, сегодня не могу. Спасибо. Я иду на работу. Ра-бо-ту. Да. Нет, не знаю, когда освобожусь. Извините, я правда не могу!
В тридцать пять минут третьего все парты в классе Веры Коэн были заняты. Класс этот обычно использовался для собраний из-за его близости к кабинету директора.
Даже Бетти Каррен и та была здесь. На руке ее блестело новенькое обручальное кольцо, а на губах застыла испуганная улыбка — в любой момент она ожидала получить от опекунского совета официальное уведомление о том, что в связи с истечением в конце семестра срока ее контракта школа Джефферсона не будет нуждаться в ее услугах. А ведь недельный доход начинающего коммивояжера мистера Роджерса составляет жалкие двадцать два доллара…
На этот раз мистер Макфарланд уже не возвышался над кафедрой, скромно сидел за партой, как все, и настороженно поблескивал очками.
Джейни Дэвис уселась через проход от него и нервно малевала завитушки на лежащем перед ней листе бумаги.
Мистер Стивенсон расположился тут же, за Джейни. Он то и дело озабоченно посматривал на нее, но девушка не оборачивалась.
Стивенсон привстал, хотел было шепнуть что-то ей на ухо, но Джейни покачала головой:
— Ради Бога, не забывай, где мы.
Мисс Реннел громко возмущалась, адресуя свои слова директору:
— Хотела бы знать, во-первых, зачем нас вызвали, во-вторых, чего мы ждем, а в-третьих, это произвол, чистейшей воды произвол!
— Я же говорил — это вовсе не мое распоряжение. — Директор лишь пожимал плечами. — Я знаю столько же, сколько и вы.
— А я уверена, мы ждем Хильдегард Уайтерс! Кто она такая, чтобы допрашивать нас, как прокурор? И только потому, что у нее, видите ли, приятель — полисмен! Скажите, — тут мисс Реннел задала витавший в воздухе вопрос: — Скажите, мистер Макфарланд, есть ли у мисс Уайтерс какие-либо офицальные полномочия?
— Никаких, насколько мне известно. До того как я узнал об аресте истопника, у меня была мысль поручить ей расследование, но последующие события…
Его прервало появление торжественной процессии.
В авангарде следовал сержант Тейлор, за ним выступал Сам профессор Августин Пфаффль со свитой — секрета-рем-стенографистом и фотографом; замыкал шествие, блестя медными пуговицами, Майкл Мактиг,
— Леди и джентльмены! — торжественно возвестил сержант. — Я имею честь, то есть хочу сказать, я счастлив иметь возможность иметь честь представить вам величайшего криминалиста мира! Я имею честь иметь возможность работать с ним! Все вы читали в газетах, как он, не выходя из номера отеля, определил местонахождение подозреваемого в убийстве! В деле Энис Хэллорен имеются некоторые невыясненные обстоятельства, поэтому комиссар полиции и окружной прокурор решили привлечь к расследованию профессора Пфаффля. Он намерен полностью прояснить это дело с вашей помощью, леди и джентльмены, дабы дело могло быть передано в суд и справедливость восторжествовала.,
— И ныне, и присно, и во веки веков, аминь, — прошептал Боб Стивенсон на ухо Джейни.
— То, что я иметь сказать вам, очень просто, — начал великий криминалист. — Известно, что убийство совершено в это здание в определенный время, определенный человек. Мы должны узнать, почему, и мы должны узнать, как. Кроме того, мы должны представить доказательства известный вам факт. Поэтому прошу вашу помощь. Я прошу, чтобы каждый из вас постарался вспомнит, что он делать в тот день, когда был убита Энис Хэллорен. Это отшень важно. Вам, возможно, будет интересно знать; все, что мы делать здесь, войдет в мою книгу о преступлениях и преступниках, а также будет напечатать в газетах, — он кивнул в сторону секретаря, записывавшего каждое его слово. — Я хотеть, чтобы вы вели себя сегодня точно так же, как в тот день после окончаний занятий. Надеюсь, все на месте?
— Все, кроме учительницы третьего класса Хильде-гард Уайтерс, — ответил директор. — За ней послали, и она скоро прибудет.
— Скоро прибудет?! — возмутился профессор Пфе-ффль. — Мне нужно ВСЕ и немедленно!
Заложив руки за спину и нахмурив брови, он прохаживался вдоль доски, на которой еще сохранились ноты, написанные погибшей учительницей. Но психоаналитик не обращал на них внимания.
— Вы обещать мне сотрудничество, — обрушился он на Макфарланда. — А теперь здесь есть нет одной учительницы!
— Двух, — поправил его Боб Стивенсон, глядя на доску.
Но услышала его только Джейни Дэвис и еще ниже опустила голову.
— Как вы могли допустить! — разорялся профессор.
— Но ведь вам даны все полномочия, мистер Пфаффль, — оправдывался Макфарланд, — и вы могли послать за ней полицию.
— Да, — Пфаффль обернулся к сержанту. — Пошлите этого, — он указал пальцем на Мактига, — пошлите этого привести сюда фройляйн Уайтерс. А если отказаться, арестуйте ее!
Мактиг от неожиданности вздрогнул:
— Арестовать мисс Уайтерс?
— Я отдал бы месячный заработок, чтобы посмотреть, как он это сделает, — злая улыбка мелькнула на лице Стивенсона.
Сержант молча переминался с ноги на ногу.
— Вы получать приказ! — разъярился профессор. — Сейчас же послать за ней!
— О’кей, профессор. Но может быть, оставим Мактига? — осмелился спросить сержант. — Кто же будет охранять вход?
— Зачем? Чем меньше полиции, тем лучше. Я хотеть, чтобы все вести себя естественно, понимаете? Они не смочь вести себя так, как в день убийства, если у каждой двери будет торчать полисмен. Отправьте его отсюда!
— Ну что ж, начальству видней, — вздохнул сержант, и Мактиг ушел, напутствуемый приказом во что бы то ни стало доставить мисс Уайтерс, живую или мертвую.
Профессор Пфаффль вынул массивные серебряные часы:
— Мы уже потерять двадцать минут, и все из-за фройляйн Уайтерс… — Тут он удивленно замолк. В коридоре послышались стремительные шаги, дверь распахнулась, и вошла Хильда.
— Кто-то здесь говорил обо мне? Прошу прощения, я опоздала. Надеюсь, это не очень вас огорчило?
— Мисс Уайтерс, — Макфарланд привстал с места. — Где вы были? Вы встретили Мактига? Мы его только что послали за вами.
Хильда уселась за первую парту.
— Я видела, как кто-то выходил из двери, когда спускалась со второго этажа. Но мне и в голову не пришло, что Мактиг ищет меня.
— Спускалась по лестнице? Что вы там делали? — Удивлению Макфарланда не было предела.
— Ходила смотрела… Я полагаю, это и есть знаменитый профессор Пфаффль? Наслышана, наслышана…
— Да, это есть я, — с достоинством подтвердил профессор. — Мы ждать вас, а вы все это время быть наверху?
— Да, я искала там своего друга — рыжего муравья. Но вот я здесь, можете начинать.
Профессор с сомнением покачал головой и постучал по столу костяшками пальцев.
— Вы понимать? Вы должны вести себя точно так и делать все то, что делали в тот день и час. Если вы вышли в коридор, сделайте это сейчас, если вы подойти к окну, подойдите сейчас. Все так, как тогда, вы понимать? Не забудьте ничего — любая мелочь может иметь значений. В случае патологического убийцы, каким есть Андерсон, важна любой деталь. Ничего не пропустите!
Он взглянул на часы.
— Уже почти три часа. Воспроизведите последние полчаса того рабочего дня с точность до минута. Помните — любой мелочь!..
Мисс Страсмик подняла руку.
— Профессор, я порезала палец в тот день. Мне снова его резать? Я не согласна!
Учителя постепенно разошлись по классам и оставили мисс Коэн одну. Та с треском выдвинула ящик стола и вынула номер «Сэтэдэй ивнинг пост».
— Я в тот раз читала рассказ, а Энис что-то писала на доске, потом я ушла, а она осталась. Придется перечитывать, хотя я уже знаю, что все кончилось свадьбой.
Профессор со свитой стоял в коридоре.
— Где есть та фройляйн?
Тейлор указал на Хильду, входящую в дверь своего класса.
Профессор со свитой тут же двинулся в указанном направлении. Сержант поспешил за ним, боясь пропустить малейшую деталь этого исторического события, знаменующего переворот в криминалистике.
Психоаналитик вошел в класс без стука. Хильда отложила номер «Атлантика» и уставилась на него поверх очков.
— Вы, говорят, случайно найти то место, где прятаться истопник. Нам требуется ваш помощь в ближайший несколько минут.
— Но вы приказали делать то же, что в день убийства, — напомнила она. — В тот день я как раз сидела за этим столом.
— Вы мочь по дорога рассказать нам о ваших передвижениях в ту день. Я желаю делать фотографии подвала и дыры в стене. Полиция — так и не найти потайной ход, и я желаю, чтобы вы показать его нам.
— Найдите сами, — предложила Хильда. — Вам ведь несложно, раз вы, не выходя из отеля, определили, где прячется преступник. Мне-то ход никто не показывал.
Профессор напыжился:
— Вы не понимать моего положения! Я есть действующий инспектор полиции! Комиссар собственноручно вручать мне этот знак моей власти! — И профессор с гордостью указал на большой серебряный значок на лацкане пиджака.
— Как блестит! — Хильда взглянула на значок через очки, отложила в сторону «Атлантик» и встала из-за стола. Она решила не предъявлять свой значок, приберечь его для более важного случая. — Теперь я вижу, что должна показать вам все, что потребуется. Но боюсь снова спускаться в подвал. В прошлый раз, когда я была там, меня едва не убили. Кстати, — она обернулась к сержанту, нашли отпечатки на топоре?
— Абсолютно ничего! Эксперты все тщательно обследовали и только на лопате нашли следы крови и волосы инспектора. Доказательство, что истопник ударил его лопатой.
— Истопник? Что-то сомнительно.
— Нонсенс, — профессор снова обрел пошатнувшуюся было уверенность в своей гениальности. — Я понимать, вы воображать себя детектив-любитель, фройляйн Уайтерс? Ох уж эти любители! Всегда ищут загадки. Кто еще, кроме истопника, иметь возможность? Подвал есть его территория, и он мог делать там что хотеть. Он есть патологический тип, только он способен на такой род убийство! Ах, гнедиге фройляйн, это сразу бросаться в глаза, как ваш нос!
Хильда метнула на него гневный взгляд, но профессор невозмутимо продолжал:
— Я уже иметь подобный случай, совпадающий с этим в одной деталь. Известно ли вам, что несколько пар обуви убитой девушка найти в комнате истопника под. лестница? Это есть явный случай фетишизма. Мне известно случай — один несчастный похитил сотню пар женские туфли из обувной лавки в Берлине, но не одевал их, найн! Их нашли в его комнате позже, он кусал их!
— О Господи! — Хильда выглядела чрезвычайно смущенной. — Так вы полагаете, что Андерсон один из этих…
— Фетишистов? О, я уверен! Когда вы найти тело, туфли лежали посреди комнаты. Без сомнения, они были потом добавлены в коллекция этот несчастный, после того как он расправился с телом.
Хильда вспомнила голубые туфли, обнаруженные ею в учительской. Их среди обуви, найденной у Андерсона, не было. Но она не стала спорить.
— Вот печь, где было найдено тело, — пояснила она тоном, каким объявляют остановки в автобусе. — Там, в углу, находится неоконченная могила, а здесь, — она сошла с настила и быстро прошла к стене, туда, где потолок почти смыкается с земляным полом подвала, — а здесь дыра в стене.
Молча наблюдала она, как repp профессор, услужливо подталкиваемый сержантом, протискивался в дыру, как фотограф делал снимок за снимком, как профессор страницу за страницей диктовал свои замечания, указания и наблюдения, предназначенные для того, чтобы окончательно пролить свет на преступление и заодно обогатить мировую науку.
Здесь, в подвале, хорошо были слышны шаги учителей в коридоре первого этажа. Какое-то время Хильда развлекалась тем, что определяла, кто на этот раз идет к выходу. «Тот, кто скрывался здесь, мог свободно следить за событиями наверху», — подумала она.
Наконец профессор выразил удовлетворение проделанной работой и изъявил желание подняться наверх. Свита направилась к лестнице. Сержант Тейлор ни на шаг не отступал от мирового светила, и на лице было написано живейшее удовольствие от своей миссии в столь великом деле.
— Профессор, возможно, вас это заинтересует, — обратилась к нему Хильда, взглянув на свои старомодные часики. — Сейчас ровно три пятьдесят пять, как раз в это время я обнаружила тело убитой. И сейчас самое время воспроизвести убийство.
Она вздрогнула, неожиданно услышав тяжелые шаги в коридоре. В скрипе половиц над головой было что-то грозно-неуловимое. Все застыли в тревожном ожидании.
Шаги замерли где-то возле двери учительской, и приглушенный, низкий голос спросил:
— Эй, есть здесь кто-нибудь?
Голос был нормальный, человеческий. Все вздохнули с облегчением. Значит, там, наверху, не привидение.
Сержант отозвался, дверь в подвал открылась, и в проеме показался высокий мужчина в смокинге с тростью в руках.
Тейлор вытянулся в струнку.
— А я думаю, дай зайду по дороге, посмотрю, как вы тут, чем занимаетесь, — улыбаясь произнес комиссар, а это был именно он. — Я думал, тут дым столбом стоит, а здесь тихо, как на похоронах.
— Дым будет позже, — заверил комиссара профессор, — вы смочь убедиться. Сейчас я приступлю к допросу учителей. Они должны подробно восстановить события того дня. Если кто-то ошибаться, другие поправлять его.
Тейлор подобострастно кивнул.
— Как это ни печально, но, похоже, вам предстоит узнать кое-что неожиданное, — вполголоса произнесла Хильда.
Герр профессор покровительственно усмехнулся.
— Вы, фройлян, наверное никогда не слышать об аномальной психологии? — И он повернулся к комиссару. — Я счастлив, что вы пришли сюда быть свидетель моего триумфа! Те же научные принципы, которые позволить мне определить местонахождение сбежавшего преступника…
— А куда ему было сбегать, если не в парк? Отель ведь выходит в парк, — терпение Хильды лопнуло.
Профессор не удостоил ее взглядом.
— Те же научные принципы позволить мне установить, что преступник долгое время страдать клаустрофобия и фетишизм…
— И в эту нору среди ящиков он тоже забился из-за боязни замкнутого пространства?
— Эти же принципы, — Пфаффль бросил возмущенный взгляд на мисс Уайтерс, но счел ниже своего достоинства вступать в спор с дилетанткой, — эти же принципы полностью объяснить мне ментальность преступника и мотив его поступков. Это было любовное убийство, он был влюблен в свой жертва.
Хильда не стала прерывать профессора, а тот окончательно вошел в раж.
— Мне ясна теперь каждая мысль преступник, — вдохновенно объявил он. — Я проник в его душевные движения. Андерсон питал извращенный любовь к Энис Хэллорен. Она быть для него далекой, недостижимой звезда, он был недостоин поцеловать даже носок ее туфля— это ли не фетишизм? — и он начать собирать ее туфли. Положение истопника давать Андерсону множество возможностей. Вы согласны со мной?
— Да, конечно, — кивнул комиссар, — все логично.
— Постепенно страсть в нем разгоралась. Он мочь обладать лишь туфли своей возлюбленной, но он желать владеть ими безраздельно, а для этого надо было уничтожить их хозяйка. Он затаился в коридор, дождался, пока все учителя, кроме нее, уйдут. В руках у него топор.
Извращенному уму представляется, что он совершает акт священного жертвоприношения.
Он входить в учительскую, наносить удар, жертва не успевать да>ке вскрикнуть, снимает с нее туфли и тут сознает, что мисс Уайтерс еще не ушла. Может, он слышал ее голос. Он бежит, оставив тело. Мисс Уайтерс находить тело, идти за помощь. Пока ее нет, он решает взять тело и закопать в подвал. Но инспектор приходить слишком быстро, сумасшедший преступник бить его лопатой, и тут до него доходит, что времени у него нет. Остается только печь, и тело скрывается в огненной пасть. Андерсон в страхе прячется в тайнике и пить, пить до потери памяти. Он выходить навстречу полиции как ребенок, забыв о своих прегрешениях. Это типично для сексуальный маньяк.
— И не менее типично для невинного, — вставила Хильда, но никто не обратил на нее внимания.
— Вот и все, — торжествующе закончил профессор, — осталось только уточнить детали, и в этом мне помогли учителя. Сержант, соберите всех снова. Немедленно! Хочу, чтобы комиссар все видеть! Пройдите по школе и приведите учителей!
И, полный энтузиазма, герр профессор направился в класс мисс Коэн. Комиссар и мисс Уайтерс немного отстали.
— Что скажете? — спросил комиссар.
— Прекрасная теория, жаль только, что ничего общего не имеет с действительностью, — ответила Хильда. — Андерсон не мог быть убийцей, у него слишком большие ноги, и в бровях у него была солома, а кроме того…
Неожиданно она замолчала, услышав крик сержанта.
— Профессор! Я проверил все классы. В школе ни души! Все ушли! Все до одного!
Профессор побагровел и, сорвав очки, швырнул их на пол.
— Mein liber Gott! Schweinhunds! Я бросать их за решетка! Я шею им свернуть!
— Но за что, профессор? — Комиссар с трудом удерживался от смеха.
— Dumkopfs! Они отвечать за это!
Можно было подумать, что профессор решил на собственном примере продемонстрировать собравшимся типичное поведение маньяка.
Хильда презрительно фыркнула и, сунув зонтик под мышку, повернулась, чтобы уйти, но не могла отказать себе в удовольствии напоследок слегка уколоть выдающегося криминалиста.
— Вы же сами приказали учителям вести себя точно так же, как в день убийства, с точностью до малейшей детали. А учителя, как вам известно, уходят из школы ровно в три тридцать. Постового, который стоял у входа, вы отправили за мной. И учителя со спокойной совестью разошлись. На мой взгляд, поступили весьма разумно.
— У вас действительно нет оснований в чем-либо обвинять учителей, — обратился к профессору комиссар.
— И тем не менее кое-кто ушел раньше, — заметила Хильда. — Кое-кто в день убийства задержался здесь до прихода полиции, а затем покинул школу через пожарный ход, наделав при этом много шуму. Боюсь, что этот кто-то, в отличие от других, не выполнил ваше указание, профессор.
При этих словах психоаналитик впал в бешенство, сорвал свой полицейский значок и швырнул его на стол.
— Я отказываться сотрудничать с вами! — объявил он. — Августин Пфаффль не привык быть посмешище! — Подозвал свою свиту и гордо удалился. Двери школы Джефферсона с треском захлопнулись.
Хильда переглянулась с комиссаром.
— Жаль, нет здесь инспектора Пайпера, он бы с удовольствием посмеялся, — заметил комиссар.
Хильда с готовностью согласилась. Недоволен был лишь сержант Тейлор.
В этот момент открылась дверь кабинета, и появился директор.
— Что за шум? Стреляли?
Руки директора заметно дрожали. «Вряд ли хлопок двери мог так напугать его», — подумала Хильда.
— Вот те на, — удивился Тейлор. — Я обошел все классы и только сюда не заглянул. А вы сидели здесь!
— Конечно, а где мне еще быть, — раздраженно бросил Макфарланд. — Как долго будет продолжаться все это безобразие? Где профессор?
— Профессор удалился вместе с безобразием, — прищурилась Хильда. — Все остальные тоже ушли. А вы почему остались? В день убийства вы тоже были здесь?
— Конечно, нет! Я уже говорил вам, что в тот день ушел рано — Джейни может подтвердить — и гулял по улицам, собирал материал для своего ежедневного эссе.
— Выходит, вы нарушили указание профессора?
Макфарланд мялся, не зная, что сказать.
— Сегодня слишком сильный ветер, — наконец нашелся он, — а я слегка простыл.
Комиссар посмотрел на часы.
— Ну, мне пора, я ведь зашел на минутку, взглянуть, как тут наш новый сотрудник. Теперь все ясно. Моя машина у входа, подвезти вас, мисс Уайтерс?
— Не подбросите ли меня в тюрьму Томбс? Полагаю, истопника поместили туда? Я хотела бы с ним встретиться, если, конечно, вы не против.
— Похоже, вы единственный человек, который хоть что-то смыслит в этом деле, — комиссар подошел к столу и поднял значок, брошенный профессором. — Возьмите, покажете его, вас пропустят. Могу, если хотите, официально назначить вае инспектором…
Хильда приколола серебряный значок рядом с золотым, который дай ей Оскар Пайпер.
— Нет, спасибо, две почетные награды вполне заменяют одно официальное назначение.
У Макфарланда глаза от удивления полезли на лоб, а комиссар церемонно поклонился, взял мисс Уайтерс под руку, и они направились к выходу.
— Не больше пятнадцати минут, — предупредил надзиратель, впуская Хильду в камеру.
— Мне вполне хватит десяти. Добрый день, Андерсон, — обратилась она к мужчине, который стоял в углу камеры, сунув руки в карманы куртки и свесив голову на грудь.
Истопник поднял голову:
— Зачем вы пришли? Оставьте меня в покое! Мне нечего сказать.
— Зато мне есть что сказать вам, Андерсон.
— Я вижу, вы не боитесь оставаться со мной в камере, — проворчал истопник, тяжело опускаясь на стул. — Вы что, газет не читали? Не знаете, что я «кровожадный палач»?
Впервые за эти дни с ним говорили по-человечески, и у Андерсона развязался язык.
— Ерунда, — махнула рукой мисс Уайтерс. — Сдается мне, единственное преступление, которое вы совершили, — это кража виски со склада. Вы продавали его в кондитерскую лавку напротив школы.
— Это Тоби сказал вам? — Андерсон нисколько не удивился. — Все только и делают, что болтают. Болтают и болтают, покоя нет. Этот немец, доктор, тоже пристал ко мне как репей, все спрашивал, что я вижу во сне. А что я могу ответить?
— Оттого вы и сбежали? Немудрено. Но сейчас не об этом, у нас мало времени. Послушайте, Андерсон, вскоре вы предстанете перед судом, и, если сейчас не поможете мне кое в чем разобраться, вы так и останетесь убийцей Энис Хэллорен. Ведь никто пальцем не шевельнет, чтобы доказать вашу невиновность.
— Мне все равно, оставьте меня в покое.
— Возьмите себя в руки, Андерсон. Вы что, умереть хотите?
— А зачем жить? — Он пожал плечами. — Сорок лет мне не везло, и вот наконец пришла удача, а я упустил ее. Я невезучий и уже ни на что не надеюсь.
— Какая удача? Что вы имеете в виду?
— А какая еще может быть удача? Деньги! Вы что думаете, я собирался прожить всю жизнь в бедности, топить печи и мыть полы в школе? Я всегда надеялся на удачу, но она отворачивалась от меня. — Андерсон слишком долго молчал, и теперь его прорвало. — Я играл на бирже — и проиграл, играл в Мексиканскую лотерею — и проиграл, играл в Китайскую лотерею и тоже проиграл. Играл на скачках, заключал пари и все проигрывал и проигрывал. Вот уже третий год я играю в Ирландскую лотерею. В этом году у меня не было денег, но тот человек, у которого я в прошлом году покупал билет, предложил мне пачку билетов: если продам ее, то получу один билет бесплатно. И я продавал их — ходил, убеждал, доказывал. И продал все билеты. Все, кроме двух — один из них я хотел оставить себе. Я знал, что мисс Хэлло-рен — азартная девушка, она покупала виски у Тоби. Пошел к ней, убедил ее, она заняла деньги у другой девушки и купила билет. Но она купила именно тот билет, который я хотел оставить себе—131313, а мне достался 131319. Я знал, что три раза тринадцать обязательно выиграет, но по правилам покупатель имеет право сам выбрать билет, и она выбрала мой номер. Когда я прочитал в газете, что мой номер выиграл, мой номер — но ее билет, я чуть с ума не сошел! В тот день я ничего не соображал, не мог ничего делать. Удача была так близко!
— И из-за этого вы убили Энис Хэллорен? — с сомнением покачала головой Хильда.
— Никого я не убивал! Я забрался в склад и напился. Выпил столько, сколько за всю жизнь не пил. А когда вышел оттуда, меня схватили и сказали, что я убил мисс Хэллорен.
— Послушайте, Андерсон, а кто-нибудь еще знал о тайном ходе на склад?
— Никто!
— А Тоби, кондитер? Он что, тоже не знал?
— Ему я сказал, что виски достаю у шведских матросов.
— Не думаю, чтобы он вам поверил. Конечно, кто-то из учителей или даже мистер Макфарланд вполне могли проследить за вами, когда вы выносили виски… — Хильда немного помолчала, задумавшись. — Ну, спасибо, Андерсон, я пойду.
Тот тронул ее за рукав.
— Надеюсь, вы верите мне? Нет, вы такая же, как все. Добивались, чтобы я заговорил, а сами считаете, что я убил девушку, потому что хотел взять ее туфли или что-то в этом роде. Вы тоже думаете, что я кровожадный палач.
— Нет, Андерсон, я так не думаю. Ты не палач и не маньяк, во всяком случае, в тебе не больше патологии, чем в любом из нас, и, пожалуй, даже поменьше, чем в профессоре. Убийца ты или нет, решит суд, а я желаю тебе удачи.
Из тюрьмы Хильда сразу же направилась в полицейское управление. Ей вдруг вспомнился дохлый муравей в немытом лабораторном стакане и захотелось проверить возникшее подозрение. Поднявшись по лестнице, она прошла в самый конец коридора, туда, где на двери висела табличка: «Ван Доннен». Эксперта она застала за работой, в расстегнутой рубашке, без пиджака. Тот кинулся было повязывать галстук, но Хильда остановила его:
— Бросьте, не обращайте внимания. Я пришла кое-что узнать. Хочу выяснить, чем можно отравить муравьев.
Ван Доннен поднял брови.
— Мисс Уайтерс, у вас что, в буфете завелись муравьи? Любое средство против муравьев, которое продается в магазинах…
— Я не совсем об этом, — пояснила Хильда. — Есть ли такой яд, который приманивал бы муравья и тут же его убивал?
— Обычно в качестве отравы для муравьев используют сладкий сироп, смешанный с арсенидом натрия, но он действует медленно. Значит, это не то, что вам нужно. — Он щелкнул пальцами. — Думаю, это может быть какая-либо фракция нефти, например, керосин. Запах привлекает муравья, но как только керосин попадает внутрь организма, муравей наверняка погибнет.
Мисс Уайтерс задумчиво кивнула.
— А каково действие керосина на организм человека?
— Он практически безвреден, его даже применяют в лечебных целях для смягчения голосовых связок. Но другие производные нефти могут быть опасны. Но зачем это вам? Насколько мне известно, в вашем деле девушке проломили череп топором?
— Да так, хочу кое-что уточнить. Скажите, а эти, как вы говорите, производные нефти, как они действуют на организм? Допустим, я выпью стакан бензина.
— Ваш организм тут же отторгнет его, вас вырвет, вот и все. Если бы не это свойство желудка, бензин был бы опасным ядом, поскольку содержит свинец. Больше одной-двух капель желудок не принимает, и если вы задумали кого-то отравить, вам придется в течение двух, а то и более недель давать своей жертве по микроскопической дозе, прежде чем она умрет, но это будет медленная и мучительная смерть.
— Вы затронули очень интересную тему, мисс Уайтерс. — Доктор Ван Доннен воодушевился. — Я сам когда-то этим интересовался. В прошлом году в одном медицинском журнале была очень интересная статья некоего Эмиля Ладрю из Парижа. Он ежедневно в течение недели давал обезьяне по капле бензина, чем вызвал у бедного животного злокачественную анемию костной ткани. Обезьяна прожила всего несколько месяцев. Ладрю утверждает, что, если бы она получала бензин в течение еще одной недели, смерть наступила бы значительно быстрее.
— Это как раз то, что мне нужно. — Хильда помрачнела. — Я буду настаивать на эксгумации тела Энис Хэллорен для проведения анализа желудка!
Доктор с сомнением покачал головой.
— Но, мисс Уайтерс, дорогая, если вы подозреваете, что ее отравили бензином, анализ желудка ничего не даст! В нем никаких следов не остается! Анализ желудка даст результат лишь в случае отравления неорганическими ядами.
— Доктор, предположим, вы хотели бы скрыть вкус бензина, как это сделать? Может, добавить в кофе? Мама обычно так давала мне касторку.
— Лучше всего добавить в виски! — Ван Доннен улыбнулся. — В наше время виски зачастую отдает бензином!
Джейни Дэвис и Джордж Свертаут сидели на балконе ресторана «Альпийская роза».
— Ну, теперь ты не жалеешь, что пришла? Здесь совсем неплохо, правда? — Он обвел рукой зал с таким видом, будто все вокруг происходило исключительно ради них. На подиуме три печального вида леди выводили смычками нечто штраусоподобное.
— Здесь неплохо, — Джейни в раздумье водила вилкой по скатерти. — Только я никак не могу понять, почему я пришла?
— Могу сказать. — Джордж улыбнулся. — Ты пришла потому, что поняла: я не отстану и буду звонить до тех пор, пока не согласишься или позавтракать, или пообедать, или поужинать со мной. А так как я выбирал не очень-то подходящее время…
— Очень неподходящее!
— Совершенно верно, — согласился Джордж. — Потанцуем?
— Нет-нет, я не могу
— Идем! Забудь, что я полицейский. Ты чем-то огорчена? Расслабься, иначе себя доконаешь.
— Ну хорошо, идем, — она слабо улыбнулась. — Ты умеешь танцевать вальс?
— Как тебе сказать. Во всяком случае, смогу придерживать тебя, а танцевать будешь ты.
Джордж обнял ее за талию и почувствовал, что девушку бьет дрожь.
— Что с тобой? Ты дрожишь, будто я предложил тебе горькое лекарство.
— Зачем ты меня сюда привел? Что тебе нужно?
— Поверь, из чисто практических соображений. Как только я тебя увидел, сразу сказал себе: эта девушка умеет танцевать вальс. И вот ты уже в моих объятиях.
В молчании они закончили танец и вернулись за столик.
— Послушай, — начала Джейни. — Я уже все сказала полиции, все, что знаю об этом деле. Чего ты еще хочешь?
— Хочу знать, что ты намерена делать сегодня вечером Может, сходим в театр? Со мной тебе открыты двери в любой. Выбирай!
— Извини, но сегодня я не могу.
— Может, в другой раз?
Она согласно кивнула.
— Встречаешься с этим Стивенсоном?
— А тебе что за дело? Почему он тебя так волнует?
— Мне до него нет никакого дела, ведь он — твой лучший друг, а не мой.
— Да, он мой друг. Мой и Энис.
— И давно ты его знаешь?
— С осени, как только стала работать в школе. Но Энис он знал раньше. Они познакомились прошлым летом в поместье Макфарланда в Коннектикуте.
Джордж не стал скрывать своего интереса.
— Так ты говоришь, Энис Хэллорен и раньше знала Стивенсона и Макфарланда, еще до начала занятий?
— Я не хотела этого говорить! — Джейни покраснела до корней волос. — Это все ты! Ты заставил меня признаться! Мистер Макфарланд был так добр ко мне, он и Боб — мои лучшие друзья…
Слезы выступили у нее на глазах, но она так и не расплакалась— похоже, признание все-таки не очень огорчило ее.
— Прости, Джейни. У меня просто вошло уже в привычку задавать вопросы. Давай забудем обо всем и просто повеселимся.
— Мне не до веселья, — Джейни достала из сумочки платок. — Я, наверное, уже никогда не смогу беззаботно веселиться. Прости, но мне совсем не хочется есть. И я никак не могу забыть, что ты — сыщик.
— Да, я — сыщик, но не слишком-то удачливый, — горько усмехнулся Свертаут, когда они уже выходили из ресторана.
— А вот в этом я как раз сомневаюсь, — Джейни многозначительно посмотрела на спутника.
Хильда возбужденно ходила из угла в угол, дожидаясь, пока инспектор закончит трапезу. В палате непривычно пахло картофельным пюре и жареным цыпленком.
Пайпер отставил наконец тарелку и потянулся за сигарой. Хильда тут же поднесла ему зажженную спичку, смахнула со столика гору воскресных газет и поставила пепельницу.
— Может, и хорошо, что все так получилось, — в ее голосе прозвучала забота. — Отдых пойдет тебе на пользу. Тебя ведь никак не заставишь отдохнуть…
— У меня этот отдых уже в печенках сидит, — проворчал Пайпер. — И какого черта меня огрели по голове именно теперь, когда заварилась такая каша с этим убийством! Пока я валяюсь здесь, связанный по рукам и ногам, распоряжается какой-то идиот профессор из Вены!
— Успокойся, профессор уже отказался от этого дела, — напомнила Хильда. — Правда, я слышала, что за свои услуги в качестве консультанта он потребовал три тысячи долларов.
— Дешевле было бы посадить этого истопника на электрический стул, не пытаясь понять, из-за чего у того произошло замыкание в мозгу и почему он убил девчонку.
— Я абсолютно уверена — он не виноват, — твердо объявила Хильда. — Говорила об этом и тебе, и сержанту, и профессору, но меня никто не слушал. А зря! Теперь я могу доказать, что Андерсон не убивал.
— Вот как? Может, ты знаешь, кто убил?
Хильда помолчала, внимательно разглядывая стакан с водой, стоявший на столике в изголовье кровати. Нервно сдернула перчатки, помяла их в руках, потом снова надела и, наконец, уже спокойным голосом сказала:
— Да, знаю!
— Ты знаешь, кто убил, и сидишь здесь? — Инспектор осторожно сел. — Ради Бога, говори: кто и как…
— Пока я могу сказать только КТО. Что толку, если я скажу об этом тебе или еще кому-нибудь из полицейского управления. Слишком невероятно, слишком фантастично, чтобы мне поверили. К тому же у меня нет доказательств, только подозрение. Но я чувствую, что оно верно.
Инспектор в азарте швырнул на пол сигару.
— Скажи мне — кто? Мистер Стивенсон? Или МакФарланд? Или кто-то из учителей? Уж не эта ли мужеподобная Пирсон?
— Сейчас я ничего не скажу, — Хильда была непреклонна. — Ты еще, чего доброго, прикажешь сержанту и этим его болванам, Аллену и Барнсу, арестовать подозреваемого, и тогда мы уж точно ничего не узнаем.
— А если я никому не скажу? — настаивал инспектор. — Я, кажется, догадываюсь, о ком ты говоришь! Это могла бы сделать женщина!
Мисс Уайтерс осталась непроницаемой.
— Запомни самое главное, Оскар: убийца Энис Хэллорен дьявольски хитер и к тому же прекрасный актер. Все было спланировано так, чтобы инсценировать сексуальное убийство, но сексом здесь и не пахнет. Убийца рассчитал все до мелочей, но кое в чем ему не повезло.
— В чем же?
— Он перестарался с туфлями. Если посмотреть на дело с этой точки зрения, можно сразу понять, что…
Ее прервал скрип дверей. В палату заглянул сержант Тейлор.
— Как здоровье, шеф?
— Я тебе не шеф, — сердито буркнул Пайпер. — Ты, как я слышал, стал ярым последователем психокриминалистики. Почему бы тебе не обратиться за советом к профессору Пфаффу, или как там его?
— Из-за этого я и пришел, — понуро опустил голову сержант. — Психокриминалистика накрылась. Комиссар в бешенстве, и профессор вовремя смотался, иначе комиссар его отстранил бы. Но Пфаффль успел нажаловаться окружному прокурору, и тот решил передать дело в суд на основе выводов венца. Это комиссар послал меня к вам. Велел узнать, может, у вас или у мисс Уайтерс есть своя версия?
— Вот оно что! — Инспектор мрачно усмехнулся. — Затронута честь мундира, и тут комиссару понадобился я, чтобы найти нового убийцу и утереть нос Пфаф-флю!..
— Оскар! — Хильда энергично потерла руки. — У меня есть идея. Если сержант послушает меня…
— Спасибо, — грубо перебил ее сержант. — Однажды я уже послушал и арестовал Каррен, а потом оказалось, что она совершенно ни при чем!
— Да, тут я виновата. Поверьте, сержант, мне самой стыдно, мне… — Хильда отрешенно задумалась, и вдруг глаза ее загорелись. — Эврика! Так вот в чем дело! Теперь я все поняла!
Инспектор взглянул на нее как на сумасшедшую. Хильда вся дрожала от возбуждения и энергично размахивала руками.
— Что с тобой, Хильдегард? Лихорадка напала? Или муравей влез за пазуху?
Она радостно закивала.
— Без муравья не обошлось. Все сходится, все! Только теперь я не знаю КТО, зато знаю ПОЧЕМУ! Но доказать, боюсь, будет очень трудно. Но я знаю, что надо делать. Нам нужна приманка…
— Что-что? — сержант кисло глядел на Хильду. — Что нам нужно?
— Нам нужен козел, — сердито ответила мисс Уайтерс. — Я читала, что в Индии так охотятся на тигров. Козла ночью привязывают к дереву. Тот орет всю ночь, тигр слышит, подкрадывается и, думая, что нашел легкую добычу, набрасывается на него. И тут охотник, который сидит на дереве, стреляет в тигра. Легко и просто.
— Но не для козла, — вставил инспектор. — И кого же ты предназначила на роль козла отпущения? Уж не сержанта ли?
— Конечно нет, — при этих словах сержант с облегчением вздохнул. — Козлом будешь ты, Оскар!
— Что-о-о?! — инспектор едва не проглотил сигару.
— Ты ведь жаловался, что тебя не подпускают к делу, не так ли? А теперь ты будешь в самом центре событий.
— Я? Но что я могу? На что я годен с этими дурацкими бинтами? Доктора говорят, я смогу вставать не раньше, чем через две недели…
— Ничего, ты и лежа в постели прекрасно справишься со своей ролью, — заверила Хильда.
— Мне что-то холодно. — Джейни просительно посмотрела на своего гостя. — И совсем не хочется идти гулять в парк. Может, останемся дома?
Боб Стивенсон рассмеялся.
— Конечно, дорогая, я и забыл, что ты тепличное растение…
— Это не тот холод, Боб. Мне холодно изнутри. Я боюсь.
Стивенсон решительно обнял девушку. Она на секунду прижалась к его плечу, но тут же отстранилась. — Я знаю, что бояться нечего, но все равно боюсь. Прости, ничего не могу с собой поделать.
Джейни вернулась в комнату и остановилась у камина. Стивенсон опустился в кресло напротив.
— Я знаю, в чем дело, дорогая. Ты боишься завтрашнего дня — снова в школу, снова туда, где все напоминает об Энис…
— Пожалуйста, замолчи! Я не перенесу этого, Боб, — она побледнела, ужас отразился на ее лице. — Давай уедем куда-нибудь, сегодня, сейчас, туда, где никто никогда не вспомнит имя Энис Хэллорен, никто не будет приставать с расспросами, никто не будет следить за нами. Давай уедем, Боб!
— Но ты же знаешь, что сейчас невозможно уехать. Я чествую то же, что и ты и наверняка все другие учителя. Подожди немного, Джейни, и мы уедем далеко, очень далеко, поплывем на Майорку, на Вали, в Тимбукту…
— Тимбукту в пустыне, — напомнила Джейни и улыбнулась сквозь слезы.
— А что ты скажешь о Персии? О Рангуне? Об озерах Ирландии? О храмах Камбоджи? В один прекрасный день…
— О Боб! — восхищенно промолвила Джейни, но верх одержала практичность. — Но откуда мы возьмем деньги? Разве что получим выигрыш по этому злополучному билету…
— А почему бы и нет? В конце концов, половина билета твоя! Родители Энис умерли…
Его прервал телефонный звонок.
Джейни вздрогнула и пальцем указала на аппарат.
— Вот видишь! Мы ни на минуту не можем остаться одни, хоть на миг забыть обо всем. Ни минуты покоя — ни днем, ни ночью. То полиция, то репортеры, то МакФарланд…
— Думаю, бедному Маку тоже нелегко приходится, — Боб погладил ее по руке. — Лучше сними трубку. Скорее всего, кто-то ошибся номером.
— Это ты, Джейни? — раздался голос Джорджа Свертаута.
— Да, я, — она прикрыла микрофон рукой и беспомощно оглянулась на Стивенсона. — Опять этот сыщик! Я не вынесу. Он затравит меня до смерти. Снова пригласит в ресторан. Что делать?
— Я бы советовал пойти, — отозвался Стивенсон. — Не стоит портить отношения с копами, дорогая. Он безобидный парень, а приятель в полиции тебе пригодится, когда начнется слушание дела.
Джейни упрямо покачала головой. Свертаут что-то бубнил ей на ухо, но она не слушала. И вдруг до нее дошло, что на этот раз он никуда ее не приглашает.
— Повтори, пожалуйста, я плохо слышу.
— Повторяю. Я хотел только узнать, дома ты или нет. Я сейчас зайду. По делу. Следствию известны новые обстоятельства, и я должен тебя увидеть.
— А где ты? Когда придешь?
— Уже иду.
— Я, пожалуй, пойду, — поднялся с кресла Стивенсон.
— Не вздумай! Мне нужна поддержка. Этот Джордж
Свертаут слишком нахален. Лучше будет, если ты останешься.
— Ну хорошо, — согласился Боб, на всякий случай надевая пальто.
Не успел он снова усесться в кресло, как раздался звонок и появился Джордж Свертаут.
Возможно, он и был недоволен присутствием Боба Стивенсона, но не подал виду.
— Слушайте меня внимательно, — начал он одышли-вым голосом. — У меня всего несколько минут. Хорошо, что я застал вас обоих. Вы должны поехать в Бельвью. Ты, Джейни, и вы, Стивенсон.
— Но почему? — хотела знать Джейни.
— Бельвью? Это что, больница? — невинно поинтересовался Стивенсон.
— Да, слушайте же. В деле произошли большие перемены. Возможно, сегодня все выяснится. И вы наконец-то вздохнете спокойно. Там, в Бельвью, лежит Пайпер. Ему заделывают трещину в черепе, да вы знаете. Он наконец-то пришел в сознание. Поэтому всех, кто связан с делом Хэллорен, решили собрать сегодня вечером в больнице. Десять против одного — кто-то из них убил Энис Хэллорен, и Пайпер может опознать преступника!
Потрясенная Джейни ухватилась за каминную полку, чтобы не упасть.
— Опознать? Что вы имеете в виду? Как может инспектор кого-либо опознать? — удивился Стивенсон.
— Разве вы не слышали, что инспектор был в подвале, когда там еще скрывался преступник? И о том, что этот негодяй огрел его по голове?
— Слышал. Но ведь инспектор не видел того, кто его ударил!
— Да, так пишут в газетах. Инспектор тоже так думал. Подобного рода травмы черепа вызывают провалы в памяти, человек забывает все, что произошло незадолго до сотрясения, но потом память восстанавливается. И инспектор вспомнил, как выглядел тот негодяй. Теперь осталось только собрать всех подозреваемых и произвести опознание. Инспектор укажет преступника, и остальные наконец освободятся от подозрений.
— А пока мы арестованы, так, что ли?
Свертаут покачал головой.
— У меня нет никаких оснований для ареста кого бы то ни было. Вы вовсе не обязаны являться в больницу. Обязан явиться только Андерсон, поскольку он обвиняется в убийстве. Но сами понимаете, на любого, кто откажется прийти, сразу же падет подозрение…
Глаза Джейни расширились от страха.
— Нам нечего бояться, дорогая, — успокоил ее Боб и повернулся к Свертауту. — Надеюсь, инспектор не ошибется при опознании? Ведь он еще не совсем здоров.
— Не думаю, чтобы он ошибся. У инспектора богатый опыт. Случайная ошибка исключена. Он сам говорил мне, что ясно помнит преступника. Сначала видел его как бы в тумане, но теперь, когда память восстановилась, может описать его с точностью до мельчайших деталей. Врачи опасаются рецидива потери памяти, поэтому опознание решили провести сегодня.
— Если так, мы принимаем приглашение, — согласился Стивенсон. — Надеюсь, полицейская машина уже ждет?
— Что вы, ничего подобного! Я даже не поеду с вами в больницу, мне еще надо кое-куда зайти. Все делается в полном секрете. Об этом пока знают только Тейлор и я. Приезжайте в больницу Бельвью ровно в десять вечера. Помните — это просто формальность, но не для убийцы, разумеется!
Джейни проводила юного детектива до двери.
— Я рада, — голос ее дрожал. — Слышишь, рада, что все это наконец кончится!
— А не выставить ли тебе этого парня и не пойти ли наконец со мной? — прошептал Джордж.
Джейни решительно подтолкнула его к двери.
Следующим в списке значился Уолд Эмерсон МакФарланд. Дом казался покинутым, однако Джордж все же нажал кнопку звонка. Когда он уже потерял всякую надежду, загорелся свет, и в дверном окошке показалось чье-то лицо.
— Откройте! — крикнул Джордж.
Лицо тут же исчезло, свет погас. Джордж снова нажал звонок, затем вынул полицейский значок и постучал по стеклу.
Наконец дверь открылась, раздалось хриплое «Войдите», и Джордж шагнул в темную прихожую. Дверь мгновенно захлопнулась, и что-то твердое уперлось в спину полицейского.
— Вот вы и попались, — раздался голос директора. — Одно движение, и я стреляю.
Джордж стоял не шелохнувшись. Директор тоже. Прошло довольно много времени, наконец директор слегка пошевелился, потянулся к выключателю. Загорелся свет. Джордж бросил взгляд через плечо и увидел испуганные слезящиеся глаза Макфарланда. Тот был без очков, в халате и домашних туфлях.
Они постояли несколько минут, с удивлением разглядывая друг друга. Наконец Джордж заговорил, не двигаясь с места:
— Не следует выдавать трубку за револьвер. Думаете, я не могу отличить мундштук от ствола? — Он сунул свой значок под нос Макфарланду. — Как вы обращаетесь с полицией?
— Простите, я ошибся. События этой недели совершенно выбил меня из колеи. Я опасался за свою жизнь. Кроме того, я был занят — писал эссе, на этот раз о преступлении и наказании…
Джордж объяснил причину своего визита.
— Мне нужно пригласить еще кое-кого, а ваша выходка меня задержала! Это всего лишь формальность, но советую все же прийти в больницу. Заставить вас я не имею права, но если вы не придете, мы сделаем соответствующие выводы.
— Какой мне смысл отказываться? — Макфарланд улыбнулся. — Никто не заинтересован в раскрытии этого дела более, чем я. И я надеюсь получить дополнительный материал для заключительных абзацев эссе.
Таксисту Джордж назвал следующий адрес:
— Отель Марта Вашингтон.
— В эту богадельню для старых дев? — Водитель удивленно уставился на него.
Они подъехали к зданию, украшенному барельефом, изображающим, по всей видимости, Марту Кустис, поскольку изображение ее же, но уже в виде Марты Вашингтон, жены отца нации, было бы не совсем уместно— к чему лишний раз тревожить чувства обитательниц отеля.
— Подожди меня здесь, — бросил Свертаут водителю и поднялся в холл.
Суровая матрона за стойкой у входа тут же остановила его. Джорджу приходилось иметь дело с женщина-ми-полицейскими, но ничего более мегероподобного он еще не видел.
— Я хотел бы видеть мисс Пирсон.
— Сейчас полдесятого, а принимать посетителей разрешается только до десяти, за исключением джентльменов разумеется. Им вход воспрещен в любое время.
Суровый взгляд матроны не оставлял сомнений, что последнее правило выполняется безукоризненно.
— А вы не могли бы вызвать ее сюда? — Джордж изменил тактику.
— Я полагаю, она ушла в кино, но на всякий случай попробую позвать, — полицейский значок произвел нужное воздействие — мегера сняла трубку и вставила штепсель в гнездо коммутатора. — Четыре-одиннадцать? Мисс Пирсон? Здесь внизу вас ждет джентльмен, — трубка вернулась на место. — Она спустится через несколько минут. Подождите в гостиной. Курить строго воспрещается!
— Спасибо. — Джордж уселся на диван и приготовился ждать. Но не прошло и двух минут, как на лестнице показалась запыхавшаяся мисс Пирсон.
Она подбежала к стойке:
— Меня ждет джентльмен?
— Вот он, — мегера кивком указана на Джорджа. — Из полиции.
Лицо мисс Пирсон сразу же потускнело.
— Ах, это вы, — произнесла она растерянно. — Я помню вас, вы сыщик, а я спешила, бежала по лестнице — лифт занят, думала, меня ждет джентльмен.
— Я приглашаю вас на прогулку, — пояснил Джордж.
— Что? — она удивленно уставилась на него. — Куда? В полицию?
— Нет, просто на прогулку. Идемте, в такси я все объясню.
— Все в сборе? — Сержант Тейлор появился в дверях приемного покоя больницы Бельвью со списком в руках.
— Все, — отозвался Свертаут. — К счастью, все оказались на месте. Так начинайте, чего мы ждем?
Хор учительских голосов дружно поддержал его.
— Где Хильдегард Уайтерс?
— Хотелось бы знать, она что, вне подозрений? — раздался раздраженный голос мисс Реннел.
— Поторопитесь. Не можем же мы сидеть здесь всю ночь!
— Подождите еще чуть-чуть, не хватает двух подозреваемых. — Свертаут хотел что-то спросить, но Тейлор незаметно толкнул его локтем. — Я спущусь вниз, посмотрю, как там дела, а вы, Свертаут, следите за порядком.
Сержант растворился в темноте холла, оставив Джорджа на растерзание разъяренным учителям.
Если среди собравшихся здесь людей и был убийца Энис Хэллорен, то он был прекрасным актером. Лица всех присутствующих выражали только одно чувство — нетерпение.
В дальнем углу шептались о чем-то Джейни Дэвис и Боб Стивенсон. Джордж видел, как Боб дотронулся до руки Джейни, но та сразу же ее отдернула, к вящей радости юного сыщика.
Мисс Коэн, дабы не терять времени, занималась самообразованием, но, судя по всему, ей это плохо удавалось — она так и застряла на первой странице «Учительского журнала». Сидящая рядом с ней мисс Майкрофт, учительница первого класса, внимательно разглядывала узор ковра у себя под ногами. Мисс Джонс и мисс Кейси смотрели в окно, хотя, кроме густого тумана, скрывавшего Ист-Ривер, там ничего не было видно.
Бетти Каррен-Роджерс задумчиво крутила обручальное кольцо на безымянном пальце. На лице ее недвусмысленно читалось: у нее-то стопроцентное алиби, но тем не менее она тоже здесь.
Уолд Эмерсон Макфарлаяд в полном одиночестве, как и полагается директору, сидел в углу. Он натянуто улыбался. Судя по разочарованному взгляду, ему так и не удалось собрать материал для заключительных абзацев эссе о преступлении и наказании. Наказанием пока и не пахло.
Мисс Реннел, как всегда, кипела возмущением, но ее никто не слушал. Мисс Марчисон молча сидела с ней рядом, пытаясь совладать с собой, глаза ее были полны слез.
За ней сидели мисс Хопкинс и мисс Пирсон. Лицо мисс Пирсон выражало сдержанную скорбь, по-видимому, она решила, что здесь следует вести себя как на поминках.
Мисс Страсмик расхаживала взад и вперед по приемному покою, изредка бросая на Джорджа возмущенные взгляды.
Вдруг дверь открылась, и сержант втолкнул в комнату невзрачного низенького человечка. Вырванный из-за прилавка кондитерской, Тоби казался пауком, лишенным своей паутины. Он тут же забился в угол, чтобы укрыться от любопытных взглядов.
С его прибытием в комнате установилась тишина. Только Джейни и Боб по-прежнему шептались в углу.
— Так вот кого мы ждали, — во всеуслышание объявила мисс Реннел после минутной паузы. — Может, начнем, наконец?
— Подождите еще чуть-чуть.
— То же самое вы говорили полчаса назад!
Прошло еще минут двадцать, наконец дверь открылась снова и появился не кто иной, как Андерсон, истопник,
Джордж вышел из комнаты, не обращая внимания на шум, который поднялся среди учителей. В холле сержант отдавал приказание Аллену и Барнсу.
— Вы, ребята, можете подождать в машине.
— Эй, стойте-ка, — прервал его Свертаут. — Ты что же, хочешь оставить истопника без охраны? А если он улизнет, как в прошлый раз?
— Ты так думаешь? — Тейлор глубокомысленно наморщил лоб. — Я не удивлюсь, если ты окажешься прав. Но мне так приказано. Ну, ребята, давайте живей в машину.
— На мой взгляд, мы поступаем слишком беспечно. — Джордж с сомнением покачал головой.
— Не наше дело. Приказ есть приказ, — решительно произнес сержант. — Лучше сообщи своим друзьям, что скоро начнем.
— Боюсь, их терпение уже на исходе.
Он с опаской вошел в комнату. Все, не исключая и Тоби, сгрудились у окна. У двери одиноко стоял истопник.
— Если сейчас же не начнете, я ухожу! — Мисс Рен-нел кинулась к Джорджу. — Я ни минуты не останусь здесь, — тут она смерила Андерсона презрительным взглядом, — рядом с убийцей. Даже если он стоит в другом углу комнаты!
— Вполне возможно, что убийца как раз в вашем углу, мисс Реннел, — хладнокровно заметил Свертаут.
От его слов будто электрический ток пробежал по собравшимся. Учителя затихли и невольно отодвинулись друг от друга. Даже Джейни и Боб перестали шушукаться.
В молчании прошло еще несколько минут. Джордж снова вышел в холл, но сержант исчез. Юный сыщик вернулся в комнату и, чтобы хоть чем-то занять собравшихся, стал читать список, согласно которому они будут заходить к инспектору.
— Андерсон, вы первый в списке. Далее следуют мисс Кейси, мисс Коэн и мисс Каррен, затем ты, Джейни, то есть, простите, мисс Дэвис. За ней…
В дверном проеме появилась Хильдегард Уайтерс в сопровождении сержанта Тейлора и низенького человека в белом халате, по всей видимости доктора.
— Все отменяется, — скорбно объявила она, оглядев собравшихся. — Леди и джентльмены, можете расходиться. Мы с сержантом пытались убедить доктора Хормана, но он категорически запрещает беспокоить инспектора. Вид убийцы, как утверждает доктор, может повергнуть его в шоковое состояние. Сожалею, но все откладывается на завтра.
Никто не проронил ни слова. Кто-то среди собравшихся наверняка вздохнул с облегчением, но кто?
— Мисс Уайтерс попросила меня объяснить вам положение, — начал доктор. — Инспектор все еще в тяжелом состоянии, и малейшее волнение может оказаться смертельным. Ему сделали укол, и теперь он крепко спит. Поэтому, полагаю, опознание следует отложить на завтра. Я не стал его будить даже для того, чтобы дать лекарство.
Вместо того чтобы с облегчением разойтись, учителя молчали, словно ждали чего-то.
— Мне так и не удастся закончить свое эссе! — выразил общее разочарование Макфарланд. — Такого со мной еще ни разу не случалось…
— Сожалею, но ничем не могу помочь, — прервал директора сержант и взял за плечо Андерсона. — Пойдем, Олаф, тебе пора назад, в тюрьму.
Остальные в молчании наблюдали, как сержант выводил Андерсона. Но только они скрылись из глаз, поднялась суматоха: учителя бросились разбирать свои шляпы и пальто.
Вдруг из холла донесся шум и крики.
— Эй, держи его! Уйдет!
Все бросились к двери: по лестнице мчался сержант, следом бежала дежурная медсестра.
— Он сбежал, — крикнул сержант, хотя и так было ясно. — Ударил меня по голове, кинулся к лестнице и скрылся!
— За ним! — воскликнул Стивенсон и помчался вниз по лестнице, следом за ним Свертаут и Макфарланд, а Тоби замыкал кавалькаду.
Хильда слышала, как Стивенсон пробежал пролет и остановился.
Когда остальные догнали его, Стивенсон стоял у окна.
— Куда он подевался? Вы видели, как он выбежал?
— Боюсь, мы опоздали, — покачал головой Боб.
Пришлось возвращаться в холл.
У мисс Реннел, как всегда, нашлось что сказать по поводу происшедшего:
— Подумать только — оставить этого маньяка без охраны, даже без наручников в одной комнате с женщинами, когда поблизости всего-то два полицейских и те только болтать горазды! Я напишу об этом в «Таймс»!
— Я ужасно, ужасно сожалею о том, что произошло, — извинялась Хильда. — Мы хотели сделать как лучше.
Боб Стивенсон отстал от остальных.
— Мисс Уайтерс, — предложил он, — мы едем домой с Джейни, в такси достаточно места, может, и вы поедете? Вы ведь живете совсем рядом с Джейни.
— Спасибо, дорогой, в другой раз, — отказалась она. — Вы молодые, зачем я вам — третий лишний, сами знаете.
Она двинулась вниз по лестнице, вслед за остальными, но у выхода остановилась:
— Спокойной ночи! Еще раз извините. Я поднимусь на минутку наверх, посмотрю, как там инспектор.
Позади нее с удрученным видом остановился сержант.
— Я уже запер дверь, вам придется стучать.
Последнее, что увидела Хильда, оглянувшись на уходящих учителей, было вытянувшееся от удивления лицо Макфарланда.
Предупреждение сержанта не соответствовало действительности: дверь не была заперта. Хильда тоже не стала ее закрывать и, поднявшись по лестнице, оказалась на пятом, последнем этаже.
В конце длинного коридора дремала ночная сестра, подложив под голову журнал. Больные спали в палатах. Сквозь щели под дверями не пробивался ни один лучик. Палата инспектора была в самом конце коридора, у выхода на запасную лестницу.
Слова доктора Хормана о состоянии здоровья инспектора мало соответствовали действительности: Пайпер преспокойно курил сигару и читал «Уголовные дела прошлого».
Хильда решительно вынула сигару изо рта больного и вышвырнула ее в окно.
— Кто же поверит, что ты при смерти, если от тебя разит табачищем?
— Ну как, сработало? — поинтересовался Пайпер.
— Все идет по плану.
— Андерсон сбежал?
— С Андерсоном мы чуть было не влипли, — улыбнулась Хильда, — Аллен и Барнс едва успели затолкать его в машину — еще немного, и Стивенсон догнал бы их. Не думала я, что он так быстро бегает! Но все обошлось. Сейчас придет сержант.
В дверном проеме показался улыбающийся Тейлор.
— И почему я не подался в актеры, — сержант излучал удовольствие. — Ловко я всех надул с этим побегом! В театре меня забросали бы цветами!
— Не спешите радоваться, последний акт еще не закончен, — напомнила Хильда. — Снаружи все спокойно?
— Так точно, — отрапортовал сержант. — Дежурная сестра каждые полчаса отлучается пить кофе, а в промежутках между отлучками спит. Кофе, видно, действует на нее как снотворное. Я прошел у нее за спиной, но она даже не пошевелилась.
— Все готово. Оскар, ощущаешь себя жертвенным козлом?
— Можно начинать.
Хильда хотела было выключить свет, но вовремя спохватилась.
— Я ведь забыла про лекарство!
Она наполнила стоявший на столике стакан водой из графина, критически оглядела его и с сомнением покачала головой.
— На лекарство не похоже. Даже в темноте будет видно, что это просто вода.
Она вышла из палаты и тут же вернулась с пузырьком. Три капли йода придали воде требуемый лекарственный оттенок.
— Не вздумай выпить, а то я тебя знаю! — предупредила она инспектора.
Тот усмехнулся.
— А ты не вздумай свалить вину на меня, если твоя ловушка не сработает! Я тоже тебя знаю.
— Но ведь ты у нас козел отпущения, — парировала Хильда. — Смотри, будь осторожен.
В ответ инспектор приподнял подушку. Под ней чернел пистолет.
Хильда еще раз внимательно оглядела комнату, опустила штору, подошла к стенному шкафу, в котором хранилась одежда инспектора, и распахнула дверцу:
— Прошу вас, сержант, занимайте позицию. Шнур достаточной длины? — Она осмотрела настольную лампу у изголовья Пайпера и осталась довольна: шнур, тянувшийся от лампы под дверь шкафа, лежал ровно. — Запомните, сержант, что бы ни случилось, что бы вы ни услышали, не включайте свет и не выходите из шкафа, пока я не позову вас по имени. Ясно?
Хильда убедилась, что дверь за ним плотно закрылась, и повернулась к инспектору:
— Дыши тяжело и громко! Запомни — ты без сознания! Ну, начали!
Она подошла к двери и повернула выключатель. Палата погрузилась во мрак.
На ощупь, вдоль стены, она прошла в соседнюю с палатой комнату. Спать этой ночью Хильда не собиралась: села на стул, оставив дверь приоткрытой.
На ее груди, скрытый складками платья, лежал пистолет, который она недавно нашла в столе у Джейни Дэвис. Впрочем, теперь ей казалось, что это случилось очень давно, так много событий произошло за эти дни. Пистолет был заряжен, и Тильда чувствовала себя в полной безопасности, хотя не была уверена, сможет ли воспользоваться оружием, поскольку знания ее были сугубо теоретическими.
Хильда откинулась на стуле, напряженно всматриваясь в темноту и прислушиваясь. Постепенно глаза ее закрылись, тиканье часов превратилось в шум волн, набегающих на берег моря…
Неожиданно Хильда встрепенулась и в первый момент не могла сообразить, где она и что с ней. Затем поняла, что ее разбудил звук, доносившийся из соседней комнаты.
Звук повторился — тихий, но уверенный стук в дверь палаты инспектора.
— Черт бы побрал эту медсестру, — прошептала Хильда, встала, медленно, на цыпочках, прошла через комнату инспектора, постояла, прислушиваясь, у двери, резко распахнула ее… и нос к носу столкнулась с Бобом Стивенсоном.
Какое-то время они молча разглядывали друг друга.
— Не пугайтесь, — прошептал молодой человек. — Я подумал, что вы наверняка останетесь здесь на всю ночь, и решил кое-что сказать вам.
— Но… — Хильда растерялась. Произошло вовсе не то, чего она ожидала.
— Я знаю, вы опасаетесь, что кто-то попытается убить инспектора, ведь так?
— Допустим…
— Я тоже боюсь этого, — он повысил голос — Послушайте, это очень важно, я никому, даже Джейни, не говорил об этом. Я видел в окно, как Андерсона вели в машину два подозрительного вида типа. Его побег был подстроен! Кто-то все продумал заранее!
— О Боже! — воскликнула Хильда.
— И я догадался, зачем был устроен побег! — продолжал Стивенсон. — Раз Андерсон на свободе, его можно обвинить и в том, что произойдет с инспектором сегодня ночью. Я думаю, убийца, настоящий убийца, устроил Андерсону побег, и теперь спрятал его, чтобы у того не было алиби на сегодняшнюю ночь. Теперь убийце осталось расправиться с инспектором — ведь только инспектор может опознать его! Вся вина ляжет на Андерсона, а убийца будет преспокойно гулять на свободе.
— Я тоже подумала об этом, и потому я здесь, — призналась Хильда.
— Вы необыкновенная женщина! — Стивенсон с восторгом смотрел на нее. — Таких, как вы, — одна на миллион. Хотел бы я, чтобы Джейни хоть немного походила на вас, если что-нибудь подобное случится… с нами. Ждать здесь, одной, в темноте, ежеминутно ожидая, что войдет убийца…
— Но я не одна…
— О да, конечно, инспектор, — Стивенсон вытянул шею, пытаясь заглянуть в комнату. — С ним все в порядке?
Натужное дыхание Пайпера разносилось по палате. Инспектор старался изо всех сил.
— Вы же слышали, что сказал доктор? Он спит. Простите, но я не могу больше оставаться с вами, мне нужно быть рядом с больным.
— Конечно, конечно, — заторопился Стивенсон. — По дороге сюда я зашел домой и взял свой револьвер, — он вынул из кармана оружие. — Возьмите, вдруг вам пригодится?
— Спасибо, я все равно не умею стрелять, — покачала головой Хильда. — Если хотите помочь, останьтесь подежурить вместе со мной.
— Конечно, конечно! — с готовностью согласился Стивенсон.
Хильда впустила молодого человека в палату и провела в соседнюю комнату. Руки ее дрожали от волнения.
— Вот еще один стул. Постарайтесь не уснуть.
Они уселись, и снова наступила тишина. Только тиканье часов да тяжелое дыхание инспектора раздавались в темноте.
Раз или два кто-то тихо прошел по коридору — по-видимому, сестра направлялась в очередной раз пить кофе. И снова только тиканье часов…
— Если кто-то придет, мы наготове, — нарушил тишину Стивенсон.
— Ш-ш-ш, — сердито прошипела в ответ Хильда.
Шли секунды, минуты, часы. Хильда уже засомневалась, не просчиталась ли она, — возможно, мышь поняла, что имеет дело с мышеловкой, и никакой приманкой ее уже не заманишь.
— Скоро утро, — снова раздался шепот Стивенсона прямо у нее над ухом.
Она не ответила, хотя вся напряглась, как взведенная пружина. Слабый проблеск зари просачивался из-под шторы, но в палате по-прежнему было темно, хоть глаз выколи. Теперь или никогда…
Ни шагов, ни скрипа двери, только слабое, едва слышное шуршание донеслось до слуха мисс Уайтерс.
Она резко встала.
— Тейлор! — От волнения у нее пересохло в горле. — Тейлор!
В тот же миг комнату залил яркий свет — с настольной лампы специально заранее сняли абажур, двери шкафа распахнулись, и появился сержант. Хильда держала руки на груди, готовая в любой момент выхватить пистолет.
У изголовья инспектора стоял Боб Стивенсон в одних носках. В руках он держал стакан с «лекарством», и лоб его был покрыт каплями пота.
— Что случилось? — Оскар Пайпер проснулся.
— Я… я только хотел… стакан воды, — заикаясь, оправдывался Стивенсон, не сводя глаз с Хильды. — Я не хотел никого беспокоить. Подумал, что на столике наверняка есть вода. — Он глянул на коричневатую жидкость, плескавшуюся в стакане, на поверхности плавали пылинки какого-то белого порошка. — Теперь я вижу, что ошибся и взял по ошибке лекарство…
Все молчали, не зная, что делать.
— Почему же вы его не выпили? — первой пришла в себя Хильда. — Это как раз подходящее лекарство для вас.
Глаза Стивенсона злобно сверкнули. Он криво ухмыльнулся:
— Ваше здоровье! — и поднес стакан к губам.
— Тейлор! Взять его! Что же ты стоишь, болван! — заорал инспектор, окончательно проснувшись. Но было уже поздно.
Стивенсон дрожащими руками опустил пустой стакан на стол.
Какое-то время он еще стоял, опираясь руками на столик. Лицо его медленно бледнело, глаза тускнели, но ухмылка осталась, осталась даже тогда, когда тело его корчилось на полу в предсмертных конвульсиях.
— Скорее! — приказал инспектор, приподнявшись на постели. — Вызовите сестру! Позовите врача! Несите сюда желудочный зонд! Ему не удастся улизнуть от суда!
— Не надо врача. Все равно ни суд, ни законное наказание не воскресят убитую девушку. Убийца сам себя наказал.
— Когда ты догадалась, что это Стивенсон? — устало спросил инспектор. Ему недавно сделали укол, и он все еще чувствовал сонливость.
Хильда сидела в изголовье кровати и щурилась от яркого утреннего солнца, заливавшего палату.
— Я давно подозревала его. Но никак не могла понять, зачем он это сделал, пока сержант не напомнил мне о Каррен. Он упрекнул меня, что я зря подняла шум из-за ее исчезновения. Но Каррен натолкнула меня на мысль: если одна девушка скрывает свое замужество, почему бы и другой не поступить так же? Я подозревала, что Боб Стивенсон знал бедняжку еще до того, как она пришла работать в школу. Они познакомились в имении Макфарланда. Он специально приглашает молодых учителей к себе на лето, чтобы потом принять на работу тех, кто ему понравился. Готова держать пари — Стивенсон и Энис Хэллорен поженились еще прошлым летом, в Гринвич Виллидж. Скорее всего, под чужими именами. Одного жалованья Стивенсона им, конечно, было недостаточно, а два учительских заработка — это уже вполне прилично. Но они преподавали в одной школе, поэтому им пришлось жить врозь. Помнишь, я рассказывала тебе о жалобах Энис на квартирную хозяйку, которая терпеть не могла молодых людей? Как только Энис переехала к Джейни Дэвис, единственным молодым человеком, который приходил к ней, был Стивенсон. Правда, приходил он якобы к Джейни, так что Макфар-ланд не мог ничего заподозрить.
А теперь я вкратце объясню тебе, что произошло. Семейная жизнь Стивенсонов не сложилась. Да и как она могла сложиться — им приходилось все время прятаться, жилн они порознь, вряд ли в таких условиях возможна семейная гармония. К тому же Боб Стивенсон — эротоман, неуравновешенный, невротический тип. Но почему он пошел на преступление?
Одно время я думала, что все дело в лотерейном билете. Энис выиграла большие деньги. Но эти деньги принадлежали и Стивенсону, ее мужу. Зачем же убивать? И зачем Джейни убивать Энис, ведь половина билета принадлежит ей?
Я продумала десятки вариантов, но все не сходилось. Энис в последние несколько дней очень плохо выглядела. Даже я обратила на это внимание. Кроме того, как выяснилось, она втайне пристрастилась к алкоголю. Но не в этом же причина ее болезни! И что самое обидное — преступник вершил свое грязное дело чуть ли не-на моих глазах, а ведь знал, что мне уже приходилось разгадывать подобные загадки! Может, у него не было выбора.
— Что-то уж слишком запутанно, — прервал его инспектор. — Даже голова разболелась.
— Чересчур много улик указывало на Андерсона. Именно это и убедило меня в том, что он невиновен. Девушка сожжена в печи — кто мог это сделать, если не истопник? Туфли найдены в его комнате — разве не улика? Все было подстроено так, чтобы направить полицию по следу истопника. Но улики рассыпались одна за другой: истопник был слишком пьян, и это подтвердили мед-эксперты, у Андерсона была солома в бровях и, самое главное, — у него слишком большие ноги. Помнишь те туфли, что я нашла возле тела убитой? Профессор Пфаффль утверждал, что это было убийство на почве секса, и основывался именно на том, что убийца снял с девушки туфли. На самом же деле убийца снял с нее туфли и прошел в них мимо моего класса, поскольку знал о моей подозрительности! У входной двери он переобулся и, пока я шла к окну учительской, чтобы посмотреть на Энис, успел выбросить их в окно.
— Пока все сходится, — согласно кивнул инспектор, — давай дальше.
— Дальше все просто — убийца снова проскользнул в здание, рассчитывая закопать тело в подвале, опять же наводя на истопника.
— Постой-ка, — возразил инспектор. — Ведь Андерсон мог обнаружить его там, пока он копал могилу?
— Он знал о норе Андерсона и знал, что тот имеет привычку ежедневно напиваться. Но он не рассчитывал, что тело так скоро обнаружат, потому что я в учительскую никогда не захожу — раздеваюсь у себя в классе.
Он спокойно копал могилу, как вдруг появляешься ты и путаешь ему все карты. Он оглушил тебя лопатой, с ним был топор, но убивать тебя ему не было нужды. Он прекрасно понимал, что там, где появился один сыщик, вскоре появятся и другие, поэтому ему пришло в голову сжечь тело. Управившись, спрятался скорее всего на втором этаже, поставил свой топор в витрину, а деревянную модель унес, чтобы позже уничтожить.
Так вот, он скрывался на втором этаже и ждал удобного момента, чтобы сбежать. Во всяком случае, он еще был в здании, когда я обыскивала третий этаж. Ага! Я поняла! Он хотел пробраться в свой класс, чтобы удалить кое-какие улики!
— Что за улики?
— Зажигалку, банку с бензином и немытые стаканы, в одном из них был дохлый муравей, — объяснила Хильда. — Все это доказывает, что он не хотел убивать Энис именно в тот день, но что-то заставило его это сделать.
— Объявление в газете о тираже лотереи?
— Возможно, но зачем ему убивать Энис как раз тогда, когда она неожиданно разбогатела? Ему надо было закончить дело, которое он начал раньше, — уже давно он стал спаивать Энис, добавляя при этом в ее стакан несколько капель бензина. Помнишь хомячков? Сначала умер один, а вскоре другой? Он сначала проверил свой дьявольский замысел на них — не забывай, он был учителем естествознания. Наверняка он читал тот французский журнал, о котором мне говорил Ван Доннен.
Хильда встала и прошлась по палате.
— Так что дело не в лотерейном билете. Ему пришлось убить Энис потому, что она стала догадываться кое о чем. Стала сама покупать выпивку в кондитерской Тоби и поняла, что Стивенсон что-то подмешивал ей в виски.
Лотерейный билет — это просто случайность. Он убил девушку потому, что она надоела ему, а может, увлекся ее соседкой Джейни. Или просто хотел проверить новый способ убийства. Бывают и такие люди, Оскар.
— Кому ты это говоришь!
— Он решил, что все предусмотрел — даже зажигалку держал на столе, чтобы банка с бензином не вызывала подозрений. Но странно — зажигалкой ни разу не пользовались, а в капсуле бензина почти не осталось. Стивенсон не успел вымыть стакан, а оказавшийся в лаборатории муравей выпил оставшуюся на дне стакана жидкость.
Ему осталось только убить Энис и навести след на Андерсона. Но тут вмешался случай. В таких делах всегда вмешивается случай — в этом есть какая-то трагическая справедливость. Энис Хэллорен цеплялась за остатки семейного счастья. Она боялась мужа — даже попросила у Джейни пистолет, который та достала где-то в Нью-Джерси, но все еще носила обручальное кольцо. Кольцо было с ней и тогда, когда Стивенсон бросил тело в печь.
— Ты хочешь сказать, он забыл снять кольцо?
— Но его и не было на пальце, в том-то и дело! Ведь она не могла допустить, чтобы кто-либо узнал о ее замужестве. Скорее всего, она носила кольцо на цепочке, как талисман. Стивенсон не додумался обыскать ее— слишком спешил, — и этот почерневший кусок металла стал уликой против него!
И еще кое в чем он просчитался — подбросил туфли Энис истопнику. Но откуда у того могли казаться ее туфли? Тем более пять или шесть пар? Кто, кроме Стивенсона, мог раздобыть ее туфли в таком количестве? Только он бывал в ее квартире. И эта страсть к мелочам выдала его с головой. Туфли обманули Пфаффля, полицейских, но не меня!
— Я тоже обманулся, — признался инспектор. — Когда ты окончательно убедила меня в невиновности Андерсона, я стал подозревать Макфарланда. Помнишь, ты рассказывала мне, что слышала, как он чихнул в коридоре приблизительно в то же время, когда произошло убийство? А тебе он сказал, что сидел дома и писал эссе.
— Возможно, Стивенсон думал и об этом — подставить не Андерсона, так Макфарланда. Хитер. Думаю, он специально стучал в подвале, чтобы я думала, будто там орудует истопник.
После убийства Стивенсону надо было отвлечься, и он стал изображать любовь к Джейни. Возможно, тут сыграл свою роль лотерейный билет.
— Но как быть с алиби? — возразил Пайпер.
— Ты имеешь в виду библиотеку? Он и тут все прекрасно рассчитал. Стивенсон был постоянным посетителем Генеалогического кабинета — как всегда, взял историю рода Аддисонов, ее, кроме него, вряд ли кто заказывал, укрылся в нише, спрятал книгу в стол, чтобы библиотечный служащий не вернул ее на полку, и выскользнул из библиотеки. После бегства пожарным ходом, когда понял, что уже поздно что-либо делать в лаборатории, как ни в чем не бывало вернулся в библиотеку, вынул книгу из стола и сдал ее. Вот тебе и алиби. Мог бы придумать кое-что получше, но для этого у него было слишком мало времени.
Что ж, все сходится, — согласился инспектор. — А потом он заподозрил, что ты напала на его след и пробрался в подвал с топором, чтобы убить тебя?
— Заподозрил? Да он был уверен, что я вот-вот обо всем догадаюсь! Вся цепь улик, которую он выстроил против Андерсона, рушилась. Он прекрасно понимал это и, как только узнал о побеге истопника, тут же решил действовать. Если бы в тот день ему удалось меня убить, ни один суд в мире не оправдал бы Андерсона. Но, к счастью, он промахнулся.
— Да уж, ловкий малый. — Инспектор задумчиво покачал головой. — Такого хладнокровия я еще не видывал!
— Но как раз хладнокровия ему и не хватило! Ведь он прекрасно знал, что ты не мог видеть его, — и все равно запаниковал! Вернувшись в больницу после того, как все ушли, он проглотил и наживку, и крючок, и леску. Возможно, с бегством Андерсона мы напортачили, и. это чуть не испортило дело. Он насторожился и поэтому постучал в дверь палаты. Войди он скрытно, без стука, с пистолетом или ядом в руках, все было бы ясно. Но доказать, что именно он убил Энис, было бы все равно очень трудно.
Возвращаясь в больницу, он, видимо, надеялся, что в палате никого, кроме тебя, нет. Но дверь открыла я, и он придумал историю, будто пришел помочь мне. Когда я согласилась на его помощь, он поверил в удачу. А у меня не было другого выхода — это был последний шанс вывести его на чистую воду. Он снял ботинки, но сначала заговорил со мной, чтобы убедиться, сплю ли я. А я притворилась спящей. Я слышала легкий то ли плеск, то ли шорох — это он бросил яд в стакан. Ну, остальное ты знаешь…
— Да, знаю, — согласился инспектор. — Но объясни мне, ради Бога, что за мелодию ты насвистывала целыми днями? Какое отношение к делу имеет это воробьиное чириканье?
— Ты об этом? — Хильда вытянула губы и засвистела: — Фью-иии, фью-иии… — Это как раз и была главная улика, — она смущенно улыбнулась, — которая, по твоей теории, всегда лежит на видном месте. Эту мелодию Энис написала на доске под нотами песни, которые она приготовила к завтрашним занятиям. Она хотела оставить нам знак, предвидела свою участь.
— Да, но что это все-таки значит, это фью-иии, фью-иии?
Мисс Уайтерс вынула из сумочки карандаш и листок бумаги.
— Я всем насвистывала эту мелодию, и все принимали меня за сумасшедшую. В этом-то и была моя ошибка. Думала о мелодии и забыла про ноты. Смотри, Оскар. Что может быть проще, — она написала две ноты — ля и ре, или А — D. Полное имя Стивенсона — А. Роберт Стивенсон. Это А — конечно же от Аддисон, девичьей фамилии его матери. Он ведь так гордился, что принадлежит к столь древнему роду! Наверняка Энис ласково называла его Ад! Когда она писала это послание, она в волнении забыла, что об этом никто не знает. А ноты кричали нам с доски: «Ад! Ад!»
Хильда встала.
— А теперь я пойду. Эта ночь утомила меня. Я ведь не сомкнула глаз, не то что ты — преспокойно спал, как бревно. А я-то думала, ты притворяешься.
— Я знал, что меня надежно охраняют, — испектор улыбнулся и погладил ее по руке.
А в это время Джейни Дэвис проснулась от телефонного звонка в своей квартире на 74-й улице.
— Джейни, я знаю, еще слишком рано, — раздался знакомый голос. — Но хочу сказать тебе что-то очень важное. Не могла бы ты встретиться со мной? Сейчас.
В жизни каждой девушки однажды наступает момент, когда она, сто раз ответив юноше «нет», в сто первый раз из чистого противоречия говорит «да».
То же самое произошло и с Джейни…
ПЕРРИ МЕЙСОН — знаменитый адвокат, впервые в жизни чуть было не проигравший дело
ДЕЛЛА СТРИТ — идеальная секретарша
ГЕРТИ — служащая канцелярии, чрезвычайно склонная к драматизму
ПОЛ ДРЕЙК — частный детектив, приятель Мейсона
СУДЬЯ ХАРТЛИ ГАМИЛЬТОН БЕРГЕР — окружной прокурор, заклятый враг Перри Мейсона
ДЭВИД ДЖЕФФЕРСОН — обвиняемый
УОЛТЕР ИРВИНГ — коллега обвиняемого
МАРЛИН ШОМОН — очаровательная француженка
ИВОН МАНКО — экстравагантная свидетельница обвинения
ДЖЕК ДЖИЛЛИ — лодочник
ЭНН РИДДЛ — блондинка с холодными голубыми глазами, владелица табачного киоска
МЭЙ УОЛЛИС ДЖОРДЕН — машинистка высокого класса, которая к тому же переписывалась со Сказочным Принцем
Прочие свидетели обвинения, полицейские, сыщики и т. д.
Знаменитый адвокат Перри Мейсон просматривал текст апелляции, подготовленный его сотрудником Джексоном.
— Много замечаний, шеф? — поинтересовалась секретарша Делла Стрит.
— Порядочно, — ответил Мейсон. — Кое-что пришлось сократить. Девяносто шесть страниц я превратил в тридцать две.
— Ну и ну! А бедняга Джексон клялся, что больше не удастся выбросить ни слова.
Мейсон усмехнулся:
— Ты же знаешь Джексона… Да, а как насчет машинистки?
— У Стеллы грипп. Энни завалена работой.
— Срочно найди замену! — распорядился адвокат. — Время не терпит.
— Слушаюсь, шеф. Сейчас позвоню в агентство и попрошу немедленно прислать машинистку.
— Ладно. А я попытаюсь выкинуть еще пару страниц. Такие бумаги пишутся не на потеху публике… И не для того, чтобы обучать судей юриспруденции. Все должно быть коротко и ясно. Главное— факты!
Мейсон схватил толстый голубой карандаш и погрузился в чтение.
Делла Стрит отправилась звонить в агентство. Через пять минут она доложила Мейсону:
— У них никого нет на примете. Я сказала, что нам нужна машинистка высокого класса. Тебе некогда исправлять глупые опечатки. Они обещали подыскать кого-нибудь. Спросили, сколько страниц. Я ответила — тридцать две…
— Двадцать девять с половиной! — торжествующе заявил Перри Мейсон.
Через полчаса текст был окончательно отредактирован. И тут в кабинет заглянула Герти, сотрудница канцелярии.
— Господин адвокат, пришла машинистка!
Мейсон кивнул и с довольным видом развалился в кресле.
— Она ужасно боится, шеф! — продолжала Герти таинственным шепотом. — Что вы ей сказали?
Мейсон удивленно уставился на Деллу Стрит.
— При чем тут я? — вспылила секретарша. — Я говорила не с машинисткой, а с мисс Моушер, директором агентства.
— Но эта девушка перепугана до смерти! — настаивала Герти.
Мейсон подмигнул Делле. Все знали, что Герти любит преувеличивать. Ее склонность к драматизму часто становилась мишенью для острот.
— Ну, Герти, признавайся! Что ты натворила? Чем напугала бедную девушку?
— Ничего я не натворила! Я отвернулась на минутку, чтобы ответить на сигнал коммутатора. Поворачиваю голову — эта девица уже у моего стола. Я даже не слыхала ее шагов! Она хотела что-то сказать, но не могла выдавить ни слова. Стоит и молчит. Потом я сообразила, что она судорожно схватилась за стол. Держу пари, у нее подкашивались ноги и…
— Довольно, Герти, — прервал адвокат. Он был несколько заинтригован. — Твои впечатления меня не интересуют. Что ты ей сказала?
— Я спросила: «Вы и есть новая машинистка?» Она кивнула. «Раз так, Садитесь за этот стол, а я принесу вам рукопись». Только и всего.
— А она?
— Села за машинку.
— Хорошо, Герти. Спасибо.
— Но она чудовищно испугана, шеф! Честное слово!
— Что ж, с каждым может случиться. Некоторых подавляет незнакомая атмосфера. Если не ошибаюсь, у тебя поначалу тоже бывали мелкие неприятности.
— Мелкие неприятности! — возмущенно вскричала Герти. — Ничего себе! Прихожу я в вашу контору и вдруг осознаю, что во рту у меня жевательная резинка! Я чуть не провалилась сквозь землю. Дрожу, как желе, не знаю, куда деваться…
— Вот видишь, — улыбнулся Мейсон. — Беги в приемную. Кажется, звонит телефон.
— О Боже! Так и есть!
Герти пулей вылетела из кабинета.
Адвокат протянул Делле Стрит документы:
— Отдай машинистке.
Через десять минут Делла вернулась в кабинет шефа.
— Ну, как поживает наша испуганная машинистка? — насмешливо осведомился адвокат.
— Надо позвонить мисс Моушер и дать ей ценный совет. Пусть хорошенько пугает своих подопечных, прежде чем отправить их на работу.
— Что, класс?
— Сам послушай!
Делла приоткрыла дверь кабинета. Из приемной доносился равномерный стук пишущей машинки. Удары сыпались в рекордном темпе.
— Словно град по железной крыше, — рассмеялся Мейсон.
Делла бесшумно затворила дверь.
— В жизни не видала ничего подобного. Эта девица придвинула машинку поближе, вставила бумагу, положила пальцы на клавиатуру… И вдруг машинка прямо взорвалась! Шпарит, как на скачках. Только знаешь, шеф, Герти-то была права. Может, ее смущает твоя известность? Страшно работать у такой знаменитости!
— Гм… — Мейсон не растаял от комплимента. — Лучше просмотри почту. Выбери самые важные письма и… Если она и дальше будет печатать в таком темпе, то закончит через час.
— Пожалуй.
— Где она сидит? У двери в библиотеку?
— Да, шеф. Где же еще? Стелла терпеть не может, когда пользуются ее машинкой.
— Как ты думаешь, не оставить ли эту новенькую у нас в конторе на пару недель? Работы хватит.
— Еще бы!
— Так не тяни, сейчас же позвони в агентство.
— Шеф, не лучше ли немного подождать? Скорость потрясающая, но ведь нам нужна еще и точность. Посмотрим, чисто ли она печатает.
— Ты права, Делла. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — покорно ответил Мейсон.
— Первые десять страниц, шеф!
Мейсон восхищенно присвистнул:
— Вот это да! Ни единой опечатки. Чистая работа!
— Помарок нет. Скорость бешеная…
— Звони мисс Моушер! — приказал Мейсон. — Расспроси об этой девушке. Кстати, как ее зовут?
— Мэй Уоллис.
— Чего ты ждешь? Звони!
Делла сняла трубку и вызвала приемную.
— Герти! Господи адвокат хочет поговорить с мисс Моушер из агентства канцелярских услуг. Ничего, я подожду… Алло! Мисс Моушер!.. Ах, ее нет… Это Делла Стрит, личный секретарь адвоката Перии Мейсона. Я звоню по поводу машинистки, которую вы к нам направили… Вы уверены?.. Вот как?.. Да-да… Очень жаль… Извините… Нет, две машинистки нам не нужны… Нет-нет… Мисс Моушер уже прислала машинистку, ее зовут Мэй Уоллис. Я хотела узнать, можно ли ей остаться у нас на неделю?.. Передайте мисс Моушер, что я жду ее звонка. Благодарю вас.
Делла положила трубку.
— Мисс Моушер вышла. Ее заместительница утверждает, что к нам еще никого не успели отправить. Мисс Моушер оставила ей записку с поручением подыскать нам хорошую машинистку.
— Это не похоже на мисс Моушер, — пробормотал Перри Мейсон. — Она такая аккуратная. Если к нам уже направили машинистку, зачем записка с поручением? Ничего не понимаю. Впрочем, это не важно.
— Мисс Моушер вернется через час и позвонит нам.
Перри Мейсон снова углубился в работу. В половине четвертого он принял одного из старых клиентов, а затем стал диктовать Делле очередную блистательную речь.
В половине пятого Делла заглянула в приемную.
— Так спешит, будто за ней кто-то гонится, — сообщила она. — Лупит страницу за страницей.
— Это хорошо. Рукопись очень неразборчивая.
— А ей нипочем! Может, у нее заколдованные пальцы? Сами бегают по клавишам…
Зазвонил телефон.
— Алло… Да, мисс Моушер. Я звонила вам насчет машинистки, которую вы прислали… Что?.. Не посылали?.. Ее зовут Мэй Уоллис. Она сказала, что ее направило сюда ваше агентство. По крайней мере, я так поняла… Ради Бога, извините, мисс Моушер. По-видимому, какая-то ошибка… Но эта девушка отлично печатает… Да, конечно. Уже заканчивает. Я поговорю с ней… Вы будете у себя? Я вам позвоню… Да, она так сказала… Именно ваше агентство… Всего доброго. Ждите звонка.
Делла растерянно повесила трубку.
— Загадочное происшествие? — ехидно осведомился Мейсон.
— Пожалуй. Мисс Моушер божится, что никого к нам не посылала. Ей не удалось найти подходящую девушку. Ты ведь ужасно привередлив, шеф.
— На этот раз мне сумели угодить, — заметил Мейсон, проглядывая безукоризненно отпечатанный текст.
— Что будем делать, шеф?
— Выясни, откуда она взялась. Она действительно представилась сотрудницей мисс Моушер?
— Так утверждает Герти.
— И все?
Делла кивнула.
— Ты говорила с мисс Уоллис?
— Нет. Она ждала в приемной. Сама нашла бумагу и копирку, вставила в машинку и протянула руку за текстом. Потом спросила, хватит ли трех экземпляров. Я ответила, что достаточно двух. Она проворчала, что заправила лишний экземпляр, но ей неохота возиться, вынимать… Мол, дальше она будет печатать в двух экземплярах… Что-то в этом роде. Положила рукопись на стол, занесла руки над клавиатурой, замерла на секунду и принялась барабанить.
— Погоди, — вмешался Мейсон. — Одна маленькая деталь от тебя ускользнула. Ты твердо заявила мисс Моушер, будто Мэй Уоллис назвалась сотрудницей агентства. А теперь припомни слова Герти. Девушка казалась испуганной, Герти хотела подбодрить ее. Она спросила: «"Вы и есть новая машинистка?» Та кивнула. Герти усадила ее за стол… Да, об агентстве мисс Моушер и речи не было! Ты вспомни! Напряги память!
— Возможно, — согласилась Делла. — Но у меня сложилось впечатление…
— Конечно! — воскликнул Мейсон. — У меня тоже! Нельзя доверять впечатлениям! Знаю по опыту. За свою жизнь я допросил немало свидетелей. Важны подлинные слова той или иной особы, а не твои впечатления. Герти не спрашивала, прислала ли девушку мисс Моушер. Даю голову на отсечение!
— Кто же ее прислал?
— Поговори с мисс Уоллис, — посоветовал адвокат. — Да смотри не упусти такую классную машинистку. Она просто чудо.
Делла направилась в приемную. Вернувшись, она сообщила, что машинистка вышла припудрить нос.
— Когда она явится, Герти пришлет ее к нам, — добавила секретарша.
— Как продвигается работа?
— Почти все готово. Осталось несколько страниц. Ну, еще разложить по экземплярам… Она неплохо потрудилась, правда, шеф?
Мейсон откинулся в кресле и закурил сигарету.
— Что ж, — произнес он, глубоко затягиваясь, — когда она вернется, устроим допрос. Любопытно послушать ее объяснения. В сущности, весьма интригующая история!
Делла снова выглянула из кабинета. Машинистки еще не было.
— Надо полагать, это чересчур нервная и впечатлительная особа, — поморщился Мейсон. — Потратила уйму энергии и теперь нуждается в длительном отдыхе. Ей необходимо расслабиться. Выкурить сигаретку или…
— Или? — подхватила Делла. — Продолжай!
— …выпить коньячку. Вот что, Делла. В этих бумагах нет ничего секретного, но, возможно, я доверю ей более важный материал. Загляни-ка в туалет и посмотри, не держит ли наш добрый гений в сумочке бутылку, не заедает ли алкоголь мятными конфетками…
— Кроме того, надо как следует принюхаться. Быть может, до меня донесется аромат марихуаны.
— Ты знаешь толк в марихуане? — насмешливо прищурился Мейсон.
— Разумеется! — парировала Делла. — Я ведь работаю у одного из лучших американских адвокатов. Мне известны, хотя бы в теории, наиболее распространенные способы нарушения законов.
— Твоя взяла! — ^ сдался Мейсон. — Ступай приведи ее. Но сперва поболтай с ней немного. Я хочу знать твое мнение об этой девице. Жаль, что ты не успела с ней побеседовать раньше.
— Я только спросила, как ее зовут. Она продиктовала мне свое имя. По буквам. М-Э-Й. Мэй Уоллис.
— Прекрасное имя… — пробормотал Мейсон.
Делла снова отправилась в приемную и тотчас же вернулась.
— Шеф, ее до сих пор нет.
— Куда она подевалась? — разозлился адвокат.
— Просто встала и вышла!
— Она сказала Герти, куда идет?
— Ни слова не сказала! — повторила Делла. — Герти подумала, что ей срочно понадобилось в туалет.
— Странно… Туалет обычно заперт на ключ. Верно?
— Верно.
— Она должна была попросить ключ!
— Может, кто-нибудь забыл запереть дверь?
— Откуда Мэй Уоллис могла это узнать? Она даже не поинтересовалась, как туда пройти. А где ее пальто и шляпа?
— При ней была только сумочка.
— Сделай одолжение, Делла, принеси все, что она напечатала. Надо проверить.
Через минуту Делла вручила Мейсону стопку аккуратно напечатанных страниц:
— Осталось еще несколько. Она не закончила.
— Гм… Ну, это ерунда. Я почти все вычеркнул. В заключение Джексон обрушил на несчастных судей пылкую тираду по поводу гражданских свобод, конституционных прав и соблюдения законности.
— Он так этим гордился! Неужели ты все сократил?
— Большую часть. Апелляционный суд не проймешь ораторскими штучками. Если бы они читали все жалобы от корки до корки, им пришлось бы работать двадцать четыре часа в сутки.
— Невероятно! Но ведь они обязаны?
— Это практически невозможно.
— Как же они поступают?
— Большинство бегло просматривает дело и фиксирует факты, важные с юридической точки зрения, отметая всю патетику, а затем передает документы в канцелярию, — разглагольствовал Мейсон, пальцем отбивая такт. — Я по опыту знаю, что гораздо лучше представить документы с абсолютно объективным и честным изложением фактов, как выгодных, так и невыгодных для клиента, продемонстрировав этим доверие к компетентности членов апелляционного суда и к их умению толковать законы. Адвокат может помочь судье, ознакомив его с фактами, подпадающими под действие закона. И это все. Если бы судья не знал законов, он не заседал бы в апелляционном жюри… — Мейсон на мгновение замолк и внезапно спросил — Делла! Черт побери! Где эта девица?
— Наверное, где-то здесь.
— Почему ты так думаешь?
— Ну, я так предполагаю… Вывод, основанный на фактах: она вкалывала целых полдня, но денег не получила. Не собирается же она нам их подарить?
— Она должна была закончить перепечатку! — возмутился Мейсон. — При таком рекордном темпе это заняло бы не больше сорока — пятидесяти минут.
— Шеф! — Делла посмотрела на адвоката. — Ты думаешь, что она ушла и не вернется, не правда ли?
— Да, так мне кажется.
— А может, она просто спустилась вниз за сигаретами.
— Тогда давно бы вернулась.
— Пожалуй. Но… Должна же она получить деньги за работу!
Мейсон аккуратно складывал перепечатанные страницы.
— Как бы то ни было, она выручила нас.
Его прервал стук в дверь. Несколько быстрых ударов складывались в знакомый сигнал.
— Это Пол Дрейк. Любопытно, что привело его к нам? Впусти его, Делла.
В дверях появился Пол Дрейк, глава частного сыскного агентства. Его контора находилась в конце коридора, рядом с лифтом.
— Все носятся как угорелые, а вы сидите себе спокойно, как ни в чем не бывало? — усмехнулся Дрейк.
— Носятся как угорелые? — удивился Мейсон.
— В здании полным-полно легавых, и только вы двое погрязли в нудной юридической канцелярщине.
— Так оно и есть! — рассмеялся Мейсон. — (Садись, Пол. Мы приводили в порядок документацию.
— Я догадался, — Дрейк развалился в мягком кресле, предназначенном для клиентов, и закурил.
— Что случилось? — повторил Мейсон.
— Полиция гонится за дамочкой, которая спряталась на нашем этаже. Твою контору не обыскивали?
Мейсон предостерегающе взглянул на Деллу.
— Мне об этом ничего не известно.
— Наверняка обыскивали.
— Делла, посмотри, Герти уже ушла домой?
Делла выглянула в приемную.
— Как раз. Собирается уходить, шеф.
— Задержи ее.
— Ладно. Она уже в дверях… Эй, Герти! — крикнула Делла. — Можешь зайти на минутку?
Герти поспешно вернулась.
— Слушаю, господин адвокат.
— У нас была полиция?
— Ах да! Извините, у меня совершенно вылетело из головы. Кто-то проник в один из офисов на нашем этаже.
Мейсон покосился на Деллу.
— Что хотели узнать полицейские?
— Хотели узнать, все ли присутствующие в нашей конторе действительно здесь работают, есть ли кто-нибудь у вас в кабинете и не видели ли мы какую-то девушку, воровку или взломщицу, я уже не помню.
— И что ты им сказала?
— Я ответила, что в кабинете находитесь только вы и ваш личный секретарь, а в конторе — лишь постоянные сотрудники и машинистка, выполняющая срочный заказ.
— А потом?
— Они ушли. А что?
— Ничего-ничего… Просто я размышляю вслух.
— Я должна была вам сообщить, да? Но ведь я знаю, что вы не любите, когда вам мешают работать.
— Все в порядке! — успокоил ее Мейсон. — Я хотел узнать, что произошло, только и всего. Ты свободна, Герти! Желаю приятно провести время.
— Откуда вы знаете, что у меня свидание?
— Я прочел это в твоих глазах, — фыркнул Мейсон. — Всего наилучшего, Герти!
Девушка удалилась.
— М-да, — пробормотал Дрейк. — Так-то вот. Если бы у тебя в кабинете сидела клиентка, фараоны изъявили бы желание побеседовать с тобой и взглянуть на нее.
— Они обыскали весь этаж?
— Да, все перерыли. Офис, куда проникла взломщи-ца, находится как раз напротив туалета. Одна из стенографисток, направляясь в туалет, заметила у дверей конторы молодую женщину, которая стояла к ней спиной и ковырялась в замке. Пробовала то один ключ, то другой. Стенографистке это показалось подозрительным, она остановилась и стала наблюдать. Четвертый или пятый ключ подошел, и дамочка проникла в комнату.
— Что это за офис?
— «Южноафриканская Компания по добыче и импорту драгоценных камней».
— Что дальше, Пол?
— Стенографистка не растерялась. Она позвонила администратору, а потом встала у лифта. Решила последовать за незнакомкой, если та поедет вниз на лифте.
— Это могло быть небезопасно, — неодобрительно покачал головой Мейсон.
— Еще бы! Но девчонка не из робких.
— Она сумеет узнать эту женщину?
— Нет. Правда, может описать, как та была одета. Ты ведь знаешь женщин, Перри. Лица она не видела, зато прекрасно запомнила цвет и покрой костюма, чулки, туфли, прическу, цвет волос и тому подобные мелочи.
— Понятно, — проворчал Мейсон, украдкой бросив взгляд на Деллу. — Она сообщила это описание полицейским?
— Да, разумеется.
— И взломщицу не нашли?
— Нет, она растаяла, как призрак. Однако администратор здания дал полицейским запасной ключ от конторы «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней». Комната выглядела так, словно там пронесся тайфун. Ящики выдвинуты, бумаги разбросаны, стулья перевернуты, столик для пишущей машинки опрокинут, машинка на полу…
— А девицы и след простыл?
— Вообще ни души! Два сотрудника компании,
Джефферсон и Ирвинг, явились через несколько минут. Они ходили обедать. Увидев, какой разгром был учинен в конторе, оба прямо-таки остолбенели.
— Надо полагать, что девица спустилась по лестнице этажом ниже и там села в лифт, — рассуждал Мейсон.
Дрейк покачал головой.
— Администратор здания отправился вниз, прихватив с собой стенографистку, и они встали у обоих лифтов. Разглядывали каждого, кто выходил. Когда прибыла полиция, а это заняло, поверь мне, не больше одной-двух минут, ведь эти радиофицированные машины развивают бешеную скорость… так вот, когда прибыла полиция, администратор рассказал о случившемся. Фараоны помчались наверх, а стенографистку и администратора оставили у лифтов. Полицейские не были чересчур усердны, однако на всякий случай заглянули в каждую контору на том этаже. Просто для порядка.
— Туалеты обыскали?
— А как же! Немедленно отправили туда нескольких сотрудниц. За туалеты они взялись в первую очередь.
— Я подметил некую закономерность, Пол. Если я не иду по следам преступления, то преступление само приходит ко мне… косвенным путем, конечно. Итак, Джефферсон и Ирвинг явились вскоре после полиции?
— Точно.
— Администратор внизу подкарауливал эту даму?
— Вот именно.
— Он знал, куда проникла взломщица?
— Разумеется. Сообщил полицейским, чья это контора и чем занимается. Даже вручил им запасной ключ, чтобы они могли свободно войти в комнату.
— А потом ждал внизу, у лифтов, вместе со стенографисткой, которая видела женщину, проникшую в офис?
— Факт.
— Не слишком ли много усилий, чтобы поймать мелкого воришку?
— Я не должен болтать о своих клиентах, Перри. Кроме тебя, я никому бы не сказал… Ты знаешь, я работаю на владельца этого здания и располагаю кое-какой информацией. Так вот, «Компания по добыче и импорту драгоценных камней» ожидает в ближайшее время прибытия посылки стоимостью в полмиллиона долларов.
— Черт возьми!
— Впечатляет? А ты знаешь, как они теперь отправляют такие посылки? Застрахуют и вышлют по почте!
— Одного я не понимаю, — задумчиво произнес Мейсон. — Если Джефферсон и Ирвинг явились позже полиции, то почему администратор, наблюдавший за лифтами, не остановил их и не сказал, что в конторе полиция и… Что случилось, Пол?
Детектив подскочил в кресле, словно ужаленный, а потом молча стукнул себя кулаком по лбу.
— Что ты вытворяешь? — удивился Мейсон.
— Пытаюсь вправить себе мозги! Какой же я олух! Помилуй Бог, Перри! Администратор сам мне обо всем рассказал, а в моей тупой башке даже и не возник такой простой вопрос! Я должен позвонить, — и, не дожидаясь позволения, Дрейк схватил трубку телефона.
— Говорит Пол Дрейк. Я тут размышлял об этой истории с конторой «Южноафриканской Компании…» Мне сообщили, что Ирвинг и Джефферсон вернулись в офис, когда полиция обыскивала здание.
В трубке послышался треск.
— Понимаю, — перебил Дрейк. — Вы стояли внизу,
На этот раз собеседник перебил Дрейка. Сыщик терпеливо слушал и наконец спросил:
— Вы хотите, чтобы я этим занялся?.. Сами разберетесь?.. О’кей. Позвоните мне, ладно? Я сейчас в конторе Перри Мейсона… Минутку. Коммутатор, кажется, отключают на ночь. Я буду ждать звонка у себя…
— Погоди, Пол, — вмешалась Делла Стрит. — Я соединю наш телефон с центральным коммутатором, и тебе смогут позвонить сюда.
— Все в порядке! — заявил Дрейк. — Секретарша Мейсона подключит телефон к городской линии. Позвоните, когда что-нибудь узнаете, хорошо?
Дрейк повесил трубку и снова развалился в кресле.
— Извини, Перри! Я приписал себе твои заслуги, но не хотелось бы лишиться куска хлеба. Не мог же я ему сказать, что такой простой вопрос не пришел мне в голову, пока ты не ткнул меня носом…
— Никакой заслуги. Это было совершенно очевидно.
— То-то и оно! Потому я и хлопнул себя по лбу, что сам не додумался. Вся штука в том, что мы гадали, как этой девице удалось раствориться в воздухе, а про Джефферсона и Ирвинга позабыли.
— Администратор, должно быть, изрядно нервничал.
— Нервничал?! Да его чуть паралич не разбил! Ты знаком с ним, Перри?
— С новым администратором? Разговаривал по телефону. Делла тоже. А так я и в глаза его не видел.
— Ужасно впечатлительный субъект. Вечно торопится, дергается, как ошпаренный… Однако надо признать, что он неплохо сумел изолировать здание.
— О да, конечно! Поистине титанические усилия, чтобы изловить одну-единственную девушку.
Зазвонил телефон.
— Наверное, тебя, — Делла кивнула Дрейку, и тот немедленно схватил трубку.
— Алло! Да, я слушаю… Ага, понятно. Конечно, вполне вероятно. Все в порядке. Странно, что вы их не заметили… Понимаю. Что ж, спасибо. Я подумал, что мы должны это проверить… Ладно. Ничего удивительного, что в суматохе вам не пришло в голову… Неважно. Я хотел вас раньше об этом спросить, но как-то позабыл и только теперь, собираясь домой, вспомнил и решил уточнить… О'кей. Посмотрим, что удастся сделать.
Дрейк повесил трубку и усмехнулся.
— Парень вообразил, что я работаю сверхурочно, ломая голову над его проблемами.
— А как насчет представителей фирмы? — нетерпеливо прервал Мейсон. — Что сказал администратор?
— По-видимому, они прошли мимо него и сели в лифт. Ведь администратор и стенографистка обращали внимание лишь на тех, кто выходил из лифта! В это время там всегда много народу… — продолжал Дрейк. — Администратор только что говорил с Джефферсоном. Тот заявил, что видел его и стенографистку в холле на первом этаже. Даже хотел задать ему какой-то вопрос, но решил, что администратор занят, ждет или ищет кого-нибудь… Джефферсон и Ирвинг прошли мимо, сели в лифт и отправились наверх.
— Похоже на правду, — согласился Мейсон, — Что тебе известно о Джефферсоне и Ирвинге?
— Мне мало что известно. «Южноафриканская Компания по добыче и импорту драгоценных камней» совсем недавно открыла офис в нашем здании. Занимается в основном оптовой торговлей алмазами. Правление фирмы находится в Йоханнесбурге; есть еще парижский филиал. Помещение было снято при посредничестве парижского бюро. Они написали директору здания, а он прислал им план этажа и уведомил о размерах арендной платы. Они подписали контракт и заплатили за шесть месяцев вперед. Потом из Южной Африки приехал Дэвид Джефферсон, который возглавил здешний филиал. Его помощник, Уолтер Ирвинг, прибыл из Парижа.
— Ворочают большими делами?
— Пока нет. Это только начало. Насколько мне известно, они ожидают установки сейфа, оснащенного новейшей системой сигнализации. Кроме того, они поместили в газете объявление: «Требуется машинистка» — и купили кое-какую мебель.
— Они привезли с собой алмазы?
— Нет. К несчастью для сыщиков, теперь такого рода дела ведут на новый манер. Ценности застраховывают и отправляют по почте. Камни стоимостью в полмиллиона долларов отсылают так спокойно, словно это сверток грязного белья. Отправитель платит страховой взнос и включает его в расходы по коммерческой операции. Если драгоценности пропадают — страховая компания выписывает чек! Простая и надежная система.
— Ага, понятно, — задумчиво пробормотал Мейсон. — Но в таком случае, что понадобилось там этой девице?
— Вопрос на засыпку!
— У них действительно не было никаких драгоценных камней?
— Наверняка! Сперва они получат первую посылку, установят сигнализацию, сейф и тому подобное. А пока их контора — ни дать ни взять раковина без жемчужины… Да, теперь не то что в старые добрые времена, Перри, — мечтательно протянул Дрейк. — Бывало, посыльный несет мешок драгоценных камней, а по пятам крадутся вооруженные до зубов сыщики, нанятые в качестве «специальной охраны»… Ну а сейчас? Какой-нибудь поч-тальонйшка, у которого и револьвера-то нет, приносит посылку стоимостью в полмиллиона, говорит: «Распишитесь»; куколка секретарша старательно выводит свою фамилию, кидает посылку в сейф — вот и все! В этом бизнесе все вертится на процентах. Страховые компании — наш самый страшный конкурент. Тебе бы понравилось, если бы твоих клиентов страховали от неприятностей, связанных с юридическими конфликтами разного рода? Клиент платит страховой взнос, а потом включает его в графу расходов и…
— Кое-чего эта система не учитывает, Пол, — перебил Мейсон. — Когда клиента отправят в газовую камеру, вряд ли его утешит даже самая высокая страховка.
— Черт возьми, а ведь ты прав! — радостно захохотал Дрейк. Он так веселился, словно отроду не слыхал более удачной остроты.
Пол Дрейк ушел. Адвокат обратился к Делле:
— Что ты об этом думаешь?
— Боюсь, что это вполне вероятно… время совпадает и… Мне иногда кажется, мы придаем слишком мало значения словам Герти. Привыкли, что она вечно преувеличивает. А на этот раз, возможно, она и не думала преувеличивать. Та девушка действительно была напугана…
— Да, — согласился Мейсон. — Явилась сюда, когда сообразила, что дорога назад отрезана. Спрятаться ей было негде. Пришлось войти в одну из контор. К нам она попала совершенно случайно, пыталась придумать какой-нибудь предлог, чтобы я немедлено ее принял… И тут Герти проболталась, что мы ждем машинистку. Знаешь, Делла, осмотри-ка внимательно наш офис. А я пойду на небольшую разведку.
— На что я должна обратить особое внимание?
— Хорошенько исследуй машинку, на которой она печатала, и столик для машинки. Потом ступай в туалет и поищи там. Может, удастся обнаружить что-нибудь любопытное.
— О Господи, шеф! Да ведь полиция наверняка обшарила все щели.
— Ничего, ты все-таки поищи. Посмотри, не спрятала ли она чего-нибудь… Я убежден, у нее что-то было с собой и жгло ей руки. Она хотела это спрятать, а потом, при первой же возможности, забрать… Я иду за сигаретами.
Мейсон быстро прошел по коридору, сел в лифт, спустился вниз, а затем медленным шагом направился к киоску с сигаретами, который находился в холле первого этажа. За прилавком стояла высокая блондинка с холодными голубыми глазами.
— Привет! — весело сказал Мейсон.
По-видимому, такая фамильярность девушке была не по вкусу. Во всяком случае, ее глаза окончательно превратились в голубые льдинки.
— Добрый вечер, — ответила она сухо.
— Мне нужно вас кое о чем спросить.
— В продаже имеются Сигары, сигареты, жевательная резинка, конфеты, газеты и журналы.
— О, не поймите меня превратно…
— А вы меня.
— Я давно работаю здесь, но вас вижу впервые.
— Ничего удивительного. Раньше киоск принадлежал мистеру Карсону. Я купила его совсем недавно… Позвольте, кажется, я вас узнала! Вы же мистер Перри Мейсон, известный адвокат! Сначала я вас приняла за… Знаете, сэр, некоторые воображают, что девушка из табачного киоска должна торговать не только сигаретами… но и кое-чем еще…
— Простите, ради Бога, — оправдывался Мейсон. — Мне следовало представиться…
— Чем могу быть полезна, господин адвокат?
— Боюсь, что ничем. Хотел задать несколько вопросов, но ведь вы тут новый человек. Вряд ли вам знакомы владельцы здешних контор и местные завсегдатаи.
— Вы правы. Кроме того, у меня скверная память на лица и имена. Я стараюсь запомнить хотя бы постоянных клиентов, но и тут частенько случается путаница.
— У меня появились новые соседи. Некие Джефферсон и Ирвинг.
— Вы имеете в виду сотрудников фирмы, импортирующей алмазы?
— Да. Вы с ними знакомы?
— Нет. Правда, теперь я знаю их в лицо. Во второй половине дня поднялся страшный переполох. Кажется, взломщик залез к ним в контору…
— И тогда кто-то показал вам Джефферсона и Ирвинга?
— Да. Один из них, кажется мистер Джефферсон, купил сигареты и сообщил мне, что у них стряслось.
— Но раньше вы его не знали?
— Нет. К сожалению, ничем не могу помочь.
— Пустяки.
— А почему вас это интересует, господин адвокат? Вы занимаетесь этим делом?
— Не совсем. Мой интерес частного свойства.
— Какая таинственность! Я столько о вас слышала, и теперь мне кажется, что мы знакомы уже давным-давно… Расскажите подробнее про ваш «интерес частного свойства».
— О право, не стоит внимания!..
— Мой киоск — отличный наблюдательный пункт. Если вам понадобится какая-нибудь информация, обратитесь ко мне. Буду рада помочь.
— Благодарю вас! — с жаром воскликнул Мейсон.
— Хотите, я опять поговорю с Джефферсоном? Он был необычайно любезен, когда покупал сигареты. Да, весьма любезен и словоохотлив… Впрочем, я не давала ему никакого повода! Однако мне показалось… Ах, господин адвокат! Вы ведь знаете жизнь!
— Надо полагать, бедному, одинокому мистеру Джефферсону приглянулась очаровательная блондинка с голубыми глазами? — усмехнулся Мейсон.
— Ну, этого он мне не сказал… — продавщица небрежно пожала плечами, но было видно, что она польщена.
— Однако вы легко сумеете придать ему смелости?
— Хотите, чтобы я попыталась?
— А вы?
— Все зависит от вас.
Мейсон ловко сунул ей в руку двадцатидолларовую купюру.
— Попробуйте разузнать, где находился администратор, когда Джефферсон и Ирвинг возвращались с обеда.
— Благодарю, господин адвокат. Право, мне даже неудобно брать эти деньги. Я ведь знаю ответ на ваш вопрос.
— Неужели?
— Они явились, когда администратор стоял у лифтов с какой-то молодой женщиной. Один из них хотел было подойти к администратору, но потом заметил, что тот наблюдает за лифтами, и передумал. Тогда я не придала этому значения. Надеюсь, вы довольны?
— Конечно. Большое спасибо.
— Не за что, господин адвокат. Право, мне будет приятно оказать вам какую-нибудь услугу. И вы вовсе не должны каждый раз дарить мне двадцать долларов.
— Благодарю вас, но я не люблю оказываться в долгу перед кем бы то ни было.
— Это на вас похоже! — девушка ослепительно улыбнулась.
Перри Мейсон сел в лифт и отправился наверх.
Делла Стрит, взволнованная до предела, ожидала его в кабинете.
— О Господи, Перри! — крикнула она, едва адвокат закрыл за собой дверь. — В славную историю мы угодили!
— Что случилось?
Делла протянула ему маленькую квадратную коробочку из жести.
— Что у тебя там? — полюбопытствовал Мейсон.
— Огромный кусок полузасохшей жевательной резинки.
— Где ты ее нашла?
— Была приклеена к нижней стороне крышки столика, за которым работала Мэй Уоллис.
— Покажи!
Делла открыла коробочку. На дне лежал большой комок жевательной резинки.
— Именно так она и выглядела, когда я обнаружила ее под крышкой стола.
— Что же ты сделала?
— Взяла бритву и аккуратно отделила резинку от столика. Смотри, какие четкие отпечатки пальцев! Мэй Уоллис оставила их, когда старалась прилепить резинку.
Мейсон насмешливо взглянул на Деллу.
— Браво, моя дорогая! Ты становишься чертовски ловким сыщиком! Итак, у нас есть несколько отпечатков…
— Вот именно.
— Вряд ли мы покажем их полиции?
— Вряд ли.
— Ну, раз мы не собираемся сотрудничать с полицией, отпечатки следовало бы сразу же уничтожить.
— Погоди минутку, шеф. Это еще не всё! — воскликнула Делла. — Неужели у нее во рту мог уместиться такой гигантский кусок жевательной резинки?
— По-твоему, она приклеивала жвачку к столу небольшими порциями?
— По-моему, она это сделала неспроста.
— Ага… Но зачем?
Делла перевернула коробочку. Жевательная резинка вывалилась на письменный стол.
— Вот этой стороной резинка была прижата к поверхности столика, — сообщила Делла.
В нескольких местах резинка потрескалась. Крохотные щелочки искрились и сверкали…
— Боже милостливый! — ахнул Мейсон. — Много их там?
— Не знаю, — Делла пожала плечами. — Я боялась дотронуться. Впрочем, и так видно, что там по меньшей мере два крупных брильянта.
— А ведь это важная улика. Ее нужно хранить бережно. Не дай Бог, развалится.
— Как ты думаешь, резинка достаточно затвердела?
— Должно быть, внутри еще совсем мягкая… Ничего, на воздухе быстро затвердеет.
Мейсон положил резинку в жестяную коробочку и начал пристально разглядывать со всех сторон:
— Два превосходных отпечатка пальцев. Третий похуже… Явно неполный. Но эти два просто прелесть. Скорее всего, большой палец и указательный. Где была приклеена резинка — справа или слева?
— Справа.
— Стало быть, мы имеем отпечатки большого и указательного пальцев правой руки!
— Что будем делать? — встревожилась Делла. — Вызовем полицию?
Мейсон заколебался.
— Сперва хорошо бы разузнать что-нибудь еще. Да, как твои изыскания в женском туалете? Результаты есть?
— Я все перерыла, словно дюжина уборщиц. Залезла даже в ящик с мокрыми бумажными полотенцами. Наконец обнаружила связку любовных писем. Не сомневаюсь, что девушка страшно спешила. Она даже не успела их порвать.
— Покажи! — обрадовался Мейсон.
— Вот. Целая пачка. Ну и натерпелась же я страху! Представляешь, вдруг кто-нибудь войдет и увидит, что я роюсь в ящике с грязными полотенцами. Идиотская ситуация.
Перри Мейсон с интересом просматривал письма.
— Ну, шеф, какие же ты сделал выводы? — с наигранным равнодушием спросила Делла Стрит.
— Ах, выводы… — задумчиво протянул адвокат. — Гм… Есть две возможности. Не исключено, что ты права: особа, оставившая там письма, в самом деле ужасно спешила. Либо… Либо их нарочно подбросили туда. Кто-то был абсолютно уверен, что письма обязательно обнаружат и сумеют прочитать. Да, такую версию тоже надо принять во внимание. Странная история! Трудно поверить, что девушка, которая хочет избавиться от писем, преспокойно кладет всю связку в ящик с грязными полотенцами. Конечно, их могли подбросить из каких-то других соображений… Мы вступаем в область догадок!
— А может, связку писем выкинул мужчина? Ведь письма адресованы мужчине и…
— …и обнаружены в женском туалете.
— Ах да… Правда…
Мейсон молча погрузился в чтение одного из писем. Через минуту он оживленно произнес:
— Знаешь, Делла, весьма необычная переписка. А стиль просто неподражаемый. Послушай только:
«Мой драгоценный Сказочный Принц!
Вчера ты умчался от меня на своем быстром скакуне. Я столько хотела сказать тебе, но не успела собраться с мыслями, как ты уже скрылся из виду.
Сверкающие доспехи и роскошный шлем тебе очень к лицу. Ты напоминаешь одного из рыцарей Круглого Стола. А я… я вдруг почувствовала себя такой маленькой, ничтожной, словно существо из другого, не столь блестящего мира. Мне показалось, что мы бесконечно далеки друг от друга…
Если бы ты знал, мой Сказочный Принц, как ты был красив с открытым забралом, верхом на горячем коне…
Я вспоминаю о твоем последнем доблестном подвиге — ты избавил молодую Даму от смертельной опасности.
Лучи заходящего солнца золотили твое начищенное до блеска оружие…»
Мейсон прервал чтение, покосился на Деллу Стрит и негромко фыркнул:
— Ужасная чушь! Что это такое?
— Взгляните на подпись, шеф.
Мейсон перевернул две страницы и уставился на подпись: «Твоя верная, любящая Мэй».
— Обрати внимание на орфографиюі — подсказала Делла. — М-Э-Й! Я попросила ее продиктовать имя по буквам: откуда мне было знать, как она привыкла писать его?
Мейсон нахмурился:
— Теперь нам не хватает только убийства, Делла. Надеюсь, до этого не дойдет, иначе мы окажемся в чертовски скверном положении.
— Почему?
— Сокрытие от полиции вещественных доказательств и улик!
— Но ведь ты не расскажешь им про Мэй Уоллис?
Адвокат покачал головой:
— Кто мне поверит? Да и как я буду выглядеть? Полиция ищет взломщицу по всему зданию, а я как ни в чем не бывало сижу в кабинете? Мне и в голову не пришло, что надо сообщить им о машинистке, которая свалилась к нам с неба в критический момент, дрожала от страха и пыталась выдать себя за сотрудницу мисс Моу-шер. Причем я уже знал, что в агентстве ее и в глаза не видали. Что из этого следует? Одно из двух: либо я законченный кретин, либо нахально вру полиции.
— Да, шеф, принимая во внимание твою славу, боюсь, что полиция отнесется к этой истории скептически.
— Весьма скептически! — подтвердил Мейсон. — Не стоит заражать полицейских духом скепсиса. Это может повредить их здоровью. Так постараемся же их уберечь!
Через три дня Перри Мейсон, войдя к себе в кабинет, застал Деллу Стрит в ужасном волнении. Впрочем, корреспонденция была разложена на столе в идеальном порядке.
— Шеф, — серьезно произнесла секретарша, — я сбилась с ног, разыскивая тебя. Сядь и внимательно выслушай, прежде чем кто-нибудь узнает, что ты уже в конторе.
Мейсон повесил шляпу, уселся за стол и пристально взглянул на Деллу:
— Да ты просто вне себя! Что стряслось?
— Убийство! Вот уже и убийство!
— Как тебя понимать?
— Помнишь, что ты сказал по поводу этих брильянтов? «Нам не хватает только убийства!»
— Что случилось, Делла? Говори толком.
— Дэвид Джефферсон из «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней» арестован по обвинению в убийстве. В приемной ждет Уолтер Ирвинг, второй сотрудник этой фирмы. Пришла телеграмма из Южной Африки. Правление фирмы поручило здешнему филиалу выплатить тебе, дорогой шеф, две тысячи долларов в счет гонорара. Они хотят, чтобы Джефферсона защищал именно ты.
— Убийство! — Мейсон всплеснул руками. — Тысяча чертей! А кто убит?
— Не знаю. Вообще-то мне мало что известно. Во-первых, телеграмма. Во-вторых, Уолтер Ирвинг наведывался уже раза три. Жаждет срочно поговорить с тобой. В конце концов он решил дождаться твоего появления в приемной.
— Позови его, Делла. Я хочу знать подробности. Где эта жестяная коробочка?
— В сейфе.
— А стол, за которым работала Мэй Уоллис?
— Я велела отнести его назад в библиотеку.
— Кто его туда отнес?
— Портье со своим помощником.
— У тебя есть свежая жевательная резинка?
— Да. А зачем…
— Пожуй немного, а потом прилепи обратно этот «пирожок с брильянтной начинкой». Да смотри не перепутай: в точности на то же место, где ты его нашла. Зови Уолтера Ирвинга! Пока он будет у меня в кабинете, ты должна успеть приклеить к столу жевательную резинку.
Вскоре на пороге появился мистер Уолтер Ирвинг. Это был видный, хорошо одетый мужчина лет сорока пяти. Прежде чем нанести визит адвокату, Ирвинг, вероятно, посетил парикмахера: волосы были вымыты и причесаны, ногти тщательно отполированы, розовые щеки гладко выбриты. Карие глаза смотрели спокойно и самоуверенно. Судя по всему, его не так-то просто было вывести из равновесия.
— Добрый день, господин адвокат. Вы, конечно, меня не знаете, но я пару раз видал вас в лифте. Мне говорили, что вы один из самых ловких американских адвокатов по уголовным делам.
— Благодарю, — Мейсон пожал руку гостю. — «Адвокат по уголовным делам». звучит не слишком профессионально. Мне больше подходит титул «защитник в уголовном суде».
— Конечно, — торопливо согласился Уолтер Ирвинг. — Сэр, вы получили телеграмму от правления моей фирмы в Южной Африке?
— Да.
— Мне поручено выплатить вам гонорар, если вы согласитесь защищать моего коллегу Дэвида Джефферсона.
— Эта телеграмма была для меня полной неожиданностью. Что, собственно, случилось?
— Прежде чем мы перейдем к делу, — заявил Ирвинг, — я хочу обсудить некоторые детали, чтобы потом не возникло никаких недоразумений.
— Что вы имеете в виду?
— Ваш гонорар.
— Да-а-а?
Ирвинг смерил адвоката самоуверенным взглядом.
— У них, в Южной Африке дела обстоят несколько иначе, нежели здесь.
— Куда вы клоните?
— Все проще простого. — Ирвинг удобно развалился в кресле. — Мой долг — отстаивать интересы «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней». Это крупная фирма, сэр. А также весьма богатая. Они велели вручить вам чек на две тысячи долларов. Для начала, так сказать. Это задаток, а общую сумму гонорара вы должны назвать сами. Так дела не делаются! По эту сторону Атлантического океана адвокаты по уголовным… защитники в уголовном суде стараются выжать из клиента все до последнего доллара. Эх, господин адвокат! Не будем втирать друг другу очки! Мои хозяева воображают вас этаким почтенным стариканом в парике и тоге. Им невдомек, как надо улаживать подобные проблемы. Они этого и не нюхали.
— А вы нюхали? — насмешливо спросил Мейсон.
— Допустим, нет. Но мне ничего не стоит навести справки. Я обязан защищать интересы моей фирмы! Итак, сколько?
— Я отвечу на ваш вопрос не раньше, чем вы изложите суть дела. Хотя бы в общих чертах.
— Дело-то совершенно вздорное, нелепое… Полиция устроила набег на нашу несчастную контору. Почему, не знаю. Они обнаружили какие-то брильянты. Конечно, кто-то их нам подбросил. Ни Джефферсон, ни я раньше в глаза не видали этих брильянтов. «Компания», для которой мы работаем, открыла здесь филиал совсем недавно. Кстати, многим это пришлось не по душе.
— Какова стоимость этих брильянтов?
— Если продавать в розницу, то около ста тысяч долларов.
— А при чем тут убийство?
— Понятия не имею.
— Вы даже не знаете фамилию жертвы?
— Знаю. Некий Бакстер, контрабандист.
— Брильянты, найденные в вашей конторе, принадлежали Бакстеру?
— Откуда мне знать, черт побери?! — взвился Уолтер Ирвинг.
Мейсон несколько секунд молча разглядывал его, а потом спокойно сказал:
— А откуда мне это знать, черт побери?
Ирвинг захихикал:
— Прошу прощения… Сегодня я что-то чересчур раздражителен.
— Я тоже. Может быть, перейдем к фактам?
— Могу твердо сказать лишь одно: нас впутали в какую-то нелепую, фантастическую историю. Джефферсон не способен никого убить! Я знаком с ним много лет… Впрочем, господин адвокат, судите сами: в Южной Африке находится правление крупнейшей фирмы, пользующейся безукоризненной репутацией. Руководство фирмы также давно знает Джефферсона. И вот сообщают, что Джефферсон арестован. Что они делают? Без малейших колебаний заявляют о своей готовности заплатить любую сумму, лишь бы обеспечить ему самого лучшего адвоката. Заметьте, сэр, они не перевели деньги на счет Джефферсона, а поручили мне лично заняться поисками защитника.
— И вы предложили мою кандидатуру?
— Нет. Разумеется, я сам выбрал бы вас, но меня опередили. Я получил телеграмму. Правление фирмы уполномочило меня снять с нашего банковского счета две тысячи долларов и вручить вам, чтобы вы могли немедленно принять все необходимые меры. Итак, сэр, если вы возьмете задаток, кто станет вашим клиентом?
— Дэвид Джефферсон.
— А вдруг Джефферсон начнет вас уговаривать совершить поступок, явно противоречащий его интересам? Как вы себя поведете? Послушаетесь Джефферсона? Или же упорно будете действовать в интересах своего клиента?
— Почему вы задали такой вопрос?
— Дэвид выгораживает какую-то женщину. Скорее он позволит признать себя виновным, нежели назовет ее имя. Этот болван воображает, что она — чудесная девушка. А я считаю, что это ловкая мошенница, которая плетет против него интриги.
— Кто она такая?
— Понятия не имею. Если б я только знал! Уж я бы напустил на нее сыщиков. Увы, мне известно лишь о ее существовании. Ни фамилии, ни адреса… Ничего! Дэвид угодил к ней в лапы и будет изо всех сил выгораживать ее.
— Она замужем?
— Кажется, нет. Впрочем, не уверен.
— А как насчет убийства?
— Это дело тесно связано с контрабандой. Дэвид Джефферсон продал Бакстеру через главное отделение нашей фирмы в Южной Африке партию необработанных алмазов. Бакстер попросил Джефферсона обеспечить обработку и шлифовку камней, а затем переправить брильянты в наш парижский филиал. В Париже не знали подробностей этой сделки. Они просто вручили Бакстеру посылку, следуя указаниям центра. Обычно мы собираем сведения о людях с которыми ведем дела. Бакстер разработал чертовски хитрый план. Сфабриковал фальшивые документы. В Париже думали, что Бакстера хорошо знают в главном отделении фирмы. А центр воображал, что Бакстер прекрасно известен парижскому филиалу…
— Как вы узнали о контрабанде? — спросил Мейсон, не сводя глаз с собеседника.
— Сообщница Бакстера раскололась. Не выдержали нервы.
— Кто это такая?
— Некая девица по имени Ивон Манко.
— Расскажите подробно всю историю.
— Вы что, газет не читаете? Это случилось совсем недавно. Помните, человек бросился в океан с палубы судна и утонул.
— Да, припоминаю, — кивнул Перри Мейсон. — Если не ошибаюсь, покойного звали Манро Бакстер?
— Вот именно.
— Эта фамилия сразу показалась мне знакомой. Однако при чем тут убийство?
— Сейчас обрисую ситуацию, — Ирвинг положил ногу на ногу и удобно откинулся в кресле. — Ивон Манко, молодая женщина редкой красоты, отправилась в кругосветное путешествие на пароходе. Всю дорогу она, можно сказать, царила в местном обществе. Когда судно сделало остановку в Неаполе, на пристани ее встретил Манро Бакстер, по внешности — типичный француз, по паспорту — американец…
— Продолжайте.
— Среди пассажиров разнесся слух, что еще недавно Ивон Манко и Бакстер были неразлучной парой, но разошлись в результате какого-то недоразумения. Кто бы ни был автором этой комедии, снимаю перед ним шляпу…
— По-вашему, это была комедия?
— Еще бы! Самая настоящая «липа»!
— Что дальше?
— Разумеется, пассажиры заинтересовались романтической сценой. Как же иначе? Вообразите; загадочный незнакомец проложил себе дорогу в толпе, заключил Ивой Манко в объятия, а она лишилась чувств. Увлекательный роман с привкусом скандала! Страничка из прошлого очаровательной женщины! Ах, ах, ужасно трогательно, какие бурные страсти.-. Само собой, эта сцена вызвала лавину сплетен.
— Так-так…
— Пароход простоял в Неаполе два дня. Перед самым отплытием Манро Бакстер, не обращая внимания на окружавшую их толпу, на коленях молил Ивон Манко выйти за него замуж. Он спустился на берег последним, облокотился на парапет и заплакал крокодиловыми слезами…
— Дальше! — Мейсон слушал с возрастающим интересом.
— Судно вышло в Средиземное море. Следующая остановка была в Генуе. На пристани ждал Манро Бакстер! И снова Ивон лишилась чувств в его объятиях, снова отвергла предложение руки и сердца, и снова пароход вышел в море… Наконец приближается грандиозный финал, — саркастически усмехнулся Ирвинг. — Когда судно миновало Гибралтар, высоко в небе показался вертолет. Вот он все ниже и ниже… Какой-то мужчина спускается по трапу… Сердца пассажиров замерли… Еще секунда — и на палубу спрыгивает Манро Бакстер, причем как раз в том самом месте, где живописно расположилась Ивон Манко в купальном костюме.
— Весьма романтично.
— И тщательно продумано, — сухо добавил Ирвинг. — Скажите на милость, кто бы мог долго противиться столь упорным домогательствам? Пассажиры просто заставили Ивон Манко дать согласие на брак. Этой же ночью капитан корабля объявил их мужем и женой. Как известно, капитан имеет право совершить свадебный обряд… Закатили роскошное пиршество, пароход ходил ходуном от носа до кормы. Блестящая работа!
— Воображаю, — поморщился Мейсон.
— Поскольку Бакстер очутился на пароходе не совсем обычным способом, при нем не было даже зубной щетки или запасного носового платка. Таможенники попались на удочку. Им и в голову не могло прийти, что в замшевом поясе романтического героя зашиты брильянты на сумму в триста тысяч долларов. Кто бы поверил, наблюдая за этим пламенным романом, что Ивон Манко — давнишняя любовница Бакстера, а кроме того— постоянная сообщница в контрабандных аферах.
— Ага, понимаю, — прищурился Мейсон.
— Все было отрепетировано заранее. Манро Бакстер предстал перед пассажирами как воплощение этакого сумасшедшего француза, темперамент которого не усмирило даже американское гражданство… — Уолтер Ирвинг задумчиво погладил подбородок и продолжал: — Судно входило в порт. Ивон Манко, в умопомрачительном платье, танцевала с красивым, стройным помощником капитана. Вскоре он опять пригласил ее на танец, потом еще раз… В общем, никто не удивился, когда Манро Бакстер, заливаясь слезами, закатил супруге скандал и крикнул, что покончит с собой. Он помчался в каюту, там между ними произошла бурная сцена, Ивон пригрозила разводом… Короче, Бакстер выбросился за борт.
— Да, припоминаю, — кивнул Мейсон. — Г азеты раздули это дело в сенсацию.
— Ну, эта история прямо создана для прессы! — усмехнулся Ирвинг. — Кто бы мог подумать, что влюбчивый Манро Бакстер, прыгая в море, имел при себе на триста тысяч брильянтов? Кто знал, что Бакстер — опытный пловец и ему ничего не стоит добраться до лодки, которая ждет его в условленном месте? Впоследствии Бакстер и Ивон должны были по-братски разделить прибыль от ловко придуманного и тщательно разработанного сценария. Да, отличный замысел и блестящее актерское исполнение! И все это для того, чтобы провести таможенников!
— Ну и как, их удалось провести? — с живостью воскликнул Мейсон.
— Еще бы! Все шло как по маслу, но… Манро Бакстер не явился на встречу с Ивон Манко! Она напрасно ждала в уединенном мотеле, излюбленном месте их свиданий. Бедняжка!
— Может, Бакстер раздумал делиться добычей? — предположил адвокат.
Ирвинг отрицательно потряс головой:
— В конце концов прелестная Ивон отправилась к третьему сообщнику, который должен был ждать в лодке. Тот сказал, что Бакстер вообще не появился. Вероятно, с ним сделалась судорога и он пошел ко дну.
— Все это произошло в территориальных водах США?
— Пароход как раз приближался к Лос-Анджелесу.
— Днем?
— Нет, на рассвете. Это было экскурсионное судно, и капитан старался пораньше зайти в порт, чтобы у пассажиров осталось больше времени на осмотр города…
— Вернемся к фактам, — перебил Мейсон. — Итак, Бакстер якобы утонул. Что дальше?
— Ивон Манко страшно забеспокоилась. Она заподозрила, что сообщник утопил Бакстера и забрал себе пояс с брильянтами… Возможно, она и не проболталась бы, но тем временем таможенники сообразили что к чему. Выяснилось, что восемнадцать месяцев назад Ивон Манко и Бакстер вместе плыли на другом экскурсионном пароходе, причем выдавали себя за супружескую пару! Таможенники вызвали красотку Ивон и стали задавать ей нескромные вопросы по поводу «мужа».
— И убитая горем Ивон Манко выложила им всю историю? — иронически усмехнулся Мейсон.
— Да, господин адвокат, — подтвердил Уолтер Ирвинг. — Она им все рассказала. К несчастью, она впутала туда и Джефферсона, который был посредником при продаже алмазов. Конечно, полиция тут же взялась за него. Вчера, во второй половине дня, Ивон дала показания под присягой. Немедленно был выписан ордер на обыск, и нашу злополучную контору опять перевернули вверх дном.
— При этом обнаружили брильянты на сто тысяч долларов?
— Да, около трети камней, провезенных контрабандой.
— А где же оставшиеся две трети?
Ирвинг пожал плечами.
— Точно известно, что это те самые камни?
Ирвинг снова пожал плечами.
— Где их нашли?
— Там, куда их ловко подсунули. Помните, какой переполох поднялся три дня назад, когда взломщик залез в нашу контору? Полиция просила сообщить, что у нас пропало. Ничего! Но никому не пришло в голову проверить, не появилось ли в конторе что-нибудь новенькое…
— Где именно нашли брильянты?
— В свертке, прикрепленном пластырем к нижней части крышки стола.
— А что говорит по этому поводу Дэвид Джефферсон?
— Что он может сказать? — Ирвинг развел руками. — Для него это такой же сюрприз, как и для меня.
— Вы ручаетесь за подлинность этих фактов?
— Конечно. Но я не могу поручиться за поведение Дэвида Джефферсона с его романтическими бреднями. Он намерен выгораживать эту девицу.
— Это та самая девушка, которая забралась в вашу контору?
— И я так думаю. Но Дэвид пришел бы в ярость и перестал бы со мной разговаривать, заикнись я о чем-либо подобном. Чертов рыцарь! Однако, господин адвокат, рано или поздно вам придется вытащить эту девицу на свет Божий. Только предупреждаю честно: если вы заговорите о ней с Дэвидом, он откажется от ваших услуг.
Мейсон нахмурил брови и задумался.
— Так что же? — нетерпеливо спросил Ирвинг.
— Выписывайте чек на две тысячи, — отозвался адвокат. — В счет гонорара, общая сумма которого составит пять тысяч долларов.
— Пять тысяч долларов! — Ирвинг воздел руки к небу. — Я не ослышался?
— Пять тысяч, и ни цента меньше.
— Сыщиков будете нанимать за свой счет?
— Нет. Оперативные расходы оплачиваете вы.
— Тысяча чертей! — взорвался Ирвинг. — Если бы эти идиоты из правления не прислали вам телеграмму, где говорилось про две тысячи задатка, вы согласились бы вести дело всего за две тысячи… Эх, ладно уж. Ничего не попишешь… — Ирвинг вытащил из бумажника чек и положил на стол.
— Делла, — крикнул Мейсон, — выдай расписку! А на квитанции обозначь, что это задаток в счет гонорара, выплаченный от имени Дэвида Джефферсона.
— Как прикажете это понять? — удивился Ирвинг.
— Очень просто: квитанция подтверждает, что за ведение дела я отвечаю только перед моим клиентом, а не перед вами или вашей фирмой.
Ирвинг около минуты пытался осмыслить услышанное.
— У вас какие-то возражения? — с любезной улыбкой осведомился Мейсон.
— Нет. Я полагаю, вы намекаете, что станете действовать <даже против меня, если это будет в интересах Дэвида Джефферсона.
— Я ни на что не намекаю. Просто ставлю вас в известность.
Ирвинг широко улыбнулся:
— Порядок, господин адвокат! Я на все согласен. Скажу больше: если запахнет жареным, я в любой момент буду рад прийти на выручку. Можете на меня рассчитывать. Я готов даже сыграть роль недостающего свидетеля в случае необходимости…
— Только не вздумайте сами направлять игру. Предоставьте это мне.
Ирвинг протянул руку адвокату:
— Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли, мистер Мейсон.
— Будет лучше, — ответил Перри Мейсон, — если в ы поймете меня.
Едва закрылась дверь за Уолтером Ирвингом, как Делла Стрит оживленно спросила:
— И что теперь будет, шеф?
— Пришлось взяться за это дело… Хотя бы в целях самозащиты, — усмехнулся Мейсон.
— Почему?
— Иначе сложилась бы весьма щекотливая ситуация: мы скрываем от следствия важную информацию, связанную с убийством.
— А теперь?
— Теперь у нас есть клиент, которого мы должны защищать. Адвокат, представляющий интересы клиента, обвиняемого в убийстве, не обязан делиться с полицией своими догадками, подозрениями и выводами. Особенно если у него есть основания понять, что подобные действия могут повредить подзащитному.
— А улики?
— Какие улики?
— Да ведь в нашей конторе пряталась молодая особа, которая подкинула нам брильянты.
— Мы не знаем, что именно она подкинула нам брильянты.
— Все равно, она скрывалась от полиции у нас в конторе.
— Мы не знаем, что это была та самая женщина.
— Однако признайся, что логика подсказывает…
— Предположим, это была обычная машинистка, которая случайно оказалась в здании. Мы сообщай наши подозрения полиции, полиция делится информацией с газетчиками… И вот машинистка подает на нас в суд за диффамацию. Дескать, мы «опорочили ее доброе имя».
— Понимаю, — вздохнула Делла— Боюсь, мне не удастся тебя убедить.
— Сущая правда, дорогая моя.
— Можно задать вам вопрос, господин адвокат?
— Да-а-а?
— Как ты думаешь, это случайность, что защищать Дэвида Джефферсона поручили именно тебе?
Мейсон погладил подбородок.
— Я жду, шеф! — настаивала Делла.
— Трудно сказать… Конечно, нельзя забывать, что я довольно известный адвокат. К тому же моя контора находится в том самом здании, на том самом этаже, что и контора «Южноафриканской Компании». Вероятно,
Уолтер Ирвинг что-то обо мне слышал и порекомендовал своим хозяевам в Йоханнесбурге.
— Да ведь он сам заявил, что не сделал этого. Даже добавил, что кто-то его опередил. Прежде чем он связался с правлением, они прислали телеграмму с поручением выплатить тебе две тысячи в задаток.
Мейсон кивнул головой.
— Что ты можешь сказать по этому поводу? — не унималась Делла.
— Пока ничего. Оставим.
— Хорошо. Что будем делать?
— Теперь, — с довольным видом изрек адвокат, — ситуация абсолютно ясна. Немедленно отправляйся в магазин фототоваров- Скажешь, что мне нужен аппарат, с помощью которого делают снимки отпечатков пальцев. Еще возьми кассетную камеру с матовым стеклом. Не забудь подсветки. Что ж, попробуем сфотографировать отпечатки пальцев, оставленные на жевательной резинке таинственной посетительницей.
— А после?
— Увеличим снимки так, что на фотографии останутся только отпечатки пальцев, а резинки видно не будет.
— Что потом?
— Потом? Надеюсь, к тому времени нам удастся найти обладательницу папиллярных линий и кое-что разузнать. А пока я пойду потолковать с Полом Дрей-ком.
— Шеф, — встревожилась Делла, — не слишком ли ты рискуешь?
— Конечно, рискую, — беспечно улыбнулся адвокат.
— Не лучше ли плюнуть на все и позаботиться о собственной шкуре?
Мейсон покачал головой:
— Мы должны защищать интересы клиента, моя дорогая. Опиши мне внешность той девушки. Как можно подробнее.
— Минутку… — Делла сосредоточилась. — Возраст: лет двадцать шесть — двадцать семь. Рост: пять футов три дюйма. Вес: пятьдесят четыре кило. Каштановые волосы, выразительные карие глаза. Красивая, стройная, очень изящная и элегантная.
— Изящная и элегантная? — Мейсон был явно заинтересован.
— Ого!
— Как она была одета?
— Это я прекрасно помню. Она выглядела просто сногсшибательно. Я скорее приняла бы ее за состоятельную посетительницу, нежели за девушку из агентства канцелярских услуг. На ней был отлично скроенный костюм из серой фланели, — мечтательно продолжала Делла. — Синие кожаные туфли и… гм… погоди-ка… Да! Мыски туфель были украшены изящным белым швом. Сумочка в форме большого конверта, безукоризненно гармонирующая с нарядом. Белые перчатки. Постой… Шляпки на ней не было. Черепаховый гребень в волосах. Великолепная прическа… Что еще? Жакета во время работы она не снимала. Кажется, на ней был светло-голубой свитер из кашемира… Впрочем, за цвет не ручаюсь.
Мейсон весело рассмеялся.
— О женщины, женщины! Как вы наблюдательны… особенно если речь идет о другой женщине. Запомнила все до мелочей! Напечатай этот словесный портрет на машинке. Только возьми простую бумагу, а не фирменный бланк.
Не успела секретарша закончить и встать из-за машинки, как Мейсон распорядился:
— А теперь ступай принеси все необходимые фотографические принадлежности. Купи побольше пленки, вспышку, штатив и вообще все, что может понадобиться. Только не проговорись, зачем нам это нужно.
— А вдруг в магазине сами догадаются, что мы собираемся делать?
— Скажи хозяину, что я намерен допросить свидетеля обвинения, а предварительно мне необходимо ознакомиться с устройством этих приборов.
Делла кивнула головой.
Мейсон взял описание Мэй Уоллис и отправился в сыскное агентство Дрейка.
— Пол у себя? — приветливо спросил Мейсон у девушки, обслуживающей коммутатор.
— Да, господин адвокат. Сообщить ему, что вы хотите его видеть?
— Он один?
— Да.
— Тогда я доложу о себе сам, — решил Мейсон.
Агентство Дрейка располагалось в конце длинного застекленного коридора. На дверях красовалась табличка в бронзовой оправе: «Пол Дрейк».
— Привет! — обрадовался владелец агентства. — А я как раз тебя поджидаю.
Мейсон удивленно поднял брови.
— Не прикидывайся невинным младенцем, — возмутился Пол Дрейк. — Руководство «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней» очень интересуется твоей персоной. Они звонили администратору здания и наводили о тебе справки.
— Назвали мою фамилию или просто попросили порекомендовать хорошего адвоката?
— Назвали твою фамилию. Хотели узнать о тебе как можно больше.
— И что им сказал администратор?
— Ты не задолжал за аренду помещения? — сострил Дрейк.
— Черт побери, в чем дело, Пол?
— Мне известно лишь одно: речь идет об убийстве. Судя по поведению полиции, кто-то начал каяться в грехах.
— Вот именно, — проворчал Мейсон. — Причем кающийся грешник, чтобы облегчить совесть, пытается обвинить в смертном грехе своего ближнего.
— Возможно, — согласился Дрейк. Что будем делать?
— Примемся за работу.
— А конкретно?
— Прежде всего надо отыскать эту девицу.
— О’кей, но мне нужны какие-нибудь данные.
Мейсон вручил ему словесный портрет, составленный Деллой Стрит.
— Ничего себе, — рассмеялся Дрейк. — Да я могу спуститься на улицу, стать на перекрестке и за десять минут набрать сотню девиц, к которым подойдут эти приметы.
— Перечитай снова, — возразил Мейсон. — Она выглядит куда эффектней, нежели заурядная служащая.
— Если бы она выглядела заурядно, я набрал бы тебе тысячу.
— Ладно. Придется сузить круг поисков.
— Как?
— Эта девушка — классная машинистка, — сообщил Мейсон. — Скорее всего, она работает секретаршей в каком-нибудь почтенном учреждении.
— Либо, — осадил его Дрейк, — она была когда-то секретаршей, а потом вышла замуж и оставила работу.
Мейсон кивком головы признад его правоту.
— У нее также есть кое-какой юридический опыт, — добавил он.
— Откуда ты знаешь?
— Секрет.
— Хорошо. Что я должен предпринять?
— Открой липовую контору. Позвони в агентство, которое подыскивает канцелярских служащих для адвокатов, помести в газетах объявление, что тебе нужна молодая, привлекательная машинистка. Не знаю, умеет ли она стенографировать… Поэтому добавь, что знание стенографии желательно, но не обязательно. Жалованье — двести долларов в неделю.
— Опомнись, Перри! — возопил Дрейк. — Да на тебя обрушится лавина! С таким же успехом ты можешь попросить весь город собраться в твоей конторе.
— Погоди. Это еще не все.
— Шутишь?
— Нет. В объявлении укажи, что кандидатки должны сдать экзамен на профессиональную пригодность. Нам требуется девушка, которая печатает без ошибок и делает максимум знаков в минуту. Конечно, машинистка такой квалификации наверняка уже где-то работает. Чтобы заинтересовать ее, нужно предложить исключительно выгодные условия. Вероятно, в первой половине дня у нее нет свободного времени. Поэтому напиши в объявлении, что контора открыта с двенадцати утра до семи вечера.
— Ты хочешь, чтобы я нанял комнату с мебелью?
— Да.
— Советую запастись новым ковром, — мрачно пробормотал Дрейк. — Потому что старый ковер полчища кандидаток протопчут до дыр… Тысяча чертей? Как я смогу опознать эту особу?
— Сейчас объясню, — успокоил его Мейсон. — Наблюдай за ними внимательно. Далеко не все смогут печатать с необходимой скоростью. Качество также должно быть безупречным. За соседним столом посади опытную секретаршу. Она поможет произвести отсев. Если кто-нибудь из девушек потянется за ластиком, смело вычеркивай ее из списка. Наша подопечная строчит на шинке, как пулемет.
— О’кей. А потом?
— Проведи собеседование с теми, кто успешно сдаст экзамен. Присмотрись к ним, сличи их внешность со словесным портретом. Затем попроси показать водительские права. У такой девушки наверняка есть машина… В этом и заключается весь фокус.
— В чем? Какой фокус, черт побери?
— После обеда я пришлю тебе большой палец… то бишь фотографию отпечатка большого пальца правой руки. Может, это и не самый четкий отпечаток на свете, но для наших целей вполне годится. Поручи своей секретарше следующее: когда ты будешь изучать водительские права кандидатки, пусть тебя под благовидным предлогом вызовут в соседнюю комнату. Разумеется, водительские права ты захватишь с собой, быстро сравнишь отпечатки… Большую часть ты забракуешь с первого же взгляда. К некоторым придется присмотреться повнимательнее. Но нужный отпечаток ты наверняка опознаешь мгновенно!
— И как я должен тогда поступить?
— Перепиши фамилию, имя и адрес с водительских прав. Таким образом, ей не удастся всучить тебе фальшивые данные. Потом сразу же позвони мне.
— Что еще? — Дрейк озабоченно почесал в затылке.
— Я полагаю… Ну, скажем, у меня есть предчувствие, что эту девушку зовут Мэй, — невозмутимо заявил Мейсон. — Если ты обнаружишь особу, которая полностью соответствует описанию, строчит на машинке, как пулемет, и к тому же носит имя Мэй, будь начеку!
— Когда будет готов снимок отпечатка большого пальца?
— После обеда. Отпечаток большого пальца правой руки непременно должен быть в любых водительских правах!
— Слушай, Перри, ты не можешь объяснить толком, в чем тут дело? — Дрейк и не пытался скрыть свое любопытство.
— Лучше тебе оставаться в неведении, — усмехнулся Мейсон, покачав головой. — Для твоей же пользы.
— Одно из твоих «щекотливых» дел? — спросил Дрейк без особого энтузиазма.
— Да нет, не совсем… Просто я пытаюсь хоть чуть-чуть подстраховаться.
— Советую тебе подстраховаться не «чуть-чуть», а как можно надежней. Если мы угодим в переплет, от твоего «чуть-чуть» толку будет как от козла молока.
Перри Мейсон сидел в комнате для свиданий и внимательно разглядывал Дэвида Джефферсона. Это был высокий мужчина, сдержанный и чопорный, ни дать ни взять — типичный англичанин.
Адвокат попробовал хоть немного расшевелить своего невозмутимого клиента.
— Вас обвиняют в убийстве, — бесцеремонно заявил он.
Дэвид Джефферсон смерил его холодным взглядом:
— Иначе меня бы здесь не было, не правда ли?
— Что вам известно об этом деле?
— Практически ничего. Я встречался с Бакстером… То есть я полагаю, что это был именно он.
— Где вы с ним познакомились?
— В один прекрасный день он явился в главное отделение нашей фирмы и сказал, что занимается оптовыми закупками драгоценных камней и желал бы приобрести большую партию алмазов. Продажа необработанных алмазов противоречит принципам «Южноафриканской Компании», если, конечно, речь не идет об алмазах для технических нужд..
— А Бакстер хотел купить необработанные алмазы?
— Да.
— Вы объяснили ему, что подобная сделка невозможна?
— Разумеется. Но мы старались быть весьма тактичными, господин адвокат. Бакстер производил впечатление состоятельного клиента и к тому же платил наличными.
— Как же вы поступили?
— Ему показали несколько обработанных и отшлифованных алмазов. Это его не устраивало. Он заявил, что исход торговой операции зависит от закупки необработанных камней, прямо с приисков. Он обещал своим клиентам лично наблюдать за отделкой и шлифовкой алмазов.
— Зачем?
— Этого он не сказал.
— А вы не спрашивали?
— Видите ли, сэр, руководство фирмы в основном состоит из англичан. Дела также ведутся на английский манер, — флегматично отозвался Джефферсон. — Мы стараемся задавать как можно меньше вопросов. Мы не любопытны, господин адвокат.
— Как же вы поступили в итоге?
— Было решено, что Бакстер выберет алмазы, а мы переправим их в наш парижокий филиал, с тем чтобы они осуществили обработку и шлифовку, а потом доставили камни мистеру Бакстеру.
— Значит, теперь речь идет уже о брильянтах… Их стоимость?
— Оптом или в розницу?
— Оптом.
— Оптовая цена значительно ниже розничной.
— На сколько именно?
— Я не могу ответить на этот вопрос.
— Почему?
— Подобная информация является коммерческой тайной.
— Я ваш защитник.
— Знаю.
— Вы, часом, не англичанин? — иронически спросил Мейсон.
— Нет.
— Американец?
— Да.
— Вы давно работаете в английской фирме?
— Лет пять-шесть.
— Вы превратились в типичного англичанина.
— Существует определенная манера поведения, господин адвокат, которой должен придерживаться сотрудник солидной фирмы, если он хочет произвести благоприятное впечатление в торговой сфере.
— Существует определенная манера поведения, мистер Джефферсон, которой должен придерживаться американский гражданин, если он хочет произвести благоприятное впечатление на присяжных, — огрызнулся Мейсон. — Вряд ли они придут в восторг, увидев, что их земляк корчит из себя британца. Не исключено, что вы вскоре проклянете свое безукоризненное английское произношение и чопорную невозмутимость.
Джефферсон пренебрежительно выпятил губы:
— Такие пристрастные судьи незамедлительно утратят всякие права на мое уважение.
— О, они этого не переживут… — съязвил Мейсон.
Джефферсон холодно посмотрел на него:
— Договоримся сразу, господин адвокат. Мое поведение основано на твердых принципах, и я скорее умру, нежели поступлюсь ими.
— Порядок, — бросил Мейсон. — Делайте что хоти? те. Речь идет о вашей шкуре, не о моей. Вы виделись с Бакстером впоследствии?
— Нет. В дальнейшем операцию проводил парижский филиал.
— В лице Уолтера Ирвинга?
— Нет. Кажется, нет, господин адвокат.
— Вы читали в газетах о предполагаемом самоубийстве Бакстера?
— Читал.
— Вы поделились с властями вашими соображениями на этот счет?
— Разумеется, нет.
— Вам было известно, что Бакстер имел при себе брильянты на кругленькую сумму?
— Я полагал, что парижский филиал завершил торговую операцию и доставил Бакстеру брильянты. Откуда мне было знать, что он с ними сделал?
— И вы ничего не сообщили властям?
— Конечно, нет. Мы храним в тайне наши торговые операции.
— Однако вы беседовали с вашим компаньоном Ирвингом о смерти Бакстера?
— Не компаньоном, господин адвокат. Ирвинг — уполномоченный Компании, мой близкий друг, но…
— Хорошо, с вашим коллегой, — согласился Мейсон.
— Да, мы говорили об этом.
— Он о чем-нибудь догадывался?
— Нет. Но история показалась ему подозрительной.
— Вам не пришло в голову, что это часть хитроумного плана, разработанного контрабандистами?
— Не стоит распространяться на эту тему, господин адвокат. Могу лишь сказать, что некоторые обстоятельства вызывали подозрения.
— И вы обсуждали это с Ирвингом?
— Как коллега с коллегой… Однако мне не хотелось бы вдаваться в подробности. Не забывайте, господин адвокат, что я выступаю не как частное лицо, а как представитель Компании.
— Вы можете пребывать в нашей стране в качестве представителя той или иной фирмы, — насмешливо прищурился Мейсон. — Но sa решетку вы угодили как частное лицо, если не ошибаюсь…
— Разумеется, — равнодушно ответил Джефферсон.
— Насколько мне известно, полиция обнаружила у вас в офисе брильянты, — продолжал Мейсон.
Джефферсон молча кивнул.
— Как они туда попали?
— Понятия не имею, господин адвокат. В конторе я провожу шесть часов в сутки. Кажется, администрация дает запасные ключи уборщицам. У портье тоже есть ключ. Кто только там не крутится! Полиция даже говорила, что к нам хотел забраться взломщик… Или уже забрался…
— Взломщица, — поправил Мейсон, не сводя глаз с собеседника.
— Да, кажется, это была молодая женщина.
— Вы не догадываетесь, кто она такая?
— Конечно, нет.
— Вы дружите с какой-нибудь молодой женщиной?
Джефферсон заколебался.
— Итак? — настаивал Мейсон.
Джефферсон посмотрел ему прямо в глаза.
— Нет, — спокойно ответил он.
— Вы не дружите ни с какой молодой женщиной?
— Нет.
— Может быть, вы хотите кого-то выгородить?
— Зачем?
— Я не спрашиваю зачем. Я спрашиваю, пытаетесь ли вы кого-нибудь выгородить?
— Нет.
— Вы отдаете себе отчет, что, если вы начнете искажать факты, дело может принять весьма серьезный оборот?
— Закон гласит, — парировал Джефферсон, — что прокурор обязан привести неоспоримые доказательства виновности подсудимого.
Мейсон утвердительно кивнул.
— Он не сможет этого сделать! — с триумфом заявил Джефферсон.
— Возможно, больше вам не представится случая рассказать мне всю правду, — предостерег его Мейсон.
— Я рассказал все, что мне было известно.
— Стало быть, в вашей жизни нет никакой женщины?
— Нет.
— И вы не посылали ни одной девушке писем из Южной Африки?
Джефферсон снова на секунду заколебался, а потом взглянул Мейсону прямо в глаза:
— Нет.
— Полицейские сообщили вам, что какая-то девушка забралась в вашу контору?
— Да. Она открыла дверь своим ключом.
— Вы давали ключ какой-нибудь женщине?
— Нет. Разумеется, нет.
Мейсон немного помолчал. Когда он снова заговорил, его голос звучал сухо и решительно:
— Если существует особа, которую вы стремитесь выгородить, прошу ничего от меня не скрывать. Даю слово, я буду стараться щадить ее. Не советую вам обманывать своего собственного защитника. Поймите, это может плохо кончиться.
— Я понимаю.
— Вы никого не выгораживаете?
— Никого.
— Однако у окружного прокурора есть какие-то улики против вас. Иначе бы он не взялся за это дело.
— Полагаю, окружной прокурор, как и всякий простой смертный, иногда допускает ошибки.
— Порой еще более крупные, — насмешливо улыбнулся Мейсон. — Вы не слишком-то рветесь мне помогать, мистер Джефферсон, — добавил он.
— Чем я могу вам помочь, господин адвокат? Вообразите: приходите вы завтра утром к себе в контору и застаете там полицию. Допустим, они скажут, что нашли у вас краденые вещи. Затем они попросят рассказать им всю правду. Что вы станете делать?
— Расскажу им всю правду.
— Вот и я вам рассказал.
— Вы по-прежнему отрицаете, что дружите с некой молодой особой, проживающей в нашем городе?
— Да. Я это отрицаю.
Мейсон поднялся на ноги.
— Что ж, все будет зависеть от вас.
— Совсем напротив, господин адвокат. Все зависит от вас!
— Да. Пожалуй, вы правы, — мрачно сказал Мейсон и махнул рукой охраннику, давая понять, что разговор окончен.
Мейсон вошел в кабинет через боковую дверь. Делла Стрит прервала работу, внимательно посмотрела на адвоката и спросила:
— Как дела, шеф?
Адвокат раздраженно махнул рукой, словно отгонял муху.
— Он не хочет с тобой разговаривать?
— Да нет, мы поговорили… Но толку мало. Он выгораживает какую-то женщину.
— Почему?
— Это мы и должны срочно узнать! Ты все раздобыла:
— Фотоаппарат, вспышку, штатив и прочее.
— Откроем фотоателье, — усмехнулся Мейсон. — Скажи Герти, чтобы нас никто не беспокоил.
Делла сняла трубку телефона, соединявшего кабинет и приемную. Поколебавшись, она заметила:
— Гм… Герти устроит из этого настоящую сенсацию.
Мейсон нахмурился:
— Боюсь, ты права. Эта романтичная особа начнет фантазировать, а потом сама свято поверит в свои бредовые выдумки. Не говори ей, что я уже в конторе. Пойдем в библиотеку и… Ты поможешь мне перевернуть стол?
— Попытаюсь.
— Ладно. Пошли в библиотеку. Двери запрем на ключ.
— А если Герти начнет меня искать? Лучше сказать ей, чем мы заняты, чтобы она могла…
Мейсон отрицательно покачал головой.
— Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал.
— Может пострадать моя репутация! — шутливо заметила Делла.
— Ты поможешь мне перевернуть стол и расставить подсветки. Мы закроем дверь, которая ведет в библиотеку из приемной. Дверь в кабинет останется открытой.
— А вдруг Герти что-нибудь понадобится и…
— Ну, в худшем случае она увидит, как мы что-то фотографируем! — Мейсон развел руками.
— Ее любопытство не менее опасно, чем ее романтические наклонности.
— Она болтушка? Любит сплетничать?
— Наверняка все рассказывает своему парню. Она ведь даже под дулом револьвера не сумела бы помолчать хоть минуту. Но я сомневаюсь, что Герти может проболтаться кому-нибудь еще.
Что ж, рискнем. Вперед!
— Я принесла таблицу, где приводятся данные относительно экспозиции. Если снимки делают с небольшого расстояния, экспозицию надо соответственно изменить…
— Понимаю, — прервал Мейсон. — Я хочу сфотографировать этот комок жевательной резинки, не отделяя его от крышки стола. Затем я уменьшу расстояние и крупным планом сниму отпечатки пальцев. Если аппарат для снятия отпечатков не "сработает, можно будет попросить увеличить обычные фотографии…
— Хозяин магазина сказал, что аппарат для снятия отпечатков еще никого не подводил!
— Ладно. Сделаем побольше фотографий с различной экспозицией. Ты купила достаточно пленки? Нам хватит?
— Еще и останется.
— Молодчина! — похвалил Мейсон.
Они вошли в библиотеку, взялись за письменный стол с разных сторон и отодвинули его от стены.
— Тебе не тяжело? — забеспокоился Мейсон.
— Глупости, шеф.
— Ящики набиты бумагой…
— Ничего, я справлюсь.
Мейсон и Делла осторожно перевернули стол и опустили его на пол.
— Порядок, — пробормотал Мейсон. — Помоги мне установить подсветки и штатив. Я заряжу аппарат и наведу резкость.
— Я принесла приставку для макросъемки.
— Умница!
Сперва Мейсон сделал серию фотографий при помощи аппарата для снятия отпечатков пальцев. Затем он включил подсветки, укрепил фотоаппарат на штативе и навел объектив.
— Получится просто замечательно! — восхитилась Делла. — Шеф, откуда ты знаешь, как правильно расположить подсветки, чтобы добиться нужной четкости изображения?
— Мне приходилось допрашивать в суде опытных фотографов. Я прочитал много книг, посвященных фотографии. Юрист должен ориентироваться в подобных вещах…
Мейсон защелкал фотоаппаратом.
— Ой! — вскрикнула Делла. — Телефон. Герти меня зовет…
Она помчалась в кабинет, а Мейсон продолжал делать снимки. Делла вернулась через несколько минут.
— Уолтер Ирвинг просил, чтобы ты позвонил ему, как только вернешься в контору.
Мейсон кивнул.
— Герти спрашивала, куда ты подевался, а я врала не краснея.
— О’кей, Делла. Ирвинг не сказал, что ему надо?
— Сказал. Он хочет знать, удалось ли вытянуть из Джефферсона что-нибудь насчет молодой женщины, замешанной в эту историю.
Несколько минут Мейсон работал молча.
— Как только мы закончим, — произнес он наконец, — передай Полу Дрейку, чтобы он организовал за Ирвингом слежку.
— Ты его подозреваешь?
— Н-нет… Но ведь наш девиз; «Все для блага клиента, а на остальное плевать!»
— А что клиент?
— Стоит на своем. Утверждает, что ему ничего не известо о женщине, забравшейся к ним в офис. Клянется, что не знаком здесь ни с одной девушкой, ни с кем не переписывался… и так далее и тому подобное.
— Ты думаешь, переписывался?
— Мэй Уоллис не случайно нанесла визит в их контору.
— Ты уверен, что это была она?
— Иначе как объяснить, что в жевательной резинке очутились брильянты?
— Шеф, почему она подбросила им брильянты на сто тысяч, себе оставила только два камешка, а потом спрятала их в жевательной резинке?
— Я могу ответить на этот вопрос, — усмехнулся Мейсон, — но не ручаюсь, что ответ будет правильным.
— Говори! — приказала Дейла.
— Допустим, ей передали какое-то количество брильянтов и поручили подбросить их в определенное место. Брильянты наверняка лежали у нее в сумочке, завернутые в бумагу. Времени у нее было мало, она страшно спешила. Вероятно, что-то встревожило ее, она почуяла опасность…
— Почему ты так думаешь?
— Потому что она все перевернула вверх дном! Хотела создать впечатление, будто кто-то что-то искал. В противном случае она проскользнула бы туда тихо, как мышка, подложила брильянты и мгновенно испарилась.
— По-твоему, в панике она не заметила, что два брильянта остались у нее в сумочке?
— Полагаю, это одна из возможных версий. Оказавшись в нашей конторе и сев за машинку, Мэй смогла перевести дух. Она открыла сумочку и обнаружила два драгоценных камня… Конечно, ей было известно, что в здании полиция, а следовательно, ее могут задержать, допросить или даже обыскать. Тогда она спрятала брильянты под крышкой стола.
— Мне кажется, что письма, адресованные «Сказочному Принцу», как-то связаны с этим делом.
— И я так думаю, — согласился Мейсон. — Вероятно, подложив в контору Джефферсона брильянты, Мэй отправилась в туалет и подбросила письма в ящик с бумажными полотенцами.
— Да, она могла это сделать, — согласилась Делла Стрит. — Слышишь? Опять телефон.
Секретарша устремилась в кабинет, а Мейсон невозмутимо продолжал фотографировать. Вскоре Делла вернулась.
— Ну? — спросил адвокат.
— Довожу до твоего сведения, — лукаво сообщила Делла, — что Герти начинает меня подозревать.
— Да-а-а?
— Она выпытывала, почему я так долго не беру трубку.
— И что ты ей сказала?
— Я, мол, печатаю на машинке и мне не хотелось прерываться в середине фразы.
Мейсон выключил подсветки.
— Все в порядке, Делла. Я закончил. Теперь у нас снимков хоть отбавляй. Передай Полу Дрейку, чтобы его ребята следили за Уолтером Ирвингом.
Прошло несколько дней. Перри Мейсон сидел за столом и листал газеты.
— Я вижу, большое жюри присяжных выдвинуло против Дэвида Джефферсона обвинение в убийстве первой степени, — заметил он.
— Суд присяжных? Почему? — спросила Делла Стрит.
— Окружной прокурор может возбудить дело двумя путями: либо он сам подает иск, либо — принесший присягу свидетель. Тогда суд приступает к предварительному слушанию, во время которого обвиняемый имеет право задавать свидетелям вопросы. Если судья выносит решение об обязательной явке обвиняемого, окружной прокурор выдвигает обвинение от лица государства, и дело передается в суд присяжных. Однако окружной прокурор может представить свидетелей большому жюри присяжных. В этом случае решение о возбуждении дела выносит большое жюри, а обвиняемому вручают копии свидетельских показаний. Таким образом, защита не имеет возможности допросить свидетелей, пока они не начнут давать показания в суде…
Мейсон увлекся, забыв, что перед ним всего лишь один слушатель.
— Что касается дела Джефферсона, — продолжал он, — мне сдается, что главным свидетелем в большом жюри присяжных была Ивон Манко. Рассказала трогательную историю о том, как ее возлюбленный Манро Бакстер сгинул от руки бандита, который решил завладеть брильянтами. Еще есть заявление офицера полиции, обнаружившего изрядную долю этих брильянтов в конторе Дэвида Джефферсона.
— Этого заявления достаточно, чтобы доказать вину подсудимого? — встревожилась Делла.
Мейсон насмешливо улыбнулся.
— Нет, одного такого заявления мало, чтобы добиться обвинительного приговора в суде.
— Ты намерен подвергнуть сомнению весомость представленных доказательств?
— Да нет же, — пожал плечами Мейсон. — Наш окружной прокурор Гамильтон Бергер почему-то из кожи вон лезет, чтобы поскорей довести дело до суда. И я намерен пойти ему навстречу.
— Не лучше ли выиграть немного времени, чтобы…
Мейсон отрицательно покачал головой.
— Отчего же, шеф?
Ходят слухи, что у окружного прокурора есть в запасе свидетель, которым он собирается нас ошарашить. Бергер так поглощен этим, что легко может забыть об отсутствии «корпус деликти».
— Что ты имеешь в виду?
— Труп Манро Бакстера до сих пор не обнаружен.
— Это совершенно необходимо?
— Нет. Бытует мнение, что термин «корпус деликти» означает «тело жертвы». В действительности же это вещественное доказательство, свидетельствующее о совершении преступления. Разумеется, нужно неопровержимо доказать, что убийство в самом деле произошло. При этом можно опираться на различные улики, хотя, конечно, лучшая улика именно тело жертвы.
— Когда будет слушаться дело?
— При первом же удобном случае. И прокурор и защита стремятся как можно скорее открыть процесс. Любопытно, как дела у Пола Древка? Липовая контора процветает?
— Ах, шеф, ты должен это увидеть! Пол все блестяще организовал! В газётах появилось объявление, что адвокату требуется секретарша с юридическим опытом, которая должна бегло печатать на машинке. Для начала ей предлагается жалованье… — заметь, для начала!.. — двести долларов в неделю. Из текста объявления вытекало, что адвокат, подыскивающий машинистку, занимается делами международного масштабами следовательно, есть перспектива частых поездок за границу. Такая работа — мечта любой машинистки!
— А как обставили помещение, где должен проводиться отсев? — Мейсона явно забавляло происходящее.
Роскошно! Добротные столы, превосходные пишущие машинки, множество юридических книжек на полках, толстые ковры… Обстановка поражает спокойствием и изысканностью…
— Не хватил ли он через край? — нахмурился Мейсон. — Пожалуй, придется туда заглянуть.
— Нет, уверяю тебя, ничего лишнего. Простота, строгость и безупречный вкус! Жаль, ты не видел этих девиц. Претендентки на должность вваливались с жевательной резинкой во рту, глупо ухмыляясь… Вероятно, верили в чудо. Через несколько секунд они тайком вынимали резинку изо рта, начинали говорить шепотом и вообще проникались трепетом.
— А как вылавливали недостаточно квалифицированных машинисток?
— Кандидаток усаживали за машинки и просили напечатать свою фамилию, имя, адрес и так далее. За этим следила одна из опытнейших сотрудниц Дрейка. Ей ничего не стоит после нескольких ударов по клавишам определить уровень машинистки. Через это сито прошли только такие девушки, которые строчат на машинке, как пулемет.
— Гм… — пробормотал Мейсон. — Недурно! Это даже…
Его прервал звонок одного из телефонных аппаратов.
— Боже! — воскликнула Делла. — Наверное, Пол! Только он знает этот номер!
Мейсон схватил трубку:
— Значит, у него есть новости, которые не стоит сообщать через коммутатор… Алло! Алло! Пол?
До него донесся взволнованный голос Дрейка. Сыщик говорил быстро и тихо, видимо, чтобы его не могли слышать в соседней комнате.
— Алло, Перри! Алло, Перри! Это Пол.
— Да! Что случилось?
— Она здесь, у меня.
— Ты уверен?
— Черт возьми!
— Кто она такая?
— Ее зовут Мэй У. Джорден. Проживает на улице Кабашон, номер 792. Работает в юридической конторе, но где именно, не сказала. Знаю только, что она обязана предупредить их об уходе за две недели. Она очень хочет занять эту должность. Если бы ты видел, дружище, как она печатает! Скорость… Ну, это еще ладно! Ни единой опечатки!
— А что означает буква «У» перед фамилией? Уоллис?
— Пока не знаю. Я бросился звонить тебе.
— Ты абсолютно уверен, что это она?
— У меня в руках ее водительские права. Отпечатки совпадают.
— Адрес правильный?
— Угу. Улица Кабашон, 792.
— О’кей, Пол. Скажи, что ты готов принять ее на работу хоть сейчас, но сперва ей необходимо побеседовать с самым высоким начальством. Встречу с «боссом» назначь на сегодня, в шесть часов вечера. Попроси ее быть пунктуальной.
— Ясно, — прохрипел Дрейк. — Что сказать ей по поводу работы?
— Ничего. Постарайся узнать о ней побольше. Но не будь чересчур назойлив.
— За ней нужно следить?
— Если ты уверен, что адрес правильный, обойдемся без слежки.
— А может, я попробую разузнать, где она сейчас работает?
— Нет. У нас есть имя, фамилия, адрес… Этого вполне достаточно. Мэй Джорден — ловкая, наблюдательная особа. Не исключено, что она замешана в убийстве. Несомненно, она как-то связана с этой контрабандной «брильянтовой» аферой. Видишь ли, Пол, слишком много всяких вопросов…
— Понятно, — прервал его Дрейк. — Я скажу, чтобы она явилась к шести. Тебе я перезвоню минут через пятнадцать-двадцать…
— Нет, — возразил Мейсон. — Как только ты кончишь беседовать с Мэй Джорден, немедленно садись в машину и приезжай сюда. Там тебе больше делать нечего. Мы нашли, что искали. Завтра можешь ликвидировать контору. Забери из газет объявления, а прочим кандидаткам скажи, что место уже занято. Надо сократить расходы.
— О’кей, — расхохотался Дрейк.
Мейсон положил трубку и улыбнулся Делле Стрит:
— Ну, вот мы и отыскали нашу «испуганную машинистку». Мэй У. Джорден, улица Кабашон, 792. Запиши это на листке бумаги и спрячь. Да так, чтобы никто не нашел.
Пол Дрейк с довольной улыбкой развалился в кресле. Он был очень горд успешным исходом своей миссии.
— Ну, Перри, дело выгорело. А ведь мы начинали почти с нуля.
Мейсон подмигнул Делле Стрит.
— Блестяще сработано, Пол.
— Что тебя навело на эту мысль, Перри?
— Предчувствие. Только и всего, — простодушно ответил адвокат.
— Ага. А отпечаток пальца ты восстановил чисто интуитивно, — язвительно пробормотал Дрейк.
— Полнейшая случайность, Пел, — пожал плечами Мейсон.
— Ладно. Не хочешь — не говори, — сдался сыщик. — Если не ошибаюсь, против Джефферсона выдвинули обвинение.
— Да.
— Окружной прокурор утверждает, что, ввиду некоторых обстоятельств, процесс следует открыть как можно скорее.
— М-да, — хмыкнул адвокат.
— Ты будешь пытаться отсрочить процесс?
— С какой стати?
— Чтобы выиграть время. И потом, защита обычно старается действовать наперекор обвинению.
— Это не совсем обычное дело, Пол.
— Я тоже так думаю.
— Тебе удалось что-нибудь разузнать об Уолтере Ирвинге? — поинтересовался Мейсон.
Дрейк вынул из кармана блокнот.
— Полное имя — Уолтер Стоктон Ирвинг. Около семи лет проработал в парижском филиале «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней». Горячий приверженец Европы, свободных норм нравственности и беспечного образа жизни. Большой любитель скачек.
— Черт возьми! Ты уверен?
— Ага. Разумеется, по ту сторону Атлантического океана на эти вещи смотрят несколько иначе.
— Азартный игрок?
— Ну, это слишком сильно сказано. Время от времени заглядывает в Монте-Карло и спускает в казино небольшую сумму. Его излюбленное занятие — гулять под ручку с красотками, помахивать тросточкой и разглядывать прохожих в лорнет. Короче, строить из себя «джентльмена». Слово «джентльмен» следует взять в кавычки.
— А ведь это чертовски любопытно, Пол!
— И я так думаю.
— А чем он занимается здесь?
— Попросту ждет, когда филиал приступит к торговым операциям. Ведет себя чинно, спокойно. Вероятно, это арест Джефферсона сделал его таким паинькой. Впрочем, кое с кем Ирвинг все же поддерживает отношения.
— С кем? — заинтересовался Мейсон.
— С красоткой француженкой по имени Марлин Шомон.
— Где она живет?
— В маленьком домике на Понс де Леон Драйв, номер 8257.
— Одна?
— Нет, у нее на руках брат.
— Что с ним?
— Кажется, он психически ненормальный. Его выписали из больницы и отдали на попечение сестры. Как она ни старалась скрыть от соседей, один из них кое-что пронюхал… Вот пока и все.
— Что, опасный сумасшедший?
— Брат? Нет, теперь он и мухи не обидит. Ты слышал о лоботомии? Такая операция на мозге…
— Разумеется. До недавних пор ее применяли в случае безнадежного буйного помешательства. Но насколько мне известно, сейчас от этого отказались.
— После такой операции человек ведет растительный образ жизни, правда?
— Существуют различные мнения на этот счет, — Мейсон задумчиво нахмурил брови. — Однако я почти уверен, что подобные операции больше не практикуются.
— Но этому парню сделали именно такую операцию. Он выжил, только превратился в полного идиота… Итак, Марлин Шомон познакомилась с Ирвингом еще в Париже. Эта девица, если захочет, может выглядеть просто умопомрачительно! Стоит ей немного принарядиться…
— А сейчас?
— Сейчас она всецело посвятила себя брату. Знаешь, Перри, чем мне нравятся французы? Когда у них нет никаких забот, они веселятся до упаду, но уж если возьмутся за важное дело, то стараются на совесть.
— Когда Марлин Шомон приехала в США?
— Судя по тому, что она говорила, делая покупки, это произошло год назад. Пока проверить не удалось. В этот район переехала совсем недавно, из-за брата. Раньше снимала квартиру, но держать там душевнобольного оказалось невозможно. Марлин не растерялась и сняла бунгало на Понс де Леон Драйв.
— Прислуга есть?
— Только приходящая домработница.
— Ирвинг часто туда заглядывает?
— По моим сведениям, он был у нее дважды.
— Ирвинг хотел, чтобы Марлин пошла с ним прогуляться по городу?
— Чего он хотел, не могу тебе сказать! — рассмеялся Дрейк. — Похоже, Марлин очень привязана к брату и к тому же большая домоседка. Когда Ирвинг явился туда в первый раз, мой агент видел такую сцену: Марлин отворила дверь, радостно встретила гостя, он вошел и пробыл около часа. Уходя, Ирвинг, по словам агента, упрашивал Марлин сопровождать его. Стоял в дверях и что-то говорил ей, а она все время отрицательно качала головой. Ирвинг удалился, — продолжал Дрейк, — но вернулся в тот же самый вечер. Вероятно, Марлин попросила его посидеть с братом. Она вышла из дому и отсутствовала час или два.
— Она села в автомобиль?
— Нет, в автобус.
— У нее есть машина?
— По-видимому, нет.
— Куда она отправилась?
— Какого черта, Перри? Ты ведь не приказывал следить за Марлин Шомон! Может, пошлем к ней кого-нибудь из моих ребят?
— Нет, — подумав, возразил Мейсон. — Пожалуй, нет, Пол. Но эта история меня страшно заинтриговала. Что еще ты можешь сообщить?
— Как видно, Ирвинг отчаялся отвлечь Марлин от обязанностей сиделки. А может быть, он угнетен и подавлен историей с Джефферсоном. Во всяком случае, он либо сидит в конторе, либо дома, причем в полном одиночестве.
— Его адрес?
— Альта Лома Апартменс.
— Удалось разузнать что-нибудь еще?
— По слухам, окружной прокурор ждет процесса во всеоружии. Ему не терпится добраться до тебя. Он даже шепнул нескольким репортерам, что такого великолепного дела у него не было уже много лет. Перри, ты уверен, что дело надежное?
— Что ты имеешь в виду?
— У них действительно нет ничего против тебя?
— Разумеется, нет.
— Твоя совесть совершенно чиста?
Мейсон кивнул.
— Прокурор Бергер держится так, словно теперь ты у него в руках. Он смахивает на трехлетнего ребенка, который стоит под рождественской елочкой и прижимает к груди новую игрушку.
— Я рад его счастью, — кисло усмехнулся Мейсон. — Лучше расскажи про Мэй Джорден.
— Я все сказал тебе по телефону. Она придет в шесть, как ты велел.
— Ты уверен, что она где-то работает?
— Да.
— Какое она произвела на тебя впечатление?
— Обаятельна, хорошо воспитана. Приятный голос, приятная внешность, приятные манеры. Неглупа, умеет владеть собой. К тому же великолепно печатает. А стенографирует так, что лучшего и желать невозможно.
— Она довольна своей теперешней службой?
— Кажется, нет. Похоже, она хочет как можно скорей переменить обстановку. Не знаю, в чем тут дело…
— Несчастная любовь?
— Возможно.
— Похоже на то… — протянул Мейсон.
— Может быть, тебе удастся что-нибудь выведать сегодня вечером, Перри.
— Ах да, хорошо, что ты мне напомнил! Когда она явится вечером в контору, не называй моей фамилии. Просто скажи, что я и есть тот человек, у которого она будет работать.
— А что, она может тебя узнать? — лукаво спросил Пол Дрейк.
— Если не ошибаюсь, я ее и в глаза не видывал, — ответил Мейсон, покосившись на Деллу.
— Ничего не значит. Твои фотографии то и дело печатают в газетах.
— Даже если она меня узнает, большой беды не будет. Я намерен говорить с ней вовсе не о работе.
— Стало быть, она сразу же поймет, что вся эта затея — сплошное надувательство?
— Гм… Надеюсь, все-таки не сразу… — произнес Мейсон. — Но стоит мне задать несколько вопросов, как она сообразит, что к чему. Я не буду перебивать ее, что бы она ни говорила.
— Тебе не придется долго хранить молчание, — передернул плечами Дрейк. Она толково отвечает на вопросы, но ничего не сообщает по собственной инициативе.
— Ладно, Пол. Увидимся около шести.
— Не забудь, — предостерег Мейсона сыщик, — могут возникнуть осложнения.
— Почему?
— Эта девушка стремится найти работу, которая позволит ей много путешествовать. Она хочет позабыть прошлое. Как только Мэй Джорден поймет, что нужна нам просто в качестве свидетеля, она откажется иметь с тобой дело.
— Да? И как же она поступит?
— По-моему, она способна на все.
— Великолепно!
— Ты серьезно?
— Да. Я хотел бы знать, что она делает, когда приходит в бешенство. Не обольщайся на ее счет, Пол. Эта девица замешана в очень скверную историю.
— Прямо или косвенно?
— По-видимому, она влипла по уши… Кстати, ты уверен, что Марлин Шомон познакомилась с Ирвингом в Париже?
— Судя по всему, да. Она страшно обрадовалась, увидев его. Отворила дверь и кинулась ему на шею. Настоящая француженка!
— Ирвинг больше там не бывает?
Дрейк потряс головой.
— Как ты думаешь, а если я приду потолковать с ней сегодня после ГЇбеда? Она расскажет Ирвингу о моем визите?
— Вероятно, да.
— Что ж, попытаю счастья.
— Возьми меня с собой, шеф! — вмешалась Делла Стрит с лукавой усмешкой. Впрочем, ее голос звучал весьма решительно.
— В качестве кого ты будешь меня сопровождать? Как живая гарантия соблюдения приличий? Или как секретарша, которая будет тщательно записывать за нами каждое слово?
— Я могу успешно выступить в обеих ролях одновременно.
— Во всем виноват французский темперамент! — расхохотался Дрейк. — Наши девушки боятся его как черт ладана! Конкуренция, дорогой мой, конкуренция…
Перри Мейсон неторопливо ехал вдоль набережной Понс де Леон.
— Должно быть, здесь, — заметила Делла Стрит. — Белое бунгало с зелеными ставнями.
Мейсон затормозил, не доезжая перекрестка, и стал разглядывать домик.
— Что ты ей скажешь, шеф? — с беспокойством спросила Делла.
— Это зависит от того, какое она произведет на меня впечатление.
— А мы — на нее?
— Пожалуй.
— Шеф, не слишком ли это рискованно?
— С какой стати?
— Она наверняка все передаст Ирвингу.
— Что передаст?
— Что ты о нем расспрашивал.
— О, я сам ему сообщу.
— Ирвинг тут же сообразит, что ты приказал следить за нцм.
— Даже если он познакомился с мадемуазель Шо-мон еще в Париже, ему будет невдомек, как нам удалось это пронюхать. Я хочу слегка припугнуть мистера Ирвинга. Надо сбить с него спесь.
Мейсон взбежал на крылечко и позвонил. Дверь, запертая на толстую медную цепочку, слегка приоткрылась. Из темноты сверкнули огромные черные глаза.
Мейсон обворожительно улыбнулся:
— Мы хотели бы побеседовать с мадемуазель Шо-мон.
— Это я.
— Вы приехали из Парижа?
— О да. Я жить в Париже. А теперь я жить здесь.
— Могу я задать вам несколько вопросов?
— На какую тему?
— Про Париж.
— О, Париж! С удовольствием. Я обожать Париж.
— Однако, мадемуазель, разговаривать через дверь не слишком удобно, — заметил адвокат.
— Месье хорошо меня слышит?
— Конечно.
— Я тоже вас прекрасно слышать.
Мейсон усмехнулся. Происходящее начинало забавлять его. Глаза привыкли к темноте, и он уже различал во мраке изящный силуэт девушки.
— Мадемуазель, вы знали в Париже «Южноафриканскую Компанию по добыче и импорту драгоценных камней»?
— Почему вы об этом спрашиваете?
— Потому что меня это интересует.
— Кто вы такой?
— Меня зовут Перри Мейсон. Я адвокат.
— О, вы и есть Перри Мейсон?
— Да.
— Я читать о вас.
— Очень приятно.
— Что вам угодно, господин адвокат?
— Вы поддерживали контакт с парижским филиалом этой фирмы?
— Я слышать об этой фирме, о да.
— И вы были знакомы с людьми, работавшими в филиале?
— Конечно, с людьми, господин адвокат. С фирмой дружить нельзя, о нет. С людьми можно.
— С Уолтером Ирвингом вы познакомились в Париже?
— Разумеется. Это мой друг. Сейчас он здесь.
— Вы часто бывали в его обществе?
— О да. А что в этом дурного?
— Ничего, ничего! — поспешно успокоил ее Мейсон. — Просто я хочу разобраться… А Дэвида Джефферсона вы знаете?
— Дэвид Джефферсон из Южной Африки. Я его не знать.
— Но вы знаете кого-нибудь из южноафриканского отделения фирмы?
— Два раза в Париж приезжали люди из Южной Африки. Тогда меня просили помочь… как это называется?.. ах да, принимать гостей. Я надевать платье с большим декольте и… как это называется?., да, строить глазки!
— А кто познакомил вас с этими людьми?
— Мой друг Уолтер.
— Уолтер Ирвинг?
— Да.
— Я хотел бы побольше узнать об Уолтере Ирвинге.
— Он очень симпатичный. Это он дал вам мой адрес?
— Нет. Вас разыскали мои агенты. У них есть сыскная контора в Париже.
— Меня разыскала парижская контора? Месье, это невозможно!
Мейсон улыбнулся:
— Однако я здесь.
— Я тоже здесь, месье… Но… людям вашей профессии нельзя… как это называется?., противоречить.
— Что за человек Уолтер Ирвинг?
— У него много друзей. Он очень симпатичный. Месье Ирвинг… как это называется?., ах да, широкая натура. Из-за этого он вечно попадает в переделки. Уолтер готов отдать… как это?., последний рубашка. Если уж он кому доверяет… Плохие люди пользуются этим. Вы его друг?
— Я навожу о нем справки.
— Эта дама — ваша жена?
— Мой личный секретарь.
— О, пардон. Вы очень подходите друг к другу.
— Мы давно работаем вместе.
— Я понимать. Можно сказать вам одну вещь?
— Почему бы нет?
— Этот Дэвид Джефферсон… Пусть месье остерегается его.
— На что вы намекаете?
— С ним надо держать ухо востро. Он хитрый, скользкий. А в голове у него… как это?., сумасбродные мысли.
— Что вам о нем известно?
— Известно мало. Но у женщин есть интуиция! Вот Уолтера я знаю хорошо. Он добрый, честный. Всем верит на слово. Но Уолтер любит… как это называется?., пощеголять, порисоваться. Пройтись под ручку с красивой девушкой. Он любит общество… — Марлин неожиданно разразилась смехом. — Уолтер не дурак. Но он такой забавный! На его девушку должны оглядываться все прохожие! Когда я идти с ним куда-нибудь, то я надевать такое платье… Месье, ваша секретарша меня поймет. Чтобы все было подчеркнуто, все формы… Да?
Делла кивнула головой.
Марлин снова расхохоталась, на этот раз весьма игриво:
— И тогда Уолтер наверху блаженства!.. А этот Джефферсон…
— Я думал, вы не знаете Джефферсона, — перебил адвокат.
— Другие говорят, а у меня есть уши. О, пардон, господин адвокат. Мой брат… он больной. Голова не в порядке. Ему нужен покой. Вы милые люди, я с удовольствием приглашать вас, но он мбжет разволноваться… о нет!
— Большое спасибо, — поклонился Мейсон. — Уолтер Ирвинг знает, что вы сейчас в нашем городе?
— Конечно, „знает. Он меня нашел. О, Ирвинг любит повеселиться! Если бы не брат, я бы надевать платье… мадемуазель знает какое, — Марлин лукаво подмигнула Делле, — и идти с Ирвингом в ночной ресторан. Он был бы очень доволен. И я тоже. Но долг прежде всего. Я сидеть дома. Господин адвокат… пожалуйста, поверьте Марлин Щомон! Этот Дэвид Джефферсон… он холодный, вежливый… и коварный, как змея!
— Если вы встретитесь с Уолтером Ирвингом, мадемуазель, вы ему расскажете о моем визите?
— Месье хочет, чтобы я ничего не говорить?
— Я хочу знать, как вы поступите.
— Я заключать с вами сделку… Нет-нет. Не сделку, а уговор… Правильно? Вы не скажете Уолтеру Ирвингу, как я отзываться о Джефферсоне, а я не говорить ему, что месье сюда приходил. Это будет наш секрет, да? Но если Джефферсон совершил дурной поступок, пусть не тянет за собой моего друга Ирвиига. Ладно?
— Вы полагаете, что Джефферсон виновен?
— Так утверждают разные лица…
— Но фирма дала ему блестящую характеристику. Они всецело доверяют его честности и порядочности.
— Господин адвокат, фирма не может разобраться в человеке. Это могут сделать только другие люди! Когда начнется процесс, я непременно читать все газеты! Месье, берегитесь Джефферсона. Его сказочки звучат сладко, если не копать глубже. А в суде он поймет, что ему не помогут изящные английские манеры. Тут он придет в ярость, и тогда начнется такое! Берегитесь, я вам говорить!
— У него взрывной темперамент?
— Этого я не знать, месье. Я слышать, что говорят другие. Если его разозлить, он становится просто бешеный. Его вежливость — это маска.
— Благодарю вас, — Мейсон опять любезно поклонился.
Мерлин чуть-чуть поколебалась, а потом, кокетливо улыбнувшись, послала адвокату воздушный поцелуй. Дверь захлопнулась.
Перри Мейсон и Пол Дрейк шли по коридору большого административного здания.
— А вот и моя резиденция! — усмехнулся Дрейк. На матовом дверном стекле номера 555 было написано «Вход».
Дрейк отворил дверь.
— Ну и ну! — протянул Мейсон, озираясь вокруг. — Роскошная обстановка!
— Столы и стулья пришлось взять напрокат, — засмеялся Дрейк. — А также пишущие машинки. Прочая мебель сдавалась вместе с конторой.
— Пф!.. Я понятия не имел, что у нас сдаются такие комфортабельные помещения!
— Владельцы здания ориентируются на заграничную клиентуру, — объяснил Дрейк. — Здесь часто проводятся крупные мероприятия, встречи директоров фирм, переговоры… А недавно одна мексиканская торговая компания устроила тут конференцию.
Друзья вошли в кабинет.
— Здесь ты беседовал с кандидатками? — поинтересовался Мейсон.
— Ага.
— Как ты считаешь, она придет ровно в шесть?
— Минута в минуту. Эта девушка очень гордится своей пунктуальностью.
— Так я и думал.
— Может, объяснишь наконец, как ты узнал о ее существовании?
— Нет.
— А что у нее общего с этим делом?
— Не исключено, что именно она пробралась в контору «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней».
— Я это давно подозревал, — пробормотал Дрейк. — У полиции точно такой же словесный портрет… почти такой же.
— Ты приготовил магнитофон, Пол?
— В этой комнате спрятано целых три микрофона, — улыбнулся Дрейк. — Магнитофон в тайнике…
— А где твоя ассистентка?
— Должна быть здесь… — Его первал звонок в дверь. — Кто-то пришел!
Дрейк встал и вышел в приемную. Через минуту ом вернулся в сопровождении красивой молодой женщины.
— Перри, позволь представить себе Нору Питтс. Одна из моих лучших сотрудниц. Здесь выполняет обязанности секретаря и администратора. Свое дело знает, можешь мне поверить!
Мисс Питтс слегка покраснела и смущенно протянула руку знаменитому адвокату.
— Я давно мечтала познакомиться с вами, мистер Мейсон…
— Очень рад.
Дрейк взглянул на часы:
— Ты все усвоила, Нора?
Мисс Нора кивнула головой.
— Вы видели раньше Деллу Стрит, мою секретаршу?
— Я знаю ее в лицо, мистер Мейсон.
— Делла должна прийти чуть позже той девушки, которую мы ждем. Я велел мисс Стрит явиться ровно в шесть пятнадцать.
Нора внимательно слушала. Ее смущение испарилось, уступив место деловитой серьезности.
— Итак, — спросила она, — что дальше?
— Полагаю, девушка, которую мы ждем, будет здесь в шесть. Самое позднее, несколько минут седьмого. Как только она появится, проводите ее в кабинет. Я хочу с ней побеседовать, задать кое-какие вопросы… Делла Стрит придет ровно в шесть пятнадцать. Мы услышим звонок в дверь, поэтому не надо докладывать о ее прибытии. Скажите Делле, чтобы она подождала, пока мы ее вызовем. Я позвоню, и тогда пусть войдет в кабинет.
— Понятно, — мисс Питтс внимательно смотрела на адвоката.
— Ты все усвоила? — настаивал Дрейк.
— Разумеется, — холодно ответила Нора.
Дрейк снова взглянул на часы.
— Без семи минут шесть. Она может явиться немного раньше. Ступай.
Нора Питтс улыбнулась адвокату и вышла в приемную, Мейсон и Дрейк закурили.
Дрейк глубоко затянулся и произнес:
— Перри, в газетах пишут, что твой подопечный — хладнокровный негодяй.
— Этот парень пытается выгородить какую-то женщину, — раздраженно сказал Мейсон. — Если мы не развяжем ей язык, от Джефферсона ничего не добиться.
— По-твоему, Мэй Джорден — та самая девица?
— Не знаю. Может быть.
— Предположим, это она. Что тогда?
— Я заставлю ее рассказать нам всю правду.
— А дальше?
— Все будет записано на магнитофон. Я отправлюсь в тюрьму к Джефферсону, поставлю его в известность и дам совет больше ничего не скрывать.
— Ну и что?
— Тогда все нити окажутся у меня в руках.
— Гм… Перри, а как прокурор Бергер сможет доказать, что это те самые брильянты?
— Я плохо знаю подробности дела, Пол, но зато хорошо знаю Гамильтона Бергера. Он только и ждет, чтобы я допустил ошибку. Сейчас Бергер воображает, что я наконец попался. Но я рассчитываю, что он упустил из виду один юридический аспект.
— Какой?
— «Корпус деликти».
— А разве без этого он не сумеет доказать…
— Что доказать? — перебил Мейсон. — Факт убийства? Труп Манро Бакстера так и не был обнаружен. А я могу доказать суду, при помощи свидетелей Гамильтона Бергера, что Бакстер был превосходным актером, который разыграл собственное самоубийство, чтобы надуть таможенников. Почему же он не мог разыграть еще и убийство, чтобы провести своих сообщников и не делиться добычей? Я скажу присяжным, что у Бакстера наверняка появилась новая любовница, какая-нибудь красотка, которая охотно взяла на себя обязанности Ивон Манко… Ничего удивительного, что Бакстер, опасаясь мести Ивон, решил имитировать собственное убийство! — с жаром воскликнул Перри Мейсон.
— М-да, пожалуй, если взглянуть на дело именно так, можно найти лазейку, — согласился Дрейк.
— Так я и собираюсь представить дело в суде, — усмехнулся Мейсон. — Гамильтон Бергер уверен, что все пойдет как по маслу. Он заблуждается. Хотя, конечно, у него есть в запасе какой-то сюрприз… Полагаю, сперва ему удастся меня слегка ошарашить. Но потом мы перейдем к сути дела, и тогда все его умозаключения развалятся как карточный домик.
Друзья немного помолчали.
— Сколько на твоих, Пол? На моих — пять минут седьмого.
— На моих — шесть часов шесть минут, — с беспокойством проворчал Дрейк. — Вдруг что-нибудь случилось?
— Может, она передумала?
— Черта с два! Ей так хотелось получить эту должность!
Мейсон принялся нервно мерить шагами комнату, то и дело бросая взгляд на часы.
Ровно в шесть пятнадцать в дверь позвонили.
Мейсон заглянул в приемную.
— Привет, Делла! Заходи.
— Машинистка не явилась? — удивленно спросила Делла.
— Как видишь.
— Может, она просто задержалась или…
Мейсон отрицательно покачал головой.
— Нет. Она что-то заподозрила, только и всего.
— Когда Мэй Джорден говорила со мной, у нее не было никаких подозрений! — возразил Дрейк. — Она ушла такая довольная…
— Ясно, — перебил Мейсон. — Но у этой девицы есть голова на плечах. Попросту заглянула в первое попавшееся справочное бюро и попросила выяснить, кто снимает эту контору.
— Ах ты, Господи! — в отчаянии воскликнул Пол Дрейк.
— Не удалось замести следы, Пол? Признавайся!
— Каюсь, Перри… Если она поступила именно так, то ей сообщили, что помещение снимает «Сыскное агентство Дрейка».
Мейсон схватил шляпу.
— Пошевеливайся, Пол! Пошли!
— Могу быть чем-нибудь полезна? — осведомилась Делла Стрит.
Мейсон заколебался.
— Ладно. Ступай с нами, — разрешил он. — Потом мы угостим тебя ужином…
На несколько секунд Мейсон задержался в приемной и велел Норе Питтс непременно дождаться звонка Дрейка.
— Если все же придет та девушка, — добавил частный детектив, — заставь ее подождать. А сама сразу позвони в контору.
Они сели в автомобиль Перри Мейсона и молча доехали до улицы Кабашон. Машинистка жила в двухэтажном каменном доме с узким фасадом.
— Квартира 218, — сообщил Пол Дрейк.
Мейсон долго, но тщетно нажимал кнопку звонка. Наконец его терпение лопнуло, и он позвонил в дверь дежурки.
Навстречу вышла костлявая женщина лет шестидесяти и окинула их пристальным холодным взглядом.
— Я администратор этого дома. Мы не сдаем комнаты на одну ночь, — неприветливо заявила она.
— Я сыщик, — коротко представился Пол Дрейк. — Нам нужна информация. Мы ищем Мэй Джорден.
— Гм… — проворчала женщина. — Мисс Джорден уехала.
— Уехала?!
— Ну, она сказала, что какое-то время ее не будет. Попросила меня кормить ее канарейку.
— Она выехала из города?
— Похоже на то. Страшно спешила. Опрометью влетела в квартиру, мигом уложила чемоданы…
— Мисс Джорден была одна? — вмешался Мейсон.
— Нет. С ней было двое мужчин.
— Двое мужчин?
— Да.
— Она их вам представила?
— Нет.
— Они вошли вместе с ней в квартиру?
— Да.
— И вместе вышли?
— Да. Несли ее чемоданы.
— Мисс Джорден не сказала, когда она вернется?
— Нет.
— Она приехала на такси?
— Не знаю. Но уехала в частной автомашине, в компании этих мужчин. А что? Случилось что-нибудь?
Мейсон переглянулся с Полом Дрейком.
— В котором часу это произошло? — спросил Мейсон.
— Примерно… постойте-ка… да, часа полтора назад, даже больше.
— Благодарю вас, — адвокат закончил беседу и направился к автомобилю.
— Ну? — взволнованно воскликнул Дрейк. — Что все это значит?
— Запряги в работу своих ребят, Пол. Нужно срочно узнать, где раньше служила Мэй Джорден. Собери о ней сведения. Выведай все, что только можно. Я должен отыскать эту девушку!
— Что же ты станешь делать, когда наконец найдешь ее? — с легкой иронией осведомился Дрейк.
— Повесткой вызову в суд, велю встать на место для свидетелей и выжму из нее все, — свирепо заявил Мейсон. — Когда ты сможешь узнать, где сейчас находится Уолтер Ирвинг?
— Как только свяжусь с моими агентами. За Ирвингом следят двое. Обычно они звонят через каждые полтора часа.
— Сразу же доложишь мне. Я буду у себя в конторе.
Делла Стрит улыбнулась Полу Дрейку.
— Ужин придется отложить, — вздохнула она.
Не прошло и десяти минут с момента возвращения Мейсона в контору, как раздался телефонный звонок. Делла Стрит вопросительно взглянула на шефа:
— Это секретный номер. Должно быть…
— Я сам подойду, — остановил ее Мейсон, снимая трубку. — Алло, Пол! Что новенького?
— Один из моих агентов сообщил, что Уолтер Ирвинг направляется сюда. Причем ведет себя так, словно его покусала бешеная собака.
— Он направляется сюда?
— Вот именно.
— Возможны три варианта: его собственная контора, твоя или моя… Если он заявится к тебе, Пол, скажи, что я его жду.
— Не прислать ли тебе подкрепление?
— Сам справлюсь, — беспечно усмехнулся Мейсон.
— Мой сотрудник утверждает, что Ирвинг просто в ярости. Он ужинал в ресторане, его попросили к телефону. Ирвинг все бросил, даже не доел ужин. Выскочил как ошпаренный, схватил такси и назвал наш адрес.
— Порядок, — хладнокровно ответил адвокат. — Посмотрим, что из этого выйдет.
Он повесил трубку и повернулся к Делле Стрит:
— Ирвинг сейчас будет здесь.
— Он хочет тебя видеть?
— По всей вероятности… Что ж, подождем.
Через несколько минут раздался неистовый стук в дверь.
— А вот и он. Я сам открою, Делла.
Адвокат широко распахнул дверь кабинета.
— Добрый вечер, — сурово произнес он.
— Что вы такое вытворяете, черти бы вас побрали?! — со злобой выкрикнул Ирвинг. — Вы что, хотите все испортить?
Мейсон смерил его ледяным взглядом:
— Здесь присутствует дама. Поэтому выбирайте выражения, не то моментально вылетите отсюда.
— А кто меня отсюда выбросит? — нагло спросил Ирвинг.
— Я.
— Вы… и кто еще?
— Я один, — спокойно сказал Мейсон.
Ирвинг немного помолчал. Потом заговорил более сдержанно:
— Вы сущий дьявол, а не адвокат.
— Ладно. Прошу вас, садитесь. Я вас внимательно слушаю. В чем дело? Да, кстати, если вы снова попытаетесь что-либо скрыть от меня, вам придется горько раскаяться.
— Я от вас ничего не скрывал. Я…
— Хорошо, — перебил Мейсон. — Говорите, что у вас стряслось?
— Вы были у Марлин Шомон.
— Разумеется.
— Нельзя было туда ходить, господин адвокат.
— Отчего же вы меня не предупредили?
— Если честно, мне и в голову не пришло, что вы нападете на ее след. Как вам это удалось?
— Неважно. Почему я не должен был встречаться с ней?
— Почему? Великий адвокат провалил дело, только и всего.
— Расскажите все по порядку.
— Я искал необходимые нам улики, — заявил Уолтер Ирвинг. — Марлин Шомон выдумала больного брата, чтобы…
— Выдумала? — перебил Мейсон.
— Не прикидывайтесь идиотом! — огрызнулся Ирвинг.
— Так что же с ее братом? — спокойно спросил адвокат.
— Ее брат! — взорвался Ирвинг. — Ее брат! Ну и олух же вы! Ее мнимый брат — это Манро Бакстер.
— Ну-ну… — пробормотал Мейсон. — Продолжайте, сэр.
— До вас еще не дошло? Вы не поняли, что натворили? Вам мало?
— Одного вашего заявления мало.
— Клянусь…
— Это всего лишь догадки. Мне нужны факты.
— Марлин Шомон — хитрая бабенка. Бакстер затеял с ней интрижку. Ивон Манко надоела ему хуже горькой редьки. Так вот, Бакстер нырнул под воду, нырял-нырял, пока не вынырнул в объятиях Марлин Шомон. Она успела все приготовить для него, даже фальшивые документы. Он и есть этот самый свихнувшийся братец.
— У вас имеются доказательства? — полюбопытствовал Мейсон.
— Я как раз пытался их раздобыть.
— Вы виделись с Марлин?
— Разумеется. Я все хорошенько обдумал и решил встретиться с ней. Это было несколько дней назад.
— А брата вы видели?
— Не удалось, — Ирвинг раздраженно махнул рукой. — Она чересчур хитра. Заперла его в спальне, а ключ спрятала. Ей было нужно сходить в банк, уладить какие-то дела. Я предложил приглядеть за больным, она согласилась. После ее ухода я обшарил весь дом. Одна из комнат оказалась запертой. По-моему, Марлин дала Бакстеру снотворное. Я слышал храп. Попробовал его разбудить, долго стучал в дверь… Мне хотелось взглянуть на него.
— Итак, вы полагаете, что это и есть Манро Бакстер?
— Я знаю, что это Манро Бакстер.
— Откуда такая уверенность?
— Я не обязан вам докладывать.
— Перестаньте кривляться!
Ирвинг пожал плечами:
— Вы чуть было не испортили все дело, господин адвокат. Теперь выпутывайтесь сами.
— Так я и сделаю. Я прикажу полиции следить за домом и…
— Провалитесь вы с вашей полицией! — презрительно усмехнулся Ирвинг. — Марлин с «братом» смотались оттуда через полчаса после вашего визита. Дом пуст, пташки улетели. Держу пари, вам не удастся там найти даже отпечатков пальцев!
— Куда они переехали? — холодно осведомился Мейсон.
— Понятия не имею. Я сегодня побывал там, но застал гнездышко опустевшим. Это показалось мне подозрительным, я помчался в частное сыскное агентство и попросил навести справки. Когда я ужинал, мне позвонил один из сыщиков. Соседи видели автомобиль, из которого вышли мужчина и женщина. Вас легко узнать, господин адвокат! Ваши фотографии так часто появляются в газетах! А женщина как две капли воды походила на мисс Деллу Стрит, вашего секретаря… Через полчаса после вашего посещения к дому подъехало такси, — возбужденно продолжал Ирвинг. — Шофер помог Марлин вынести четыре чемодана и дорожную сумку. Потом они вывели под руки какого-то человека и усадили его в такси. Он шатался, как пьяный… Или был под действием наркотиков. А может, и то и другое.
— Что дальше? — нетерпеливо спросил Мейсон.
— Машина уехала.
— Хорошо. Мы разыщем это такси, — хладнокровно заявил Мейсон.
Ирвинг презрительно расхохотался:
— Вы не на дурачков напали, господин адвокат!
— Увидим!
— Ну что ж, поищите эту машину, господин адвокат… Может, урок пойдет вам на пользу и вы перестанете совать нос куда не надо, — Ирвинг поднялся с кресла.
— Когда вы узнали всю правду? — спросил Мейсон ледяным тоном.
— Совсем недавно. Приехав в этот город, я навестил Марлин. Она свой человек в парижском филиале. Ее приглашали на все приемы, она помогала нам развлекать гостей, О, Марлин — ловкая бестия! Она мигом раскусила Бакстера и сумела загнать его в угол…
Ирвинг немного помолчал.
— Когда я впервые зашел к Марлин, то сразу почуял, что дело нечисто. Увидев меня, она страшно всполошилась. Пыталась меня обвести вокруг пальца, принялась лебезить, сладко улыбаться… ну и переиграла. Конечно, ей пришлось впустить меня в дом. Прямо на пороге она попотчевала меня сказочкой про больного братца. Потом попросила минутку подождать, отправилась в спальню, сделала Бакстеру успокаивающий укол и заперла его на ключ. Затем ей понадобилось съездить в банк. Я остался, чтобы присмотреть за «братом», и обшарил весь дом. До Бакстера мне добраться не удалось. К тому же он был без сознания. Ну и ловкачка же эта Марлин! Я уже собирался вытащить все дело на свет Божий, но тут вмешались вы… Мои усилия пропали даром, — с горечью закончил Ирвинг и направился к двери.
— Минутку, — остановил его Перри Мейсон. — Вы не все рассказали. Вам известно куда больше, чем…
— Ясное дело, известно, — бесцеремонно перебил его Ирвинг, скаля зубы. — И пусть между нами не останется никаких недомолвок, мистер Мейсон. Теперь все сведения я буду держать при себе. Я немедленно свяжусь с правлением «Южноафриканской Компании». Пускай попрощаются с чеком на две тысячи долларов и наймут другого адвоката… у которого в голове есть хоть капля мозга!
Ирвинг вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
Делла Стрит протянула руку к трубке телефона. Мейсон остановил ее:
— Все предусмотрено до мелочей, Делла. Агенты Пола Дрейка проследят за Ирвингом. Нам будет известен каждый его шаг.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Делла. — Значит, теперь ты можешь наконец пригласить меня поужинать.
Перри Мейсон появился на пороге кабинета как раз в тот момент, когда Делла Стрит положила на стол распечатанную телеграмму.
— Что нового? — осведомился адвокат, вешая шляпу.
— Телеграмма от правления «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней».
— Мне дали от ворот поворот?
— Ничего подобного! Ты должен вести дело по-прежнему. В телеграмме говорится, что компания тщательно навела о тебе справки. Они тебе доверяют. Официальный представитель компании у нас в стране — это Дэвид Джефферсон. Только он имеет право давать распоряжения от лица фирмы.
— Ну-ну, — с довольным видом усмехнулся Мейсон. — Это уже кое-что… — Он внимательно прочитал телеграмму. — Похоже, наш приятель Ирвинг не может похвастаться доверием своих хозяев.
— Мы ведь не знаем, шеф, какую телеграмму он им послал.
— Ну, он сам сообщил нам о ее предполагаемом содержании.
— А теперь он попал в дурацкое положение, — с удовлетворением заметила Делла.
— Да, плохи его дела, — рассмеялся Мейсон и добавил: — Впрочем, наши немногим лучше. Если не удастся хоть что-то разузнать о Мэй Джорден и Марлин Шомон, мы крепко сядем на мель.
— Может, стоит попытаться отсрочить процесс?
Мейсон решительно покачал головой.
— Почему, шеф?
— По многим причинам. Во-первых, я обещал окружному прокурору, что процесс начнется сразу же, как только удастся найти свободный день в расписании заседаний суда. А во-вторых… Я по-прежнему считаю: чем скорее состоится процесс, тем лучше для нас. Прокурор Бергер не успеет хорошенько вникнуть в существо дела.
— Ты полагаешь, мнимый брат Марлин Шомон — действительно Манро Бакстер?
Мейсон посмотрел на часы.
— У Пола Дрейка уже должен быть ответ на этот вопрос. Позвони ему, Делла, пусть забежит к нам.
Через десять минут явился Дрейк.
— Этот субъект, Уолтер Ирвинг, наплел тебе массу глупостей, Перри. Марлин Шомон предъявила в больнице соответствующие документы, подтверждающие, что Пьер Шомон — ее родной брат. Пьер лечился у них около года. Ему пришлось сделать операцию, после чего он стал кротким, как ягненок. Врачи не знали, куда его девать, и у них просто гора с плеч свалилась, когда Марлин попросила отдать брата на ее попечение. Практически исключено, что этот придурок и есть Манро Бакстер… Кроме того, — продолжал Дрейк, — Марлин забрала брата из больницы за месяц до прибытия парохода, на котором плыл Манро Бакстер. В это время Бакстер еще находился в Париже.
— Пьер Шомон — настоящее имя этого типа?
— Больничное начальство уверено, что да.
— А кто их в этом убедил?
— Не знаю. Вероятно, сама Марлин. Раньше Пьер Шомон действовал под другой фамилией. Опасный преступник, психопат… Операцию мозга сделали с его согласия. Это избавило его от преступных наклонностей, но зато он превратился в полного идиота. Мне объяснили, что теперь он находится как бы в состоянии гипнотического транса. Выполняет все, что ему приказывают…
— Что еще, Пол?
— Есть кое-какие новости. Смотри, не упади со стула.
— Валяй, Пол. Выкладывай.
— Мэй Джорден задержана сотрудниками прокуратуры округа.
— Чтоб им провалиться! — Мейсон в отчаянии схватился за голову.
Дрейк с сочувствием поглядел на своего друга.
— Какие у них планы, Пол? Они хотят заставить ее давать показания?
— Неизвестно, Перри. Вот как было дело. Вчера, во второй половине дня, двое мужчин явились в контору, где она работает. Кстати, мне пришлось попотеть, чтобы установить место ее службы. Это одна из самых солидных юридических фирм в городе. Разумеется, визит сотрудников прокуратуры вызвал там изрядный переполох. Сперва эти двое закрылись в кабинете с Мэй Джорден и долго беседовали. Потом сообщили старине Х. ан-куту, члену правления фирмы «Ханкут, Гридли и Биллингс», что вынуждены на какое-то время задержать Мэй Джорден в целях ее собственной безопасности. Дескать, ей причитается три недели отпуска, а по окончании процесса Мэй может вернуться в контору.
— Она пошла с ними добровольно?
— Кажется, да.
Мейсон задумался.
— Как они ее разыскали, Пол?
— Ничего не может быть проще. Арестовав Джефферсона, полиция тщательно осмотрела все его вещи. Нашли блокнот, где он шифром записывал фамилии и адреса. Расшифровали, добрались до Мэй Джорден, а она им все рассказала.
— Хочет свалить вину на Джефферсона, чтобы выйти сухой из воды, — угрюмо произнес Перри Мейсон. — Когда эта молодая особа встанет на место для свидетелей, я подвергну ее такому перекрестному допросу, что она запомнит меня на всю жизнь… А что наш приятель Ирвинг? Куда он отправился после посещения моей конторы?
— Не так все просто, — замялся Пол Дрейк. — У меня есть в запасе и другие скверные новости…
Мейсон побледнел от гнева:
— Это безумно важно, Пол! Я ведь сказал тебе…
— Сказал. А теперь я тебе скажу, и не в первый раз: если такая ловкая бестия, как Ирвинг, знает, что за ним следят, и хочет избавиться от «хвоста», дело плохо. Ему ничего не стоит уйти из-под носа у сыщиков.
— Да ведь Ирвинг понятия не имел, что твои ребята ходят за ним по пятам!
— Почему ты так думаешь, Перри?
— Когда Ирвинг пришел ко мне, он вел себя так, словно и не подозревал о слежке.
— А когда Ирвинг от тебя вышел, он вел себя так, словно за ним крались полчища сыщиков! Что ты наговорил ему, Перри?
— Ничего особенного… А что?
— Ирвинг ушел от «хвоста».
— Каким образом?
— Поймал такси. Должно быть, он сказал шоферу, что за ним следят. Водитель все разыграл как по нотам. Подъехал к светофору и, как только погас зеленый свет, рванул вперед. Мой агент — за ним. Но тут моего парня остановил полицейский. Тот пытался объяснить, в чем дело, но фараон, как видно, недолюбливал частных детективов. Он задержал моего сотрудника и влепил ему штраф. А Ирвинга уже и след простыл…
— Ладно, — проворчал Мейсон. — Что же ты решил предпринять?
— Велел моим людям следить за его квартирой и снова сесть ему на хвост, как только он появится. Перри, я сделал все, что было в моих силах!
— Но он так и не появился?
Дрейк молча развел руками.
— Так… А что с остальными?
— Ты имеешь в виду Марлин Шомон? По-твоему, отыскать ее — плевое дело? Я другого мнения…
— Ты хочешь сказать, что упустил всех до одного? — раздраженно перебил Мейсон.
— Зато я выяснил, куда подевалась Мей Джор-ден! — оправдывался Дрейк.
— И все?
— И все.
— Ладно. Договаривай. Лучше уж сразу узнать самое худшее. Что с Марлин?
— С большим трудом мне удалось обнаружить водителя такси, который отвез их…. куда бы ты думал?.. в аэропорт. Шофер прекрасно запомнил этих пассажиров: женщина, мужчина, четыре чемодана и дорожная сумка.
— Что дальше?
— А ничего. Они исчезли.
— Ты хочешь сказать, что женщина, мужчина, который еле стоит на ногах, четыре чемодана и дорожная сумка бесследно исчезли из аэропорта?
— Вот именно, — кивнул Дрейк. — Интересно, что бы ты запел, очутившись в моей шкуре? Думаешь, так просто было отловить всех таксистов, которые отвозили пассажиров в аэропорт? Да еще выпытать у них, не садились ли к ним в машину женщина и мужчина с четырьмя чемоданами и дорожной сумкой… В аэропорту люди выходят из самолетов и садятся в такси чуть ли не каждую минуту. Прямо сумасшедший дом!
Мейсон глубоко задумался.
— Ты прав, Пол, — вздохнул он наконец. — Ирвинг предупредил, что мне не удастся ничего разузнать, но я надеялся, что четыре чемодана и дорожная сумка помогут нам напасть на их след.
— Я тоже так думал, — признался Дрейк.
— Они сразу отправились в аэропорт? Перед этим никуда не заезжали?
— Нет.
— Что же они сделали потом, черт побери?!
— Понятия не имею. Могу лишь сказать, чего они не сделали.
— Ну?
— Не сели в самолет.
— Ты в этом уверен?
— Я навел справки в кассе, где оплачивают излишний вес багажа. Шофер такси говорил, что чемоданы были страшто тяжелые. Каждый весил около двадцати кило. Так вот, там их никто не видел. Среди пассажиров улетевших самолетов наших подопечных тоже не оказалось.
— Ты проверил фамилии пассажиров?
Дрейк уничтожающе взглянул на Мейсона:
— Не валяй дурака, Перри. Это было первое, что я сделал. Что может быть проще? А потом выяснил, не оплачивал ли кто соответствующий излишек багажа. Не оплачивал! Затем принялся расспрашивать контролеров, не помогали ли они какой-нибудь женщине усадить больного в самолет. Ничего похожего! Я пришел к выводу, что Марлин Шомон отправилась в аэропорт, вылезла из машины, расплатилась с шофером, а через несколько минут поймала другое такси и поехала обратно в город.
— Надо отыскать это другое такси!
— Мои ребята этим и занимаются. Но это все равно что подойти к смазливой девице в юбочке мини и спросить, помнит ли она прохожего, который вчера глазел на нее на улице…
Мейсон громко расхохотался.
— Все ясно, Пол. Мы в тупике… Однако какого дьявола окружной прокурор велел задержать Мэй Джорден?
— Хотел задать ей несколько вопросов.
— Почему же он потом не отпустил ее?
— Вероятно, у него в запасе остались еще кое-какие вопросы.
— Ты забываешь, Пол, — заметил адвокат, — что она заехала домой и уложила два чемодана. Что из этого, следует? Окружной прокурор взял ее под арест.
— Но зачем?
Мейсон криво усмехнулся.
— Именно это я и хотел бы знать. Напрашивается ответ, что наша машинистка необходима Бергеру в качестве очень важного свидетеля по делу Джефферсона. Значит, она рассказала прокурору трогательную историю и так заморочила ему голову, что он поверил в эти бредни и приставил к Мэй Джорден стражу «в целях ее собственной безопасности»!
— По-твоему, Мэй Джорден не является важным свидетелем? — удивился Пол Дрейк.
— Она могла бы им стать, если бы рассказала всю правду… Впрочем, мне только того и надо!
— Почему?
— Если окружной прокурор не вызовет ее в качестве свидетеля, я обвиню его в том, что он пытался помешать работе защитника, укрывая моего свидетеля. Если же Мэй Джорден будет давать показания в суде, я сделаю Гамильтона Бергера самым злополучным прокурором в Соединенных Штатах!
— Однако ты намерен пойти ему навстречу? Ты согласен немедленно открыть процесс?
Мейсон насмешливо прищурился.
— Пол, ты видел когда-нибудь состязания по перетягиванию каната?
— Много лет назад такие игры проводились по праздникам в маленьких городишках…
— Ты вспомни, Пол! Соревнуются две команды: команда пожарников и команда полицейских. Тянут канат в разные стороны. Пожарники громко сопят и кряхтят, изо всех сил упираясь ногами в землю… И тут кто-то из полицейских незаметно подает своей команде сигнал ослабить канат! Пожарники теряют равновесие, падают, а полицейские с криком «гоп-ля!» перетаскивают беспомощных противников через линию, которая делит поле пополам.
Дрейк весело расхохотался:
— Кажется, припоминаю!
— Это я и называю «пойти навстречу окружному прокурору». Сперва надо слегка ослабить канат… А теперь я отвечу на твой вопрос, Пол. Да, я согласился на немедленное открытие процесса. Я хочу, чтобы он состоялся как можно скорее, пока Бергер не догадался, что мне известны вещи, о которых он не имеет ни малейшего представления.
Комплектование состава присяжных было завершено в десять часов тридцать минут, на второй день после открытия процесса. Судья Хартли удобно откинулся в кресле. Присутствующие затаили дыхание. Все предвкушали острый, напряженный поединок.
— Господа, — начал судья Хартли, — члены суда присяжных избраны и приведены к присяге. Сейчас мы выслушаем вступительную речь обвинителя.
Тут в зале суда появился окружной прокурор Гамильтон Бергер собственной персоной. Он почтительно поклонился судье, защитника даже не удостоил внимания, а затем повернулся лицом к присяжным.
— Дамы и господа, уважаемые присяжные заседатели! — заговорил Гамильтон Бергер. — В качестве окружного прокурора я намерен доказать суду следующее. Обвиняемый по данному делу, будучи сотрудником «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней», узнал о том, что человек, известный под именем Манро Бакстера, был обладателем значительного количества брильянтов, розничная стоимость которых превышает триста тысяч долларов. Я собираюсь также доказать, что обвиняемому стало известно о намерении Манро Бакстера контрабандой провезти эти брильянты в нашу страну; обвиняемый убил Манро Бакстера и присвоил брильянты. На основе свидетельских показаний я неопровержимо докажу, что этот человек действовал с заранее обдуманным намерением и холодным расчетом, осуществляя свой дьявольский план. Кроме того, будет доказано, что большая часть брильянтов, провезенных в нашу страну Манро Бакстером, была обнаружена у обвиняемого. Я намерен, опираясь на неопровержимые улики, потребовать, чтобы преступник был признан виновным в убийстве первой степени.
Гамильтон Бергер отвесил присяжным поклон и вернулся на свое место.
Стажеры-юристы удивленно переглянулись. Никогда еще им не приходилось слышать столь краткой вступительной речи. Прокурор Бергер явно не хотел раньше времени открывать свои карты.
— Мой первый свидетель — Ивой Манко! — объявил он.
Судебный пристав пригласил Ивон Манко занять место для свидетелей.
Было совершенно очевидно, что Ивон получила строжайшие инструкции относительно своего поведения в суде. Она наглухо застегнула блузку до самого горла, длина юбки полностью соответствовала правилам благопристойности, лицо выражало задумчивую серьезность. Однако все усилия пошли прахом: легче было бы переделать гоночный автомобиль в машину для загородных прогулок почтенного семейства. Ивон Манко тщетно пыталась придать себе скромный вид…
Свидетельница спокойно сообщила секретарю суда свою фамилию и адрес, оценивающе взглянула на присяжных, после чего подняла на окружного прокурора глаза, полные невинности. Отвечая на вопросы Гамильтона Бергера, Ивон рассказала суду о своей связи с Бакстером, а затем подробно изложила весь план контрабандной аферы.
Присяжные и публика узнали о комедии, разыгранной контрабандистами, о мнимом самоубийстве Бакстера. Ивон Манко сообщила, что у нее в чемодане был спрятан баллончик со сжатым воздухом, а следовательно, Бакстер имел все необходимое для длительного подводного плавания.
Гамильтон Бергер развернул перед свидетельницей карту залива и попросил указать, где находилось судно, когда Бакстер выбросился за борт.
Затем прокурор обратился к защитнику:
— Прошу вас, сэр. Можете задавать вопросы.
Перри Мейсон улыбнулся Ивон Манко. Она тут же
послала ему ответную улыбку, столь кокетливо закинув ногу на ногу, что двое присяжных даже слегка привстали со своих мест и вытянули шеи.
— Ваше имя — Ивон Манко? — спросил Мейсон.
— Да.
— Вы пользуетесь еще какой-нибудь фамилией?
— Нет.
— Вы были законной женой Манро Бакстера?
— Да. Но когда я овдовела, я решила вернуться к моему псевдониму — Ивон Манко.
— Понимаю. Вам не хочется носить фамилию мужа?
— Не в этом дело, — возразила свидетельница. — Ивон Манко — мой профессиональный псевдоним.
— О какой профессии вы говорите?
На минуту в зале воцарилась гробовая тишина, которую нарушил резкий голос Гамильтона Бергера:
— Ваша честь, я протестую! Возражаю против формы, в которую облечен вопрос. Возражаю против самого вопроса. Вопрос неправомерный, несущественный и не относящийся к делу.
Судья Хартли задумчиво потер подбородок.
— Что ж, протест принимается.
— Вы стали женой Манро Бакстера? — продолжал Мейсон.
— Да.
— На пароходе?
— Да.
— А перед началом путешествия?
— Нет.
— Перед началом путешествия действительно не было никакой брачной церемонии?
— Нет.
— Вам известен юридический термин «фактический брак»?
— Да.
— Вы когда-нибудь использовали фамилию «Бакстер»?
— Да.
— До путешествия на пароходе?
— Да.
— Правда ли, что существенным пунктом плана, составленного вами и Манро Бакстером, была симуляция самоубийства и создание видимости его смерти?
— Да.
— Чья это была идея? Ваша или Бакстера?
— Его!
— Итак, в целях контрабанды значительного количества брильянтов Бакстер запланировал следующее: выброситься за борт и создать видимость собственной смерти. Верно?
— Верно. Я уже говорила об этом.
— Иными словами, — спокойно продолжал Мейсон, — Бакстер намеревался какое-то время считаться покойником, если это будет ему выгодно?
— Протестую! — гневно выпалил Гамильтон Бергер. — Вопрос уже задавался раньше, и свидетель ответил на него.
— Протест принимается, — заявил судья Хартли.
Мейсон улыбнулся присяжным. Он был доволен, что удалось обратить их внимание на принципиально важный, по его мнению, аспект дела.
— Вы знали, что принимаете участие в контрабандной афере? — спросил Мейсон у свидетельницы.
— Ну, разумеется. Я ведь не дура!
— Вот именно, — поспешно согласился Мейсон. — Когда началось следствие, вам пришлось иметь дело с окружным прокурором?
— Конечно.
— А не было ли решено в прокуратуре округа, что, если вы дадите показания по этому делу, вас не привлекут к ответственности за контрабанду?
— Ну что ж…
— Минутку-минутку! — прокурор Бергер проворно вскочил. — Ваша честь, я протестую!
— Обоснуйте ваш протест, — потребовал судья Хартли.
— Вопрос неправомерный, несущественный и не относящийся к делу!
— Протест отклоняется, — решил судья Хартли. — Пусть свидетель ответит на вопрос защиты.
— Ну что ж, конечно, формального договора мы не заключали. Это было бы неразумно.
— Кто вам сказал, что это было бы неразумно?
— Все так считали.
— Кого вы имеете в виду? Кто «все»?
— Ну… таможенники, окружной прокурор, полиция и мой собственный адвокат.
— Понимаю, — Мейсон внимательно посмотрел на свидетельницу. — Вам сказали, что неразумно заключать формальное соглашение, но в то же время вас заверили, что если их устроят ваши показания, то против вас не будет выдвинуто обвинение в контрабанде. Верно?
— Ваша честь, возражаю против слов «если их устроят ваши показания», — нервно вмешался Гамильтон Бергер. — Такая манера ведения допроса навязывает свидетелю определенный ответ.
Судья Хартли покосился на свидетельницу.
— Поставим вопрос иначе, — поспешно сказал Мейсон. — Ваши показания были оговорены заранее?
— Мне велели говорить правду.
— Кто велел?
— Мистер Бергер, окружной прокурор.
— И вас обещали освободить от ответственности за контрабандную аферу, если вы дадите именно такие показания?
— Если я скажу правду? Да.
— Лица, с которыми вы обсуждали эти проблемы, пообещали не привлекать вас к ответственности за контрабанду уже после того, как вы рассказали им «всю правду»?
— Да.
— Это была именно та версия, которую вы изложили сейчас в суде?
— Конечно.
— Итак, когда прокурор Бергер посоветовал вам говорить «только правду», он имел в виду именно эту версию?
— Да.
— Значит, вас заверили, что в награду за изложение суду вышеупомянутой версии вы будете освобождены от ответственности за участие в контрабандной афере?
— Так я поняла.
— Стало быть, полнейшая безнаказанность в обмен на эту любопытную историю?
— Ну… не совсем… Не в таких грубых выражениях… — растерянно пролепетала Ивон Манко.
Публика разразилась громким смехом.
Гамильтон Бергер едва сдерживал раздражение.
— Мой следующий свидетель — Джек Джилли, — сурово объявил он.
Джек Джилли оказался щуплым человечком с бегающими глазками, длинным острым носом и резко очерченными скулами. Он двигался так тихо и бесшумно, что почти никто не заметил, как он проскользнул на место для свидетелей. Джек Джилли принес присягу, сообщил секретарю суда свою фамилию и адрес, а затем вопросительно посмотрел на окружного прокурора.
— Ваше ремесло? — поинтересовался Гамильтон Бергер.
— В настоящее время?
— Я полагаю, сейчас вы занимаетесь тем же, чем и полгода назад?
— Нуда.
— Итак, чем вы занимаетесь?
— Даю напрокат рыбацкие лодки.
— Где?
— У нас на пристани.
— Вы знали Манро Бакстера, когда он был еще жив?
— Прошу повременить с ответом, — энергично вмешался Мейсон. Затем он обратился к судье Хартли: — Ваша честь, заявляю протест. Вопрос опирается на факты, не подтвержденные доказательствами. Из материалов, представленных суду до настоящего момента, вытекает, что Манро Бакстер жив до сих пор.
— Ваша честь, прошу слова! — столь же энергично воскликнул Гамильтон Бергер.
Судья Хартли минуту поколебался.
— Гм, мне кажется, наиболее логичным было бы в первую очередь установить… однако… Слово предоставляется окружному прокурору!
— Ваша честь, — напыщенно произнес Гамильтон Бергер, — Манро Бакстер прыгнул с палубы парохода в очень глубоком месте. С тех пор никто не видел его живым. Пассажиры и команда могут подтвердить, что Бакстер побежал на корму, выбросился за борт и исчез под водой. Были спущены спасательные лодки, залив тщательно прочесали. Манро Бакстер так и не выплыл.
— Ваш собственный свидетель заявил, — сухо заметил судья Хартли, — что это было частью плана, который…
— Да-да, я знаю, — нетерпеливо перебил Бергер. — Но планы далеко не всегда венчаются успехом. Прыгнуть в океан с борта парохода — затея весьма рискованная…
— Прошу вас, господин обвинитель, в дальнейшем не перебивать судью, — резко оборвал его Хартли. — Из показаний вашего собственного свидетеля вытекает, что все это было частью запланированного представления, имевшего целью создать видимость самоубийства Манро Бакстера. В свете закона человек считается живым до тех пор, пока факт его смерти не будет неоспоримо доказан. Я принимаю возражение защиты.
— Хорошо, ваша честь. Я сформулирую вопрос иначе, — поспешно согласился Гамильтон Бергер. — Мистер Джилли, вы были знакомы с Манро Бакстером?
— Да.
— Близко знакомы?
— Встречался несколько раз.
— Вы знали Ивон Манко? Женщину, которая давала показания перед вами?
— Да.
— Скажите, чем вы занимались шестого июня этого года? Я имею в виду вашу профессию.
— Я давал напрокат лодки.
— А до пятого июня?
— Давал напрокат лодки.
— Вы дали кому-нибудь напрокат лодку пятого июня, около семи часов вечера?
— Да.
— Кому?
— Если честно, не знаю.
— Может быть, какому-нибудь мужчине, которого раньше никогда не видали?
— Да.
— Этот человек сказал, что ему от вас нужно?
— Он заявил, что его направили ко мне, так как…
— Минутку, — прервал Мейсон. — Возражаю против пересказа бесед, происходивших в отсутствие обвиняемого и не имеющих к нему отношения.
— Я намерен доказать, что эта беседа имеет отношение к личности обвиняемого, — сообщил Бергер.
— В таком случае вы сперва должны представить аргументы.
Судья Хартли кивнул головой:
— Протест принимается.
— Слушаюсь, ваша честь, — проворчал Бергер и вновь обратился к свидетелю: — Вы дали напрокат лодку незнакомому человеку?
— Да.
— Вы это сделали под влиянием того, что он вам сказал?
— Да.
— А когда этот человек воспользовался лодкой? То бишь когда он за ней явился?
— На следующее утро, около пяти.
— Как это произошло?
— Мы вместе стояли на пристани. Со мной был мощный бинокль. Когда я увидел, что экскурсионный пароход приближается к порту, я сказал об этом незнакомцу. Он вскочил в лодку и поплыл.
— Он включил мотор?
— Мотор пришлось включить часом раньше, иначе бы он не успел как следует разогреться.
— И как поступил этот человек?
— Повел лодку прямо в сторону канала.
— Минутку, — вмешался Мейсон. — Ваша честь, предлагаю вычеркнуть все эти показания из протокола, поскольку они не имеют ни малейшего отношения к обвиняемому.
— Мои последующие вопросы докажут, что все это имеет к обвиняемому непосредственное отношение, — быстро возразил Бергер.
— Суд оставляет решение за собой, — заявил судья Хартли. — Мне кажется, это всего лишь предисловие.
— Что вы сделали, вручив незнакомцу лодку?
— Ну-у-у… Мне стало любопытно, и я захотел увидеть…
— Ваши мысли и эмоции никого не интересуют, — перебил Бергер. — Что вы сделали?
— Моя машина стояла недалеко от пристани. Я сел за руль и отправился на портовую набережную, чтобы наблюдать за происходящим.
— За чем именно?
— Ну… за лодкой, которую дал напрокат.
— Что же вы увидели?
— Экскурсионный пароход, медленно входивший в порт.
— Что еще?
— Я видел, как Бакстер прыгает за борт.
— Откуда вы знали, что это Бакстер?
— Я… в этом меня убедили последующие события.
— Вы его узнали?
— Гм… Он был похож на Бакстера, но с такого расстояния и при таком освещении… я не мог бы поклясться…
— Тогда лучше не клянитесь, — рявкнул Гамильтон Бергер. — Вы видели человека, который выбросился за борт?
— Да.
— Его внешность напомнила вам кого-нибудь из знакомых?
— Да.
— Кого?
— Манро Бакстера.
— Я понял вас так: этот человек был похож на Бакстера, но вы не можете присягнуть, что это был Манро Бакстер. Вы это хотели сказать?
— Так точно.
— Что случилось потом?
— По палубе судна забегали люди, стали кричать, требовали спустить шлюпки. Спасательная лодка начала кружить около парохода.
— Дальше.
— Я направил бинокль на мою лодку.
— Что вы увидели?
— В лодке сидело двое мужчин.
— Двое мужчин? — переспросил Бергер.
— Да
— Вам известно, как там очутился второй мужчина?
— Нет, неизвестно. Но я полагаю, что его прихватили с какой-нибудь пристани, пока я бежал к своей машине.
— Это придется вычеркнуть, — проворчал Гамильтон Бергер. — Вы можете сказать совершенно точно, как попал в лодку этот человек?
— Нет.
— Вам известно лишь одно: оказавшись на том месте, откуда легко было наблюдать за лодкой, вы увидели в ней двух мужчин. Верно?
— Верно.
— Хорошо, продолжайте.
— Какое-то время лодка стояла неподвижно. Этот второй вроде бы ловил рыбу. Держал в руках крепкое бамбуковое удилище со свисающей леской.
— Что дальше?
— Вдруг удилище резко дернулось, словно за леску зацепилось что-то очень тяжелое.
— Вот как? Продолжайте.
— Тогда я заметил темный силуэт, частично погруженный в воду. Вероятно, он держался за леску.
— Что еще вы заметили?
— Один из мужчин высунулся из лодки. Мне показалось, он что-то говорил…
— Неважно, что вам показалось. Валено, что он сделал.
— Перевесился через борт лодки.
— А потом?
— Дотянулся до темного предмета в воде.
— Что затем?
— Тогда я увидел, как он несколько раз резко поднял и опустил правую руку. В руке у него был ноле. Он несколько раз вонзил его в темный предмет, маячивший в воде…
— Продолжайте, пожалуйста.
— Эти двое обшарили… э-э-э-э… ну, что-то делали с этим предметом. Потом один из них взял какой-то груз и привязал его к предмету, погруженному в воду.
— Дальше?
— Они включили мотор, медленно тронулись с места, а этот предмет тянули за собой на буксире. Я бросился к машине и поехал обратно на пристань.
— И что потом?
— Ничего. Через несколько часов человек, бравший у меня лодку, вернул ее назад.
— С ним был кто-нибудь?
— Нет, он был один.
— Как вы поступили?
— Спросил его, не прихватил ли он кого с собой по дороге, а он…
— Возражаю против пересказа бесед, при которых не присутствовал обвиняемый, — заявил Мейсон.
— Хорошо, — процедил Бергер. — Временно отложим этот вопрос. Вскоре его связь с личностью обвиняемого будет абсолютно ясна. Мистер Джилли, вы узнали мужчину, который был в лодке вместе с незнакомцем, взявшим ее напрокат?
— Тогда нет. Раньше я его ни разу не видел.
— А позже вы его видели?
— Да.
— Кто этот человек?
— Это обвиняемый.
— Значит, все, сказанное вами, относится к обвиняемому Дэвиду Джефферсону, который в настоящий момент присутствует в зале суда?
— Да.
— Вы можете опознать его с полной уверенностью?
— Минутку! — опередил свидетеля Мейсон. — Я протестую. Окружной прокурор пытается подвергнуть перекрестному допросу своего собственного свидетеля.
— Протест отклоняется, — решил судья Хартли. — Пускай свидетель ответит на вопрос.
— Да. Я в этом абсолютно уверен!
— Вы наблюдали за событиями в бинокль?
— Да.
— Какова увеличительная сила вашего бинокля?
— Семь на пятьдесят.
— Это мощный бинокль?
— Еще бы!
— С противоореольными линзами?
— Да.
— Вы могли разглядеть в этот бинокль лица людей, сидевших в лодке?
— Да.
— Ну, хорошо. Когда вам вернули лодку, вы на ней нашли какие-нибудь пятна?
— Да.
— Какие?
— Пятна крови, которая…
— Нет-нет, — перебил Бергер. — Прошу вас всего лишь описать эти пятна. Вы не можете знать наверняка, что это была кровь.
— Они выглядели точь-в-точь как кровь.
— Опишите пятна, — настаивал Бергер, желая похвастаться своим беспристрастием.
— Красноватые пятна. Темно-красные.
— Где они находились?
— С наружной стороны, пониже верхнего края борта. А еще внутри лодки, там, где происходило… ну, то, о чем я рассказывал.
— Когда вы обнаружили пятна?
— Как только мне вернули лодку.
— Они были еще свежие?
— Протестую! — заявил Мейсон. — Вопрос вынуждает свидетеля излагать собственные выводы.
— Протест принимается, — решил судья Хартли.
— Как по-вашему, эти пятна выглядели свежими?
— Протестую по той же самой причине.
— Протест принимается.
— Скажите, — прокурор Бергер начал с другого конца, — вы ведь давно даете напрокат рыболовные принадлежности?
— Да.
— Вам случалось за это время находить на лодках пятна крови?
— Да.
— Вы могли бы приблизительно определить по цвету степень свежести кровавых пятен?
— Да.
— Вы имеете в виду рыбью кровь? — вмешался Мейсон.
— Н-ну да… — растерялся Гамильтон Бергер.
— Господин прокурор сомневается, что пятна, описанные свидетелем, являлись рыбьей кровью?
— Это была человеческая кровь! — рявкнул Бергер.
— Позволю себе заметить, — иронически усмехнулся Мейсон, — что свидетель не может считаться экспертом в данной области, даже если знает толк в рыбьей крови.
Судья Хартли кивнул головой:
— Господин прокурор, суд вынужден согласиться с защитником.
— Ну ладно, — уступил Гамильтон Бергер. — На этот вопрос нам ответит впоследствии другой свидетель. Мистер Джилли, вы абсолютно уверены, что узнаёте обвиняемого?
— Да.
— Это он находился в лодке, когда вы увидели, что в темную фигуру, которая маячила в воде, вонзается нож?
— Да.
— Когда вы отдавали незнакомцу лодку, на ней были вышеупомянутые пятна?
— Нет.
— Вы их увидели впервые, когда лодка уже была вам возвращена?
— Да.
— Где сейчас эта лодка?
— В полиции.
— Когда полицейские ее забрали?
— Дней через десять после этих событий.
— Шестнадцатого июня?
— По-моему, пятнадцатого.
— Вы обнаружили в лодке что-нибудь еще, мистер Джилли?
— Да.
— Что именно?
— Нож в ножнах. На одной стороне рукоятки было выгравировано имя «Дэвид», а на другой инициалы «М. Дж.»
— Где сейчас этот нож?
— Его забрала полиция.
— Когда?
— Вместе с лодкой.
— Если вы опять увидите этот нож, то сумеете его опознать?
— Да.
Гамильтон Бергер достал из бумажного свертка охотничий нож с острием, тонким как бритва, и показал свидетелю.
— Вы видели раньше этот нож?
— Да. Этот самый нож я и обнаружил в лодке.
— Он выглядит теперь так же, как и тогда?
— Нет. Тогда он был покрыт кровью… то бишь… испачкан чем-то красным. Пятен было гораздо больше, чем теперь.
— Да-да. Несколько пятен мы взяли на анализ в судебную лабораторию, — бойко пояснил Гамильтон Бергер. — Пожалуйста, мистер Мейсон, можете допросить свидетеля.
Мейсон с улыбкой повернулся к свидетелю.
— Вы когда-нибудь отбывали наказание по суду? — добродушно спросил он.
Гамильтон Бергер проворно вскочил и открыл рот, видимо, собираясь заявить протест. Однако передумал и медленно опустился в кресло.
Джилли насупился.
— Да, отбывал.
— Сколько раз?
— Дважды.
— За что?
— Один раз за кражу.
— А второй? — настаивал Мейсон.
— За лжесвидетельство, — чуть слышно ответил Джилли.
Мейсон улыбнулся еще любезнее.
— Какое расстояние отделяло вас от лодки, когда вы вели наблюдение?
— Приблизительно… ну, несколько сотен метров.
— Было светло?
— Небольшой туман.
— Холодно?
— Да, прохладно.
— Чем вы протираете стекла вашего бинокля? Вы ведь их протирали?
— Не припоминаю.
— И вы увидели, что один из мужчин удит рыбу?
— Да. Обвиняемый держал в руке удочку.
— Он что-нибудь поймал?
— Да. Что-то большое ухватилось за леску.
— Вам приходилось раньше видеть, как люди ловят крупную рыбу?
— Да.
— Поймав акулу, рыбаки иногда обрезают леску и отпускают добычу на волю. Либо закалывают насмерть ножами, прежде чем снять с крючка. Верно?
— Это была не акула.
— Я задал вам вопрос, — резко осадил его Мейсон. — Вам случалось видеть что-либо подобное?
— Да.
— Темный предмет, уцепившийся за леску, хоть раз вынырнул целиком из воды?
— Нет.
— Хотя бы настолько, чтобы вы могли точно разглядеть, что это такое?
— Этот… предмет почти все время находился под водой.
— Вы когда-нибудь раньше встречались с человеком, который обратился к вам по поводу лодки?
— Нет.
— И с тех пор вы больше его не видали?
— Нет.
— Вы уверены, что ножа еше не было в лодке, когда вы дали ее незнакомцу?
— Не было.
— Когда вы впервые заметили нож?
— Шестого июня, во второй половине дня.
— Где?
— В моей лодке.
— А раньше вы его не видели?
— Нет.
— Вы тщательно осмотрели лодку?
— Да.
— С той минуты, когда ее вам вернули, до момента, когда вы обнаружили нож, она стояла в таком месте, где любой мог к ней подойти, нечаянно выронить нож или специально бросить его прямо на дно лодки?
— Пожалуй. Мало ли народу крутится у моей пристани.
— А сколько вам заплатил таинственный незнакомец за прокат лодки?
— Заявляю протест! Вопрос неправомерный, несущественный и не относящийся к делу! К тому же подобная манера допрашивать свидетеля противоречит нормам судебной процедуры! — напыщенно заявил Гамильтон Бергер.
— Что ж, — глаза Мейсона смеялись, — поставим вопрос иначе. Мистер Джилли, у вас существуют твердые цены за прокат лодок?
— Да.
— Примерно сколько?
— Доллар или полтора в час.
— Скажите, незнакомец вам заплатил за лодку обычную цену?
— Мы заключили эту сделку на особых условиях.
— Вы получили больше, чем обычно?
— Да.
— Намного больше?
— Протестую! Вопрос неправомерный, несущественный и не относящийся к делу!
— Протест отклоняется, — решил судья Хартли.
— Сколько вам заплатили за прокат лодки?
— Трудно сразу припомнить, но… кажется, долларов пятьдесят, — пробормотал Джилли, отводя глаза.
— Вы сами запросили такую сумму, или столько вам предложил незнакомец?
— Я запросил.
— Вы уверены, что запросили именно пятьдесят долларов?
— Не помню точно. Он уплатил мне больше, чем обычный клиент. А сколько — затрудняюсь ответить.
— Больше пятидесяти долларов?
— Может, и больше. Не считал. Я взял деньги и запер в шкатулку, где храню наличные.
— Вы храните свои деньги в шкатулке?
— Частично.
— Вы впоследствии пересчитали этот… гонорар?
— Не припоминаю, чтоб я его пересчитывал.
— Там могло оказаться больше пятидесяти долларов?
— Пожалуй… Не знаю.
— А может, тысяча?
— Это уж слишком! — возмутился Гамильтон Бергер.
— Протест отклоняется! — вспылил судья.
— Итак? — настаивал Мейсон.
— Не знаю.
— Вы куда-нибудь записали этот дополнительный заработок?
— Я не веду бухгалтерских книг!
— Стало быть, вам неизвестно, сколько денег лежит у вас в шкатулке?
— Не могу сказать с точностью до одного цента.
— А с точностью до одного доллара?
— Нет.
— А в пределах ста долларов?
— Нет.
— Сейчас там лежит больше пятисот долларов?
— Не знаю.
— Больше пяти тысяч?
— Понятия не имею.
— Но там может находиться подобная сумма?
— Может.
— Когда вас осудили за лжесвидетельство, — холодно осведомился Мейсон, — это было ваше первое преступление?
— Второе.
Мейсон широко улыбнулся.
— У меня все, мистер Джилли.
Судья Хартли взглянул на часы.
— Пора объявить перерыв на обед. Суд вновь соберется в этом зале в два часа. До тех пор присяжные не должны обмениваться мнениями по поводу рассматриваемого дела. Обвиняемого следует препроводить в камеру. Объявляется перерыв до двух часов.
Делла Стрит и Пол Дрейк, сидевшие в первом ряду, направились к Мейсону.
Адвокат жестом велел им остановиться, а сам обратился к своему клиенту:
— Я хотел бы знать, где вы были пятого ночью и шестого утром?
— Дома. Спал в собственной постели.
— Вы можете это доказать?
— Какая чушь! — брезгливо поморщился Джефферсон. — Я холостяк, мистер Мейсон, и сплю один. У меня не было и нет причин доказывать, где я находился в это время. Кто отнесется всерьез к словам мелкого воришки и лжесвидетеля, который никогда в жизни меня и в глаза не видывал? Какой-то грязный субъект из портового района… Сплошная нелепость! Кто поверит его гнусным бредням?
— Я согласился бы с вами, сэр, — Мейсон задумчиво погладил подбородок, — если бы не самоуверенность, которая прямо-таки переполняет нашего окружного прокурора. Поэтому мне необходимо точно знать, где вы находились пятого ночью и шестого утром.
— Понимаю, — проворчал Джефферсон. — Пятого ночью… то есть пятого вечером я был… нет, право, об этом говорить не стоит. Шестого… Гм… В ночь с пятого на шестое июня, начиная с полуночи и до девяти утра, я находился у себя дома. С девяти утра я был в своей конторе. Я могу доказать, где я находился этим утром после семи часов.
— У вас есть свидетель?
— Да, мой коллега Уолтер Ирвинг. Он пришел ко мне в семь утра, мы вместе позавтракали и отправились в контору.
— А как насчет ножа? — полюбопытствовал Мейсон.
— Это мой нож. Лежал у меня в чемодане, пока его не украли.
— Откуда у вас нож?
— Это подарок.
— Чей?
— Это не имеет отношения к делу, господин адвокат.
— Кто вам его подарил?
— Это вас не касается.
— Я должен знать, кто дал вам этот нож, мистер Джефферсон!
— Позвольте мне самому улаживать мои личные дела.
— В суде вашими делами занимаюсь я.
— Вот и занимайтесь. Я прошу лишь об одном: не задавайте мне вопросов по поводу женщин. Я ни с кем ке обсуждаю моих знакомых дам.
— Может быть, с этим подарком у вас связаны какие-нибудь неприятные или постыдные воспоминания?
— Разумеется, нет.
— Тогда скажите, откуда у вас этот нож?
— Мне не хотелось бы беседовать с вами о женщинах, господин адвокат. Когда прокурор начнет меня допрашивать, вы, чего доброго, подумаете, что я даю ложные показания.
Мейсон внимательно посмотрел Джефферсону в лицо.
— Послушайте, сэр, — произнес он с расстановкой. — Частенько случается, что поначалу доводы прокурора звучат неубедительно. Но потом его позиция укрепляется, так как обвиняемый не выдерживает перекрестного допроса. Надеюсь, мы не окажемся в критической ситуации. Однако, если до этого дойдет, я должен быть абсолютно уверен, что вы мне не солгали.
Джефферсон смерил адвоката надменным взглядом.
— Я никогда не лгу, — холодно ответил он, отвернулся и подал полицейскому знак отвести его в камеру.
Вскоре к Мейсону присоединились Пол Дрейк и Делла Стрит.
— Ваше мнение? — поинтересовался Мейсон.
— Что-то здесь нечисто, — пробормотал Дрейк. — Не нравится мне это дело, Перри! Тут пахнет надувательством. Вот что странно: неужели Бергер воображает, что показаний такого ничтожества, как Джилли, достаточно, чтобы осудить такого человека, как Джефферсон?
— То-то и оно, — кивнул Мейсон. — Надо в этом разобраться… Есть какие-нибудь новости, Пол?
— Уолтер Ирвинг вернулся.
— Черт возьми! А где он был?
— Ну, этого никто не знает. Он появился утром, около половины одиннадцатого. Присутствовал в суде.
— В каком ряду он сидел?
— В последнем. Слушал крайне внимательно.
— Гм… Одно противоречит другому… — задумался Мейсон. — Чрезвычайно запутанная история.
— Полиция что-то скрывает, Перри. По-моему, тебе готовят грандиозный сюрприз. Я так и не мог разнюхать, в чем тут дело. Ты заметил, какой самодовольный вид у Гамильтона Бергера?
— Именно это меня и удивляет, — признался Мейсон. — Бергер допрашивает свидетелей с такой пренебрежительной миной, словно их показания — всего лишь небольшое вступление. Он не придает особого значения ни их словам, ни моим попыткам поставить под сомнение их репутацию и правдивость. Похоже, у него в запасе имеется какая-то сенсация…
— А как насчет Ирвинга? Ты намерен встретиться с ним?
— Наши отношения оставляют желать много лучшего. В последний раз он вылетел из моей конторы злой, как сто чертей. Тебе удалось хоть что-нибудь узнать о Марлин Шомон и ее брате?
— Где они сейчас, мне неизвестно, — вздохнул Дрейк. — Зато я выяснил, как им удалось смыться.
— Как?
— Проще простого. И как я раньше не додумался?! Марлин Шомон велела носильщику отнести чемоданы в камеру хранения. Потом они с братом сели в автобус, развозящий пассажиров, которые только что прилетели. Другому носильщику она дала ключ от камеры хранения и поручила принести два чемодана из четырех. Затем они доехали до гостиницы, находящейся в центре города. Тут их след потерялся.
— А позже она вернулась и забрала два других чемодана? — догадался Мейсон.
— Вероятно, Марлин оставила брата в надежном месте, поймала такси, отправилась в аэропорт и взяла из камеры хранения свои вещи…
— Пол, мы должны ее разыскать.
— Я делаю все, что в моих силах, Перри.
— А не мог бы ты проверить гостиничные списки? А…
— Успокойся, Перри, — прервал его Дрейк. — Я просмотрел журналы регистрации посетителей во всех гостиницах. Я обошел все агентства по найму квартир, все посреднические конторы. Короче, сделал все возможное. Мои агенты обзвонили все дома, где сдаются квартиры, беседовали с администрацией… Мы проверили даже списки посетителей в окрестных мотелях. Что еще тут можно придумать?
— А ты наводил справки в агентствах, которые дают напрокат автомобили? — спокойно произнес Перри Мейсон.
— Постой, постой… Куда ты клонишь?
— Существуют фирмы, где человек, имеющий водительские права, может взять напрокат машину и поехать на ней куда ему вздумается.
Дрейк изменился в лице.
— Она… она… Нет! Господи, Перри! Неужели я все-таки дал маху?!
— Марлин могла взять напрокат машину, погрузить багаж и отправиться в один из соседних городов, снять там какой-нибудь дом, потом вернуться за братом…
— Один шанс из тысячи, — уныло промолвил Дрейк. — Но уж я его не упущу. Это наша последняя надежда.
— О’кей, Пол! Быть может, нам наконец повезет.
Ровно в два часа все снова собрались в зале судебных заседаний.
Судья Хартли обратился к окружному прокурору:
— Прошу вызвать очередного свидетеля.
Гамильтон Бергер на секунду заколебался, наконец решительно произнес:
— Мэй Уоллис Джорден!
Мэй Джорден, строгая и сосредоточенная, медленно направилась к месту для свидетелей. Казалось, она заставляет себя делать что-то крайне неприятное. Свидетельница принесла присягу, сообщила секретарю суда свою фамилию и адрес, а затем спокойно уселась.
Голос Гамильтона Бергера звучал нежно, как флейта:
— Мисс Джорден, вы знаете обвиняемого, Дэвида Джефферсона?
— Да.
— Когда вы с ним познакомились?
— Вы имеете в виду начало нашего знакомства?
— Когда вы впервые с ним встретились, — уточнил Бергер, — и при каких обстоятельствах?
— Мы начали переписываться уже давно, но первый раз я его увидела, когда он приехал в наш город.
— Вы помните точную дату вашей первой встречи?
— О да! Он приехал поездом, а я встречала его на вокзале.
— Какого числа?
— Семнадцатого мая.
— Этого года?
— Да.
— А перед этим вы долго переписывались?
— Да.
— Как завязалась эта переписка?
— Все началось с шутки… розыгрыша.
— Вы не могли бы пояснить?
— Я увлекаюсь фотографией. Однажды мне попалось объявление в иллюстрированном журнале: кто-то предлагал объемные цветные фотографии африканских пейзажей в обмен на снимки с видами юго-западной пустыни. Я заинтересовалась и послала письмо на адрес почтового ящика, номер которого был указан в журнале.
— А дальше?
— Письма сначала должны были прийти в фотожурнал. Оттуда их отсылали человеку, который поместил объявление. Этим человеком был…
— Минутку, — перебил Мейсон. — Я возражаю. Свидетель не может иметь полной уверенности в том, кто именно поместил объявление. Единственный убедительный довод — архив иллюстрированного журнала.
— Мы предъявим суду необходимые доказательства, — миролюбиво сказал Гамильтон Бергер. — Продолжайте, мисс Джорден. Что потом?
— Ну… я стала переписываться с обвиняемым.
— Каков был, в общих чертах, характер этой переписки?
— Я протестую, — заявил Мейсон. — Вопрос вынуждает свидетеля излагать собственные выводы.
— Протест принимается, — кивнул судья Хартли.
— Вы получали письма из Южной Африки? — Гамильтон Бергер явно начинал нервничать.
— Да.
— Как они были подписаны?
— Ну… по-разному…
— Не понимаю, — искренне удивился Гамильтон Бергер. — Я полагал, что…
— Неважно, что полагал господин окружной прокурор, — вмешался Мейсон. — Перейдем к фактам.
— Как были подписаны эти письма? — повторил Гамильтон Бергер.
— Некоторые, а точнее, первые письма, были подписаны фамилией обвиняемого.
— Где сейчас находятся письма?
— Я их уничтожила.
— Будьте любезны, перескажите их содержание, — потребовал Бергер. — Ваша честь, поскольку сами письма уже недоступны, я хотел бы продемонстрировать на основе косвенных доказательств… э-э-э…
— Не возражаю, — кивнул судья Хартли.
— Позвольте мне задать свидетельнице несколько вопросов, — поспешно вмешался Перри Мейсон, — по поводу содержания писем и о том, как они были уничтожены. После чего я решу, следует ли защите заявить протест.
— Сперва заявите протест, а потом можете задавать вопросы, — ответил судья Хартли.
— Ваша честь, я заявляю протест, поскольку необходимость использования косвенных доказательств не была убедительно обоснована. К тому же выяснилось, что некоторые письма даже не были подписаны фамилией обвиняемого. В связи с вышеизложенным я хотел бы задать свидетелю несколько вопросов.
— Слушаем вас, — усмехнулся Гамильтон Бергер.
Мейсон повернулся к свидетельнице.
— Вы говорили, что эти письма были подписаны по-разному. Что вы имели в виду?
— Н-ну… — замялась Мэй Джорден.
— Не стесняйтесь, — подбодрил ее Мейсон.
— Некоторые подписи носили… ну… довольно шутливый характер.
— Например?
— «Длинноногий Паук», — прошептала она.
Зал разразился громовым хохотом. Судья Хартли грозно сдвинул брови. Смех тут же прекратился.
— А еще?
— Много разных подписей… Мы обменивались фотографиями… Посылали друг другу трюковые снимки.
— Уточните, что вы называете «трюковым снимком», — потребовал Мейсон.
— Я страстная любительница фотографии. Обвиняемый тоже… и вначале наша переписка носила деловой характер. Но постепенно она становилась все более интимной. Я… он попросил прислать мою фотографию, а я… шутки ради… я…
— Продолжайте, — поторопил ее Мейсон. — Как вы поступили?
— Я взяла мой снимок в купальном костюме и фотографию чопорной старой девы с суровым выражением лица. При увеличении я использовала один фотографический прием… короче, физиономию старой девы поместила на моем собственном туловище, подписала «МИСС УЭСТ» и выслала фотомонтаж обвиняемому. Мне казалось, что обычного искателя приключений такая фотография должна немного охладить.
— Это была шутка или вы намеревались ввести обвиняемого в заблуждение?
Щеки Мэй Джорден залились румянцем.
— Сперва я хотела сбить его с толку. Снимок был сделан очень искусно, чтобы он не догадался, что это фотомонтаж. Во всяком случае, я думала, он не догадается…
— Вы попросили его прислать вам свою фотографию?
— Да.
— И он прислал?
— Да.
— Что было на этом снимке?
— Морда жирафа в очках, длиннющая шея, а туловище какого-то жутко мускулистого мужчины. Вероятно, борца или штангиста.
— И вы поняли, что фотомонтаж был разгадан? — Мейсон не сводил глаз с лица свидетельницы.
— Да.
— А что дальше?
— Мы стали обмениваться разными снимками в том же духе. Страшно изощрялись, выдумывая оригинальные и забавные комбинации.
— Ну а письма? — напомнил защитник.
— Письма были подписаны по-разному, в зависимости от того, что красовалось на фотографии.
— Вы тоже подписывали свои письма подобным образом?
— Да.
— Полагаю, обвиняемый подписывался «Сэр Гала-хад», «Твой верный Рыцарь» или что-то в этом роде? — равнодушно осведомился Мейсон.
— Да.
— «Сказочный Принц»?
Мэй Джорден резко вздрогнула.
— Да, — удивленно ответила она. — Откровенно говоря, под конец нашей корреспонденции он все свои письма подписывал «Сказочный Принц».
— Где теперь эти письма? — Мейсон повторил вопрос окружного прокурора.
— Я их уничтожила!
— Вам известно, где находятся письма, которые вы писали обвиняемому?
— Их я тоже… уничтожила.
Гамильтон Бергер широко улыбнулся:
— Продолжайте допрос, господин адвокат, сделайте милость. У вас неплохо получается.
— Как вам удалось вернуть свои письма?
— Я пошла… я пошла в контору к обвиняемому.
— Вы его там застали?
— Когда… когда я получила эти письма… он там был… да.
Мейсон поклонился окружному прокурору, а затем обратился к судье:
— Ваша честь, это все, что мне хотелось знать по поводу писем. Однако мой протест остается в силе. Мисс Джорден не может поручиться, что эти письма написаны обвиняемым, поскольку фамилию то и дело заменяли различные прозвища вроде «Сказочного Принца» и так далее. Свидетельница утверждает, что это всего лишь шутка. Однако ее выводы не могут играть решающей роли.
Судья Хартли повернулся к Мэй Джорден:
— Куда вы адресовали ваши письма?
— «Южноафриканская Компания по добыче и импорту драгоценных камней». Для мистера Дэвида Джефферсона».
— Вы отправляли их по авиапочте?
— Да, ваша честь.
— И в ответ вы получали те самые послания, о которых шла речь?
— Да, ваша честь.
— Из содержания этих писем вытекало, что они написаны в ответ на ваши?
— Да, ваша честь.
— Протест отклоняется, — решил судья Хартли. — Окружной прокурор может ознакомить суд с содержанием писем.
Гамильтон Бергер вежливо поклонился и снова обратился к свидетельнице:
— Итак, будьте любезны сообщить, о чем говорилось в письмах, которые вы сожгли.
— Ну что ж… обвиняемый жаловался на одиночество, сокрушался, что он вдали от близких, что у него нет любимой девушки и… ах, это было всего лишь шутка! Мне трудно вам объяснить…
— Ничего, попытайтесь, — мягко сказал окружной прокурор.
— Мы прикидывались… делали вид, что наша переписка — общение двух одиноких сердец… то есть людей. Ну, как в этих забавных газетных рубриках. Например, он писал, какой он богатый и добродетельный, что из него наверняка выйдет превосходный муж, а я… я писала, какая я красавица и… ах, все это трудно понять здравомыслящему человеку!
— Сами по себе эти письма просто ничего не значат? — подсказал Гамильтон Бергер.
— Вот именно. В том-то и дело. Нужно проникнуться настроением, понять контекст… Иначе создается ложная картина. Сами по себе эти письма кажутся безнадежно глупыми, прямо-таки идиотскими. Поэтому я и хотела их забрать.
— Продолжайте, — поторопил свидетельницу Гамильтон Бергер. — Что было дальше?
— В конце концов Дэвид Джефферсон прислал мне одно вполне серьезное письмо. Он сообщал, что фирма, где он работает, решила открыть филиал в Соединенных Штатах. Выбор пал на наш город, а возглавить филиал поручили ему, Джефферсону. И теперь он счастлив, что может наконец увидеться со мной.
— А вы? — поинтересовался прокурор.
— Меня охватила паника. Переписываться с человеком, находящимся от меня за тысячи миль, — это одно, а встретиться с ним лицом к лицу — совсем другое. Я страшно волновалась, мне было не по себе…
— Вот как? Что дальше?
— Он уведомил меня о своем приезде телеграммой, и я отправилась встречать его на вокзал. Когда он приехал, все с самого начала пошло вкривь и вкось.
— А именно?
— Он обращался со мной очень холодно… К тому же оказался совершенно другим человеком, нежели я представляла. Конечно, — добавила она поспешно, — я понимала, что это вздор, но в моем воображении сложился облик мужчины, наделенного всеми мыслимыми достоинствами. Я ни разу не видала его, но привыкла считать своим другом и поэтому была ужасно разочарована.
— Что же случилось потом? — ласково спросил Гамильтон Бергер.
— Я звонила ему два или три раза. А однажды вечером мы выбрались на прогулку…
— Продолжайте!
Мэй Джорден пожала плечами.
— Этот человек был просто невыносим, — она бросила на обвиняемого взгляд, полный отвращения. — Какие-то крикливые, дешевые манеры, покровительственные замашки… Я быстро поняла, что он неправильно истолковал мои письма. Он смотрел на меня, как… относился ко мне, словно я… в общем, не проявлял ни уважения, ни даже простой любезности. Этот человек не имел ни малейшего представления о том, что такое деликатность!
— Как же вы поступили?
— Я сказала ему, что хотела бы получить назад мои письма.
— А он?
— Ответил, что я могу их у него купить, — Мэй Джорден снова смерила обвиняемого презрительным взглядом.
— Ну а вы?
— Я решила забрать письма. Ведь они были моей собственностью!
— Что вы сделали?
— Четырнадцатого июня я отправилась в его контору, улучив момент, когда обвиняемый и мистер Ирвинг обычно ходили обедать.
— Что вы сделали? — повторил Бергер.
— Я… я вошла в контору.
— С какой целью?
— Чтобы разыскать мои письма. Других целей у меня не было.
— Вы полагали, что письма находятся в конторе?
— Да. Обвиняемый сказал, что они лежат у него в столе и я могу явиться за ними, если соглашусь на его условия.
— Что произошло потом?
— Я не могла их найти. Искала повсюду, выдвинула ящики письменного стола, и тогда… — голос ее прервался.
— Говорите! — нетерпеливо приказал Бергер.
— Дверь отворилась.
— Кто стоял в дверях?
— Обвиняемый, Дэвид Джефферсон.
— Один?
— Нет. Со своим коллегой, Уолтером Ирвингом.
— Что же произошло потом?
— Обвиняемый стал ужасно ругаться. Осыпал меня такими проклятиями, каких я в жизни не слыхивала. Он попытался схватить меня и…
— А вы?
— Я отпрянула в сторону, споткнулась и упала. Тогда Ирвинг схватил меня за щиколотки, не давая подняться с пола. Джефферсон крикнул, что я всюду сую нос, а я ему ответила, что пришла за своими письмами.
— И что же?
— Услышав это, обвиняемый изумленно уставился на меня, а потом проворчал, обращаясь к Ирвингу: «Чтоб ей провалиться! Похоже, она не врет».
— Что тогда?
— Зазвонил телефон, Ирвинг поднял трубку, послушал минуту, а потом как закричит: «Господи помилуй! Полиция!»
— Продолжайте! — настаивал прокурор.
— Обвиняемый бросился к шкафчику, распахнул его, вытащил связку писем и рявкнул: «Держи, дура! Вот тебе твои письма. Возьми и убирайся! Тебя ищет полиция. Кто-то видел, как ты забралась в контору. Теперь понимаешь, что ты натворила, идиотка проклятая?!»
— Дальше.
— Он начал пихать меня к двери. Тогда Ирвинг сунул мне что-то в руку со словами: «Это тебе. Бери и держи язык за зубами».
— Как вы поступили?
— Когда они вытолкали меня в коридор, я тут же кинулась в женский туалет. Дверь была не заперта. Оглянувшись, я увидела, как обвиняемый и Уолтер Ирвинг выбежали из конторы и скрылись в мужском туалете,
— Что было дальше?
— Я быстро просмотрела пачку с письмами, убедилась, что это действительно мои письма, и уничтожила их.
— Что вы с ними сделали?
— Бросила в ящик с грязными бумажными полотенцами.
— А дальше?
— Что ж, я оказалась в ловушке. Вот-вот должна была нагрянуть полиция и…
— Пожалуйста, продолжайте!
— Надо было как-то выбраться оттуда.
— И как же вы поступили? — На губах окружного прокурора мелькнула коварная улыбка.
— Я решила, что все входы и выходы под наблюдением, а поскольку полиции могли описать мою внешность… ну, короче, я вышла из туалета, осмотрелась по сторонам и увидела дверь с табличкой: «Перри Мейсон. Адвокат». Разумеется, я много слышала о мистере Мейсоне. Я подумала, что мне, возможно, удастся провести его, выдумать какой-нибудь предлог… мол, я желаю начать бракоразводный процесс или тяжбу. Таким образом, когда явится полиция, я буду сидеть у него в кабинете. Теперь я понимаю, что моя выдумка гроша ломаного не стоила. Однако меня выручило стечение обстоятельств.
— Каким образом?
— Оказалось, что в конторе мистера Мейсона ждут машинистку. Секретарша позвонила в агентство канцелярских услуг, и ей сказали, что скоро кого-нибудь пришлют. Я остановилась в дверях, пытаясь собраться с мыслями, а девушка, сидевшая в приемной, приняла меня за ожидаемую машинистку. Она спросила: «Вы и есть новая машинистка?» Разумеется, я ответила утвердительно и тут же принялась за работу.
— Итак, в тот вечер вы работали в конторе адвоката Перри Мейсона? — победоносно спросил Гамильтон Бергер.
— Да, я пробыла там некоторое время.
— А потом?
— Как только шум улегся, я сбежала.
— Когда это произошло?
— Я печатала какой-то документ. Я боялась, что едва закончу, секретарша мистера Мейсона позвонит в агентство и спросит, какое вознаграждение мне причитается. Я не знала, что делать. Наконец встала, вышла из приемной, проскользнула в туалет, немного погодя — в лифт, спустилась вниз и отправилась домой.
— Вы говорили, вам что-то сунули в руку. Вы знаете, что это было?
— Да.
— Что именно?
— Брильянты. Два брильянта.
— Когда вы поняли, что это брильянты?
— В конторе мистера Мейсона. Я уже какое-то время просидела за работой. Сверточек, который сунул мне Ирвинг, я машинально положила в сумку. Улучив момент, я развернула бумагу и обнаружила два брильянта. Я страшно испугалась. Мне пришло в голову, что меня могут обвинить в краже. Нужно было поскорее избавиться от этих брильянтов.
— Как вы поступили?
— Я прилепила их к нижней части крышки стола, за которым работала.
— Как вам удалось их прилепить?
— С помощью жевательной резинки.
— Где они находятся сейчас?
— Надо полагать, на том же самом месте.
— Ваша честь! — прогремел Гамильтон Бергер. — Предлагаю отправить дежурного офицера в контору адвоката Перри Мейсона. Пусть осмотрит место происшествия и принесет сюда жевательную резинку, в которой спрятаны брильянты.
Судья Хартли вопросительно посмотрел на защитника.
— Ничего не имею против, — ослепительно улыбнулся адвокат.
— Суд приказывает дежурному офицеру отправиться в контору адвоката Мейсона, изъять брильянты и доставить в суд, — объявил Хартли.
— Ваша честь, — снова заговорил прокурор, — можно послать за ними немедленно, прежде чем… что-либо случится?
— А что может случиться? — удивился судья Хартли.
— Н-ну… после всего услышанного… я бы не хотел, чтобы нам помешали получить важные вещественные доказательства.
— Равно как и я, — хладнокровно произнес Перри Мейсон. — Я присоединяюсь к просьбе господина окружного прокурора. Пусть дежурный офицер незамедлительно отправится в мою контору.
— Будьте любезны, сэр, скажите, за каким столом печатала Мэй Джорден? — приторным тоном осведомился Гамильтон Бергер.
— Этот стол находится в библиотеке.
— Превосходно. А теперь вернемся к допросу свидетеля, — распорядился судья Хартли.
Гамильтон Бергер подошел к столику, где сидел секретарь суда, взял в руки уже знакомый присяжным и публике нож, а затем обратился к Мэй Джорден:
— Перед вами небольшой кинжал. Длина лезвия — семь сантиметров. На одной стороне рукояти выгравировано имя «Дэвид», на другой инициалы «М. Дж.». Вы когда-нибудь видели этот нож, мисс Джорден?
— Да. Этот нож я послала обвиняемому в подарок на Рождество. Я написала ему, что он может воспользоваться этим ножом, чтобы… защитить мою честь.
— У меня больше нет вопросов к свидетелю, — в голосе Гамильтона Бергера прозвучала несвойственная ему мягкость. — А теперь ваша очередь, господин адвокат, — уже совершенно иным тоном обратился он к своему противнику.
Мейсон подождал, пока Мэй Джорден вытрет слезы. Наконец она спрятала носовой платок и взглянула на защитника.
— Насколько я успел понять, вы печатаете на редкость быстро и точно.
— Я стараюсь работать добросовестно.
— В тот вечер, о котором сегодня шла речь, вы работали в моей конторе?
— Да.
— Вы разбираетесь в драгоценных камнях?
— Не особенно.
— Вы могли бы отличить настоящий брильянт от поддельного?
— Если вы имеете в виду брильянты, которые оказались у меня, то не надо быть экспертом, чтобы с первого же взгляда понять, что это не подделка.
— Вы купили у обвиняемого эти брильянты?
— Купила?! Я вас не понимаю.
— Вы заплатили ему за них?
— Конечно, нет, — с негодованием ответила мисс Джорден.
— Быть может, вы заплатили за эти брильянты мистеру Ирвингу?
— Нет.
— Следовательно, вы отдавали себе отчет в том, что они вам не принадлежат? — спокойно спросил Мейсон.
— Мне их всучили.
— Ага. И вы стали их рассматривать как свою собственность?
— Я была уверена, что угодила в ловушку. Эти люди могли заявить, что я проникла к ним в контору и похитила брильянты. Ведь не дали бы мне два дорогих камня лишь за то, чтобы я помалкивала про письма.
— Кто дал вам брильянты? Джефферсон или Ирвинг?
— Мистер Ирвинг.
Мейсон недоверчиво взглянул на свидетельницу.
— Вы начали переписываться с обвиняемым, когда он находился в Южной Африке?
— Да.
— Вы посылали ему любовные письма?
— Это были не любовные письма.
— В них заключались признания, которые вам желательно было бы скрыть от членов суда присяжных?
— Это были глупые письма, господин адвокат. Не приписывайте им чрезмерной важности.
— Какой характер носили эти письма?
— Это были глупые письма, — повторила она.
— Их можно назвать опрометчивыми?
— Да, я бы назвала их опрометчивыми.
— Вы хотели получить их назад?
— Да. Очень.
— Чтобы получить эти письма, вы были готовы даже пойти на преступление?
— Я хотела их забрать.
— Прошу ответить на вопрос. Чтобы получить об-ратно письма, вы были готовы совершить преступление?
— Не знаю, можно ли считать преступлением мое вторжение в офис, чтобы забрать принадлежавшие мне вещи.
— Вы использовали запасной ключ, проникли в чужую контору с целью забрать какие-то вещи… Вам не известно, что подобные действия являются нарушением закона?
— Я… я не советовалась с адвокатом по поводу моих действий.
— Где вы достали ключ?
— Я не говорила, что у меня был ключ.
— Вы сознались, что решили проникнуть в контору в то самое время, когда Джефферсон и Ирвинг обычно отсутствовали.
— Ну и что? Я хотела получить назад свою собственность.
— Если у вас был ключ от офиса, где вы его взяли?
— Я отказываюсь отвечать на вопросы, касающиеся ключа.
— А если суд велит вам отвечать?
— Я откажусь. При этом буду ссылаться на факт, что все показания о том, как мне удалось забраться в контору, могут быть использованы против меня.
— Ага… — пробормотал Мейсон, пристально глядя на свидетельницу. — Но ведь вы уже признались, что нарушили закон, проникнув в контору? Не поздно ли вы вспомнили о конституционных правах?
— Позвольте, ваша честь! — вмешался Гамильтон Бергер. — Давая показания, свидетельница Мэй Джор-ден попросту заявила, что вошла в офис. Она не говорила, как ей удалось туда проникнуть. Дверь могла быть и не заперта. Контору международной фирмы посещает множество клиентов… Свидетельница имеет полное право отказаться давать объяснения по этому поводу.
Судья Хартли слегка наморщил лоб.
— Гм… Довольно оригинальная ситуация… для свидетеля обвинения, господин окружной прокурор!
— Это не совсем обычное дело, ваша честь.
— А что скажет защита? — судья Хартли повернулся к Перри Мейсону.
— Я хотел бы задать свидетелю еще несколько вопросов, — улыбнулся адвокат.
— Я возражаю против всех вопросов, связанных с ключом! — Гамильтон Бергер был в ярости. — Защитник умышленно тянет время, играет со свидетелем как кошка с мышью и пытается восстановить против мисс Джор-ден присяжных.
— Однако, — насмешливо прищурился Мейсон, — я не лез на стенку, когда господин окружной прокурор умышленно затягивал допрос свидетеля Джилли, стараясь восстановить суд против обвиняемого.
— Протест отклоняется, — невозмутимо произнес судья Хартли. — Можете задавать вопросы, господин адвокат.
— От кого вы получили ключ, позволивший вам проникнуть в контору «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней»?
— Не скажу.
— Почему?
— Мои показания могут быть использованы против меня.
— Вы обсуждали этот аспект с господином окружным прокурором?
— Ваша честь! — энергично вмешался Гамильтон Бергер. — Защитник слишком часто прибегает к этой уловке! Разумеется, мы беседовали с мисс Джорден раньше. Иначе я не стал бы вызывать ее в качестве свидетеля. Мне нужно было убедиться, что ее показания действительно важны.
— Протест отклоняется!
Мейсон не спускал глаз со свидетельницы.
— Вы обсуждали этот вопрос с окружным прокурором? — повторил он.
— Да.
— Вы беседовали о том, что произойдет, если в суде спросят фамилию человека, давшего вам ключ?
— Да.
— Вы предупредили прокурора, что не станете отвечать на этот вопрос, поскольку ответ может быть использован против вас?
— Да.
— Вы так и заявили окружному прокурору? Или же это он вам внушил, что следует сослаться на конституционные права?
— Что ж… мои права мне хорошо известны.
— Но ведь вы утверждали, будто понятия не имели о том, что проникнуть в чужую контору и забрать оттуда свои вещи — преступление!
— С точки зрения закона… возможно, вы в чем-то правы… Но поскольку речь шла о моей собственности…
Мейсон усмехнулся.
— Итак, вы по-прежнему считаете, что ваше вторжение в офис не является преступлением?
— Не считаю…
— Нет? Значит, вы все же признаете, что совершили преступление?
— Теперь я понимаю, что в подобных обстоятельствах… Я отказываюсь отвечать на этот вопрос! Мой ответ может быть использован против меня!
— Иными словами, прокурор поставил вас в известность, что это было преступление, а значит, вы можете отказаться отвечать на некоторые вопросы?
— Я заявила прокурору, что на определенные вопросы я отвечать не стану!
— А он подсказал вам, что вы можете сослаться на конституцию?
— Ну… в несколько иных выражениях…
— Когда вы покинули контору, — неумолимо продолжал Мейсон, — у вас было при себе два брильянта?
— Да.
— Но ведь они вам не принадлежали?
— Мне дали их.
— Кто?
— Мистер Ирвинг. Он велел мне их взять.
— Он сказал, почему вы должны их взять?
— Он сказал, чтобы я взяла их и держала язык за зубами.
— Вы их взяли?
— Да.
— И держали язык за зубами?
— Не понимаю…
— Вы рассказали кому-нибудь об этих брильянтах?
— Тогда — нет.
— Вы отдавали себе отчет, какова стоимость этих камней?
— Я не настолько глупа, господин адвокат…
— Вот именно. Вам было известно, что это брильянты, причем весьма ценные.
— Конечно.
— И вы их взяли?
— Да.
— Что вы с ними сделали?
— Я уже говорила об этом. Прилепила к нижней части крышки стола в вашей конторе.
— Зачем? — вежливо поинтересовался Мейсон.
— Я хотела их спрятать где-нибудь.
— Вы могли спрятать их в сумочку. Вы могли положить их в карман.
— Я… я боялась, что мне придется давать объяснения, как они ко мне попали.
— Давать объяснения? Кому?
— Любому, кто может спросить.
— Полиции?
— Любому, кто спросит меня об этом, господин адвокат. Я прекрасно понимала, что угодила в ловушку и меня могут обвинить в краже брильянтов.
— Но ведь вам подарили их?
— Да, но я не надеялась, что хоть кто-то этому поверит.
— В таком случае, вы и сейчас не надеетесь, что суд поверит вашим сказочкам?
— Протестую! — прорычал Гамильтон Бергер. — Аргумент весьма спорный.
— Протест принимается, — кивнул судья Хартли.
— Разве не соответствует истине, — спросил Мейсон, — что человек, давший вам ключ от офиса, вручил вам также сверток с изрядным количеством брильянтов и велел подбросить в контору, причем так, чтобы полиция обнаружила камни при первом же обыске?
— Нет!
— Разве не соответствует истине, что вы принесли брильянты с собой, подкинули их в контору, а затем вам пришлось поспешно обратиться в бегство, так как кто-то вызвал полицию? Сидя за работой у меня в канцелярии, вы заглянули в сумочку и, к своему ужасу, обнаружили там два брильянта. В панике вы попытались избавиться от них…
— Минутку! — прокурор Бергер явно утратил самообладание. — Минутку! Заявляю протест! Подобные вопросы опираются на ничем не доказанные факты! Манера допрашивать свидетеля противоречит правилам, и вообще нет оснований полагать, что…
— Протест отклоняется, — сердито заявил судья Хартли.
— Разве не соответствует истине, — повторил Мейсон, — что вы поступили именно так, как я описал?
— Ничего подобного. У меня не было с собой никаких брильянтов, когда я пришла в офис.
— Однако вы не решаетесь сообщить суду, кто дал вам ключ от конторы «Южноафриканской Компании»?
— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.
— Благодарю вас, — кивнул Мейсон. — Больше вопросов у меня нет.
Мэй Джорден покинула место для свидетелей. Присяжные проводили ее взглядами, в которых при желании можно было отыскать крошечную дозу скептицизма.
Гамильтон Бергер приступил к допросу очередных свидетелей.
Были выяснены чисто технические подробности, выслушаны показания пассажиров судна, на котором плыл Бакстер…
Затем настал черед судебных экспертов. Заключен ние экспертизы гласило: багровые пятна на лодке Джека Джилли и на лезвии ножа — это пятна человеческой крови.
Мейсон обратился с вопросом к последнему из экспертов:
— Когда именно проводилась экспертиза?
— Девятнадцатого июня.
— А значит, кровавые пятна находились на вышеупомянутых предметах уже по меньшей мере десять дней или даже две недели?
— Да, я так полагаю.
— И на лодке и на ноже?
— Да.
— А могли эти пятна оказаться там еще раньше?
— Могли.
— К примеру, месяц назад?
— Вполне возможно.
— Значит, вы не можете точно сказать, когда пятна очутились на лодке? Вы опираетесь лишь на слова свидетеля Джека Джилли?
— Да.
— А вам известно, что Джек Джилли ранее был осужден за лжесвидетельство?
Свидетель явно занервничал.
— Протестую! — воскликнул Гамильтон Бергер. — Вопрос неправомерный, несущественный и не относящийся к делу!
— Протест принимается. Суд просит защитника ограничиться вопросами, имеющими отношение к экспертизе и профессиональной квалификации свидетеля.
— У меня все! — На губах Мейсона мелькнула довольная усмешка.
Следующего свидетеля обвинения звали Макс Даттон. Он прилетел из Брюсселя по просьбе окружного прокурора. Свидетель сообщил, что занимается идентификацией драгоценных камней. В его систему входит изготовление точных копий наиболее дорогих экземпляров. Причем в основе лежат микроскопические измерения граней, углов, малейших трещинок или изъянов. Даттон заявил, что у него имеется список моделей, выполненных таким способом.
Выяснилось, что в свое время Манро Бакстер поручил Максу Даттону сделать для него копии нескольких крупных брильянтов. Даттон получил брильянты по почте. Камни лежали в небольшой коробочке, на которой был написан адрес парижского филиала «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней».
Макс Даттон тщательно исследовал брильянты, обнаруженные полицией в конторе Джефферсона, и установил, что десять камней абсолютно идентичны тем, которые он копировал по поручению Манро Бакстера.
— Прошу вас, свидетель в вашем распоряжении, — Гамильтон Бергер насмешливо улыбнулся защитнику.
— Ваша система идентификации драгоценных камней учитывает малейший опознавательный знак, мельчайшую трещинку?
— Да.
— В таком случае, сделать дубликат не так уж сложно?
— Ошибаетесь. Камень можно обточить до нужных размеров, подогнать все углы и грани… Но дефекты на камне не будут располагаться в соответствующих местах!
— А если удастся найти камень с точно таким же дефектом?
— Это все равно что спросить, можно ли сделать дубликат отпечатков пальцев, если удастся найти человека с точно такими же папиллярными линиями.
— Вы готовы заявить под присягой, что ваша система идентификации драгоценных камней столь же надежна, как и система идентификации людей на основе дактилоскопии?
Свидетель на секунду заколебался, потом ответил:
— Ну… не совсем.
— Это все, что мне хотелось знать, — поклонился Мейсон. Глаза его смеялись. — Больше вопросов у меня нет.
Судья Хартли объявил перерыв в заседании суда.
Мейсон начал укладывать бумаги в папку. Публика устремилась к выходу. И тут из толпы вынырнул Уолтер Ирвинг. Он приблизился к столику адвоката и кротко улыбнулся.
— Кажется, я должен перед вами извиниться… — пробормотал он.
— Вы мне ничего не должны, — холодно ответил Мейсон. — И запомните: я тоже ничего вам не должен.
— Разумеется. Все равно, я прошу у вас прощения. И еще я хотел сказать, что эта Мэй Джорден — бессовестная лгунья. Я почти уверен, что именно она подкинула нам брильянты… А та захватывающая сцена в конторе— сплошная выдумка. Когда мы вернулись с обеда, ее давно и след простыл. Сделала что хотела и смылась. Мы можем это доказать, господин адвокат! Судите сами, как нагло она врет. И никаких брильянтов я ей не давал! — с жаром продолжал Ирвинг. — И не приказывал держать язык за зубами. Теперь я припоминаю, что видел ее на вокзале. Она встречала Дэвида, вешалась ему на шею… Эта девица ведет крупную игру! Однако боюсь, что за ней стоит какая-то могущественная преступная организация. Им удалось надуть даже окружного прокурора.
— Вот именно, — проворчал Мейсон. — А кстати, где вы были? — неожиданно добавил он.
— В Мексике. Я хотел дать вам возможность бросить на меня подозрение…
— Что ж, пока мне это не понадобилось, — холодно ответил Мейсон. — Но в случае необходимости я не премину воспользоваться вашим разрешением.
— Можете располагать моей скромной особой, господин адвокат!
Мейсон посмотрел Ирвингу прямо в глаза:
— Не надейтесь, что я об этом забуду!
Ирвинг ответил ему улыбкой, полной восхищения:
— Я в любой момент к вашим услугам! Кроме того, я, разумеется, могу дать Джефферсону полное алиби на утро шестого июня.
— А пятого вечером?
Ирвинг потупился.
— Ну? — настаивал Мейсон.
— Дэвид куда-то ушел.
— Куда?
— Он был с какой-то женщиной.
— С кем именно?
Ирвинг пожал плечами.
— Бог знает что! — сердито сказал адвокат. — А вдруг прокурору удастся повернуть дело так, что суд вынудит Джефферсона давать показания раньше времени? Боюсь, что чопорные манеры и нежелание отвечать на некоторые вопросы не слишком понравятся присяжным.
— Знаю, — Ирвинг развел руками. — Да, господин адвокат, вам попался крепкий орешек! Разрешите мне перекинуться с ним словечком, прежде чем он станет говорить перед судьями. Может, мне удастся хоть немного образумить этого парня, пусть даже ценой нашей многолетней дружбы. Короче, рассчитывайте на меня! Я за вас горой, господин адвокат.
— Гм… И поэтому вы отправили руководству фирмы такую телеграмму?
Ирвинг продолжал улыбаться, глядя адвокату прямо в лицо.
— Что верно, то верно. Я предложил им отстранить вас от этого дела. Сегодня вечером я пошлю им другую телеграмму и возьму свои слова назад. Кстати, удалось вам разыскать Марлин Шомон?
— Нет, — спокойно ответил Мейсон.
Улыбка сбежала с губ Уолтера Ирвинга.
— А что я вам говорил? Ищи-свищи… Да, господин адвокат, тут вы дали маху. Зато в остальном… Ого! Я просто горжусь вами!
И Уолтер Ирвинг удалился с таким видом, словно ни капли не сомневался в дружеском расположении знаменитого адвоката.
Вернувшись в контору, Мейсон принялся раздраженно мерить шагами комнату.
— Тысяча чертей! — взорвался он. — Почему Гамильтон Бергер держится так самоуверенно?!
— Сегодня ты ловко подпустил ему несколько острых шпилек, — рассмеялся Дрейк. — Он прямо затрясся от ярости.
— Знаю! Бергер злился, выходил из себя… и все же держался самоуверенно! Он меня ненавидит, Пол. Он с наслаждением стер бы меня в порошок, а затем утопил в ложке воды. Да-а-а, в этом деле кроется что-то такое, о чем мы понятия не имеем.
— Как по-твоему, Перри, на что опирался прокурор в своих действиях?
— А ни на что, — сердито проворчал Мейсон. — Это меня и тревожит. Фактов, в сущности, на грош, а самоуверенность так и прет из него. Первый свидетель обвинения — авантюристка, промышляющая контрабандой. Ее сообщник запланировал липовое самоубийство. Превосходный пловец, к тому же ухитрился спрятать под одеждой баллон со сжатым воздухом. Сделал именно то, что задумал: выпрыгнул за борт и исчез, так как хотел, чтобы его считали покойником. И вот Гамильтон Бергер вытаскивает на свет Божий какого-то проходимца, мошенника, который прекрасно знал, что его лодкой должны воспользоваться контрабандисты. Вдобавок этот тип уже был осужден за кражу и лжесвидетельство. Неужели присяжные поверят подобному субъекту?
— А как насчет машинистки? — спросила Делла Стрит.
— Это дело другое… Она сумела произвести на присяжных благоприятное впечатление. Вероятно, ее наняли, чтобы подбросить брильянты в контору Джефферсона. Но присяжные приняли ее россказни за чистую монету.
— Ничего удивительного… при эдакой фигуре! — Пол Дрейк лукаво подмигнул адвокату. — А ты почему так мягко с ней обошелся, Перри?
— Чтобы не восстановить против себя присяжных! Уж очень им пришлись по душе ответы Мэй Джорден. Под конец мне все же удалось заставить их слегка насторожиться. Я намерен допросить ее еще раз. Но мне нужна подробная информация. Пусть твои ребята хорошенько покопаются в прошлом и настоящем мисс Джорден. А главное, необходимо узнать, где она раздобыла ключ от конторы Джефферсона.
Дрейк молча кивнул.
— Ну, — нетерпеливо воскликнул Мейсон, — что же ты сидишь? За работу!
— Работа кипит, Перри, — детектив насмешливо покосился на Мейсона. — Хоть раз в жизни мне удалось прочитать твои мысли. Едва эта девица покинула место для свидетелей, как мои агенты принялись за дело. Я оставил твой секретный номер телефона секретарше. В любой момент она может позвонить и сообщить нам важные сведения.
Мейсон с довольным видом потер руки.
— Будь моя воля, я наградил бы тебя орденом, Пол. Черт возьми! Допрашивать молодую даму, наделенную незаурядной выдержкой, которая вдобавок сумела очаровать присяжных! Что может быть хуже для адвоката? Старик, пойми, я не могу стрелять наугад! Мне нужна информация… Впрочем, это еще не все!
— Вот как?
— Пол, ты должен разыскать Манро Бакстера!
— Ты полагаешь, он все-таки жив?
— Мне кажется, Уолтер Ирвинг был прав. Мнимый братец Марлин Шомон, несмотря на свидетельство из больницы, вполне может оказаться Бакстером. Когда в игру входят большие деньги, каких только чудес не бывает! Марлин ничего не стоило выдать себя за сестру этого слабоумного, вытащить его из больницы, потом избавиться от него и заменить Манро Бакстером. Пол, что предприняли твои люди?
— Благодаря тебе нам удалось немного продвинуться вперед, — признался Дрейк. — Мне следует надавать тумаков, Перри. Надо было давно проверить агентства по найму автомобилей, а я сдуру проморгал. В аэропорту есть два таких агентства. Чтобы взять напрокат машину, достаточно предъявить водительские права. А значит, необходимо назвать свою фамилию.
— Марлин Шомон это сделала?
— То-то и оно! Предъявила водительские права, села в автомобиль и укатила. Выдавала себя за пассажирку, которая только что сошла с самолета. Дело было так. Сперва они с братом и двумя чемоданами отправились в город на автобусе. Потом она вернулась, взяла напрокат машину, забрала оставшиеся вещи… и привет!
— Куда она отправилась?
— Если б я знал! Хотя есть одна зацепка. Агентство учитывает, сколько дней клиент пользовался машиной и сколько миль он наездил. Когда Марлин Шомон вернула им автомобиль, счетчик показывал, что она проехала шестьдесят две мили.
Мейсон на минуту задумался, а потом с живостью щелкнул пальцами.
— Ага! Значит, она вернула машину? Постой… Вот как я это себе представляю. Марлин не хотела долго пользоваться автомобилем из агентства в аэропорту, боясь, что мы ее отыщем по номеру машины. Если она вздумает снова нанять машину, ей опять придется предъявить водительские права… Итак, по всей вероятности, Марлин Шомон сняла дом где-то неподалеку… А взять напрокат очередную машину она могла в каком-нибудь захолустном агентстве. Там ей пришлось назвать свою фамилию, предъявить права… Пускай твои ребята прочешут все автомобильные агентства в маленьких городках, расположенных от нас на расстоянии шестидесяти миль или около того.
Пол Дрейк поднялся с кресла и лениво потянулся.
— Перри, я с ног валюсь от усталости. Твоя выносливость меня поражает… О’кей, сейчас позвоню в контору и распоряжусь.
Дрейк снял трубку, набрал номер и загрохотал:
— Алло! Дрейк на проводе. Немедленно разошлите сотрудников по окрестным городкам. Надо обойти все автомобильные агентства… Разыскать машину или установить номер машины, которую взяла напрокат Марлин Шомон… Да. Всё! Что?.. Минутку… — Дрейк занервничал. — Говори помедленней… Записываю. Чей рапорт?.. Хорошо, принеси его сюда. Я в конторе Мейсона. А ребята пускай берутся за дело… Перри, это уже кое-что! — воскликнул он, положив трубку.
— Что случилось?
— Теперь нам известно, что за козырь припрятан в рукаве у Гамильтона Бергера.
— Ты в этом уверен?
— На все сто! Один из полицейских шепнул знакомому журналисту, чтобы тот завтра явился в суд — полюбоваться, как от тебя останется мокрое место. Журналист, стреляный воробей, вытянул из легавого все подробности и поделился ими с приятелем. А этот самый приятель — мой агент!
— Так в чем же там дело?
— Сейчас узнаем. Я велел секретарше принести рапорт сюда. Что-то насчет женщины, чью репутацию оберегает Дэвид Джефферсон.
— Пол, наконец-то мы сдвинулись с места! Теперь мне плевать, как станет использовать эти сведения Гамильтон Бергер. Если я буду в курсе дела, то уж как-нибудь справлюсь с окружным прокурором.
В дверь постучали. Дрейк взял из рук своей секретарши большой конверт и спросил:
— Ты разослала людей по автомобильным агентствам?
— Я как раз этим занимаюсь, мистер Дрейк.
— Ладно. Ступай…
Секретарша удалилась.
— А теперь заглянем внутрь! — торжественно провозгласил сыщик. — Интересно, какой сюрприз нас ожидает?
Дрейк просмотрел рапорт и протяжно свистнул.
— Выкладывай! — нетерпеливо потребовал Мейсон.
— Ночью пятого июня Джефферсон был в ресторане с какой-то женщиной. Они приехали в автомобиле, принадлежавшем этой даме. На автомобильной стоянке произошел неприятный инцидент. Их слегка задела другая машина. Полицейский, дежуривший на паркинге, заставил их предъявить документы, водительские права, потом записал номер и так далее. Женщина совершенно потеряла голову, пыталась всучить полицейскому двадцать долларов, чтобы замять историю. Тот мигом смекнул, в чем дело: в водительских правах было написано, что она замужем. А ее кавалером, вне всяких сомнений, был Дэвид Джефферсон.
— Как фамилия этой особы?
— Ее зовут Нэн Ормсби.
— Ладно, — проворчал Мейсон. — Поглядим, может, мне это и пригодится.
Дрейк снова присвистнул, куда громче, нежели в первый раз.
— Что еще? — разозлился Мейсон.
— Погоди! Кажется, одного из присяжных зовут Алонсо Мартин Лиггет?
— Да. Ну и что?
— Это близкий друг Дэна Ормсби, мужа Нэн. Ормсби с супругой — владельцы фирмы «Нэн и Дэн, купля и продажа недвижимости». Сейчас между ними возникли какие-то нелады, запахло разводом. Нэн поставила мужу определенные условия относительно раздела имущества. Дэна они не устраивают, и он пытается собрать материал, компрометирующий супругу. А раз в суде присяжных заседает приятель Дэна Ормсби, дело может принять весьма неприятный оборот.
— Господи помилуй! — вскричал Мейсон. — Неужели Гамильтон Бергер прибегнет к такой грязной уловке?
— Почему бы нет? — пожал плечами Дрейк.
— Что ж, его можно поздравить, — с горечью заметил Мейсон. — Если мой клиент будет давать показания, прокурор задаст ему коварный вопрос по поводу ночи пятого июня. Джефферсон откажется отвечать, что немедленно восстановит против него присяжных. А тут еще его псевдоанглийские манеры, дурацкий снобизм… Это произведет на судей отвратительное впечатление! Вдобавок Гамильтон Бергер станет стыдить Джефферсона: он, дескать, разрушает семью, встречается с замужней женщиной… А приятель Дэна Ормсби будет все это слушать.
— Как же быть? — встревоженно спросил Пол Дрейк. — Есть какое-нибудь средство?
— Два. Но мне ни одно из них не нравится. Во-первых, я могу строить защиту Джефферсона на отсутствии «корпус деликти». В этом случае я должен потребовать, чтобы судья дал присяжным инструкцию немедленно оправдать моего подзащитного. Если председатель суда не согласится, я могу вызвать обвиняемого в качестве свидетеля. Тут я должен строго ограничить мои вопросы: спрашивать, где он был шестого июня в пять часов утра. А если прокурор поинтересуется, что делал обвиняемый пятого ночью, моя задача — громогласно протестовать, отбиваясь руками и ногами… Поскольку я не стану спрашивать, что делал Джефферсон ночью пятого июня, можно потребовать, чтобы прокурор тоже ограничился вопросом относительного шестого числа.
— Джефферсону придется заявить, что он не совершал преступления, в котором его обвиняют?
Мейсон кивнул.
— А значит, по всей вероятности, его спросят, где он находился пятого ночью, когда была нанята лодка?
— Обвиняемого видели на месте преступления только шестого утром, — ответил Мейсон. — У нас есть показания Джека Джилли.
— Ладно. Пожалуй, пойду к себе в контору и лично присмотрю за работой. Мои ребятишки будут вкалывать всю ночь. А тебе нужно хорошенько выспаться.
Мейсон не слушал приятеля.
— Пол, я должен все это обмозговать… Интуиция подсказывает мне: здесь что-то нечисто! Да и поведение Гамильтона Бергера внушает мне опасения. Я твердо знаю: стоит мне сделать один неверный шаг, и я угожу прямо в ловушку!
— Хорошо, Перри. Шевели мозгами, гуляй по кабинету… А мои ребята тем временем будут прогуливаться по окрестным городкам в надежде набрести на Марлин Шомон. Может, такое сотрудничество принесет плоды и к завтрашнему дню наши дела поправятся?
— Ну, конечно! — Мейсон по-прежнему не слушал Пола Дрейка. — Ну, конечно! Бергер держался победителем, хотя в деле полным-полно прорех. Его окрыляет не весомость доказательств, собранных обвинением, а слабость аргументов защиты…
— Но теперь-то ты располагаешь нужной информацией, Перри? Тебе удастся оставить Бергера с носом?
— Что ж, попытаюсь, — угрюмо произнес адвокат.
Ровно в десять часов утра судья Хартли возобновил слушание дела.
— У меня есть еще несколько вопросов к свидетелю Максу Даттону, — сообщил Гамильтон Бергер.
— Ваша честь, — вмешался Перри Мейсон, — я хотел бы внести предложение. Я считаю, что это предложение следует рассмотреть в отсутствие членов суда присяжных.
Судья Хартли недовольно нахмурился.
— Мы ждем прокурорского заключения. Не могли бы вы немного повременить, господин адвокат?
— Хорошо. Одно из моих заявлений я готов пока отложить, — уступил Мейсон. — Другое же заявление я могу сделать в присутствии господ присяжных. Я предлагаю исключить из протокола все показания свидетеля Мэй Джорден, поскольку в них не содержится ни единого факта, который хотя бы косвенно связывал обвиняемого с каким-либо преступлением.
— Ваша честь, — встрепенулся прокурор, — мистер Даттон засвидетельствует, что один из брильянтов, найденных под крышкой стола в конторе адвоката Мейсона, идентичен камню из «коллекции» Манро Бакстера.
— Ну и что? — удивился защитник. — При чем здесь обвиняемый? Джефферсон не давал Мэй Джорден никаких брильянтов. Даже если мы примем ее показания за чистую монету, обвиняемый не может отвечать за то, что совершил Уолтер Ирвинг.
— Но Ирвинг совершил это в присутствии обвиняемого, — запротестовал прокурор, — и при его участии!
— Вы не сумели доказать ни одного из этих обвинений, — спокойно возразил защитник.
Судья Хартли задумался, погладил подбородок и наконец произнес:
— Я склонен согласиться с защитником, господин прокурор.
— Ваша честь! — с отчаянием в голосе возопил Гамильтон Бергер. — Я тщательно расследовал это дело. Я доказал, что брильянты были у Бакстера, когда он бросился за борт, а потом их обнаружили у обвиняемого…
— Их обнаружили не у обвиняемого! — поправил его Мейсон.
— В конторе, ключ от которой был у обвиняемого, — сквозь зубы процедил Гамильтон Бергер.
— Ключ был у портье, ключ был у уборщицы, ключ был у Уолтера Ирвинга.
— Совершенно верно, — подтвердил судья Хартли. — Прежде всего вы должны доказать, что брильянты действительно побывали в руках у обвиняемого. Это принципиально важно для существа дела.
— Ваша честь, я ведь уже это доказал! Два брильянта из числа принадлежавших Бакстеру были вручены свидетелю Мэй Джорден как плата за молчание по поводу писем. Мы доказали, что Манро Бакстер не утонул: он схватился за леску, привязанную к удилищу, обвиняемый ударил его ножом, забрал пояс с брильянтами, привязал к телу груз, а затем протащил труп на буксире до наиболее глубокого места в заливе, где и утопил его.
Судья Хартли покачал головой.
— Это уже несколько иная проблема, господин прокурор. Решение относительно исключения из протокола показаний Мэй Джорден суд оставляет за собой. Прошу вас, можете вызвать свидетеля.
Гамильтон Бергер снова вызвал Макса Даттона. Свидетель заявил, что один из брильянтов, обнаруженных в конторе адвоката Мейсона, бесспорно, принадлежал Манро Бакстеру.
— Вопросов нет, — коротко ответил защитник, когда прокурор предложил ему допросить свидетеля.
— Процедура представления доказательств завершена! — театрально провозгласил Гамильтон Бергер.
— Ваша честь, предложение, которое я намерен внести, должно быть рассмотрено в отсутствие присяжных, — обратился Мейсон к председателю.
— Господ присяжных просят покинуть зал заседаний на пятнадцать минут! — произнес судья Хартли.
Как только закрылась дверь за последним из членов суда присяжных, председатель повернулся к защитнику:
— Можете сделать заявление, господин адвокат.
— Я обращаюсь к вам, ваша честь, с предложением дать присяжным инструкцию вынести оправдательный приговор, — официальным тоном заявил Мейсон. — Не было приведено решительно никаких доказательств, которые могли бы обосновать обвинительный приговор. Не доказано, что было совершено убийство; «корпус делик-ти» отсутствует; нет доказательств причастности обвиняемого к рассматриваемому делу.
— В данном случае я вынужден возразить господину защитнику, — ответил судья Хартли. — Суд был готов к тому, что защита выступит с подобным предложением, и тщательно взвесил все «за» и «против». Термин «корпус деликти», как известно, означает доказательство совершения преступления. Отнюдь не всегда этим доказательством является именно тело жертвы. Могут быть использованы как прямые, так и косвенные улики…
Судья Хартли увлекся и произнес небольшую речь. Предложение защиты было отвергнуто.
Гамильтон Бергер самодовольно усмехнулся.
— Пусть члены суда присяжных вернутся в зал! — провозгласил председатель.
Мейсон обратился к своему клиенту:
— Свершилось, Джефферсон! Вам придется давать показания. Хоть я и ваш адвокат, вы не удостоили меня своего доверия. Мне пришлось вести дело без малейшего Содействия с вашей стороны. Полагаю, мне удастся доказать, что Мэй Джорден лгала, когда заявила, будто вы вошли в контору и застали ее там. Владелица табачного киоска, который находится на первом этаже нашего здания, подтвердит, что вы с Ирвингом вернулись с обеда, когда администратор уже стоял внизу, у лифтов. Если мы один раз уличим Мэй Джорден во лжи, нам, возможно, удастся доказать, что и все ее показания в целом не заслуживают доверия. Но эта молодая женщина произвела на присяжных очень благоприятное впечатление.
Джефферсон холодно кивнул.
— Я готов, — сухо заявил он.
— У нас осталось лишь несколько секунд, — Мейсон пристально смотрел на своего клиента. Вы скажете мне, наконец, то, что я должен знать?
— Разумеется, — немедленно согласился Джефферсон. — Я невиновен. Это все, что вы должны знать.
— Черт побери, почему вы мне не доверяете? — рассердился защитник.
— Есть вещи, господин адвокат, которые я не намерен обсуждать ни с кем.
— Если на то пошло, я знаю, где вы были ночью пятого июня. Больше того, окружному прокурору это также известно.
Дэвид Джефферсон замер, потом отвернулся и равнодушно произнес:
— Я не стану отвечать на вопросы, касающиеся этой ночи.
— Конечно, нет, ведь я не буду вас об этом спрашивать. Однако запомните: я спрошу, где вы находились шестого рано утром. И тут вы должны быть начеку. Малейшая неосторожность, и Гамильтон Бергер растерзает вас в клочья. Я постараюсь, чтобы допрос не затянулся.
— Понятно.
Члены суда присяжных заняли свои места.
— Вы готовы, господин защитник? — осведомился судья Хартли.
— Да, ваша честь. Я не собираюсь отнимать у вас много времени. Мне будет нетрудно разорвать паутину лжи и беспочвенных инсинуаций. Мой первый свидетель — мисс Энн Риддл.
Энн Риддл, высокая блондинка с холодным взглядом голубых глаз, заняла место для свидетелей.
— Вы помните события, произошедшие четырнадцатого июня этого года?
— Да.
— Где вы находились в тот день?
— В табачном киоске на первом этаже здания, в котором размещается ваша контора.
— А также контора «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней»?
— Да.
— Вы работаете в табачном киоске на первом этаже этого здания?
— Да.
— Вы видели четырнадцатого июня администратора здания, стоящего внизу у лифтов в обществе молодой женщины?
— Да.
— А обвиняемого вы тогда заметили?
— Да. Обвиняемый и мистер Ирвинг, его коллега, как раз возвращались с обеда. Они…
— Минутку, — перебил ее Мейсон. — Вы не можете знать наверняка, что они возвращались с обеда.
— Не могу.
— Вы должны ограничиться только вашими собственными наблюдениями.
— Ну, они вошли в здание. Администратор стоял внизу. Один из них, кажется мистер Джефферсон, сделал несколько шагов в сторону администратора. Увидев, что тот занят, он повернул назад. Обвиняемый и мистер Ирвинг сели в лифт.
— Этот инцидент имел место уже после того, как в здании поднялась тревога?
— Да.
— Свидетель в распоряжении господина обвинителя, — поклонился Мейсон.
Гамильтон Бергер оскалил зубы и насмешливо заявил:
— Вопросов нет.
— Вызываю на место для свидетелей обвиняемого, Дэвида Джефферсона! — промолвил защитник.
Дэвид Джефферсон, сдержанный и чопорный, встал с кресла и неторопливо направился к месту для свидетелей. В первый момент он даже не соизволил взглянуть на присяжных, а когда наконец милостиво удостоил их вниманием, на лице его было написано надменное превосходство, если не пренебрежение.
— Чертов болван, — сквозь зубы процедил Перри Мейсон.
Гамильтон Бергер развалился в кресле, закинул руки за голову и подмигнул своему заместителю. Казалось, окружной прокурор прямо-таки любуется поведением обвиняемого. Широкая улыбка засияла на его физиономии.
— Вы убили Манро Бакстера? — спросил Мейсон.
— Нет.
— Вы знали, что у вас в конторе находятся брильянты из «коллекции» Бакстера?
— Нет.
— Где вы были шестого июня рано утром? Точнее, с двух часов ночи до двух часов дня шестого июня? — продолжал Мейсон.
— В это время я находился у себя дома. Спал. Проснулся в начале седьмого. Затем я позавтракал в обществе моего коллеги, Уолтера Ирвинга. После завтрака мы отправились в контору.
— Можете допросить обвиняемого, — сказал Мейсон окружному прокурору.
— Я буду краток, — с деланным добродушием заявил Гамильтон Бергер. — У меня к вам всего лишь несколько вопросов, мистер Джефферсон. Вы когда-нибудь отбывали наказание по суду?
— Я… — казалось, обвиняемый вот-вот грохнется в обморок.
— Вы когда-нибудь отбывали наказание по суду?! — громким голосом повторил Гамильтон Бергер.
— Я… я допустил в моей жизни одну ошибку, — чуть слышно признался Джефферсон. — Я пытался исправить ее. Я думал, мне это удалось.
— Вы так думали? — брезгливым тоном подхватил прокурор. — А где вас судили?
— В Нью-Йорке.
— Вы отбывали наказание в тюрьме Синг-Синг?
— Да.
— Под фамилией Джефферсон?
— Нет.
— Под каким именем?
— Джеймс Кинкейд.
— Правильно. Вас осудили за кражу и мошенничество?
— Да.
— Вы выдавали себя за богатого наследника-англи-чанина, верно? Вы утверждали…
— Протестую. Обвинитель не имет права вдаваться в эти подробности! — вмешался Перри Мейсон.
— Протест принимается.
— В свое время вы были известны в преступном мире под кличкой «Джим-джентльмен». Верно?
— Протестую.
— Протест принимается.
Гамильтон Бергер презрительно пожал плечами.
— Больше вопросов у меня нет.
Обвиняемый покинул место для свидетелей, спотыкаясь, точно слепой.
Мейсон плотно сжал губы. Несколько секунд в зале царила тишина.
— Вызываю свидетеля Уолтера Ирвинга! — произнес наконец защитник сухим, решительным тоном.
— Уолтер Ирвинг! — громко повторил судебный пристав.
Никто не отозвался.
К адвокату поспешно протиснулся Пол Дрейк:
— Он сбежал, Перри! Сидел рядом с дверью и смылся, как только Бергер начал расспрашивать Джефферсона о его прошлом. Господи! Вот так история! Что за гнусное дело!
— По всей видимости, мистер Ирвинг отсутствует, — оценил ситуацию судья Хартли. — Господин адвокат, свидетелю была вручена официальная повестка?
— Да, ваша честь.
— Вы желаете, чтобы был выписан ордер на арест?
— Нет, ваша честь. Возможно, у мистера Ирвинга были веские причины покинуть заседание.
— Еще бы! — хохотнул прокурор.
— Уолтер Ирвинг — свидетель защиты. Мы обойдемся без него, — невозмутимо ответил Мейсон.
В голосе Гамильтона Бергера звучало плохо скрываемое торжество:
— Чтобы опровергнуть доводы защиты, мне будет достаточно трех свидетелей. Вызываю миссис Агнес Элмер!
Миссис Агнес Элмер сообщила свое имя и адрес, добавив, что является администратором дома, где поселился обвиняемый по приезде в город.
— Прошу вас припомнить утро шестого июня этого года, — с наигранным равнодушием начал прокурор. — Обвиняемый Дэвид Джефферсон находился в своей квартире?
— Нет, его не было дома.
— Постель была разобрана?
— Нет, застлана.
— Можете допросить свидетеля, — насмешливо сказал прокурор.
Мейсон сообразил, что его тянут в западню, и решил быть крайне осмотрительным.
— Как вам удалось установить столь точную дату? — поинтересовался он с нарочитой небрежностью.
— Пятого июня, незадолго до полуночи, зазвонил телефон, — объяснила миссис Элмер. — Голос был женский. Эта особа срочно хотела переговорить с мистером Джефферсоном. Она сказала, что влипла из-за него в…
— Минутку, — перебил Мейсон. — Ваша честь, я возражаю против пересказа бесед, при которых не присутствовал обвиняемый.
— Ваша честь, — обозлился Гамильтон Бергер, — все протекает согласно нормам судебной процедуры! Защитник сам задал вопрос…
Судья Хартли слегка прищурился.
— Господин прокурор, мы находимся в суде, где надлежит помнить о соблюдении законности, а не о сведении личных счетов… Ваше поведение свидетельствует о том, что вы заранее подготовили противнику ловушку. Я принимаю протест защиты. А теперь — вопрос к свидетельнице. Вы в состоянии установить точную дату каким-либо иным способом?
— Всю ночь у меня ужасно болел зуб. Наутро я отправилась к дантисту. Это было шестого июня.
— Откуда вы знаете, что пошли к дантисту именно шестого? — с живостью подхватил Мейсон.
— Так написано в журнале регистрации больных.
— Стало быть, вы ссылаетесь не на собственную память, а на журнал регистрации?
— Да.
— Но ведь дату в журнал заносили не вы? Иными словами, чтобы освежить память, вы переговорили с вашим дантистом?
— Ну, я спросила, когда мы виделись в последний раз. Он заглянул в журнал регистрации и назвал точную дату.
— Вот именно, — кивнул Мейсон. — Однако вряд ли свидетель может поручиться, что этот журнал находится в идеальном порядке.
— Я полагаю, что этот журнал…
Мейсон холодно прервал ее:
— Вернемся к установлению точной даты. Кроме зубной боли, вы не в состоянии припомнить ничего конкретного?
— Если бы у вас так болел зуб…
— Повторяю: при установлении даты вы ссылаетесь исключительно на зубную боль?
— Да!
— Вы старались уточнить дату по просьбе окружного прокурора?
— Да.
— Когда он обратился к вам с этой просьбой?
— Не помню. Кажется, в конце июня.
— Вы сами пошли к дантисту или же позвонили ему?
— Позвонила.
— И установили дату вашего последнего визита?
— Да.
— А иначе вы не сумели бы ответить, было ли это шестого, седьмого или восьмого?
— Пожалуй, так.
— Иными словами, ваши показания относительно даты основаны исключительно на том, что вы услышали от третьего лица?
— Ваша честь, — вознегодовал Гамильтон Бергер, — мне кажется, свидетель имеет право освежить свою память…
Судья Хартли отрицательно покачал головой:
— Господин прокурор, вне всякого сомнения, следует признать, что свидетельница дает показания с чужих слов.
Гамильтон Бергер слегка поклонился судье:
— Слушаюсь, ваша честь.
— У меня все, — заявил Мейсон.
— Свидетельница Джозефина Картер! — провозгласил обвинитель.
Джозефина Картер принесла присягу, сообщила, что работает телефонисткой на коммутаторе в том самом доме, где проживает обвиняемый. Она дежурила как раз с десяти вечера пятого июня до шести утра шестого июня.
— Этой ночью вы соединяли кого-нибудь с квартирой обвиняемого?
— Да.
— В котором часу?
— Незадолго до полуночи. Мне сказали, что это очень-очень срочно, и я…
— Неважно, что вам сказали. Что вы сделали?
— Вызвала квартиру обвиняемого.
— Там сняли трубку?
— Нет. Особа, которая звонила, попросила меня время от времени названивать туда и кое-что передать обвиняемому, как только он вернется.
— И часто вы звонили?
— Каждый час.
— И так до утра?
— До шести утра. В шесть закончилось мое дежурство.
— Хоть раз кто-нибудь подошел к телефону?
— Нет.
— С вашего места при коммутаторе виден коридор?
— Да, сэр, до самого лифта.
— Вы смотрели в ту сторону?
— Да, смотрела. Хотела окликнуть обвиняемого, как только он появится.
— За время вашего дежурства он так и не появился?
— Да.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Можете задавать вопросы, — ворчливо сказал прокурор Перри Мейсону.
— Откуда вы знаете, что телефон в квартире обвиняемого действительно звонил? — с чарующей улыбкой осведомился защитник.
— Я нажала на кнопку переключателя.
— Телефоны время от времени портятся, правда?
— Правда.
— Есть ли на коммутаторе какой-нибудь контрольный сигнал, который автоматически показывает, что телефон в самом деле звонит?
— Когда телефон звонит, на коммутаторе слышен особый гудок, то есть зуммер…
— А когда телефон испорчен и не звонит, тоже слышны гудки?
— Я… при мне такого еще не случалось.
— Вы можете поручиться, ссылаясь на собственный опыт, что когда телефон испорчен и не звонит, зуммера не слышно?
— Наш коммутатор так устроен, что…
— Я повторяю: вы можете сослаться на собственный опыт?
— Я ни разу не оказывалась одновременно и в квартире, где испорчен телефон, и на коммутаторе, да еще пытаясь соединиться с тем самым номером! Мне было бы трудно так раздвоиться, господин адвокат!
— Об этом я и толкую, мисс Картер! Больше вопросов у меня нет.
— Минутку! — остановил свидетельницу обвинитель. — Еще пара вопросов. Вы наблюдали за коридором, ожидая появления Джефферсона. Вам было хорошо видно, кто входит и выходит из дома?
— Да.
— Со своего места вы могли бы заметить входящего Джефферсона?
— Да. Каждый, кто заходит в наш дом, должен пройти мимо коммутатора.
— У меня все, — с довольным видом усмехнулся Гамильтон Бергер.
— Я тоже хотел бы задать свидетелю пару вопросов, — заявил Мейсон. — Не стану вас долго задерживать, мисс Картер. Если я правильно понял, стоило кому-нибудь хлопнуть входной дверью, вы тут же проверяли, не явился ли Джефферсон?
— Да.
— Вам легко было бы его заметить?
— Проще простого. С моего места при коммутаторе видно все, что происходит в коридоре.
— Итак, вы готовы присягнуть, что обвиняемый не возвращался домой во время вашего дежурства?
— По крайней мере, с момента моего первого звонка в его квартиру до окончания дежурства, то бишь до шести утра.
— В котором часу вы позвонили ему первый раз?
— До полуночи. Возможно, часов в одиннадцать или немного позже.
— А потом?
— До часу ночи я звонила два или три раза, а дальше — каждый час.
— В ответ раздавались короткие гудки или…
— Нет, длинные!
— Значит, вы были абсолютно убеждены, что обвиняемого нет дома?
— Да
— Вы наблюдали за коридором, стало быть, он не мог незаметно войти в дом и попасть в свою квартиру?
— Да.
— Но если вы были уверены, что Джефферсона нет в квартире, зачем вы упорно звонили ему каждый час?
Мисс Картер растерянно взглянула на адвоката, начала что-то говорить, умолкла, а потом пролепетала, хлопая глазами:
— Зачем… затем… ну… я не знаю. Я просто звонила, и все.
— Иными словами, — подхватил Мейсон, — вы допускали возможность, что обвиняемый все же вошел, а вы его не заметили?
— Ну что ж, конечно, такую возможность нельзя полностью исключить…
— Значит, вы ошибались, когда ответили окружному прокурору, что обвиняемый не мог вернуться к себе в квартиру незамеченным?
— Я… ну… мы обсуждали этот вопрос с господином окружным прокурором и… я полагала, что должна ответить именно так.
— Разумеется. Все ясно, — ослепительно улыбнулся Мейсон. — Благодарю вас, мисс Картер.
Джозефина Картер перевела взгляд на Гамильтона Бергера, желая убедиться, что у него также больше нет к ней вопросов. Окружной прокурор демонстративно углубился в изучение документов, разложенных на столе.
— У меня все, — проворчал он не слишком любезно.
Джозефина Картер покинула место для свидетелей.
— Мой следующий свидетель — Рут Дикки, — сухо заявил Бергер.
Рут Дикки принесла присягу и сообщила, что работает лифтером в здании, где расположена контора «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней». Четырнадцатого июня как раз было ее дежурство.
— В тот день, вскоре после полудня, вы видели обвиняемого Дэвида Джефферсона? — спросил прокурор.
— Да.
— Когда именно?
— Примерно в десять минут первого. Обвиняемый и его коллега мистер Ирвинг спустились со мной на лифте. Обвиняемый сказал, что они идут обедать.
— Когда они вернулись обратно?
— Около часа. Я отвезла их наверх.
— В тот день случилось что-нибудь необычное?
— Да.
— Что именно?
— Администратор и одна из стенографисток сели ко мне в лифт. Администратор велел мне спуститься вниз, нигде не останавливаясь, поскольку произошло что-то из ряда вон выходящее.
— Этот инцидент имел место до того, как вы отвезли наверх обвиняемого и Уолтера Ирвинга?
— Нет, после.
— Вы уверены?
— Да.
— Намного позже?
— По меньшей мере минут через пять.
— Вы хорошо знаете обвиняемого?
— Я с ним разговаривала пару раз…
— А не случалось ли вам провести вечерок в его обществе?
— Да… — мисс Дикки потупилась.
— Обвиняемый упоминал о своих отношениях с молодой женщиной, которая держит табачный киоск на первом этаже? Ее зовут Энн Риддл.
— Да. Он сказал, что они с Ирвингом купили ей эту лавочку. Она, мол, за всеми наблюдает и сообщает им, а никому и невдомек. А потом добавил, что если я буду умницей, то он и для меня что-нибудь сделает.
— Можете допросить свидетеля, — бросил Гамильтон Бергер.
— По всей вероятности, вы неоднократно проводили время в обществе молодых людей? — любезно осведомился защитник.
— Да, конечно.
— И вам частенько сулили золотые горы, если только вы «будете умницей»?
— Еще бы! — от души рассмеялась Рут Дикки. — Вы бы ахнули, господин адвокат, послушав, что они мелют!
— Не сомневаюсь, мисс Дикки, я бы ахнул… — глаза Мейсона блеснули. — Благодарю вас, вы свободны.
Гамильтон Бергер встал, торжественно выпрямился и провозгласил:
— Мы опровергли все доводы противной стороны!
— Следовало бы объявить перерыв, — заметил судья Хартли, — однако у меня есть большое желание покончить с этим делом сегодня. Если не поступит предложений продлить заседание, мы могли бы еще до перерыва выслушать заключительные речи обвинителя и защитника.
— Ничего не имею против, — коротко ответил Перри Мейсон.
— Превосходно. Господин окружной прокурор, мы ждем вашей речи.
Речь обвинителя оказалась на удивление краткой: Гамильтон Бергер сумел уложиться в полтора часа. Этот шедевр изобиловал перлами судебного красноречия и злобными выпадами против обвиняемого, что, разумеется, рикошетом задевало также и защитника. Окружной прокурор, без сомнения, предвкушал небывалый триумф.
Перри Мейсон в своей речи пытался доказать, что его подзащитный стал жертвой лжесвидетелей и прочих мошенников. Адвокат напомнил присяжным, что факт смерти Манро Бакстера так и не был с точностью установлен. Бакстер может появиться в любой момент, живой и здоровый, чему, впрочем, нимало не противоречат показания свидетелей обвинения.
Затем обвинитель выступил с заключительным словом. Он уже в который раз принялся втолковывать присяжным значение термина «корпус деликти». На это ушло всего пятнадцать минут.
Председательствующий прочел членам суда присяжных соответствующее наставление, после чего они удалились на совещание.
Мейсон мерил шагами тесный проход, отделявший судей от публики. Лицо его походило на застывшую маску. Делла Стрит бросала на шефа взгляды, полные сочувствия. Пол Дрейк был убит горем. Он даже позабыл, впервые в жизни, что давно пора бы перекусить, и закрыл лицо руками.
Адвокат посмотрел на часы и утомленно опустился в кресло.
— Перри, — заговорил сыщик, — есть хоть крошечная надежда? Хоть тень шанса?
Мейсон покачал головой.
— Не при таких уликах. Мой клиент спекся… А как насчет агентов по найму автомобилей?
— Никак, Перри. Пока ни слуху ни духу. Мои ребята обшарили все агентства в нашем городе и окрестных городках, но увы…
Мейсон на минуту задумался.
— А что с Уолтером Ирвингом?
— Ирвинг дал тягу. Выбежал из зала суда, схватил такси и был таков. Мои агенты были начеку, но через час ему удалось от них избавиться.
Каким образом?
— Очень просто. Вероятно, все это было продумано заранее. Ирвинг нанял вертолет, который ждал на окрестном аэродроме. Наш общий друг прибыл туда на такси, пересел в вертолет и воспарил к небесам…
— Ты не мог бы проверить? Они, возможно, как-то регистрируют все полеты, или…
— Я уже все выяснил. Нанимая вертолет, Ирвинг заявил, что желает отправиться в международный аэропорт. На полпути он передумал и велел высадить его на аэродроме в Санта-Моника. А там его ждала машина.
— Значит, наше дело дрянь?
— Он словно под землю провалился, Перри! Полагаю, рано или поздно мы нападем на его след. Однако боюсь, скорее поздно, чем рано…
Внезапно Мейсон встрепенулся:
— Пол, кое-что мы все же упустили из виду!
— Что именно?
— Человек, берущий напрокат автомобиль, должен предъявить водительские права. Верно?
— Ясное дело!
— Вы искали автомобиль, взятый напрокат на имя Марлин Шомон?
— Разумеется.
— Хорошо. Позвони-ка к себе в контору. Пусть твои ребята выяснят, не был ли нанят автомобиль на фамилию Уолтера Ирвинга? Нельзя терять ни минуты! Я должен получить эту информацию немедленно.
Дрейк от души обрадовался возможности вырваться из зала суда:
— О’кей, Перри! Уже бегу.
Без десяти пять присяжные закончили совещаться и вновь заняли свои места. Старшина присяжных зачитал постановление.
Обвиняемый был признан виновным в убийстве первой степени. Члены суда присяжных не стали ходатайствовать о замене смертной казни пожизненным заключением. О смягчении наказания не было и речи.
Судья Хартли с явным сочувствием покосился на адвоката.
— Представители сторон согласны оставить на усмотрение суда срок окончательного вынесения приговора? — спросил он.
— Я настаиваю, чтобы приговор был вынесен как можно скорее, — с каменным лицом заявил Мейсон. — Защита намерена потребовать открытия нового процесса. Полагаю, ваша честь, самым подходящим днем будет пятница.
— Что скажет обвинитель? — осведомился Хартли. — Пятница вас устроит?
Гамильтона Бергера в зале уже не было. Заменявший его помощник нерешительно произнес:
— Что ж, ваша честь… По всей вероятности, пятница нас устроит. Господин окружной прокурор сейчас на конференции, дает интервью журналистам. Он…
— Он поручил вам представлять в суде прокуратуру округа, верно? — нетерпеливо спросил судья.
— Да, ваша честь.
— Так выполняйте свои обязанности! Пятница вас устраивает?
— Да, ваша честь.
— Объявляется перерыв в заседании, — официальным тоном заявил председательствующий. — Суд вновь соберется в пятницу, в десять часов утра. Обвиняемого прошу препроводить в камеру.
Обычно под конец процесса репортеры осаждали знаменитого адвоката. На этот раз их внимание было посвящено Бергеру. Публика начала расходиться. Мейсон схватил папку с документами. Делла Стрит взяла шефа под руку, пытаясь хоть немного его утешить.
— Ты ведь предупреждал этого дуралея, шеф. И не один раз! Так ему и надо.
Адвокат молча кивнул.
В коридоре на них налетел Пол Дрейк.
— Перри, есть новости!
— Ты слышал постановление присяжных?
— Слышал, — буркнул Дрейк, отводя глаза.
— Ну, что там у тебя? — поинтересовался адвокат.
— В тот самый день, когда Марлин Шомон исчезла из аэропорта, Уолтер Ирвинг взял напрокат машину. А прошлой ночью— еще одну!
— Так я и думал… — пробормотал Мейсон. — А первый автомобиль он вернул?
— Нет.
— Он исправно вносит плату за прокат обеих машин?
— Ну да. Пока исправно…
— Значит, мы не можем обвинить его в краже автомобиля. У полиции не будет оснований для объявления розыска…
— Боюсь, ты прав.
— Делла, блокнот для стенографирования при тебе? — обратился Мейсон к секретарше.
Та кивнула.
— Прекрасно. Пошли, Пол.
— Куда?
— Повидаться с Энн Риддл. Той девицей, которая купила табачный киоск в нашем здании, — Мейсон зловеще усмехнулся. — Может, удастся ее сцапать, пока она еще не успела смыться. Гамильтон Бергер чересчур занят. Поглощен беседами с прессой и примеркой лаврового венка. Он сейчас не в состоянии шевелить мозгами.
— Не хотел бы я очутиться в твоей шкуре, Перри. Клиент признан виновным в убийстве с заранее обдуманным намерением… это первый случай в твоей карьере!
Мейсон резко повернулся к сыщику и смерил его ледяным взглядом:
— Мой клиент не был осужден.
Дрейк не поверил своим ушам, но от вопросов воздержался.
— Живее, Пол! Раздобудь адрес Энн Риддл — и в путь! — приказал адвокат и устремился к выходу.
Мейсон гневным жестом оттолкнул кресло, предложенное ему перепуганной блондинкой:
— Вы можете все рассказать прямо сейчас, а можете и позже. Выбирайте. Дело ваше! Если вы немедленно сознаетесь, у вас появится шанс выпутаться из этой истории. Если вы начнете говорить позже, вас осудят за соучастие в убийстве. Итак, решение за вами.
— Мне нечего сказать.
— Ирвинг и Джефферсон вернулись в здание до того, как поднялась суматоха. В конторе они застали Мэй Джорден, схватили ее… Тут зазвонил телефон. Им сообщили, что вот-вот нагрянет полиция, а администратор со стенографисткой наблюдают за лифтом. Предупредить Джефферсона и Ирвинга мог один человек. Вы!
— Вы не имеете права говорить мне такие вещи.
— Однако я это сказал. Могу повторить. А в следующий раз я повторю это в суде. К завтрашнему дню мы будем знать все о вашем прошлом и о ваших отношениях с Ирвингом. И тогда вас уже ничто не спасет. Вы виновны в даче ложных показаний. Мы следим за каждым вашим шагом! А теперь говорите.
Энн Риддл опустила глаза и начала беспокойно вертеться на стуле.
— Говорите же! — торопил ее Мейсон.
— Я не обязана вам отвечать. Вы не служите в полиции. Вы…
— Я жду!
— Они платили мне за то, чтобы я наблюдала за происходящим, — нерешительно начала блондинка. — В случае чего я должна была позвонить им в контору. Что же тут, собственно, незаконного?
— Все это выглядит далеко не столь невинно, мисс Риддл. Вы принимали участие в их грязных делишках. Киоск вы приобрели на их деньги. Какова ваша роль в этой истории?
— Вы не сумеете ничего доказать… Ваши утверждения— сплошная ложь и клевета. Дэвид Джефферсон наверняка не говорил ничего подобного этой маленькой дряни-лифтерше. А если говорил, значит, врал.
— Последний раз повторяю: немедленно выкладывайте всю правду, или…
Блондинка на секунду заколебалась, а потом упрямо покачала головой.
— Делла, — хладнокровно распорядился Мейсон, — позвони в полицию. Попроси соединить тебя с отделом по расследованию убийств. Пусть трубку возьмет лейтенант Трэгг. Скажи, что я хочу побеседовать с ним.
Делла протянула руку к трубке.
— Погодите, — нервно задергалась блондинка. — Вы не можете…
— Чего я не могу? — полюбопытствовал Мейсон.
— …впутать меня в это дело! У вас нет никаких улик.
— Улики будут, — пообещал Мейсон. — Позвольте представить вам моего друга: мистер Пол Дрейк, опытный сыщик. Его подчиненные как раз выясняют, что связывает вас с Уолтером Ирвингом.
— Ладно. Допустим, мой приятель одолжил мне некоторую сумму, чтобы я могла приобрести табачный киоск. Здесь нет ничего дурного. Я совершеннолетняя и имею право делать все, что мне заблагорассудится.
— Предупреждаю в последний раз: лучше будет, если вы расскажете всю правду, — сурово произнес адвокат. — Уолтер Ирвинг старается замести за собой следы, чтобы уйти от погони. Если ему это удастся, он отправится к Марлин Шомон, которая скрывается в одном из окрестных городков. Как только эта милая парочка встретится, произойдет непоправимое. Ирвинг, разумеется, оставил вам адрес, чтобы вы могли связаться с ним в случае необходимости. Там-то и прячется мадемуазель Марлин Шомон. Где находится это логово?
Энн Риддл упрямо покачала головой.
Мейсон подал знак секретарше. Делла Стрит стала набирать номер полиции.
— Будьте любезны, соедините меня с отделом по расследованию убийств, — в голосе Деллы Стрит послышались резкие нотки.
— Это… это… в Санта-Анна, — сквозь слезы выдавила блондинка.
— Точнее? — настаивал Перри Мейсон.
Энн Риддл порылась в сумочке, вытащила листок бумаги с адресом и протянула адвокату. Мейсон удовлетворенно кивнул. Делла бросила трубку.
— Пошли, — приказал Мейсон блондинке.
— Что такое?! Как вас понять? — вознегодовала та.
— Разве я неясно выразился? Мы не настолько наивны, чтобы оставить вас одну и дать возможность связаться с сообщниками. Дело приняло слишком серьезный оборот. Стоит нам допустить малейшую ошибку…
— Вы не посмеете увести меня силой!
— О, разумеется! Я не могу увести вас силой, но я могу вызвать полицию и упрятать вас за решетку. Конечно, обидно терять пятнадцать минут, но… Делла! Звони в полицию! Вы не изменили решение, мисс Риддл?
— Не смейте так смотреть на меня! Вы пытаетесь меня запугать! Вы…
— Я говорю без обиняков: хотите, чтобы вас обвинили в убийстве?
— Н-нет… я… — Блондинка судорожно озиралась по сторонам.
— Одевайтесь, — сухо приказал адвокат.
Энн Риддл отворила дверцу гардероба.
— Не спускай с нее глаз, Делла, — предупредил Мейсон. — Чего доброго, она выхватит револьвер…
Пол Дрейк начал проверять содержимое ее сумочки. Энн Риддл со злобой покосилась на сыщика и набросила на плечи легкий плащ.
Они вышли на улицу вчетвером и молча селн в машину. Мейсон выехал на автостраду и прибавил газу.
Домик был расположен в тихом квартале.
В гостиной горел свет, машина спокойно стояла в гараже. Цветы, несомненно, кто-то недавно поливал.
Адвокат распахнул калитку и проворно взбежал на крыльцо. Делла Стрит едва поспевала за ним. Шествие замыкал ша Дрейк. Он крепко держал за руку упиравшуюся блондинку.
Мейсон нажал на кнопку звонка. Прошла минута… Наконец дверь слегка приоткрылась.
— Кто там? — прошептал женский голос.
Перри Мейсон с силой толкнул дверь и ворвался в прихожую.
Марлин Шомон в ужасе отшатнулась и влилась в адвоката безумным взглядом:
— Вы. Это вы!
— Мы пришли повидаться с вашим братом, — пояснил Перри Мейсон.
— Мой брат… как это по-английски… психически больной. Чокнутый! Его нельзя беспокоить. Он спит.
— Придется его разбудить, — произнес Мейсон тоном, не допускающим возражений.
— Месье не имеет права! Мой брат… о… Месье не из полиции, нет!
— Нет. Но полиция прибудет сюда не позднее, чем через пять минут.
Злобная гримаса исказила личико француженки. Одним прыжком она очутилась возле блондинки.
— Ты! — взвизгнула Марлин. — Ты, обманщица! Предала нас, дрянь такая!
— Неправда, — защищалась Энн Риддл. — Я вас не предавала! Я просто… Меня заставили!
— Я знать твои штучки, паршивка! Я плевать на тебя! Доносчица! Шпионка проклятая!
— Выяснять отношения будете после, — невозмутимо изрек адвокат, сдерживая поток красноречия Марлин. — Где находится мужчина, которого вы выдаете за своего брата?
— Он в самом деле мой брат!
— Вздор, — поморщился адвокат.
— Я взять его из больницы…
— Человек, которого вы забрали из казенной лечебницы для душевнобольных, такой же ваш родственник, как я или мистер Пол Дрейк. Вы использовали его в качестве статиста. Что с ним сталось впоследствии, мне неизвестно. Вероятно, вы поместили его в какую-нибудь частную лечебницу… Мне нужен человек, которым вы подменили этого идиота! Живее, у меня мало времени!
— Вы сами есть чокнутый! — в бешенстве завопила Марлин'. — Вы не имеете права…
— Пол, займись-ка ею… — бросил Мейсон и направился в глубь дома.
— Тебя прикончат! Ты… ты… — визжала француженка. — Нельзя туда ходить! Скотина!
Мейсон рывком распахивал одну дверь за другой. Наконец он обнаружил в спальне худого, изможденного человека, закованного в наручники. Неизвестный лежал на кровати, а рядом сидел какой-то рослый, широкоплечий субъект, листавший иллюстрированный журнал. При виде Мейсона верзила привстал и грозно нахмурился.
— Какого дьявола?! — рявкнул он.
Мейсон внимательно пригляделся к нему.
— Вы смахиваете на отставного полицейского, — заметил адвокат.
— А вам какое дело? — неприязненно отозвался тот, слегка опешив.
— Итак, вы вышли в отставку, — продолжал Мейсон. — Пытались заделаться частным сыщиком, но доходы были мизерные. И тут вам подвернулась эта работенка…
— Эй, мистер, откуда вы… Что вы такое несете?!
— Не знаю, что они вам наплели, не знаю, являетесь ли вы соучастником, но как бы то ни было — игра окончена! Я адвокат, мое имя — Перри Мейсон.
Человек в наручниках зашевелился и повернулся лицом к адвокату. Глаза его блуждали, взгляд помутился от чудовищной дозы транквилизаторов.
— Кто вы такой? — пробормотал неизвестный. Казалось, он разговаривает сквозь сон.
— Я пришел, чтобы увезти вас отсюда, — мягко ответил Мейсон.
— Этот парень не в своем уме! — вмешался бывший полицейский. — У него бывают приступы бешенства. Его нельзя пускать без присмотра. Он воображает, что…
— Знаю, — перебил Мейсон. — Его имя Пьер Шомон, но он утверждает, что на самом деле его зовут иначе. Если не ошибаюсь, его настоящая фамилия…
— Эй, мистер, как вы об этом пронюхали? — удивился верзила.
Мейсон смерил его презрительным взглядом.
— Вам предложили выгодную службу. Красотка поведала вам трогательную историю. Вы, вероятно, считаете ее сущим ангелом… Не пора ли очнуться? А этого человека я забираю с собой. Прежде всего ему нужен врач. Постараюсь найти самого лучшего. Ну а потом… Продолжение последует в пятницу, в десять часов утра!
Мейсон немного помолчал.
— К тому времени вы можете уже оказаться за решеткой, — снова заговорил он, обращаясь к отставному полицейскому. — Однако у вас есть выбор. Если вы их сообщник, сознательно участвовавший в этой грязной истории, примите к сведению, что вы замешаны в убийстве. Но если вас просто-напросто наняли ухаживать за душевнобольным — дело другое. Решайтесь. Внизу ждет частный детектив, а полиция вот-вот прибудет. Конечно, они захотят узнать, какую роль вы сыграли во всем этом. Я предоставляю вам шанс. Помните, это ваш последний шанс. Советую им воспользоваться.
Верзила с обескураженным видом захлопал глазами.
— Так, по-вашему, этот парень — не псих?
— Разумеется, нет!
— Я видел его документы! Его забрали из казенной лечебницы для душевнобольных!
— Из больницы забрали совсем другого человека… Впрочем, мне некогда спорить с вами. Что вы решили?
— Стало быть, вы адвокат?
— Да.
— У вас есть при себе удостоверение личности?
Мейсон протянул ему свою визитную карточку и водительские права.
Верзила тяжело вздохнул:
— О'кей, господин адвокат. Ваша взяла.
В пятницу, в десять часов утра, возобновилось заседание суда. Торжествующий Гамильтон Бергер щедро посылал улыбки направо и налево.
— Сегодня должен быть оглашен приговор по делу Дэвида Джефферсона, а также заявление защиты об открытии нового процесса! — громко произнес судья Хартли. — Вы будете брать слово, господин адвокат?
— Да, ваша честь, — Мейсон учтиво склонил голову. — Вношу предложение начать новое судебное разбирательство по данному делу, поскольку настоящий процесс состоялся в отсутствие обвиняемого.
— Что-о-о?! — прокурор подскочил, точно ужаленный. — Что такое?! Обвиняемый все время находился в зале суда! Это подтверждено протоколом!
— Мистер Дэвид Джефферсон, — с каменным лицом произнес Мейсон, — встаньте, пожалуйста.
Человек, сидевший рядом с защитником, поднялся с места. В тот же миг поднялся еще один человек, сидевший среди публики.
— Будьте любезны, подойдите, — обратился к нему адвокат.
— Минутку! — судья Хартли поднял руку, призывая зрителей к спокойствию. — Что все это означает, господин защитник?
— Я попросил мистера Джефферсона подойти сюда, — пояснил Мейсон.
— Да ведь он стоит, рядом с вами! — фыркнул прокурор.
— Вы так думаете? — прищурился Мейсон.
— А это еще кто такой? — вмешался старшина присяжных, указывая на незнакомца. — Очередной свидетель?
— Это Дэвид Джефферсон.
— Стойте, стойте, погодите! — всполошился Гамильтон Бергер. — Ничего не понимаю! Что вы опять затеваете, господин адвокат? Новую комедию? Давайте разберемся! Вот обвиняемый! Стоит за перегородкой!
— А вот Дэвид Джефферсон. Приближается к нам, — с приятной улыбкой сообщил Мейсон. — Предлагаю открыть новое судебное разбирательство, поскольку Дэвид
Джефферсон, обвиняемый в убийстве первой степени, не присутствовал на своем процессе!
— Минутку, минутку! — кипятился окружной прокурор. — Я ожидал какого-нибудь подвоха со стороны защиты! Господин адвокат пытается исказить суть дела. Теперь уже не имеет значения, как зовут обвиняемого — Дэвид Джефферсон или Джеймс Кинкейд. Этот человек совершил убийство и был осужден! Да, он использовал фамилию Джефферсон… Ну и что? Это не избавит его от наказания!
— Однако некоторые доводы обвинения были направлены против моего клиента, Дэвида Джефферсона, — напомнил Перри Мейсон.
— Вашего клиента? — ядовито усмехнулся Га-мильтон Бергер. — Ваш клиент стоит рядом с вами.
Мейсон отрицательно покачал головой.
— Вот мой клиент! — он жестом указал на человека, стоявшего посреди зала. — Это Дэвид Джефферсон, защиту которого я взял на себя по поручению «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней».
— Но ведь вы защищали не его, — пренебрежительно пожал плечами прокурор. — Нет, господин адвокат, так просто вам не выкрутиться!
— Теперь я защищаю именно его, — заявил Мейсон.
— Защищайте на здоровье! Его, кстати, ни в чем и не обвиняют.
— Я вношу предложение об открытии нового судебного разбирательства, поскольку процесс состоялся в отсутствие обвиняемого, — повторил Мейсон.
— Да вот же обвиняемый! — упирался Бергер. — Он присутствовал на своем процессе и был осужден. А до этого господина мне нет дела, какую бы фамилию он ни носил.
— Однако вы использовали в качестве доказательства вещи, являющиеся собственностью настоящего Дэвида Джефферсона, — спокойно продолжал Мейсон.
— Куда вы клоните?
— Мисс Мэй Уоллис Джорден, рассказывая о своей переписке с Джефферсоном, сообщила суду о содержании писем. Я внес предложение исключить ее показании из протокола. Предложение так и не было принято. Все ее показания были представлены членам суда присяжных. И послания от «Длинноногого Паучка», он же «Сказочный Принц», и то, что касалось трюковых фотографий, предстоящего личного знакомства, кинжала, подаренного на Рождество… Да, все это нашло отражение в протоколе!
— Довольно! — Терпение судьи Хартли лопнуло. — Мы готовы выслушать вас, господин защитник, но прошу не приукрашивать факты и избегать драматических эффектов. Дело и так на редкость запутанное.
— Напротив, ваша честь, все проще простого, — спокойно возразил Перри Мейсон. — Я намерен окончательно прояснить ситуацию. Дэвид Джефферсон… — разумеется, я имею в виду человека, стоящего в проходе, отделяющем членов суда от публики… — итак, настоящий Дэвид Джефферсон является доверенным лицом «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней». Джефферсон был направлен в Соединенные Штаты с поручением открыть у нас филиал фирмы. Его помощником назначили Уолтера Ирвинга, сотрудника парижского отделения компании. Дэвид Джефферсон должен был получить по почте ценную посылку, а именно — брильянты стоимостью в полмиллиона долларов. Мистер Уолтер Ирвинг — заядлый игрок. Склонность к азарту дорого ему обошлась. Он очутился в критической ситуации. Ирвинг проведал, что в парижском филиале намечается ревизия бухгалтерских книг. Значит, его махинации вот-вот выйдут наружу!
Мейсон перевел дыхание и продолжал:
— Уолтер Ирвинг составил хитроумный план. Он задумал подменить Джефферсона неким Джеймсом Кинкейдом… — Адвокат указал рукой на обвиняемого. — Конечно, предварительно пришлось его хорошенько вышколить… Джеймс Кинкейд должен был исчезнуть вместе с ценной посылкой, как только она придет по почте. Уолтер Ирвинг сообщил бы руководству фирмы, что его коллега Джефферсон похитил брильянты и сбежал. Вскоре труп Джефферсона был бы обнаружен, причем обстоятельства смерти свидетельствовали бы о самоубийстве.
Итак, все было продумано весьма тщательно, — Мейсон слегка повысил голос. — Но преступников погубила жадность! Полмиллиона долларов им уже казалось мало. Они знали, что Манро Бакстер собирается контрабандой провезти в Америку партию драгоценных камней. Они решили убить Бакстера и завладеть брильянтами. Уолтер Ирвинг помогал Манро Бакстеру организовать контрабандную аферу, а следовательно, был осведомлен о всех его намерениях.
Мейсон помолчал. В зале царила тишина. Адвокат снова заговорил громким, отчетливым голосом:
— Мнимый Дэвид Джефферсон не собирался надолго задерживаться в нашем городе. Он должен был забрать брильянты, а затем устроить так, чтобы труп настоящего Джефферсона был обнаружен до того, как полиция начнет расследовать эту историю. Однако внезапно произошли изменения в налоговой системе! Фирма отсрочила отправку ценной посылки. Что было делать преступникам? Мнимый Джефферсон должен был исчезнуть только вместе с брильянтами. Иначе Уолтер Ирвинг не смог бы приписать похищение драгоценных камней Дэвиду Джефферсону. А следовательно, нельзя было прикончить настоящего Джефферсона немедленно…
— Ваша честь! Ваша честь! — надрывался Гамильтон Бергер, полностью утративший самообладание. — Нас пытаются одурачить! Это очередная увертка, драматический эффект, которыми так славится господин защитник! Его клиент был признан виновным в убийстве первой степени, и я лично намерен позаботиться о том, чтобы убийцу приговорили к высшей мере наказания!
— Вот мой клиент! — холодно возразил Мейсон, указав на человека, стоявшего в проходе. — Мне поручили защищать именно его. Процесс состоялся в отсутствие моего клиента, и мне будет нетрудно это доказать. Мистер Джефферсон, прошу вас занять место для свидетелей и принести присягу.
— Ваша честь, я заявляю протест! — прохрипел Гамильтон Бергер. — Это нарушение судебной процедуры… Я утверждаю, что единственный обвиняемый по данному делу — этот человек! — И прокурор махнул рукой в сторону Джеймса Кинкейда, который, понурившись, стоял рядом с адвокатом.
Судья Хартли властно постучал ладонью по столу:
— Спокойствие, господа! Прежде чем суд примет то или иное решение, я должен тщательно ознакомиться с обстоятельствами дела. Необходимо выяснить, насколько обоснованы доводы защиты. Объявляю пятнадцатиминутный перерыв. Представителей обеих сторон прошу присоединиться ко мне в совещательной комнате.
На губах Перри Мейсона мелькнула улыбка.
Высокий изможденный мужчина с осунувшимся лицом, до этого момента неподвижно стоявший в проходе, внезапно повернулся в сторону зала. Казалось, он почувствовал чье-то приближение. Джефферсон не ошибся: к нему направлялась Мэй Джорден.
— Приветствую тебя, Сказочный Принц! — робко прошептала девушка.
Глаза Джефферсона вспыхнули.
— Привет, о Леди Гиневра! — ответил он чуть слышно. — Мне сказали, что вы будете здесь…
— Принц… Сказочный Принц!
— Оставляю моего клиента на ваше попечение, мисс Джорден, — заговорщически подмигнул Мейсон. — Полагаю, теперь он в надежных руках.
И знаменитый адвокат с довольным видом направился в совещательную комнату.
— Итак, мы вас слушаем, Мейсон. — Судья Хартли явно сгорал от нетерпения.
— Это был целый заговор, — начал адвокат. — Собственно, они разработали план еще в Париже. Уолтер Ирвинг узнал, что его посылают в Соединенные Штаты — помочь Джефферсону основать новый филиал фирмы. В подручные Ирвинг взял Джеймса Кинкейда и Марлин Шомон, весьма ловкую особу, которую руководство парижского филиала приглашало на светские приемы в качестве «хозяйки». Возможно, замысел увенчался бы успехом, но преступников сгубила их непомерная алчность. Они знали, что Манро Бакстер собирается контрабандой провезти в Штаты брильянты стоимостью в триста тысяч долларов. Джек Джилли должен был ждать Бакстера в лодке, а затем доставить в условленное место. Преступники сказали Джилли, что Бакстер якобы передумал. Дескать, Джилли не внушает ему доверия. Пускай лучше в лодке его ждет Кинкейд с приятелем. Между прочим, Джилли солгал, заявив, что за прокат лодки ему заплатили пятьдесят долларов. На самом деле он получил две с половиной тысячи. У меня есть письменные показания Марлин Шомон.
— Минутку, — остановил Мейсона судья Хартли. — Эти показания касаются клиента, интересы которого вы представляете в суде?
— Повторяю, ваша честь, — твердо ответил Мейсон, — я представляю интересы настоящего Дэвида Джефферсона. Я взялся его защищать по просьбе правления «Южноафриканской Компании по добыче и импорту драгоценных камней». Однако суд должен предоставить Джеймсу Кинкейду возможность нанять собственного адвоката. Он тоже имеет право на новое судебное разбирательство.
— Даже если ваши россказни подтвердятся, этот субъект не имеет ни малейшего права на новый процесс! — взорвался Гамильтон Бергер. — Вы защищали его, Мейсон, и вы проиграли дело!
Мейсон смерил прокурора холодным взглядом:
— Если бы не показания Мэй Джорден по поводу ее переписки с Джефферсоном, возможно, вам бы и удалось загнать меня в угол. Однако корреспондентом мисс Джорден был настоящий Джефферсон, а не тот человек, которого вы обвинили в убийстве. Вы не в состоянии добиться осуждения настоящего Джефферсона хотя бы потому, что он не присутствовал на своем процессе. Вы не в состоянии добиться осуждения мнимого Джефферсона, поскольку, доказывая его вину, вы опирались на факты, касающиеся другого лица, а к обвиняемому не имевшие ни малейшего отношения. Сперва следовало выяснить личность индивидуума, которого вы арестовали, — язвительно продолжал Мейсон. — Но вы ведь так спешили, господин окружной прокурор! Вам не терпелось разделаться со мной. Вы проверили отпечатки пальцев, узнали, что подозреваемый когда-то судился и сидел в тюрьме… Вашему ликованию не было предела. Вы так увлеклись, что позволили Мэй Джорден рассказать суду о ее знакомстве с настоящим Джефферсоном. Вам и в голову не пришло, что человек, которому она подарила нож, и обвиняемый — отнюдь не одно и то же лицо. Если бы вы поменьше думали о сведении счетов со мной, истина могла бы обнаружиться гораздо раньше.
Мейсон на минуту умолк, а когда снова заговорил, было видно, что он взвешивает каждое слово.
— Как только поезд прибыл в Чикаго, Джеймс Кинкейд и Уолтер Ирвинг усыпили Дэвида Джефферсона при помощи какого-то наркотика. Они украли его документы, украли письма Мэй Джорден, украли нож… Вам придется все это доказывать на новом процессе, и я не намерен вам помогать. Сами добывайте нужные улики. У меня в конторе сейчас находится Марлин Шомон. Она сделала признание в письменной форме. Я позволю себе вручить эту бумагу вашей чести, мистер Хартли. Копия для окружного прокурора прилагается… И еще одна маленькая подсказка, мистер Бергер. Если вы хотите наконец завершить это дело, советую отыскать человека, который был в лодке вместе с Кинкейдом. Имейте в виду, что это отнюдь не Уолтер Ирвинг. Вам придется пошевелить мозгами, господин прокурор. А теперь прошу вашу честь освободить меня от ответственности за судьбу обвиняемого Джеймса Кинкейда, мошенническим путем склонившего меня представлять его интересы в суде. Мой единственный клиент — мистер Дэвид Джефферсон.
— Я хотел бы побеседовать с этим Джефферсоном, — обратился к адвокату судья Хартли. — Полагаю, его личность вами доподлинно установлена?
— Дэвид Джефферсон проходил службу в армии. Отпечатки его пальцев можно найти в картотеке соответствующей воинской части.
— Этого вполне достаточно, — улыбнулся судья Хартли. — Позовите мистера Джефферсона. Я хочу задать ему несколько вопросов.
Мейсон распахнул дверь, заглянул в зал заседаний и весело воскликнул:
— Ваша честь! Право, жаль прерывать столь оживленную беседу! Дэвид Джефферсон и свидетельница Мэй Джорден трещат, как сороки. Похоже, они мигом нашли общий язык. Впрочем, здесь нет ничего удивительного: ведь оба страстно увлекаются фотографией…
Судья Хартли добродушно рассмеялся.
— А может быть, господин адвокат, — предположил он с лукавым блеском в глазах, — мисс Джорден рассказывает мистеру Джефферсону, как ей удалось раздобыть ключ?
Вечерело. Лучи заходящего солнца освещали вершину Гевонта[3]. На Закопане уже опустилась густая тень. По улице, носящей оригинальное название «К Трамплину», шествовала группа туристов — три женщины и четверо мужчин. Вероятно, они возвращались с прогулки в горах: на всех были спортивные костюмы, а одна из дам даже щеголяла в шортах. Конечно, жители Закопане и не такое видали, но прохладным октябрьским вечером подобный наряд выглядел весьма своеобразно, привлекая внимание прохожих.
— Кажется, меня принимают за полоумную!
— Прямо не верится, что вы не замерзли.
— Честное слово, пани профессор, я чувствую себя превосходно! Будь я мерзлячкой, зачем бы я стала так одеваться?
— Прибавим шагу, а то за обедом разразится скандал!
— Сомневаюсь, что нам вообще подадут обед. Слишком уж поздно.
— Мы ведь предупреждали, что задержимся.
— Да, но мы обещали — явиться к трем, а сейчас около пяти.
Продолжая болтать, туристы добрались до уютного белого особняка, огороженного металлической сеткой на каменных столбиках. Черная мраморная табличка гласила:
КАРЛТОН
Кто-то из гостей пансионата приписал внизу мелом: «Обитель лени и праздности». Как видно, дополнение всем пришлось по душе. Во всяком случае, никто и не подумал его стереть.
На застекленном крылечке компанию встретила горничная в белом фартуке:
— Никакого обеда! Кто опаздывает, тот сидит голодный!
— Очень уж вы с нами суровы, пани Рузя!
— И поделом. Повар страшно обозлился. Ждал-ждал, плюнул, ушел домой…
— А наш десерт?!
— Беда мне с вами! Все остыло. Котлеты — точно деревяшки.
— Ага! Значит, нам все же кое-что достанется?
— Живо марш в столовую! Сейчас принесу обед.
На крыльцо от тротуара вела невысокая лесенка. На первой же ступеньке дама в шортах споткнулась и чуть не упала. Один из спутников успел ее подхватить.
— Ну и порядочки! — возмутился другой. — Любопытно, кто забыл на лестнице эту штуковину?
Он поднял со ступеньки большой, тяжелый молоток.
— Должно быть, ребятишки директора, — оправдывалась горничная. — Вечно всё бросают где попало, а убирать за ними некому.
— Дайте-ка сюда молоток! — потребовала хорошенькая блондинка в оранжевой курточке и ядовито-зеленых брюках. Ее наряд довершали высокие голубые ботфорты, вполне пригодные для ловли форели, и нелепая крошечная шляпка. Через плечо она перекинула палку, на которой болталась корзинка причудливой формы. Ясно было, что молодая особа любой ценой жаждет обратить на себя внимание, даже рискуя стать всеобщим посмешищем.
Один из кавалеров с наигранно-галантным поклоном протянул ей молоток:
— Извольте, пани Зося. Но зачем вам это смертоносное оружие? Неужели для Анджея?
— Пусть только попробует мне изменить! Ого! Проломлю голову! — Пани Зося грозно взмахнула молотком. — Какой тяжелый!
— Самый что ни на есть весомый аргумент в спорах между супругами.
— Что вы смыслите в семейной жизни, пан инженер? — рассмеялась другая дама. — Вы же холостяк!
— Достаточно послушать пани Зоею. Когда она распространяется насчет бесчисленных поклонников и бедного мужа, я благодарю небо, что покамест не встретился со своим «идеалом»…
— Не зарекайтесь. Все вы клянетесь, что умрете холостыми, а потом силой тащите под венец какую-нибудь злосчастную жертву, чтобы отравить ей жизнь.
— Это вы-то злосчастные жертвы?!
— Ах, пани Рузя, как чудесно мы прогулялись! — восторгалась дама в шортах. — Сначала пошли в Кондратову, оттуда — на Сухой Кондрацкий, потом через Кондрацкий Купол — на Гевонт. Обратно через Гжибовец до Стронжиской Долины…
— Верно, вы совсем окоченели, пани Бася, — заметила горничная.
— Нисколечко! — обиделась Бася. — Наоборот, мне было жарко. Ужасно жарко!
— Ну да. А зубы у вас так стучали — ни дать ни взять, стадо овец спускается с гор…
— Кажется, я похудела по крайней мере на два кило! — гордо заявила полная дама.
— А я продал на Гевонте два колечка! — похвастался пожилой мужчина в очках.
— Ясное дело, — усмехнулся высокий молодой человек, — ювелир везде ухитрится подзаработать. Не то что мы, жалкие подмастерья.
— Да идите же в столовую! — сердилась горничная Рузя. — Ей-Богу, не будет вам обеда.
— Сейчас, сейчас. Только руки вымоем, — сказал статный брюнет с сединой в волосах.
— Давно ли вы сделались таким чистюлей, пан редактор? — ехидно осведомился щуплый, лысоватый блондин.
— Ну, художники вообще рук не моют, — парировал журналист. — Экономят краски.
— Зато у нашей прессы всегда чистые руки…
— Прошу к столу! — надрывалась Рузя. — Обед простынет!
Несмотря на бурные протесты журналиста, горничная загнала все общество в столовую, и начался долгожданный обед. Гости энергично жевали, обмениваясь впечатлениями от удачной прогулки.
Художник поддразнивал соседку:
— Может, вы и потеряли два кило, пани профессор… Ничего, вот покушаете этого супчика — и они вернутся обратно.
— Стыдно обижать беззащитную женщину! Сами налили мне полную тарелку!
— Что ж вы раньше-то молчали? Суп уже через край переливается, а пани профессор — ни гугу, сидит себе с довольным видом.
В столовую вошел еще один обитатель пансионата:
— Вы только что вернулись? Мы ждали около часа, но наконец терпение лопнуло…
— Представьте себе, — пожаловалась пани Зося, — инженер и пани Бася погнали нас по горам и долам до самого Гевонта. Если мой Анджей узнает, какой опасный был поход, он страшно рассердится. Я совершенно выбилась из сил.
— Ваш Анджей должен быть в восторге… Чем больше сил вы потратите на походы, тем меньше останется для…
— Пан редактор, что за намеки?!
— Я продал два кольца на Гевонте, — опять похвастался ювелир.
— Как это вам удалось? — полюбопытствовал новоприбывший.
— Очень просто. Мы пили сливки. Я держал стакан в левой руке. На пальце у меня кольцо… — Ювелир поднял руку и продемонстрировал обществу изящный серебряный перстень с кораллом. — Какая-то женщина поинтересовалась, где я его купил. Я честно сознался, мол, сам сделал. Она решила, что я ее разыгрываю. В подтверждение своих слов я вытащил из кармана два кольца, которые закончил вчера вечером. Тогда она спросила о цене. Ну, «Цепелия»[4] платит мне двести злотых за штуку… Тут моя дама вынимает из сумочки две сотенных купюры. Ее приятельнице, видимо, колечко тоже пришлось по вкусу… Что прикажете делать?! В итоге я нежданно-негаданно заработал четыреста злотых.
— С вас причитается! Ведите-ка нас к «Ендрусю»!
— Только не сегодня! — защищался ювелир. — Я с ног валюсь от усталости. Может, завтра?
— Но ведь завтра вы уезжаете, — заметила пани профессор.
— Останьтесь еще на пару дней, пан Мечислав! — взмолилась пани Зося. — Сходим к «Ендрусю»! Вы обещали станцевать со мной твист.
— Не советую! — предостерег ювелира журналист. — Анджей вас убьет в припадке ревности. Все похождения Зосеньки в Закопане запишут на ваш счет.
— Берегитесь, пан редактор! Я тоже могу шепнуть кое-кому в Варшаве, что поделывал в «Карлтоне» некий джентльмен… Либо… Не взяться ли мне за молоток?
— Кстати, куда вы его дели? — спросила пани Бася. — В моих туфельках вылез какой-то противный гвоздь. Нельзя ли его забить?
— Молоток я положила на диванчик в холле.
— Молоток чересчур велик, — возразил инженер. — Здесь пригодилось бы долото. Я попробую что-нибудь сделать.
— Отлично. После обеда я принесу вам туфли.
— Полюбуйтесь на них! — вскричала Зося. — Нимало не церемонясь, в нашем присутствии назначают друг другу свидание!
— А вас это ужасно шокирует. Вы ведь недотрога!
— Пан редактор! Последний раз предупреждаю: не цепляйтесь ко мне, хуже будет!
— Значит, вы нас покидаете, пан Мечислав? Как жаль! — сокрушалась пани профессор. — Погода чудесная, приятное общество…
— Ничего не поделаешь. Впрочем, я приезжал сюда работать, а не отдыхать. Готовил пару вещиц для ювелирной выставки во Флоренции. Вчера закончил, сегодня сходил с вами в горы, а завтра меня ждут в Главном управлении ювелирного искусства. Мы хотим устроить во Флоренции собственный стенд. Несколько дней уйдет на разные формальности и возможные поправки. А ведь уже середина октября. Вряд ли я вернусь в Закопане.
— Вы едете во Флоренцию? — спросила пани Зося.— Боже мой, я без ума от Италии! Дивное небо, роскошные мужчины!
— Я понятия не имел, что вы бывали в Италии, — удивился художник.
— Гм… Не совсем. Я однажды ездила в Албанию… Но ведь это почти одно и то же! Я знаю Италию по рассказам друзей, а на будущий год мы с Анджеем непременно туда выберемся. Он твердо обещал!
— Увы, — вздохнул ювелир, — во Флоренцию отправляюсь не я, а мои работы.
— А заодно — десяток пижонов из Главного управления, — присовокупил художник. — Обычное дело. На выставку в Неаполь тоже поехали наши картины в сопровождении каких-то министерских чинуш.
— А ведь я ни разу не видела ваших знаменитых произведений, пан Мечислав, — заметила пани профессор. — Что вы приготовили для флорентийской выставки?
— О, там будут собраны интереснейшие экспонаты чуть ли не со всего мира. Поляки тоже не хотят ударить в грязь лицом. Мы докажем, что наши ювелиры всегда были на высоте. Экспозиция должна отразить развитие ювелирного искусства в Польше, начиная с эпохи Ягеллонов. Помимо старинных подлинников, мы продемонстрируем вещи, стилизованные под Возрождение, барокко, ампир, а также коллекцию сверхмодных современных украшений. Лично я изготовил несколько старинных перстней и оригинальное модное ожерелье.
— Неужели сейчас носят такие вещи?
— Еще бы! Главное управление придает огромное значение международной выставке. Она поможет наладить экспорт…
— Но ведь это невыгодно! В Польше нет своего золота и драгоценных камней.
— Ошибаетесь, пани профессор. В нашем деле работа ценится куда выше, чем сырой материал. После огранки стоимость камня возрастает раз в шесть. Точно так же и с золотом. Элегантная отделка, тонкая резьба увеличивают ценность металла по меньшей мере вдвое. Стало быть, имеет смысл потратить какое-то количество валюты на закупку золота и брильянтов, чтобы потом получить изрядную прибыль в той же валюте. Поэтому мы пошлем на выставку не просто красивые, но весьма дорогие экспонаты из золота и драгоценных камней. Пора вернуть польскому ювелирному делу былую славу!
— Мне бы очень хотелось взглянуть на эти вещицы.
— Нет ничего проще. Вчера я как раз их закончил. Разумеется, первоначальная обработка и шлифовка были выполнены машинным способом. Но самое сложное — ручная отделка. Теперь последний штрих нанесен, и я охотно представлю на ваш суд мои скромные творения. Если угодно почтенной публике, после обеда можно устроить небольшо показ.
— Замечательно! — воскликнула пани Зося. — А вы позволите мне примерить ожерелье?
— Буду счастлив увидеть свой шедевр на столь прелестной шейке, — галантно ответил ювелир.
— Я о-бо-жа-ю драгоценности! — мечтательно протянула пани Зося.
— Что будем делать вечером? — зевнул инженер.
— Обсудим этот вопрос после ужина, — пожал плечами художник.
— Лично я иду к «Ендрусю», — сообщила пани Зося. — За мной должны забежать около девяти.
— Сегодня четверг. Значит, по телевизору «Кобра», — напомнила пани профессор.
— Меня больше интересуют «Последние известия». В ООН назревает бурная дискуссия…
— Ненавижу политику! — пани Зося надула губки и «очаровательно» покрутила носиком. Этот жест она несколько месяцев отрабатывала перед зеркалом и теперь с наслаждением использовала во время светской беседы.
— Единственное увлечение пани Зоей — молодые люди. Кто же сегодня поведет вас к «Ендрусю»?
— Новый обожатель. А впрочем, это секрет.
— Наша Зосенька теперь специализируется на «аборигенах». Держу пари, ее жертвой пал тот высокий красавец проводник.
— Не он один, — загадочно вымолвила пани Зося.
Тем временем горничная подала чай и десерт. Пан
Мечислав Доброзлоцкий попросил разрешения ненадолго покинуть общество. Вскоре он вернулся с небольшой металлической шкатулкой, поставил ее на стол и открыл маленьким ключиком.
Затем ювелир вынул из шкатулки какой-то предмет, тщательно завернутый в лоскуток замши. Через минуту перед собравшимися засверкал массивный золотой перстень, украшенный изумительной резьбой.
— Дамы и господа! Вы видите коронационный перстень Казимира Великого! — торжественно объявил ювелир.
— Как это? — удивился журналист. — Насколько мне известно, регалии польских королей исчезли при подавлении восстания Костюшко. Помнится, пару лет назад какой-то журнал писал про эту таинственную историю.
— Правильно. Королевские драгоценности пропали тогда из сокровищницы на Вавеле. Уцелели только «Щербец»[5], коронационный меч Сигизмунда-Августа и держава Сигизмунда Вазы. Впрочем, это не первая в истории пропажа польских регалий. Первая королевская корона — Болеслава Храброго — исчезла сразу после смерти его сына Мешко II. Болеслав Смелый повелел изготовить новую. И эта пропала во времена удельной раздробленности после смерти Болеслава Кривоустого. До самых разделов сохранились короны Владислава Локотка, Ягеллонов, Вазов и саксонской династии.
— А что с ними стало потом?
— Разное предполагают. Легенда гласит, что эти регалии укрыты где-то в подземельях старого монастыря. По другой версии, к их исчезновению причастны некоторые полковники из Первой бригады[6]. Якобы они нашли эти сокровища и соответственно о них «позаботились». А вероятнее всего, короны были украдены пруссаками, когда после поражения восстания Костюшко они временно захватили Краков, и «Старый Фриц»[7] велел короны переплавить. Зато другое предание гласит, что регалии попали в руки наполеоновских солдат во времена Княжества Варшавского.
— Откуда же взялся перстень Казимира Великого? — удивилась пани профессор.
— Кроме парадных драгоценностей, хранившихся в сокровищнице, имелись еще погребальные регалии. Королевские похороны были тогда церемонией сложной и длительной. Набальзамированные останки сперва выставлялись на всеобщее обозрение в Вавельском соборе, и лишь потом их переносили в гробницу. Голову усопшего венчала корона, а на руке красовался коронационный перстень. Конечно, это были не оригиналы, а специально изготовленные для похорон копии из позолоченного серебра невысокой пробы. Большая часть этих драгоценностей пропала при переделках королевского склепа на Вавеле. В XIX веке, при вскрытии усыпальниц, в гробу Казимира Великого были найдены корона и перстень.
— Этот самый? — с интересом спросил журналист.
— Нет. Для погребений драгоценности изготовлялись, как правило, довольно небрежно, вроде того как теперь шьют обувь для покойников. Правда, это были копии коронациональных регалий, но без художественных украшений, имевшихся на оригиналах. Этот перстень лишь величиной и формой соответствует перстню из саркофага работы Вита Ствоша[8]. Зато он из червонного золота, а я украсил его резьбой в стиле эпохи.
Присутствующие живо заинтересовались драгоценностью и передавали ее из рук в руки. Мужчины пытались примерить перстень на указательный или безымянный палец, но всем он был велик.
— Ну и рука же была у короля Казимира! — заметил инженер.
— Быть может, перстень надевался на большой палец, — пояснил ювелир. — Нельзя забывать, что в средние века украшения носились на всех пальцах руки, а не как теперь — только на безымянном.
— Тяжелый перстень. И выглядит как новый. Никому не придет в голову, что это средневековье, — сказала пани профессор.
Ювелир рассмеялся.
— Старинные вещи представляются нам обычно позеленевшими, темными. Это верно, когда речь идет о серебре и украшениях из латуни или бронзы. Но к золоту это не относится. Золото — единственный металл, который не соединяется ни с кислородом, ни с другими газами, содержащимися в воздухе, и поэтому оно веками не меняет своего цвета и даже не теряет блеска. В каирском музее я видел найденные в гробницах фараонов короны и драгоценности, которым было больше трех с половиной тысяч лет. Уверяю вас, что они выглядели такими же новыми, как кольца, изготовленные фирмой «Наш ювелир» в этом году.
— В таком случае старинные золотые вещи очень легко подделывать.
— Вы правы, пан редактор. Имитацию, выполненную из золота высокой пробы, весьма сложно распознать. Даже самые солидные музеи оказываются жертвами подобных ошибок. В истории ювелирного искусства известна, например, «тиара Сайтаферна».
— А что это такое? — спросила пани Зося.
— Незадолго до первой мировой войны, если не ошибаюсь, в 1907 году, один помещик, у которого было имение на Украине, недалеко от Одессы, якобы раскопал в своих владениях курган. В кургане он обнаружил могилу какого-то скифского царя. Рядом с проржавевшим мечом и развалившимися доспехами там находилась золотая тиара чудесной работы. Тиара была украшена великолепными изображениями в древнегреческом стиле и надписью, что это корона царя Сайтаферна. Историки признали находку величайшей сенсацией того времени. Парижский Лувр заплатил за тиару головокружительную сумму — двести тысяч франков золотом. Несколько лет корона выставлялась в музее на самом почетном месте. Она привлекала тысячи посетителей. О ней писали научные труды и монографии. Надписи на тиаре и другие детали находки помогли ученым восполнить малоизвестную историю скифского государства. А через шесть лет в Париже появился скромный и совершенно необразованный часовщик, одесский ювелир Ру-хомовский, и заявил, что эту тиару он изготовил восемь лет назад по заказу незнакомого ему господина. Заказчик вручил ювелиру золотой лом и серию рисунков, которые велел вырезать на готовом изделии. Разразился неслыханный скандал. Российского ювелира обвинили в обмане и желании скомпрометировать дирекцию музея и французских ученых. Тогда часовщик засел в мастерской при музее и под строгим надзором изготовил такую же корону и еще несколько драгоценностей и украшений. Все они были выполнены в великолепном древнегреческом стиле. Если бы эти вещи делались не в присутствии сотрудников музея, они могли бы поразить мир как очередное археологическое открытие[9]. Сегодня, разумеется, наука располагает более совершенными методами исследования. Можно даже установить содержание радиоактивных изотопов в металле, и все-таки по-прежнему трудно отличить искусную подделку из золота от древнего оригинала.
Перстень Казимира Великого отправился обратно в шкатулку, а пан Мечислав Доброзлоцкий извлек оттуда другой замшевый сверточек. Резьба на втором кольце была еще богаче и дополнялась большим полупрозрачным камнем.
— Этот перстень вполне может сойти за подлинник ягеллонской эпохи, точнее, времен правления Сигизмун-да-Августа. Украшения воспроизводят резьбу с одного из ларцов, принадлежавших этому королю. Кстати, ларец был сделан во Флоренции. Этот камень — брильянт. Почти пять каратов. Оригинальная огранка в духе того времени. Интересно происхождение камня. В Государственное собрание попала из одного магнатского дворца на западных землях старинная миланская броня. Тоже эпохи Ренессанса. Шлем был украшен двумя сильно поцарапанными и запыленными камешками. А этот камень— от пряжки, скреплявшей плюмаж. Долгое время его считали простым стеклышком и только при реставрации доспехов в музее убедились, что это настоящий брильянт.
— У него желтоватый отлив, — заметила пани Бася.
— Да, это «желтый брильянт». Есть и другие дефекты. Но благодаря своим размерам он дорого ценится. Конечно, в случае продажи ему необходимо придать современную амстердамскую огранку.
— Почему же его заново не отшлифовали?
— Сыграли роль как рекламные, так и коммерческие соображения. После переогранки камень стоил бы, скажем, тысячи три долларов. Зато как подлинная вещь, которой целых четыре века, брильянт в соответствующей оправе станет прекрасным экспонатом на нашей выставке, и если найдется коллекционер-любитель старины, цена будет значительно выше. Сомневаюсь даже, согласится ли управление его продать. Старые украшения — настоящая редкость. Не уменьшит стоимости камня и оправа, изготовленная вашим покорным слугой.
— И правда, великолепная работа, — восхищался художник. — Я кое-что в этом смыслю. Еще студентом Академии я интересовался ювелирным делом. Колебался даже, что выбрать: живопись или резьбу по металлу.
— Жаль, что вы избрали первое. Художников-метал-лопластиков, работающих с золотом, у нас мало.
— Судя по тому, что такой мастер, как вы, вынужден заниматься изготовлением серебряных побрякушек по двести злотых, это ремесло не сулит больших доходов, — саркастически заметил инженер.
— Вы правы, до сих пор так и было. Но я надеюсь, что ювелирное искусство дождется лучших времен. Разве не говорит об этом первое после войны участие Польши в международной выставке во Флоренции? Если откроется перспектива заграничных заказов, то для меня и моих коллег работы хватит.
— Я от души вам этого желаю, а сейчас от имени дам попрошу показать ожерелье! — воспользовалась моментом пани Зося, прервав скучноватые для нее рассуждения ювелира.
Пан Доброзлоцкий аккуратно завернул перстень в замшу, спрятал в шкатулку и достал очередную драгоценность. При свете висевшей над столом электрической лампы ослепительно засверкало дивной красоты колье. Рубины, обрамленные мелкими брильянтами, отливавшими всеми цветами радуги, напоминали две большие кровавые слезы.
— Ах, что за чудо! — не могла скрыть восхищения пани Зося.
Ювелир протянул ей колье.
— Изумительно! — восторгалась пани Баси, пока ее соседка надевала ожерелье. — Вы просто очаровательны! Если бы вы в нем пошли к «Ендрусю», все женщины лопнули бы от зависти!
— Увы, — возразил пан Доброзлоцкий, — я от души хотел бы оказать любезность нашей милой Зосеньке, но эта вещь не моя. Я вложил в нее лишь знания и труд, а камни и платину мне дали в управлении.
— Жаль, — вздохнула пани Зося. — Пани Рузя, хорошо ли я выгляжу? — спросила она у горничной, убиравшей со стола.
— Какое там «хорошо»! Будто кровь на грудні Такие камни несчастье приносят.
— Это, пани Рузя, — старый предрассудок, что рубины приносят несчастье. Скорее так можно сказать о брильянтах, а не о рубинах. На любом из сохранившихся до нашего времени крупных брильянтов кровь множества людей. У рубинов нет столь кровавой истории, — заступился за свою работу ювелир.
Пани Зося еще пару раз повертела головкой, полюбовалась на себя в зеркало у входа в столовую, со вздохом сняла колье и вернула Доброзлоцкому.
У дам, разглядывавших и примерявших драгоценности, пылали щеки, а Доброзлоцкий вынимал из шкатулки новые вещи.
— Вот колечко из того же комплекта — брильянт в платине. Такая же огранка и оправа. К нему — брильянтовые серьги. Конечно, эти брильянты поменьше и с пятнышками, но той же воды. В целом — прекрасно подобранный гарнитур.
— Как раз для трудящейся женщины, например, машинистки или жены почтового чиновника, — рассмеялся журналист.
— Частенько случалось, что машинистки выходили замуж за своих шефов-миллионеров, — заметила пани Бася. — И ничего тут нет смешного!
— В Польше я таких историй не слышал.
— Гарнитур не предназначен для продажи в стране, но надеюсь, что покупатель найдется за границей. Цена— семь тысяч долларов. Даже недорого, если учитывать подбор камней, их размеры и игру.
— Спасибо, не покупаю, — заявил инженер.
— А жаль! — подхватила пани Бася. — Вы подарили бы этот гарнитур той киске из «Орбиса», на которую вчера так пялили глаза. Компенсация была бы обеспечена.
— Кто же в подобном обществе говорит о девицах из ресторана? — отмахнулся инженер.
— А меня удивляет, — заметил журналист, — что «Ювелир» дал вам на руки такой набор драгоценностей. На наши деньги это около миллиона злотых.
— У нас не было выхода, — объяснил Доброзлоц-кий. — Дата выставки приближалась, и к открытию аукциона во Флоренции я мог успеть, работая или дома, или в «Карлтоне». Вы, я думаю, догадываетесь, что драгоценности застрахованы на крупную сумму, да и стоимость их определилась только после окончания моей работы. Цена золота и камней по отдельности, без шлифовки и оправы, была, как я уже сказал, минимум в шесть раз ниже, чем сейчас. К тому же большинство брильянтов даже не принадлежит Управлению. До войны у меня была ювелирная мастерская в Варшаве, в здании гостиницы «Бристоль». С тех времен я сохранил хорошие отношения с алмазными торговцами из Амстердама. Когда мы подбирали камни для ожерелья и колец, я получил от голландских друзей целую коллекцию алмазов для осмотра и оценки. А кроме того, — не без гордости добавил ювелир, — мое слово и личное имущество — это тоже серьезная гарантия.
— Ну да, — согласился редактор Бурский. — Но я бы на вашем месте не рисковал.
— Если бы вы всю жизнь имели дело с драгоценностями, то относились бы к ним как к простым камням. В сущности, это так и есть. Разумеется, я не рискнул бы взять их с собой в дом отдыха, но ведь «Карлтон» — совсем другое дело. Здесь могут находиться только люди нашего круга. Чужих не принимают. К тому же я знал, что в октябре будет всего несколько отдыхающих. Когда я ухожу из пансионата, всегда запираю драгоценности в шкатулку, шкатулку — в чемодан, а чемодан — в шкаф. Риск гораздо меньше, нежели вы думаете.
— Благодарю вас, — пани профессор встала из-за стола. — Я на полчаса прилягу, а то у меня ноги болят после вылазки в горы. Но все было очень мило, — добавила она. — И я ничуть не жалею, что пани Бася втянула меня, старуху, в такое приключение.
— Скоро шесть, — заявил инженер. — Я заскочу в кафе «Америка» выпить кофе. Идете со мной, пан редактор?
— Спасибо, но у меня кое-какая работа.
— А вы, пани Зося?
— Нет, сейчас мне надо позвонить. Может, я заглян} туда попозже. Я пока не решила.
— Что делать, пойду один. Встретимся за ужином, а потом будем смотреть «Кобру».
— Я боюсь, что сегодня с «Коброй» ничего не получится, — вмешалась горничная Рузя. — Телевизор совсем испортился. Сплошные помехи.
— Я им займусь, как только приду обратно. Наверное, его просто надо настроить.
— Мы на вас рассчитываем, пан инженер.
— А может, для этой цели сгодится молоток, который я нашла? — съязвила пани Зося, но на сей раз инженер не поддался на провокацию.
Все постепенно разошлись. «Карлтон» — большая вилла, в ней около двадцати комнат. Внизу — просторный салон, оборудованный под зимний сад. Здесь и установлен телевизор. Широкий коридор ведет из салона в столовую, которая расположена в другой стороне здания. Посередине к коридору прилегает небольшой квадратный холл с выходом на застекленное крылечко. Из холла можно также спуститься вниз, где находятся кухня и хозяйственные помещения. Рядом с холлом — маленькая комнатка с телефоном. Из коридора двери ведут в ванную и туалет, а также в четыре комнаты для гостей. Они расположены напротив холла. В каждой из комнат— выход на небольшую террасу, идущую вдоль южной стены здания. С террасы можно спуститься на газон, а затем пройти на соседнюю виллу «Соколик». Но она, из-за отсутствия гостей, в октябре пустовала: там жила только прислуга. Проволочная ограда отделяет «Карлтон» от находящегося рядом густого молодого леса. На другой стороне улицы «К Трамплину», в таком же лесочке, вытянулись в ряд несколько новых вилл.
На втором этаже «Карлтона» десять комнат. Две из них занимает директор с семьей. Здесь же две ванных. Одна — в исключительном пользовании директора, из-за чего вечно возникают конфликты с гостями, потому что в другой ванной то и дело портятся трубы, и она месяцами заперта. По странному стечению обстоятельств, ремонт и сохранность «директорской» ванной всегда на высоте. Из коридора второго этажа тоже можно выйти на большую террасу, расположенную под салоном. А кроме того, вдоль южной стены здания идет длиный, общий для всех комнат, балкон, параллельный нижней террасе.
Третий этаж поменьше. Здесь всего шесть комнат. Ванной нет, только душ. С южной стороны — такой же балкон.
В данный момент большинство помещений пустует. Хотя октябрь в Закопане — один из самых теплых и солнечных месяцев в году, ездить в это время в горы как-то не принято. Многие предпочитают дождливый август в Закопане, Кринице или Карпаче, вместо того чтобы пользоваться ласковым солнцем золотой польской осени.
Внизу жили инженер Адам Жарский, работник одного из заводов Нижней Силезии, и Мария Рогович, профессор факультета фармакологии Медицинской академии в Белостоке.
На втором этаже большую комнату занимал ювелир Мечислав Доброзлоцкий. Рядом была комната пани Зоей Захвытович, начинающей киноактрисы, супруги главного редактора одного из варшавских журналов. По соседству жил Ежи Крабе, литературный критик, сотрудник кооперативного издательства. Дальше — комната супругов Загродских. Он — директор проектного бюро в Варшаве, она — домохозяйка, мать двух дочерей. Чета Загродских на несколько дней поехала в Чехословакию. Две последние комнаты — квартира директора пансионата. Он ненадолго остался «соломенным вдовцом», так как жена отправилась вместе с Загродскими. С помощью Рузи отец кое-как опекал двоих резвых мальчуганов, но не было дня, когда бы они не напроказили.
На третьем этаже остановился варшавский журналист Анджей Бурский. Он печатался в различных еженедельниках, специализируясь большей частью на преступлениях и судебных делах. Недавно издал детективный роман, в котором описывалось загадочное убийство, совершенное в кабине для примерки мужских костюмов в известном варшавском универмаге, в часы самой оживленной торговли. Рядом с журналистом поселилась Барбара Медяновская, служащая коммерческого бюро круп-ного американского химического концерна. Как того требовала профессия, пани Медяновская владела несколькими языками и часто ездила за границу. Сверх того, занималась иногда переводами. Судя по ее нарядам, американский концерн ценил свою представительницу в Польше.
Следующий номер занимал молодой художник-ташист Павел Земак. Пан Земак был в ссоре со всеми окружающими, ибо они, как он утверждал, не понимали настоящего искусства и предпочитали ему всякие «картиночки» и прочую мазню. В ресторане «Ендрусь», куда все общество захаживало потанцевать, художник Земак демонстративно заказывал ликер под селедку или требовал подать ему грушу со стаканом водки, который и выпивал залпом. А в остальном это был славный, компанейский малый. Превосходно знал Татры. В свои, как он говорил, «младые годы» серьезно занимался альпинизмом. Именно Земак и пани Медяновская были инициаторами всех вылазок в горы. Сегодня им удалось прихватить с собой даже довольно грузную пани профессора и ювелира, который по утрам обычно работал.
И сейчас, войдя в комнату, Мечислав Доброзлоцкий извлек из шкафа набор инструментов для резьбы по золоту и, вооружившись лупой, занялся отделкой ренессансного перстня с большим, не до конца отшлифованным брильянтом. Лишь когда прозвучал гонг, ювелир запер шкатулку и спустился вниз к ужину.
Рузя была довольна: к ужину гости сошлись вовремя. Только одно место поначалу было не занято. Пани Зося ждала, когда все усядутся за стол, чтобы, как обычно, устроить «большой выход» и продемонстрировать новый туалет. На сей раз — зеленое шелковое платье, узорчатое и в форме колокола, такое короткое, что едва доходило до середины бедра. Теперь стало ясно, почему пани Захвытович не пошла пить кофе с инженером. Перед ужином она побывала у парихмахера. Результатом визита была прическа высотой около четверти метра.
— Прекрасное платье! И цвет хорош, — съязвил художник. — Жаль, материи чуть-чуть не хватило.
Две другие дамы улыбнулись, а горничная отвернулась, ибо ей не полагалось смеяться над гостями. Однако самодовольства у пани Зоей нисколько не убавилось: она никак не могла согласиться с тем, что колено — отнюдь не самая красивая часть женской ноги и, выставляя его напоказ, не всякая дама делается привлекательнее. Зо-ся была счастлива, что снова обратила на себя всеобщее внимание. Она уже воображала, что входит в коротком платье в большой зал на втором этаже ресторана «Енд-русь». Все разговоры смолкнут тогда, и взоры гостей устремятся на нее, шествующую через зал в сопровождении двух видных молодых людей…
За ужином инцидентов не произошло. Ювелир возобновил беседу с пани профессором о своих драгоценностях. Пани Зося сидела не шевелясь, дабы не испортить прическу и не помять платье. Художник молчал, а пани Бася вступила в спор с паном Крабе насчет последних гастролей английского театра, приезжавшего недавно в столицу. Инженер обменялся с журналистом несколькими ничего не значащими фразами и первым встал из-за стола.
— Прошу прощения, но мне надо починить этот злополучный телевизор, а то мы не увидим «Кобры».
Слегка поклонившись, он вышел из столовой и направился в салон. Минуту спустя оттуда послышались вой и писк, свидетельствующие, что упрямый ящик без борьбы не сдавался.
Остальные спокойно закончили ужин. За чаем говорили — как и все последние пятнадцать лет — о том, что питание в «Карлтоне» стало значительно хуже. Первым поднялся пан Доброзлоцкий.
— Идете смотреть телевизор? — спросила пани Бася.
— Нет. Судя по звукам, которые доносятся из салона, идти пока незачем. Я появлюсь, когда начнется «Кобра». Пани Рузя, будьте так любезны, принесите мне через часок полстакана чаю, чтобы запить лекарство.
— Вы себя плохо чувствуете после сегодняшней прогулки? — забеспокоилась пани профессор.
— Напротив, я чувствую себя как молодой бог. Однако не забываю, что мне пятьдесят восемь лет и у меня гипертония. Надо каждый день, хочешь не хочешь, глотать свои таблетки.
Когда ювелир поднимался по лестнице на второй» таж, художник заметил:
— Интересно, сколько ему заплатили за его экспонаты? Должно быть, недурно… Ведь эти штучки стоят около миллиона злотых.
— Миллион? Ну, миллиона у меня нет. А то бы я дал такую цену за эту шкатулочку и неплохо бы заработал: миллиона полтора, не меньше.
— Но здесь бы вы не нашли покупателя.
— Как знать! У нас есть люди при деньгах. Есть и такие, кто в контакте с иностранцами. К примеру, пани Бася. Среди ее американцев наверняка нашелся бы любитель, который согласится потихоньку заплатить в долларах, а потом вывезти украшения за границу. Хотя бы в покрышке своей машины. Не так ли?
Пани Бася ничего не ответила. Взглянув на часы, она встала из-за стола и сказала:
— Уже половина восьмого. Я иду к «Кмицицу». У меня там встреча со знакомой.
Она вышла из столовой, направилась наверх и через несколько минут оставшиеся за столом увидели, как она выходила из «Карлтона».
— Интересно, сколько зарабатывает пани Бася? — спросил пан Крабе.
— Судя по ее расходам, немало, — ответил журналист. — Пользуется только парижской косметикой. Обувь у нее, как я заметил, итальянская. Платья тоже первоклассные. Она называла фамилию портнихи с улицы Хожей. Это самое элегантное и дорогое ателье в Варшаве. Надо полагать, кроме жалованья, она получает по разным поводам всякие подарки от американцев. Да и переводы дают кое-какой заработок.
— В общем, должность неплохая. Думаю, что ей платят не меньше четырех тысяч злотых, а с подарками и того больше.
Пани профессор улыбнулась:
— Как я знаю, у пани Баси сейчас серьезные денежный затруднения. Она жаловалась, что ей необходимы шестьдесят тысяч злотых, чтобы приобрести квартиру.
— Ну, я вас покидаю. Сегодня в киоске я купила «Монд». До «Кобры» успею его просмотреть.
Пани Зося нервно поглядывала на часы.
— Гуральской[10] гвардии что-то не видать, — заметил журналист.
— Не волнуйтесь, придут. Я тоже поднимусь наверх. Надо поправить прическу.
— Стоило бы и платье удлинить, — пробурчал художник, но пани Зося его уже не слышала, и очередная колкость осталась без ответа.
— Я вот думаю, пан Павел, то ли это идиотка, то ли — хитрая баба… — произнес журналист. — Наряжается так, что проститутки у гостиницы «Полония» рядом с нею — образец скромности. Вечером по телефону говорит мужу сладкие слова, а… мы-то знаем, как обстоят дела.
— Наверняка не идиотка, — возразил художник. — Она очень неглупа. Одевайся она нормально и не веди себя столь вызывающе, ее б никто не замечал. Внешность— ничего особенного, а фигура? Я-то художник, в этом разбираюсь. До манекенщицы ей далеко, но, обратив на себя внимание, она заполучила мужа, какой ей требовался. Должность неплохая, заработки тоже, и он может ввести молодую жену в наш так называемый «свет», а ей только того и нужно. И вот эта, как вы сказали, «идиотка» теперь супруга главного редактора, бывает на приемах в посольствах и всем заправляет в редакции у мужа.
— Вы его знаете?
— Очень порядочный человек. Но наша Зосенька обвела его вокруг пальца. Когда речь заходит о жене, Анджей не способен трезво взглянуть на вещи. Во всё безоговорочно верит, даже в то, что жена его обожает.
— А это не так?
— Конечно, нет. Это женщина холодная и расчетливая. Такие по трупам идут к цели.
— Но ведь цели-то она уже достигла.
— Нет. Это лишь первая ступень карьеры. Сейчас она добивается видного положения в кино и славы большой актрисы.
— Она действительно талантлива?
— Бездарностью ее, конечно, не назовешь. Но таких, как она, и даже с лучшей внешностью, сотни, а то и тысячи. И никогда они не получат даже самой маленькой роли, хотя бы в самом скверном фильме.
— А пани Зося?
— А пани Зося, благодаря своей напористости, связям мужа, не брезгуя даже легким шантажом и намекая, что она может повлиять на критику, получила эпизодическую роль, но зато в хорошем фильме. Она сумела устроить так, чтобы каждый из критиков, писавших об этой картине, отметил ее участие и тепло о нем отозвался. Киношники быстро смекнули, откуда ветер дует, и наша героиня получила новую роль, уже побольше. И так, шаг за шагом, пани Захвытович составила себе репутацию восходящей звезды польского кино.
— Но это уже предел ее возможностей?
— Нет. Это лишь начало. Зося знает, что, как говорят французы, «даже Господу Богу нужны колокола». Она делает себе самую что ни на есть шумную рекламу. Эти экстравагантные наряды и даже ее «гуральская гвардия»…
— А это зачем?
— Чтобы все видели, каким она пользуется успехом и что это за демоническая, роковая женщина. Но даю голову на отсечение, все это — холодный расчет, и пани Зося не впутается ни в какую историю, которая поссорила бы ее с Анджеем. Муж ей еще нужен. Надолго ли — не знаю. Во всяком случае, ее принцип таков: пусть про меня говорят даже дурно, лишь бы почаще. Кроме пары поцелуйчиков, эти гурали от нее ничего не получили, но из-за них даже мы говорим про Зосеньку куда больше, чем она этого стоит.
— Я вижу, вы хорошо ее знаете?
— В прошлом году я случайно присутствовал при нескольких встречах пани Захвытович с ее приятелями. В том числе с инженером, входившим тогда в ее «свиту». Как-то раз она стала излагать свои планы на будущее.
— Весьма любопытно!
— Я сперва тоже принял ее за дуру. Но теперь, спустя год, я вижу, как последовательно эта дама претворяет задуманное в жизнь. Думаю, играя роль «идиотки», она сумеет добиться и большего.
— Чего именно?
— Ее цель — завоевать максимум популярности в стране и обеспечить себя материально, а затем выехать за границу. Она рассчитывает найти там нового мужчину, который, как Анджей в Польше, поможет ей занять соответствующее положение в мире кино.
— Вы и вправду верите, что ей это удастся?
— Почем я знаю? В наше время, судя по Зосеньке, оплачивается только наглость. И шествие по трупам.
— Однако взобраться на вторую ступень ей будет потруднее! Прежде всего, как раздобыть деньги? Карьера Золушки — это вздор, сказки! За границей для того, чтобы начать, надо располагать определенными средствами.
— Кто-кто, а пани Захвытович прекрасно это понимает.
— В Польше нет частных импресарио, которые пожелали бы вложить деньги в подобное дело. Даже если бы они существовали, сомневаюсь, что игра стоила бы свеч.
— А наша кинозвезда и не ищет импресарио. Ей нужен богатый покровитель, который бы делал рекламу своей жене или любовнице.
— Такого она здесь тоже не найдет.
— Вот она и раздумывает, где раздобыть денег для дальнейшей карьеры. Вы хоть раз видели, чтобы пани Зося за что-нибудь платила? Даже косметику ей дарят знакомые. Здесь, в Закопане, мы, мужчины, всегда за нее платим. В Варшаве она навязала мужу режим строжайшей экономии. Есть за ней всякие мелкие делишки на грани уголовного кодекса — при покупке по блату автомобиля из особого фонда и прочее, — в результате чего Зосенька загребла несколько десятков тысяч.
— Этого мало. В битве за карьеру стреляют золотыми пулями.
— Будьте спокойны. Об этом наша Жанна д’Арк прекрасно знает и пополняет боеприпасы. Вступит в бой, когда вооружится до зубов.
— Гм… — буркнул журналист. Было видно, что рассуждения пана Земака убедили его не на сто процентов.
Он потянулся за сигаретой, но пачка оказалась пустой. Художник не курил, и Бурскому пришлось встать со стула и направиться к лестнице.
— Надеюсь, — добавил он уходя, — что наш мастер все-таки починит этот дурацкий телевизор. Надо признать, он энергично взялся за работу. Писк и вой слышны на все Закопане.
Художник допил чай и пошел к себе. В столовой появилась пани Бася Медяновская. На ней была коричневая венгерская дубленка.
— Вы уже вернулись? — удивилась горничная, убиравшая со стола.
— Да. Хотела встретиться в «Кмицице» со знакомой, но она меня подвела. Я посидела минут пятнадцать и отправилась восвояси. Лучше посмотрю «Последние известия».
— Ничего не выйдет. Пан Жарский все еще копается в телевизоре.
— Раз так, пойду к себе в номер, — решила пани Медяновская. Она прошла по коридору и поднялась по лестнице. Пани Рузя вернулась к прерванной было работе. Собрала посуду и отнесла в специальный лифт, соединявший столовую с кухней, расположенной внизу. Потом сняла грязные скатерти, сложила их и тоже отправила вниз. Достала из стенного шкафа чистое столовое белье, чтобы заново накрыть столы. Гости должны завтракать на ослепительно белой скатерти! Это заняло около сорока минут.
— Пани Рузя, как там мой чай? — раздался голос ювелира, появившегося в дверях столовой.
— Вы ведь сказали — через часок, — оправдывалась горничная. — Я еще не распорядилась на кухне.
— Пустяки, — улыбнулся Доброзлоцкий. — Я ходил звонить и решил заодно вам напомнить… Так значит, через четверть часика. Ладно?
— Конечно, конечно.
Ювелир повернулся, и вскоре лестница слегка заскрипела: пан Доброзлоцкий поднимался на второй этаж. Через пару минут в столовую заглянул директор пансионата, дал Рузе несколько поручений и тоже ушел к себе. Внизу воцарилась почти полная тишина, которую лишь время от времени нарушал хрип телевизора. Было уже около девяти вечера.
— Дамы и господа! — провозгласил инженер Жарений, стараясь говорить погромче, дабы его услышали на всех этажах. — Добро пожаловать! Телевизор в порядке. Через пять минут начнется «Кобра»!
— Да здравствует гениальный механик! — откликнулся с третьего этажа журналист. На втором кто-то громко зааплодировал.
— Я же говорила, — обрадовалась горничная, — кто-кто, а уж пан инженер наладит телевизор! Вот на прошлой неделе взялся за это пан директор, так на другой день Ясику пришлось везти телевизор в город, к мастеру.
— Будь неисправность посерьезнее, я бы тоже не смог ничего поделать, — скромничал инженер… — А это — сущие пустяки. Телевизор слегка расстроился. Я просто подкрутил несколько винтиков. Зато теперь работает как миленький.
Гости мало-помалу собирались в салоне. Пани профессор жила внизу, однако почему-то спустилась сверху. Появилась и пани Зося с плащом в руках. «Гвардия», очевидно, запаздывала: было около девяти, но обожатели что-то не спешили. Следом за пани Захвытович в салон вошли художник и журналист, а чуть позже — пани Медяновская. Сломя голову ворвались детишки директора, затем пожаловал и он сам. Появился пан Крабе, но, обнаружив, что забыл сигареты, повернул обратно. Минуту спустя он возвратился с пачкой «Вавеля» и коробком спичек. Горничная Рузя и портье пан Ясик пристроились с краю.
— Не хватает только пана Доброзлоцкого, — сказал журналист.
— Ах я разиня! — вскричала Рузя. — Совсем забыла про чай для пана ювелира. А он-то, наверное, ждет! — И Рузя устремилась на кухню. Через минуту она уже бежала вверх по лестнице, неся на подносе стакан чаю. «Кобра» еще не началась. На экране мелькали кадры хроники «В стране и за рубежом». И тут сверху послышался звон бьющегося стекла и отчаянный крик пани Рузи:
— Иисус! Мария! На помощь!
Рузя, белая как бумага, сбежала вниз и стала в дверях салона:
— Беда! Пан Доброзлоцкий лежит на полу в луже крови!
Гости сорвались с мест. В дверях, ведущих в коридор, образовался затор. Каждый пытался первым выбежать из салона и устремиться наверх. Победу одержал директор. За ним выскочила паня Медяновская. Следом спешили остальные гости, портье и горничная.
Дверь комнаты Доброзлоцкого на втором этаже была распахнута настежь. У двери валялся поднос и осколки мокрого стекла. Внутри, у самого порога, ничком лежал ювелир. На голове виднелось большое красное пятно, странно контрастировавшее с седыми волосами. На полу уже образовалась густая лужа крови.
— Ах! — воскликнула пани Зося и упала в обморок, прямо в объятия стоявшего рядом инженера. На помощь ему бросился пан Крабе. Вдвоем они доставили актрису в ее комнату.
Тем временем директор и пани профессор склонились над лежавшим.
— Еще жив, — констатировал директор. — Он дышит.
— Аптечку и бинты — быстро! — приказала пани профессор. — Я сделаю временную перевязку. Надо вызвать «скорую».
— Ясик, — распорядился директор, — позвоните в «Скорую», да поторопите их! А потом — в милицию.
Ясик и Рузя побежали вниз. Вскоре Рузя притащила все запасы лекарств, которые имелись в «Карлтоне». Мария Рогович взяла у нее марлю, бинты и два пузырька с дезинфицирующей жидкостью.
— Я всего лишь фармацевт и давно ничем таким не занималась, но, кажется, сумею наложить повязку и остановить кровотечение. Боюсь только, что поврежден череп. Должно быть, пан Доброзлоцкий споткнулся и упал так неудачно, что разбил себе голову.
— Вот горе-то! — причитала горничная. — Какой несчастный случай!
— Боюсь, что это не «несчастный случай», а преступление, — хладнокровно заметил инженер и добавил, обращаясь к директору: — Хорошо, что вы велели вызвать милицию. Может, уложим его на тахту?
— Нет, — возразила пани Рогович, умело бинтуя голову ювелира. — Лучше его не трогать. Мы просто подложим под голову подушку. Остальное забота врача. Думаю, милиция также предпочла бы увидеть раненого в том же самом положении, как его обнаружила пани Рузя.
— Идемте вниз, — предложила Медяновская. — Нам тут делать нечего. Мы только мешаем пани профессору и директору. Они обо всем позаботятся.
— Верно, — кивнула пани Рогович. — Ступайте в салон. Ждите «скорую» и милицию.
Обитатели пансионата, мрачные, возвратились в салон. На экране телевизора мелькали кадры детективного сериала «Кобра».
— Ну вот, а у нас тут — своя «Кобра», — саркастически заметил инженер. — Покорно благодарю! — Он что-то поискал в кармане, а затем направился к себе. Его номер находился рядом с салоном. Прочие гости сидели в молчании. Его нарушило появление директора.
— Ясик вызвал «скорую»? — спросил он.
— По нашему аппарату не смог дозвониться, — ответила горничная. — Побежал в «Соколик».
— Как там пан Мечислав? — осведомилась пани Бася.
— Жив. Пани профессор говорит, что необходима срочная операция. Она утверждает, что раненый выживет. Но он до сих пор без сознания.
— Тем лучше для него. Меньше страданий.
Вернулся портье. Ему удалось дозвониться до «Скорой» из вилы «Соколик». Машина с дежурным врачом уже выехала. Ясик вызвал и милицию, которая должна была явиться с минуты на минуту.
— Ясик, откройте ворота, — распорядился директор. — Пусть машины въедут на территорию пансионата.
Портье удалился, а в салоне появилась пани Зося, успевшая немного прийти в себя. В этот момент скрипнула дверь, ведущая на крыльцо, и в коридор вошли из холла двое молодых людей. Их болоньи были мокрыми от дождя. Увидев пани Зоею, они ускорили шаг.
— Пани Зосенька, тысячи извинений за опоздание. Мы заставили вас ждать… Во всем виноват Яцек! А… что случилось? Почему вы все сидите словно на похоронах?
— Советую вам поскорее убраться из «Карлтона». Случилось несчастье. Пан Доброзлоцкий, один из гостей пансионата, тяжело ранен, — сообщил журналист. — Пока неизвестно, преступление это или несчастный случай. Как бы то ни было, сейчас сюда приедут «скорая помощь» и милиция. В этой ситуации никто из нас не имеет права выходить из дома. Не может быть и речи о том, чтобы пани Зося пошла с вами на танцы.
На лицах молодых людей сперва отразилось удивление, а потом — испуг.
— Ваша правда, пан редактор, лучше слинять, пока нет милиции. Они и нас впутают, допрашивать начнут. Примите наши извинения и соболезнования. Пани Зо-сенька, целуем ручки. Явимся завтра! Ну, Яцек, смываемся! — Они откланялись и поспешно покинули виллу.
Вернулся портье. Инженер вышел из своей комнаты. Он шептался с Рузей, явно о чем-то ее упрашивая.
— Не знаю, позволит ли пан директор? — отбивалась горничная.
— Наверняка. Ему самому не повредит чашка хорошего, крепкого кофе. — Инженер обратился к присутствующим: — Я как раз уговариваю пани Рузю сделать нам кофейку.
— О да! — поддержала инженера пани Бася. — Горячего, крепкого кофе! Мы вас умоляем, пани Рузя!
— Вам помочь? — предложил инженер.
— Нет, спасибо. Только бы пан директор не рассердился.
— Это мы возьмем на себя! — заверил ее пан Крабе.
Вновь воцарилось молчание. Наконец послышался шум подъехавшей машины, затем отворилась дверь на крыльцо и показался мужчина в белом халате и наброшенном сверху плаще.
— «Скорую» вызывали? Где больной?
— Да, несчастный случай. Тяжелая травма головы, — сообщила пани Медяновская. — Будьте любезны, пан доктор, поднимитесь на второй этаж.
…Врач склонился над лежащим на полу ювелиром.
— Я наложила временную повязку, — объяснила пани профессор. — По специальности я фармацевт. Было сильное кровотечение. Боюсь, что проломлен череп.
Вероятно, необходима немедленная трепанация и переливание крови.
— Почему вы не уложили его на тахту?
— Есть основания подозревать, что это не несчастный случай, а преступление, — пояснил директор. — Мы вызвали милицию. Вот-вот приедут. Нам казалось, лучше все оставить так, как было, когда мы обнаружили раненого.
— Правильно, — одобрил врач. — Милиция не любит, когда «уничтожаются вещественные доказательства». Лишь бы поскорей приехали. От меня тут, в сущности, ничего не зависит. Сделаю укол для поддержания сердца и позвоню в больницу, чтобы подготовили операционную. Где же милиция?
Как по заказу, на лестнице послышались шаги, и вошли трое мужчин в милицейской форме.
— Подпоручик Анджей Климчак из Управления милиции, — представился старший по чину. — Что случилось?
Директор рассказал о происшедшем.
— Надеюсь, тело и вещи в этой комнате никто не трогал?
— Он жив, — вмешался врач. — Необходима срочная операция. Я должен отвезти его в больницу.
— Я только наложила временную повязку и подсунула подушку ему под голову, — оправдывалась пани профессор.
— Ладно, — решил офицер. — Можно его допросить?
— Он без сознания. Даже если операция окажется успешной и пациент будет жить, он несколько дней не придет в себя. Может статься, повреждение мозга слишком сильно и разум к нему полностью так и не возвратится, — сухо проинформировал врач.
— Что делать! Придется обойтись без допроса потерпевшего…
Врач кивнул подпоручику и пошел за санитаром и шофером. Они притащили носилки, осторожно положили на них Доброзлоцкого, так же бережно снесли его вниз и погрузили в машину. Все это время врач по телефону разговаривал с больницей, предупредив, что везет больного, которому требуется операция.
— Минуточку, — остановил доктора офицер. — Как вы считаете, каким способом совершено преступление?
— У больного на затылке обширная рана, — подумав, ответил врач, — нанесенная каким-то тупым предметом. Судя по положению тела, он стоял лицом к стене, может быть, хотел зажечь свет, и тогда либо споткнулся и ударился головой об угол дивана, либо получил сильный удар по голове.
— Ах, если б он хоть пару слов мог сказать, — вздохнул директор.
— Все равно ничего бы не сообщил. Если он упал, не вспомнит, как это случилось. Если его ударили, он не мог видеть нападавшего.
Врач попрощался с директором и офицером милиции, и машина с включенной сиреной помчалась в городскую больницу.
— Если предположить, что это преступление, — спросил подпоручик Климчак, — то какой может быть мотив?
— Пан Доброзлоцкий — ювелир, и не простой ювелир. Это художник, работающий с драгоценными металлами. Отправляясь в Закопане, он взял с собой очень ценные вещи, которые готовил к выставке в Италии. Они стоят около миллиона злотых.
— Где он их хранил?
— В металлической шкатулке.
— Тогда осмотрим комнату и убедимся, все ли на месте.
Трое милиционеров, которые до этого заходили в комнату, только чтобы сделать снимки и проверить содержимое карманов ювелира, теперь приступили к тщательному осмотру. Комната была обставлена хорошо, но, как обычно в такого рода пансионатах, довольно стандартно. В углу — умывальник, полочка, лампа. Дальше — туалетный столик с зеркалом, а за ним шкаф. Все из орехового дерева. У противоположной стены — низкая кровать и тахта. Из-за выступа в стене кровать не умещалась в нише, а была на несколько сантиметров отодвинута. Дополняли меблировку столик и два кресла.
Подпоручик осторожно отворил дверцу шкафа. Там висели костюм, куртка и брюки. На полочках было разложено белье. Чуть повыше, на куске фланели, поблескивали инструменты ювелира. Но шкатулки нигде не было.
— Пан поручик, — воскликнул один из милиционеров, — стекло в дверях выбито!
Балконная дверь была закрыта не до конца, а стекло над задвижкой выдавлено. На балконе валялись осколки. С величайшей осторожностью, чтобы не затереть следы, милиционеры вышли на балкон. Он был общий для всех комнат на южной стороне дома. В окнах было темно. Обитатели комнат находились в салоне на первом этаже.
— Тут лестница, — сказал подпоручик, указывая на балконную решетку. — Преступник взобрался по ней, выбил стекло и проник в комнату. По-видимому, возвращение ювелира его спугнуло. Бандит стал около умывальника и, когда Доброзлоцкий вошел, нанес удар ему в затылок. Затем схватил шкатулку и скрылся тем же путем.
— Надо посмотреть внизу. Может, остались следы.
— Сомнительно, — поморщился подпоручик. — Дождь льет с девяти часов. Надо искать в комнате. Может, грабитель оставил отпечатки пальцев.
Милиционеры вернулись в комнату. Один из них раскрыл чемоданчик и начал фиксировать отпечатки. Их было много на шкафу, туалетном столике и на ручках обеих дверей. Второй из подчиненных подпоручика Клим-чака набросил плащ и пошел «обследовать территорию».
— Пан поручик, — спросил директор, — можно ли гостям вернуться в свои комнаты? Пока мы попросили всех подождать в салоне.
— Мы почти кончили, но пусть еще подождут. Для порядка я должен их допросить.
В этот момент возвратился милиционер, искавший следы преступника около виллы. В руках он держал металлическую шкатулку.
— Лежала метрах в десяти от дома, — сказал он. — Рядом с оградой. Вероятно, бандит спустился по лестнице, открыл шкатулку, забрал ее содержимое, а тяжелую металлическую коробку выбросил. Она открыта, в ней ничего нет.
— Выходит, драгоценности похищены. Мы знаем, что преступник вошел и скрылся через балкон, на который поднялся по приставной лестнице. Но чем был нанесен удар? Все говорит о том, что поначалу он намеревался только совершить кражу.
— Может, он нанес удар шкатулкой? — предположил один из милиционеров. — Она довольно тяжелая. Ею можно проломить голову.
— Нет, — возразил другой. — Шкатулка тут не годится. Ни в руки взять, ни размахнуться как следует. Он чем-то другим ударил. Может, ломом?
— Кто идет на кражу, лома с собой не берет. А вдруг у ювелира был молоток? Надо спросить горничную.
— Во всяком случае, нужно допросить и прислугу, и гостей, в том числе и вас, — обратился подпоручик к директору, который ни на шаг не отходил от милиционеров.
— Если можно, я хотел бы, чтобы вы сперва допросили горничную, портье и меня. Что бы ни случилось, жизнь в пансионате должна идти своим чередом. Гостям рано утром надо подать завтрак, потом обед и ужин. Везде нужно убрать, работы много, и было бы хорошо служащих допросить и отпустить первыми. Гости могут немного подождать. Если позже лягут, утром поспят подольше, а нам приходится вставать на рассвете.
— Ладно, — сказал подпоручик. — Это, в сущности, формальность. Ведь нам известно, что преступник забрался снаружи, через балкон, и так же скрылся. Идемте вниз. Допрос будет в столовой. Гости пусть подождут в салоне. Если захотят, могут включить телевизор или послушать радио. Сперва мы допросим горничную, потом портье, а затем вас, пан директор.
— Большое спасибо.
Все четверо спустились на первый этаж. В холле подпоручик увидел диванчик.
— А это что? — спросил он.
На диванчике лежал большой, тяжелый молоток.
Один из милиционеров подошел к диванчику, осторожно, через платочек, взял в руки молоток и начал его внимательно осматривать.
— Тот самый, — объявил он. — Преступник его вытер, но не очень старательно. На верхнем конце рукоятки отчетливо видны два маленьких пятнышка. Свежая кровь! А на металлической части — два коротких седых волоска, такие же, как у потерпевшего. Несомненно, это орудие преступления. Экспертиза наверняка подтвердит.
— Пан директор, пройдите в салон, — распорядился офицер. — На допрос будем вызывать поочередно.
Директор беспрекословно повиновался и направился в правую часть коридора. Милиционеры свернули налево.
В салоне сидели гости пансионата. На столе стоял большой кофейник и два пустых стакана. Все пили кофе.
— Хорошо, что Рузя догадалась кофе заварить, — похвалил директор. — Надеюсь, на мою долю тоже осталось.
Горничная подала ему кофе.
— Нас будут допрашивать. Впрочем, это лишь формальность, — повторил директор слова подпоручика. — Уже установлено, что грабитель забрался через балкон, оглушил ювелира, похитил драгоценности и скрылся тем же путем. По дороге выбросил шкатулку. Милиция ее нашла. Жаль, что дождь хлещет. Смыл все следы с приставной лестницы.
Отдыхающие слушали с огромным интересом. Только у портье было такое выражение лица, будто он хотел что-то сказать, но не решался.
Тем временем в столовой милиционеры устроили короткое совещание.
— Пан поручик, — горячился старший сержант, искавший в комнате Доброзлоцкого отпечатки пальцев. — Если преступник орудовал этим молотком, значит, он не снаружи пробрался. Не мог же он стукнуть ювелира, удрать, потом заново влезть в дом и подбросить молоток. Он бы его унес с собой. Тут что-то не так.
— Но есть же лестница, выбитое стекло и шкатулка, которая валялась на дворе, — защищал свою версию подпоручик. — Верно, горничная или кто-нибудь из гостей подобрал молоток и машинально положил его на диванчик в холле. Скорее всего, Рузя, когда в испуге побежала вниз, чтобы поднять тревогу, схватила молоток, не соображая, что делает. Пришла в себя и швырнула его на диванчик.
— Могло быть и так, — стоял на своем сержант, — но на молотке было бы тогда больше крови. Пятна остались бы и на диване. Я вам говорю, это был один из тех, кто сейчас в салоне сидит: проломил череп ювелиру и свистнул брильянты.
— Что же делать? — нерешительно произнес подпоручик. Он лишь месяц назад закончил милицейскую школу в Щитно и первое назначение получил в Закопане. И как на грех, в самом начале службы на него свалилось дело, выходившее за рамки повседневных функций городской милиции. К тому же, как назло, начальник был в отпуске, а его заместителя вызвали по службе в Краков. В Управлении остались только новоиспеченный подпоручик, сержанты и рядовые милиционеры.
— Я бы посоветовал, пан поручик, вызвать из управления еще троих. Вы бы вели допрос, а мы как следует обыскали бы комнаты. Может, найдутся эти брильянты? Если вор живет в «Карлтоне», у него не было времени их спрятать. А вдруг он так уверен в своей безнаказанности, что держит их при себе? Если позволите, пан поручик, я скажу шоферу, чтобы он съездил за подмогой.
— Трое — это чересчур. Мы не можем оставлять управление без резервов. Пусть приедут двое. А мы пока допросим горничную и портье. Думаю, они ни при чем, но могут сообщить немало интересного.
— Не обижайтесь, пан поручик, — вмешался второй милиционер. — Это сложное дело. Как мне известно, в доме отдыха нашего министерства находится сейчас полковник Эдвард Лясота из Главного управления. Я его хорошо знаю. Он часто заезжал к нам по службе, когда еще был майором и работал в Департаменте подготовки кадров. Я слышал, он теперь следователь по особо важным делам в Главном управлении милиции. Полковник— парень что надо! Если ему позвонить, он помочь не откажется. Сейчас не поздно, одиннадцатый час. Наверное, еще не спит…
Подпоручик поморщился.
— Боюсь, он не согласится. А будет в Варшаве — доложит кому следует, мол, в Закопане с пустяковым делом сладить не могут и подымают ночью с постели отдыхающих в министерском пансионате. Из Варшавы тут же позвонят и намылят шею. А потом начальник задаст нам перцу.
— Полковник Лясота никому свинства не сделает. Я помню, как-то при прежнем начальнике мы здорово попали впросак. Он приехал из Варшавы, взялся за дело и так его повел, что все обошлось. Если б он тогда захотел придраться, нашему старику крепко бы влетело.
Климчак по-прежнему колебался.
— Лещинский правильно говорит, — вмешался сержант. — Я этого полковника тоже знаю. Надежный мужик и классный специалист. Сами видите, пан поручик, дьявольски сложное дело. Гости из «Карлтона» — это не первые встречные. Инженер, художник, редактор из Варшавы, какая-то американка, профессор из университета. У всех — связи и покровители. С ними надо деликатно. Хотя среди них и тот, кто стукнул ювелира молотком и стащил брильянты. Без помощи в такой истории легко напортачить. А если полковник будет с нами, то расследование примет более солидный вид. И нам пригодится опыт профессионала. Соглашайтесь! Лещинский позвонит полковнику, мы пошлем за ним нашу машину…
В конце концов подпоручик сдался. Лещинский поговорил по телефону с полковником. Отказа не последовало. Тогда Климчак решил до появления полковника в «Карлтоне» допросить горничную Рузю.
Пани Рузя подробно рассказала, как около девяти часов, перед самой «Коброй», взяла на кухне стакан чаю и отнесла его в комнату ювелира. Когда она открыла дверь, в комнате горел свет, а Доброзлоцкий лежал на полу в луже крови. Рузя так испугалась, что уронила стакан и с криком помчалась вниз.
— А зачем вы взяли с собой молоток, который валялся рядом с ювелиром?
— Какой молоток? О чем вы говорите?
— Вот этот молоток, — подпоручик показал горничной орудие, которое, как он заявил, принес с собой бандит, проломивший голову ювелиру.
— Что вы толкуете? — возмутилась Рузя. — Это же наш молоток! Утром директоровы детишки вытащили его из ящика с инструментами и что-то мастерили на дворе. Потом на место не положили, а бросили на лестнице. Когда гости возвращались с прогулки, одна из дам чуть об него не споткнулась. Тут пани Захвытович взяла молоток, принесла в холл и положила на диванчик. Наверное, там вы его и нашли.
— Вы видели, что молоток все время был там?
— Молоток я видела, но не караулила его! Собиралась отнести в кухню, да позабыла. Перед ужином он еще валялся в холле.
— А после ужина?
— Тогда я из столовой не выходила. Подавала на стол, а потом убирала.
— Когда вы ушли из столовой?
— Как только пан инженер закричал, что телевизор в порядке. Было без пяти девять.
— Вы так точно запомнили?
— Да рель в столовой висят часы. За работой я часто на них посматриваю. Взглянула и тогда, когда уходила и гасила свет. Было ровно восемь пятьдесят пять.
— И вы ни разу не покидали столовой?
— Нет. У нас есть лифт. Грязную посуду мы спускаем вниз на лифте.
— Вспомните, что произошло после ужина. Кто первым вышел из столовой? Когда удалился пан Доброзлоцкий?
— Первым вышел пан инженер. Потом пан Доброзлоцкий. Я прекрасно помню, как инженер Жарский сказал: «Надо починить телевизор». А через минуту из салона послышался треск и свист. Пан Доброзлоцкий, уходя, попросил принести ему чаю.
— А остальные? В каком порядке выходили?
— Третьей была пани Медяновская. Говорила, что идет к «Кмицицу». За ней — то ли пан Крабе, то ли пани профессор. Пани Захвытович пошла причесаться, потому как собиралась на танцы. Дольше всех сидели пан редактор и пан художник.
— Это очень важно. Теперь мы знаем очередность, в которой гости после ужина вернулись в комнаты. А больше никто не заходил в столовую?
— Заходили. Пан директор и пани Бася, когда вернулись из города. А может, наоборот: сперва пани Бася, а потом директор. Я помню, что пани Медяновская явилась в половине девятого.
— Кого позвали, когда вы подошли к телефону? — спросил подпоручик.
Горничная так удивленно посмотрела на милиционера, словно подумала, что он спятил.
— Я же говорила пану поручику, что все время была в столовой! Ни на минуту не отлучалась. Сперва ужин подавала гостям, а потом, когда все разошлись, убирала.
— И это заняло так много времени? Когда кончился ужин?
— К ужину мы всегда приглашаем в семь. Звоним в эту штуку… — Рузя указала на большой медный гонг, висевший на стене. — По нашему распорядку ужин с семи до восьми. Кто опоздал, ест холодное или получает один десерт, который всегда на столе. Разве только кто-нибудь заранее предупредит, что задержится. Тогда я ужин приношу в комнату.
— А сегодня вы кому-нибудь носили ужин?
— Нет, сегодня все собрались в столовой сразу после семи.
— И долго сидели?
— Нет. Все куда-то спешили. Пан инженер, как я сказала, отужинал первый и сразу пошел чинить телевизор. Пани Бася тоже торопилась, так как шла в кафе. Да и другие особенно не рассиживались.
— Сколько же приблизительно длился этот ужин?
Пани Рузя задумалась.
— Навряд ли больше сорока минут.
— А потом в столовой никого не было?
Эти вопросы горничную удивили.
— Вроде бы нет.
— Все вышли в одно время?
— Я вспомнила: дольше всех сидели за столом пан редактор и пан художник.
— Кто-кто?
— Пан Анджей Бурский и пан Павел Земак. Пили чай и беседовали, потом пан редактор встал и ушел, а пан Земак еще немножко посидел.
— Пожалуйста, подумайте и еще раз перечислите, в какой последовательности гости расходились из столовой.
— Первым, как я уже сказала, вышел пан инженер Жарский. Вслед за ним — пани Барбара Медяновская. Она даже не поднималась наверх, к себе в номер. Шубка ее висела в прихожей. Она оделась и вышла из «Карлтона». Вот уже двое.
— А остальные?
— Да я за ними не следила! — отбивалась горничная от вопросов офицера милиции.
— А вы все-таки вспомните. Это очень важно. Мы установили, что первым был инженер, за ним пани Ме-дяновская, двое последних — Бурский и Земак. А остальные?
Пани Рузя задумалась.
— Вспомнила! Я не то сказала. Не так дело было. Теперь точно припоминаю: сперва пан инженер, а потом— пан Доброзлоцкий. Пани Бася — третья… Остальные гости еще немного побеседовали. Потом из столовой ушла пани Захвытович, за ней — пани профессор Рого-вич. Следующим вышел пан Ежи Крабе, а под конец, как вы слышали, пан Бурский и через пару минут — пан Земак.
— Прекрасно! — обрадовался подпоручик. — С этим мы уже разобрались. Значит, минут пятнадцать, перед восемью часами, вы оставались в столовой одна.
— Да, — согласилась горничная.
— Что вы делали?
— Я же говорил: занималась уборкой. Сперва надо было собрать посуду, поставить в лифт и отправить на кухню. Потом я сняла скатерти, подмела комнату и накрыла стол уже на утро, к завтраку.
— И так почти до девяти часов?
— А вы как думаете? — обиделась горничная. — Я сложа руки не сидела.
— Не о том речь, — подпоручик Климчак пытался сгладить неловкость. — Конечно, уборка такой большой комнаты требует времени. Я о другом спрашиваю. Находясь в столовой, вы ничего не заметили?
— А что я должна была заметить?
— Например, спускался ли кто-нибудь вниз или поднимался на второй этаж?
— Из чужих?
— Не только. Из гостей пансионата тоже.
— Чужой не мог незаметно войти. Ясик, портье, его бы увидел. Из наших вошла только пани Медяновская. Она заглянула в столовую. А кто идет по лестнице и в холл, отсюда не видать.
— Тут вы не совсем правы. С места, где мы сидим, не видать. А от столов, которые посреди комнаты, напротив дверей, видно и коридор, и часть холла, и даже нижние ступеньки лестницы.
— За этими столиками никто не сидит, — объяснила горничная. — Гостей у нас мало, и все сидели за большим столом у стены. Я была в этой части комнаты и никого не видела. А кроме пани Баси и директора, сюда никто не заходил.
— А телефонные звонки из столовой слышны?
— Хорошо слышны. Здесь стена тонкая.
— А не помните, звонил ли кто в это время?
— Нет. Никто не звонил. А то бы я подошла к телефону.
— Вернемся к молотку, — предложил подпоручик, указав на лежавшее на столе орудие преступления. — Где он обычно находится?
— У нас есть ящик с разными инструментами. Молотков там несколько. Этот — самый большой. Ящик стоит в коридоре, в подвале. Он не закрывается, потому что инструменты все время нужны. Этим пользуются директорские ребятишки и растаскивают их по всему пансионату. Сегодня бросили молоток на лестнице у входа.
— Вы помните, что именно пани Захвытович принесла молоток и положила в холле?
— Да. Когда они возвращались с прогулки.
— А потом молоток все время был в холле?
— Я его не стерегла. Хотела снести вниз и положить в ящик, но как-то так вышло, что забыла.
— И молоток был на диванчике?
— Пани Зося его туда положила.
— А когда вы последний раз его там видели?
Горничная задумалась.
— Вспомнила! Сперва я поужинала на кухне, потом поднялась по лестнице на первый этаж и через холл прошла в столовую. Было около семи, когда звонят в гонг, чтобы гости спускались вниз. Я проходила мимо диванчика, и молоток там лежал. Я еще подумала, что забыла отнести его в ящик.
— Значит, когда вы звонили на ужин, то есть в семь часов, молоток находился в холле?
— Точно, — согласилась горничная.
В этот момент в столовую вошли двое милиционеров в форме и с ними — пожилой мужчина в элегантном штатском костюме. Вновь прибывший представился:
— Полковник Эдвард Лясота.
Подпоручик вскочил из-за стола и приветствовал полковника. Затем он распорядился, чтобы пани Рузя перешла обратно в салон и там ждала новых указаний вместе с прочими обитателями «Карлтона».
— Большое спасибо, пан полковник, — заговорил Климчак, — что вы пришли. Я бы никогда не решился побеспокоить вас во время отпуска, если бы не роковое стечение обстоятельств. Так вышло, что во всем городском управлении остался один я, самый молодой из офицеров, и к тому же слабо знающий этот участок. Я только месяц в Закопане. Прямо из милицейской школы в Щитно.
— Неплохое назначение, — улыбнулся полковник, — сразу в Закопане.
— На мое несчастье, — с грустью признался подпоручик, — сразу же серьезное дело, а я один на один с множеством сомнений и трудностей. Только поэтому, пан полковник, мы попросили нас выручить.
— Ну, дело вряд ли так скверно, как вам кажется. Благодарю за приглашение участвовать в расследовании, но предупреждаю, что я не хотел бы вмешиваться в вашу работу. С вашего разрешения, пан поручик, я буду чем-то вроде наблюдателя, который, если понадобится, даст совет как старший и более опытный коллега.
— Еще раз спасибо, пан полковник. Дело, на первый взгляд, простое. Но, к сожалению, стало запутываться. Есть противоречия, которые я не могу объяснить.
— Так, может, начнем с самого начала? — предложил полковник. — Правда, капрал Лещинский, мой старый знакомый, мне что-то говорил по телефону об убийстве ювелира и похищении драгоценностей, но я мало что понял.
— Прошу прощения, пан полковник!
И подпоручик Климчак подробно рассказал старшему коллеге о том, что они застали по прибытии в «Карлтон» и что успели установить в ходе расследования.
Полковник внимательно выслушал доклад, а затем тщательно осмотрел место преступления — комнату ювелира Мечислава Доброзлоцкого. Его особенно заинтересовали выбитое стекло и приставная лестница у балко-на. Внимательно изучил он и шкатулку, в которой мастер хранил драгоценности.
— Как легкомысленны люди! — заметил Лясота. — Прямо-таки поощряют грабителей. Комната ничем не защищена… Обыкновенная шкатулка, которую можно взять под мышку и унести. А внутри — целое состояние. Неудивительно, что преступник поддался искушению ограбить ювелира.
— Директор «Карлтона» сообщил, что Доброзлоцкий здесь работал над драгоценностями. Готовил их к выставке.
— Хорошенькое же место он выбрал! Закопане, как магнит, притягивает не только отдыхающих, но и всякого рода проходимцев и бездельников. Есть ли у вас хоть описание драгоценностей?
— Здесь, у Доброзлоцкого, мы ничего похожего не нашли. Может быть, такое описание есть в варшавском «Ювелире». Утром я позвоню в Варшаву, попрошу раздобыть описание и заодно предупредить все пункты скупки золота и драгоценностей, а также — таможенников. Что касается ювелира Доброзлоцкого, думаю, его оправдывает характер пансионата, открытого не для всех, а лишь для людей, чья честность не вызывала у него сомнений. Кроме небольшой группы обитателей «Карлтона», никто не знал, что этот почтенный господин работает с драгоценностями и держит в своей комнате столь дорогие вещи.
— Сколько же стоят эти драгоценности?
— Этого мы не знаем, — ответил подпоручик. — Директор пансионата говорил мне, что больше десяти тысяч долларов.
— Если такова ценность предметов, которые умещаются в кармане, всякие представления о честности и моральные нормы надо отодвинуть в сторону. Все, кто знал, с чем работал пан Доброзлоцкий, и слышал о сокровищах, находящихся в одной из комнат «Карлтона», подпадают под подозрение. Речь идет о сумме, которая любого из нас обеспечит до конца жизни. Без забот и огорчений. А если такое состояние можно добыть одним ударом по чьей-то голове, то искушению может поддаться даже тот, кто выглядел кристально чистым человеком в собственных глазах и в глазах окружающих.
— Это был удар молотком, — уточнил Климчак. — Мы нашли молоток на диванчике в холле, у входа в виллу. Именно он внес путаницу в расследование и вынудил нас просить помощи у пана полковника.
Лясота вопросительно посмотрел на подпоручика, который продолжал:
— Выбитое стекло балконной двери и приставная лестница у дома указывали на то, что преступник проник в комнату ювелира снаружи, затаился там, а когда Доб-розлоцкий вернулся с ужина, ударил его чем-то тяжелым по голове, похитил драгоценности и скрылся. Металлическая шкатулка, найденная во дворе, подтверждала нашу версию, но ей противоречит тот факт, что орудие преступления — большой, тяжелый молоток — мы нашли в холле первого этажа на диванчике.
Полковник не произнес ни слова. Он еще раз вышел на балкон, внимательно осмотрел приставную лестницу, а затем направился к выходу.
Когда оба офицера вернулись в столовую, подпоручик Климчак ознакомил Лясоту с показаниями пани Рузи. Полковник глянул на молоток, лежавший на столе, и заявил:
— Несомненно, им-то и проломили голову ювелиру.
— Ну да! Из-за молотка все и запуталось.
Лясота улыбнулся.
— Конечно, — согласился он. — Без молотка все было бы просто. Грабитель со стороны! Концепция удобна и для следствия и для обитателей «Карлтона», тех, кто, во вашим словам, «вне всяких подозрений». Рассмотрим все версии преступления. Вначале первая и самая простая. Кто-то узнал про содержимое шкатулки ювелира и во время ужина, когда гости собрались в столовой, а директор и служащие — на кухне, приставил к балкону лестницу, выбил стекло двери в комнату ювелира и впотьмах поджидал возвращения Доброзлоцкого. Когда ювелир вошел и попытался зажечь свет, грабитель нанес свой удар, схватил шкатулку и бежал.
— Если он воспользовался тем же путем, то как молоток оказался в холле?
— Допустим, у него был сообщник из гостей или прислуги пансионата. Этот сообщник, когда преступление открылось, вынес молоток из комнаты и положил в холле.
— Ювелира нашла горничная Рузя, которая подняла тревогу. Все в пансионате, и гости, и служащие, были в салоне, ожидая, когда начнется «Кобра», — объяснил подпоручик. — Они сразу же побежали наверх. В этой ситуации забрать молоток было бы весьма трудно и рискованно. Да и к чему? Преступник, удирая через балкон, мог взять и молоток вместе со шкатулкой.
— Да, вы правы, — согласился полковник. — Это предположение не выдерживает критики. Во всяком случае, пока мы не располагаем всеми показаниями. Давайте кое-что изменим. Преступник не решился спуститься по лестнице. Может, нервы подвели. Он только что убил человека, по крайней мере, думал, что убил, и завладел сокровищами фантастической ценности. В таком состоянии он просто побоялся слезать по приставной лестнице. Решил выйти из комнаты обычным путем, через коридор, по ступенькам, к главному входу. Минуя холл, бросил молоток на диванчик.
— По-моему, эта версия тоже уязвима, — ответил подпоручик. — Кто-то из гостей или прислуги заметил бы выходившего из виллы незнакомца.
— Необязательно незнакомца. Это мог быть человек, который приходил в «Карлтон» к кому-нибудь из гостей или даже к самому ювелиру. Его появление на лестнице или в холле никого бы не удивило.
— С этим можно бы согласиться, — протянул подпоручик, — но, увы, у нас есть четкое и ясное показание пани Рузи, что, когда она шла подавать ужин, молоток лежал в холле. К тому же этот молоток — здешний, из «Карлтона». Он очутился в холле, потому что кто-то из гостей заметил его на лестнице и занес в дом. Трудно предполагать, что преступник вошел в пансионат, взял молоток, потом вышел, приставил лестницу к балкону и влез в комнату ювелира.
— Верно, — кивнул полковник. — Это слишком сложно, чтобы быть правдой. Итак, мы установили: грабитель не явился со стороны, а принадлежит к числу обитателей «Карлтона». Может, это кто-то из гостей, а может, из служащих.
— Если преступник живет в «Карлтоне», к чему тогда лестница у балкона и выбитое стекло?
Полковник улыбнулся.
— Странная вещь: молоток исключает пришельца со стороны, а приставная лестница ясно указывает, что преступником не мог быть никто из обитателей «Карлтона». Однако преступление имело место — это бесспорный факт. Разрешив противоречие между лестницей и молотком, мы обнаружим преступника. Сейчас это не удается: у нас слишком мало данных. Думаю, в ходе допросов лиц, находящихся в салоне, наши сведения о преступнике будут пополняться Тогда мы разгадаем и эту странную загадку. А пока точно определим время преступления.
— Горничная, пани Рузя, заявила, что ужин закончился примерно без четверти восемь. Именно тогда последний из гостей покинул столовую. А ювелир ушел еще раньше. Скажем, без двадцати восемь. С разбитой головой его обнаружили около девяти. Значит, преступление было совершено в промежуток времени от без двадцати восемь до без пяти девять.
— Итак, преступник имел в своем распоряжении час с четвертью. Это весьма значительный отрезок времени. Мы должны точно установить, чем занимались тогда все обитатели «Карлтона». Как гости, так и персонал.
— Пока нам известно лишь, что горничная все время находилась в столовой и не отлучалась ни на минуту. По крайней мере, так она утверждает, — добавил подпоручик.
— Ее показаниям, несомненно, можно верить.
— Я не вполне с этим согласен. Ведь горничная могла на минутку выйти из столовой, взять в холле молоток, подняться наверх и, проникнув в комнату ювелира, что для нее не составляло проблемы, совершить преступление.
— Верно. Но тогда бы она не сделала двух крупных ошибок, — заметил полковник Лясота.
— Каких?
— Во-первых, она не положила бы обратно молоток. Просто спрятала бы его в ящик с инструментами, где он обычно хранился.
— Может, она боялась, что кто-нибудь увидит ее с молотком в руке?
— Нет ничего более натурального, чем вид горничной, которая убирает из холла брошенный там гостями молоток. Но не только этот злополучный инструмент освобождает пани Рузю от подозрений. Еще больше в ее пользу говорит тот факт, что она отнесла чай на второй этаж и, увидев раненного в голову ювелира, подняла тревогу. Ведь если бы нападение совершила горничная, она просто не понесла бы чай. Никто ей этого не приказывал.
— Ее просил сам пан Доброзлоцкий.
— В том-то и дело. Только он знал, что Рузя принесет ему чаю.
— Эту просьбу могли услышать другие гости, и горничная боялась не исполнить распоряжения. Если бы на допросах это выяснилось, против нее появилась бы серьезная улика.
— Допустим, все так, как вы говорите, пан поручик. В таком случае Рузя несет наверх чай, ставит на стол, выходит и запирает дверь на ключ. Преступление обнаружилось бы только завтра утром. Ювелир бы умер, а наша задача усложнилась, потому что точно определить время преступления мы бы не смогли. У самой же виновницы, пани Рузи, было бы больше времени, чтобы вынести и спрятать добычу. Нет, я исключаю участие горничной в грабеже. Уже теперь мы можем вычеркнуть ее из списка подозреваемых.
— Я бы за это не поручился, хотя признаю, что ваши аргументы, пан полковник, логичны и убедительны. А насчет драгоценностей я сразу подумал, что если нападение совершил один из обитателей «Карлтона», то брильянты спрятаны в этом здании. Поэтому я дополнительно вызвал сотрудников управления, чтобы они обыскали всю виллу.
— Вы правильно поступили, — похвалил полковник младшего коллегу. — Хотя не думаю, что будут результаты. Маленькую горстку драгоценностей очень легко спрятать. Пришлось бы искать несколько дней, чтобы ее обнаружить. Лично я думаю, что, найдя преступника, мы легко откроем и место, где спрятаны драгоценности. Человек, который так искусно запланировал и совершил преступление, подумал и о том, как спрятать добычу. Я убежден, что брильянты укрыты в таком месте, где нам и в голову не придет их искать. Совсем другое дело, если мы установим преступника. Тогда, идя по его следам, обнаружим и драгоценности.
— Боюсь, что гости «Карлтона» поднимут шум. Ведь мы обыскали их комнаты без санкции прокурора. Это же не простые отдыхающие. Среди них найдутся и люди, хорошо знающие закон. Но я не могу в такой ситуации ждать до утра, чтобы получить санкцию.
— Разумеется. Но ради соблюдения формальностей позаботьтесь, чтобы завтра прокурор утвердил решение об обыске. А когда милиционеры начнут осматривать комнаты гостей пансионата, пусть их сопровождает в качестве свидетеля директор «Карлтона» или кто-нибудь другой из служащих.
— В таком случае, если вы позволите, пан полковник, я закончу допрос пани Рузи, потом мы сразу вызовем портье, пана Ясика, а за ним — директора. Так мы соберем показания служащих пансионата и сможет начать беседы с гостями.
— Я здесь неофициально, — еще раз подчеркнул полковник. — Следствие ведете вы, поручик. А что касается деликатности в обращении с обитателями «Карлтона», то ваши опасения чрезмерны. Виновный — это виновный, и никакие связи не помогут ему ускользнуть от возмездия. Я не вижу необходимости излишне церемониться с этими людьми. Если на кого-то падут подозрения, надо обращаться с ним как с подозреваемым, не останавливаясь перед задержанием до выяснения обстоятельств.
— Хотелось бы этого избежать, — настаивал Клим-чак, — и арестовать истинного виновника, если он из тех, кто ждет в салоне.
— Все указывает на это, — констатировал полковник Лясота.
— Сержант, — распорядился подпоручик, — вызовите снова пани Рузю!
Горничная пани Рузя снова заняла место за столом напротив подпоручика. Он наскоро перелистал протокол предыдущего допроса и начал:
— Мы остановились на том, что молоток лежал на диванчике в холле, когда вы около семи шли звонить к ужину.
— Точно. Лежал, — подтвердила пани Рузя.
— Теперь расскажите нам, что происходило, когда ужин закончился, столовая опустела, а вы занялись уборкой. Вы заметили, чтобы кто-нибудь входил или выходил из «Карлтона»? Гости сидели в своих комнатах или же разгуливали по пансионату?
— Да я не обращала внимания, — упиралась горничная. — Я ведь была в глубине столовой. Оттуда не видать ни коридора, ни лестницы.
— Но вдруг вы что-нибудь случайно заметили или услыхали?
— Только то, что в столовую вошла пани Медянов-ская. Она возвращалась из кафе и жаловалась, что должна была с кем-то встретиться, а ее подвели. Еще заглянул пан директор и дал мне несколько распоряжений насчет завтрака. Кажется, на лестнице промелькнул Яцек. Не знаю, входил или выходил.
— Какой Яцек?
— Яцек Пацина. Местный паренек из Закопане, отличный лыжник-двоеборец. Бегает на лыжах и прыгает с трамплина.
— Кого мог навестить этот Пацина?
Горничная молчала.
— Я понимаю, что служащие «Карлтона» — люди деликатные и не вмешиваются в дела гостей пансионата, — полковник старался говорить как можно любезнее. — Но ведь речь идет о покушении на убийство, пани Рузя, и о краже на миллионную сумму. В подобной ситуации все прочие соображения не в счет.
— Пани Зоею Захвытович.
— Он часто приходил?
— Чуть ли не каждый день. Или один, или с Генеком Шафляром. Это его приятель, проводник из туристической службы.
Подпоручик Климчак добросовестно записал обе фамилии.
— А еще что-нибудь вы заметили?
— Больше ничего. Кажется, кто-то поднимался наверх. Я лишь слышала скрип ступенек, но ничего не ви-дела. Наверное, это был один из гостей. Шел очень тихо.
— Когда это случилось?
— По-моему, сразу после ужина.
— Примерно во сколько?
— Я еще не все тарелки в лифт отнесла. Значит, не позже восьми.
— Телефон не звонил?
— Я бы услыхала и сняла трубку.
— Может, кто-нибудь из гостей ходил звонить?
— Возможно. Но я ничего не видела и не слышала.
— А чем занимался директор? Откуда он пришел в столовую?
— Снизу пришел, из кухни. Когда подают на стол, пан директор всегда на кухне: лично следит за порядком. А после ужина дает всякие поручения повару и его помощницам. У нашего повара две помощницы, — пояснила пани Рузя.
— Поговорив с вами, директор поднялся наверх?
— Нет. Вернулся вниз. Это я точно помню: во время нашего разговора я стояла в дверях столовой. Потом, возясь у лифта, я слышала голос директора. Он обсуждал на кухне с поваром, что подать завтра к обеду и к ужину. Еще распорядился, какие покупки должен сделать утром наш пан Ясик.
— Ясик — это портье?
— Да.
— Он тоже был на кухне?
— Да. Мы вместе поужинали, только я спешила наверх подавать ужин гостям, а он внизу остался. Когда все собрались смотреть «Кобру», Ясик пришел снизу. Наверняка все время был на кухне. Это могут подтвердить повар и его помощницы.
По знаку подпоручика сержант, который присутствовал при допросе горничной, потихоньку вышел из столовой.
— Больше вы ничего не заметили?
— Нет.
— Значит, в последний раз вы видели пана Добро-злоцкого примерно без двадцати семь, когда он, поужинав, вышел из столовой?
— Нет, — возразила горничная, — потом пан Доброзлоцкий еще раз появился в дверях столовой и напомнил мне, чтобы я принесла ему чаю.
Услышав это, подпоручик даже подскочил на стуле.
— Господи! Я вас все время спрашиваю, кто приходил в столовую, а вы самого главного не говорите! Почему вы сразу не сказали?
— Вы меня про папа Доброзлоцкого не спрашивали, я и не говорила, — спокойно ответила Рузя. — Вы спрашивали, кто заходил в столовую, кто ходил по лестнице, из гостей и из чужих. Надо было прямо спросить насчет пана ювелира.
Подпоручик покраснел от злости.
— Ладно, ладно! — решил вмешаться полковник. — Теперь мы об этом знаем. Как это было? Может, вы заметили время, когда ювелир напомнил вам о чае?
— Столовую я уже убрала. Пан Доброзлоцкий сюда не входил, стал в дверях и сказал: «Пани Рузя, вы не забыли про мой чай?» Еще добавил, что он спустился позвонить по телефону. Я ответила, мол, сейчас принесу, только столы застелю скатертями.
— В котором часу это было?
— Без семнадцати девять.
— Точно?
— Точно. Помню, я тогда посмотрела на часы в столовой.
— Прекрасно, — обрадовался полковник. — А может, вы помните, пошел ли пан Доброзлоцкий наверх, к себе в номер?
— Да. Я видела, как он направился к лестнице.
— А после ювелира никто не входил в столовую?
— Из гостей — никто. Не помню только, может, еще раз зашел пан директор. Знаю, что был, но вот когда? Никак не могу вспомнить.
Видя, что дальнейший допрос горничной ничего нового не даст, подпоручик зачитал протокол. Пани Рузя подписала свои показания и спросила:
— Могу я уйти?
— А где вы живете?
— В соседней вилле, в «Соколике».
— Ступайте. Если понадобится, мы вас снова вызовем.
Горничная ушла. Сержант доложил офицерам, что персонал, находившийся внизу, подтверждает показания пани Рузи. Директор и портье Ясик были в кухне до момента, когда пора было идти на «Кобру». Правда, директор выходил раз или два, но портье все время сидел на кухне.
— Показания горничной очень важны, — заявил полковник. — Уточняется момент преступления. Сперва мы предполагали, что у преступника было время примерно от 19.40 до 20.55. Теперь мы знаем, что около 20.45 Доб-розлоцкий был жив и здоров. Значит, покушение имело место между 20.45 и 20.55. Преступник располагал только десятью минутами. Выяснить, что делал в эти десять минут каждый из гостей «Карлтона», гораздо легче, чем проверять, где были они в течение часа с лишним.
— Надо найти этого Яцека Пацииу, — заметил подпоручик.
— Еще успеем. Его фамилия выплывет при дальнейших допросах. Хорошо, что этот факт нам известен, но не стоит его раньше времени разглашать. Это поможет проверить правдивость некоторых показаний. Особенно той дамы, к которой ходил молодой человек. Как ее?..
— Пани Зофья Захвытович.
— Вот именно. Если она преступница или сообщница, то умолчит о его появлении в вилле незадолго до нападения.
— Яцек Пацина как раз и мог забраться наверх по приставной, а спуститься по обычной лестнице, — подпоручик все пытался выяснить, как лестница очутилась возле балкона.
— А молоток?
— Его принесла наверх пани Захвытович и вручила сообщнику.
— Возможно, — согласился полковник, — но сомнительно. Чтобы проломить голову ювелиру, не надо было искать молоток в «Карлтоне». Парень принес бы соответствующий предмет с собой. Конечно, ваше предположение следует тщательно проверить.
— Сейчас вызовем портье, — решил подпоручик.
Пан Ясик, симпатичный блондин лет тридцати, показал, что служит в «Карлтоне» уже шесть лет. Живет в одной из комнаток в подвале, рядом с кухней. Его обязанности— по утрам покупать провизию, а потом присматривать за тем, кто входит и выходит из виллы, пс ночам — открывать двери.
— После ужина кто-нибудь входил в «Карлтон» или выходил отсюда?
— Я слышал, как хлопнула дверь при входе, — сообщил пан Ясик, — выглянул из окна кухни и заметил, что выходила пани Медяновская.
— Когда это было?
— Сразу после ужина.
— А кроме нее?
— Я ничего не слышал.
— Вы находились внизу, на кухне?
— Да, все время.
— Значит, тихонько отворив входную дверь, можно было попасть в «Карлтон» или выскользнуть оттуда незаметно от вас?
— Ну, если б кто-нибудь нарочно старался не шуметь, я мог и не заметить. Правда, я сидел у самого окна, но мог отвернуться, — согласился портье.
Кроме того, пан Ясик подтвердил показания горничной. Из кухни он направился прямо в салон. Когда Рузя подняла тревогу, помчался наверх. Потом директор велел ему вызвать «скорую помощь» и милицию. Ясик звонил из «Соколика», так как из «Карлтона» дозвониться не удалось. Здешний телефон очень неисправно работает. Они неоднократно жаловались, но все попусту. Зато аппарат в вилле «Соколик» действует куда лучше. Затем Ясик, по поручению директора, отворил ворота для въезда машин и сидел в салоне, пока его не вызвали на допрос.
— Когда вы бежали в «Соколик», шел дождь? — спросил Лясота.
— Начинало накрапывать. А когда я открывал ворота, уже здорово лило.
— Вы когда-нибудь видели этот молоток? — в свою очередь поинтересовался подпоручик.
— Это наш молоток. Обычно лежит в ящике, на кухне.
— Сегодня вы его видели?
— Сегодня не видел.
— Откуда взялась приставная лестница у балкона?
— Я ее не видал. Пан директор говорил, что вор забрался по приставной лестнице, но я ее не заметил.
— Постарайтесь вспомнить. Когда вы бежали в «Соколик», вы видели лестницу, приставленную к балкону «Карлтона»?
— Нет.
— Вы были взволнованы и спешили вызвать «скорую». Но обратно шли уже медленнее, спокойнее, правда? И вы не заметили лестницы?
— Нет, не заметил, — упирался портье. — Тогда я тоже спешил, чтобы доложить: мол, «скорая» уже в пути. Ни молотка, ни лестницы я не видал.
Этого свидетеля подпоручик Климчак также отпустил восвояси.
Следующим давал показания директор. Он находился в кухне. Потом на минутку заглянул в столовую, обменялся парой слов с горничной. Незадолго до девяти поднялся на второй этаж, чтобы проверить, чем занимаются его сыновья. Услышав, что телевизор в порядке, спустился вниз вместе с детьми.
— Выйдя из комнаты, вы должны были миновать дверь номера ювелира. Вы ничего не заметили?
— Нет. Иначе я не отправился бы в салон.
— Вы не обратили внимания, может, кто-нибудь спускался по лестнице вслед за вами или впереди вас? А может быть, вы что-то слышали?
Директор задумался.
— Это не так просто запомнить. Я вообще не обращаю внимания на подобные мелочи. Кажется, кто-то кричал или хлопал в ладоши на третьем этаже. Постойте… Вроде бы передо мной вниз спускалась пани Рогович.
— Вы видели приставную лестницу? Откуда она взялась?
— Это наша лестница. Обычно стоит у торцовой стены «Соколика». Там я ее и видел сегодня утром.
— А молоток?
— Тоже наше имущество. Мои мальчуганы играли с ним перед обедом.
— А в холле вы его не видали?
— Нет. Я заметил молоток, только когда пан поручик на него указал.
— А драгоценности? Вы их когда-нибудь видели?
— Да. Однажды пан Доброзлоцкий пригласил меня к себе в комнату и показал эти побрякушки. Он как раз заканчивал их отделку.
— Как вы думаете, сколько они стоят?
— Пан Доброзлоцкий оценивал их в десять тысяч долларов с лишним. Разумеется, за границей.
— И еще вопрос. Вы недавно купили машину. «Москвич».
— Это не секрет. Машиной я постоянно пользуюсь. Купил в рассрочку.
— Каков месячный взнос?
— Три тысячи злотых.
— Это больше вашей зарплаты?
Директор покраснел.
— Вы меня подозреваете?
— Я всех обязан подозревать. Прошу ответить на вопрос.
— По профессии я архитектор. Иногда готовлю проекты домов для гуралей. И не только для них. Я хорошо освоил проектирование в закопанском стиле. Я мог бы иметь много заказов, но не беру их из-за нехватки времени. И не хочу, чтобы ко мне придирались финансовые органы… Жена моя тоже работает…
— Пока достаточно. Благодарю вас, но прошу не покидать здание.
— Я буду у себя. Только хотел бы обратить ваше внимание, что гости в салоне волнуются, нервничают. Нельзя ли их отпустить?
— Пока нет. Пускай подождут. Они должны понять, что дело слишком серьезное, и не беда, если этой ночью кто-то поспит на несколько часов меньше. Речь идет о покушении на убийство и краже драгоценностей на миллионную сумму. Постарайтесь им это втолковать.
— Вполне возможно, что преступление совершил директор, — произнес подпоручик, когда допрошенный удалился. — Ювелир вышел из комнаты, директор проскользнул туда, а когда Доброзлоцкий вернулся, тот треснул его по голове. Мотивы преступления абсолютно ясны. Нелегко выплачивать три тысячи в месяц, даже если жена зарабатывает полторы тысячи. Я случайно узнал размеры зарплаты директорской супруги.
— А как же приставная лестница и выбитое стекло? — спросил полковник Лясота. — Что касается мотива, не станем себя обманывать! При столь колоссальной стоимости драгоценностей этот мотив подойдет любому, в том числе и нам. Следует искать не причину преступления, а ответ на вопрос: кто и как?
Эти рассуждения были прерваны одним из милиционеров. Он вошел в столовую и протянул подпоручику листок бумаги, найденный в коридоре на втором этаже. Вероятно, владелец не заметил пропажи.
Это было короткое письмо. Писал его, как выяснилось из содержания, сын пани профессора Марии Рогович. Зыгмунт Рогович одолжил у приятеля автомобиль и решил прокатиться. В какой-то деревне под Плоцком он наехал на ребенка. Машина разбилась, а малыш сломал ногу и получил много ушибов. В деревне не оказалось отделения милиции, поэтому делу пока не дали официального хода. Однако крестьянин — отец ребенка — потребовал двадцать тысяч злотых компенсации. На ремонт автомобиля понадобится приблизительно такая же сумма: треснула рама, поврежден радиатор, не говоря уж о бампере, фарах и погнувшейся оси. Отец ребенка божится, что заявит в милицию, если не получит денег. А поскольку у Зыгмунта нет водительских прав, ему угрожает арест и несколько лет тюрьмы. К тому же хозяин машины настаивает на немедленном ремонте. И вот сын умоляет мать спасти его и достать необходимую сумму.
— Сами видите, — серьезно сказал полковник, — мотив преступления можно применить ко всем. Любого из нас такая куча денег обеспечила бы до конца жизни. Ведь у каждого есть свои финансовые трудности, у кого их больше, у кого меньше.
— Верно, — согласился подпоручик. — Тем более что имеется еще одно странное обстоятельство. Пани Рогович живет на первом этаже, а директор заметил, что в салон, смотреть телевизор, она спускалась по лестнице. К тому же нам известно, что и письмо она обронила на втором этаже. Вдобавок она фармацевт и немного разбирается в медицине. Хорошо рассчитала, как нанести удар, чтобы убить или оглушить ювелира.
Полковник усмехнулся.
— Никакие специальные знания для этого не нужны. Достаточно раздобыть тяжелый молоток и как следует размахнуться… Тем не менее показания директора и найденное письмо — факты весьма любопытные. Кто знает? Быть может, ради свободы сына эта женщина пошла на преступление?
— Сержант, — распорядился подпоручик, — пригласите Марию Рогович.
В столовую вошла пани профессор, и подпоручик предложил ей занять место напротив. За другим столом милиционер записывал показания. Полковник Лясота сел за спиной подпоручика, на некотором расстоянии от стола, и мог наблюдать как за офицером милиции, так и за допрашиваемой. Кроме того, полковник подчеркивал этим, что в «Карлтоне» он находится неофициально и не хочет связывать руки младшему коллеге.
Пани профессор давала показания ровным, спокойным голосом.
— Мария Рогович. Семейное положение — вдова. Сын двадцати трех лет, дочь — девятнадцати лет. Место работы — профессор факультета фармакологии Медицинской академии в Белостоке. Образование высшее. Ученая степень — доктор фармакологии. Возраст — сорок шесть лет. Место жительства — Белосток, Варшавская улица.
Пани Рогович подтвердила показания горничной и директора в той их части, которая касалась всего случившегося после обнаружения раненого ювелира. Она наложила Доброзлоцкому повязку, продезинфицировала рану и попыталась остановить кровотечение. Врач «скорой помощи», сняв бинты и осмотрев рану, сказал, что и он, кроме инъекции для поддержания сердечной деятельности, больше ничего на месте сделать не может. Тела она не трогала, только подложила ювелиру под голову подушку. От раненого, который был без сознания, не отходила до прибытия «скорой помощи» и милиции.
— Вы разбираетесь в медицине?
— Как и всякий фармацевт. На факультете фармакологии преподаются некоторые лечебные дисциплины.
Конечно, в сокращенном объеме. По крайней мере, студентов обучают оказывать помощь при несчастных случаях, накладывать повязки и так далее. Практикующий фармацевт, особенно в деревне, разбирается в этом гораздо лучше, чем профессор академии. Ведь там, где нет врача, в подобных ситуациях обращаются за помощью в аптеку. Мне лично не приходилось сталкиваться с такими случаями, как ранение пана Доброзлоцкого. Но оказалось, да и врач «скорой» подтвердил, что я хорошо справилась и, возможно, моя помощь спасла ювелира от смерти.
— Оказывая помощь Доброзлоцкому, вы видели в комнате раненого этот молоток?
— Нет… Никакого молотка не было.
— Но раньше вы этот молоток видели?
— Кажется, да. Сейчас, сейчас… Я попытаюсь вспомнить. Да, когда мы возвращались с прогулки, на лестнице валялся какой-то молоток, не знаю, тот ли самый. Молоток держала в руках пани Зося Захвытович. Она размахивала им и говорила, что разобьет мужу голову, если узнает о его измене.
— Так и говорила?!
— Ну, разумеется, в шутку. Мы возвращались с приятной прогулки и были в хорошем настроении. Никто не предвидел несчастья, которое вскоре произошло. За жизнь мужа пани Захвытович можно совершенно не опасаться. Супруга так им завладела, что он стал типичным подкаблучником. Не осмеливается даже взглянуть на другую женщину. Скорей уж… — тут пани Рогович запнулась.
— Если я правильно вас понял, — вмешался полковник, — у пана Захвытовича больше оснований схватиться за молоток. Так?
Пани профессор улыбнулась.
— Не ловите меня на слове. Я этого не сказала.
— Я видел пани Захвытович в Закопане. Ее трудно не заметить. Даже машины останавливаются, когда она идет по улице. А что это за молодые люди, с которыми она часто показывается?
— Кто-то из местных. Фамилий не знаю.
— Прошу прощения, пан полковник, — заговорил милиционер, только что вошедший в комнату, — вы имеете в виду ту ненормальную, которая ходит с плетеной корзинкой на палке, в высоких голубых сапогах и рыбацкой шляпе?
— Пани Зося именно так одевается, — подтвердила Мария Рогович.
— Это местные парни. Я их хорошо знаю. Один из них — Яцек Пацина — живет на Гурках. Заправский лыжник. Выступает за «Старт». Второй — Генек Шафляр — проводник из Службы отдыха трудящихся. Приличные ребята, я даже удивляюсь, что они ходят с такой бабой. Всё Закопане будет над ними смеяться. Когда мы сюда на машине ехали, я видел, как они шли в сторону города, по улице «К Трамплину».
— Они были здесь, — пояснила пани Рогович, — условились пойти с пани Зосей на танцы к «Ендрусю». Пани Зося — это было еще до грабежа — возмущалась, что они опаздывают. Явились как раз перед вашим приездом, после того как врач осмотрел раненого.
— И сразу же ушли?
— Редактор Бурский посоветовал им убраться из пансионата до прибытия милиции, если не хотят впутываться в это дело.
— Бурский? Журналист из Варшавы? Автор детективных романов? Последний из них — «Преступление в универмаге»?
— Тот самый. Он уже две недели в «Карлтоне».
— Очень уж услужлив пан редактор. Хочет, чтоб у нас было поменьше работы. Придется на эту тему с ним поговорить. Но вернемся к допросу: больше вы молотка не видели?
— Что-то с ним делала пани Зося. Кажется, принесла в «Карлтон».
— Пожалуйста, вспомните.
— Не помню. Я очень нервничала.
— Почему? Ведь несчастье случилось только вечером.
— Это мое личное дело. Оно никак не связано с покушением на пана Доброзлоцкого.
— А драгоценности вы видали?
— Да. Он их всем показывал сегодня после обеда. Старинные перстни, брильянтовое ожерелье вместе с кольцом…
— Вы знаете толк в драгоценностях? Вам известно, сколько стоят эти камни?
— Пожалуй, нет. Я не имела с этим дела. Покупать такие вещи никогда не могла себе позволить, однако понимаю, что это была огромная ценность. Пан Доброзлоцкий не скрыл от нас, что колье — уникальное произведение ювелирного искусства. Прочел нам даже небольшую лекцию.
— И как бы вы оценили эти вещи?
— Откуда мне знать? Может, в два миллиона злотых, а может, и больше.
— Прошу вас, напрягите память и вспомните, где лежал молоток.
— Нет, не могу. Я уже два раза говорила, что не помню. Если бы знала, не стала скрывать. Разве это так важно?
— Присмотритесь внимательнее к этому молотку. К верхнему концу рукоятки. Что вы видите?
— Два пятнышка. Наверное, кровь?
— А тут, на металле?
— Волоски. Седые волоски. Такие, как у пана Доб-розлоцкого! Значит, этим молотком…
— Да. Это орудие преступления. Мы нашли его на диванчике в холле.
— Какой ужас! Выходит, кто-то из нас…
— Вот именно. Вы правильно заключили: один из гостей пансионата совершил преступление. Вы кого-нибудь подозреваете?
— Нет, никого. Никак не могу поверить! Ведь там разбито стекло, а под балконом — приставная лестница…
— По вашему мнению, преступник влез по лестнице, вышиб стекло, проник в комнату, оглушил молотком ювелира, взял драгоценности, убежал той же дорогой, а потом был настолько любезен, что зашел в «Карлтон» и положил молоток на диванчик?
Рогович молчала.
— Скажите, что происходило за ужином? Кто первый встал из-за стола?
— Инженер Жарский. Вышел пораньше, чтобы наладить телевизор.
— И потом все время был в салоне?
— Да. Никуда не уходил. Мы слышали вой и писк телевизора. Сидя за столом, мы как раз думали, удастся ли инженеру починить аппарат. Ведь он по образованию не электротехник, а механик. Работает на металлургическом заводе.
— Однако все же исправил?
— Да. Но уже около девяти часов, за несколько минут до «Кобры».
— А кто следующим вышел из столовой?
— Кажется, пан Доброзлоцкий. Да, конечно он. Еще попросил Рузю принести ему в комнату чаю. Поэтому именно горничная нашла его на полу раненого. Если б не этот чай, его обнаружили бы только рано утом. На отсутствие Доброзлоцкого никто не обратил бы внимания, потому что по вечерам ювелир редко показывался в салоне. Он бы скончался от потери крови. Этот чай спас ему жизнь.
— Больше вы не видели пана Доброзлоцкого? Разумеется, до ранения.
— Нет, не видела.
— А когда вы вышли из столовой?
— Кажется, сразу после ювелира. Нет, сперва пани Медяновская, а спустя несколько минут — я.
— Вы пошли к себе в комнату?
— Да.
— Что вы там делали?
Мария Рогович удивленно посмотрела на подпоручика, пожала плечами и спокойно ответила:
— Сперва переоделась (к ужину я выходила в другом платье), а потом читала.
— До самой «Кобры»?
— Да.
— Значит, из комнаты вы не выходили?
— Странный вопрос. Один раз выходила в ванную.
— В коридоре вы никого не заметили?
— Никого я не видела! — Пани профессор начинала сердиться. По ее лицу было видно, что столь дотошные расспросы она считает несносной милицейской манерой цепляться к порядочным людям. Подпоручик проигнорировал недовольство Марии Рогович и продолжал допрос:
— А инженер тогда был в салоне?
— Конечно.
— Вы его видели?
— Видела.
— Но ведь на пути из вашего номера в ванную телевизора не видно. Он стоит не напротив входа в салон, а чуть-чуть сбоку.
Пани профессор немного смутилась, но, впрочем, тут же нашла ответ:
— Когда я вышла из ванной, то подошла к двери в салон, потому что хотела спросить инженера, можно ли сегодня рассчитывать на «Кобру». Я видела, как пан Жарский наклонился к аппарату и копался внутри.
— И что он ответил на ваш вопрос?
— А я и не спрашивала. Увидела, что он занят, и вернулась к себе.
— Инженер вас видел?
— Вряд ли. Он сунул голову в телевизор.
— Хорошо, — согласился Климчак. — Поговорим о другом. Вы только что сказали, что после обеда были очень взволнованы. Можно узнать почему? Не из-за драгоценностей ли пана Доброзлоцкого?
— Вы шутите!
— Что же вывело вас из равновесия?
— Это мое личное дело. К краже отношения не имеет. Я вам уже говорила.
— К сожалению, я должен вам разъяснить, что для милиции, которая ведет расследование по делу о покушении на убийство и краже на сумму в миллион злотых, личных дел не существует. Тем более когда допрашивается одна из подозреваемых.
— Вы утверждаете, что это сделала я? Нелепость!
— Один из вас. Может, вы, может, кто-то другой. Улики есть против всех. Поэтому спрашиваю: что вас так взволновало?
— Отказываюсь отвечать.
— Ваше право. Тогда другой вопрос. У вас двое детей?
— Да.
— Оба на вашем иждивении?
— Да.
— Учатся?
— Дочь — студентка Медицинской академии.
— А сын? Неужели мужчина двадцати трех лет все еще на иждивении мамочки?
Рогович покраснела и опустила глаза.
— У моего сына очень слабое здоровье, — ответила она. — Он недавно вернулся из армии и долго болел. А сейчас ищет подходящую работу.
Подпоручик иронически усмехнулся.
— Я не знал, что в нашу армию берут людей со слабым здоровьем. Аттестата зрелости он тоже не получил? Был слишком слаб, чтобы учиться?
— Я протестую против подобных методов допроса. Вас это не должно интересовать.
— У вашего сына есть водительские права?
— Какое отношение к делу имеет этот вопрос?
— Вы сказали, что сын ищет работу. Водители всюду нужны. Долго ли вы собираетесь содержать этого молодого дармоеда?
— Я не позволю! — Мария Рогович, побледнев от волнения и злости, вскочила со стула.
— Садитесь, — сухо сказал офицер милиции. — Допрос не закончен. Признаете ли вы себя виновной в покушении на убийство Мечислава Доброзлоцкого и краже драгоценностей?
— Вы старались меня вывести из себя, чтобы задать этот вопрос? Вы рассчитывали, что измученная женщина признается в преступлении, которого не совершала? Я наслышана о подобных методах. Но не предполагала, что испытаю их на себе. Но вам это не удастся. Я не убивала Доброзлоцкого и не похищала драгоценностей.
— Я говорил не об убийстве, а о покушении на убийство. Вы не признаетесь?
— Нет.
— Я вам расскажу, как это было. Возвращаясь из ванной, вы заметили, что ювелир спустился вниз и направился к телефону. А может, видели, как он шел в столовую напомнить Рузе насчет чая. Тогда у вас возникла мысль о краже. Поднимаясь наверх, вы увидели молоток, который лежал в холле на диванчике. Вы взяли молоток и поднялись на второй этаж. Ювелир покинул комнату ненадолго и, как вы рассчитывали, двери на ключ не запер. Вы спрятались за дверью, подстерегая Доброзлоцкого. Ювелир вошел в комнату и попытался зажечь свет. Вы ударили его сзади молотком по голове. Потом схватили драгоценности, шкатулку выбросили с балко-на, разбив при этом стекло. Спустившись вниз, вы бросили молоток на диванчик.
Выслушав речь подпоручика, пани Рогович овладела собой. Только легкое дрожание пальцев свидетельствовало о ее волнении. Заговорила она медленно и спокойно:
— Какие у вас доказательства в подтверждение этой сказочки? Я немного разбираюсь в нормах уголовного права и знаю, что милиция обязана доказать предъявленные обвинения.
— Во-первых, ваши ложные показания. Во-вторых, внезапная необходимость достать крупную сумму денег. Проще всего было их раздобыть, поднявшись на второй этаж с молотком в руке.
— Вам надо детективные романы писать, а не в милиции работать! Когда я давала, как вы выразились, «ложные показания»?! И зачем это мне внезапно понадобились деньги?
— Сейчас я вам зачитаю… — подпоручик взял в руки протокол, написанный сержантом, нашел нужное место. — Пожалуйста! Вопрос: «Вы пошли к себе в комнату?» Ответ: «Да». Вопрос: «Что вы там делали?» Ответ: «Сперва переоделась (к ужину я выходила в другом платье), а потом читала». Вопрос: «До самой «Кобры»? Ответ: «Да». Вопрос: «Значит, из комнаты вы не выходили?» Ответ: «Странный вопрос. Один раз выходила в ванную». Протоколист правильно записал ваши ответы?
— Да. Я так говорила. А в чем дело?
— Это неправда. У нас есть доказательства, что вы были на втором этаже, а потом быстро оттуда убежали. Убежали с драгоценностями, оглушив ювелира молотком. Вас видели на лестнице.
— Да. Я припоминаю, что за несколько минут до девяти я вышла на террасу второго этажа. У меня болела голова, и хотелось немного подышать свежим воздухом. Я пробыла там недолго. Впрочем, каждый вправе выйти на балкон, если придет охота.
— Но не каждый в это поверит. Темно, холодно, начинается дождь, а на балконе маячит одинокая фигура. И это при том, что из своей комнаты она может выйти на крытую террасу! Неужели вы не могли солгать более убедительно?
Лясота многозначительно кашлянул. Подпоручик обернулся и спросил:
— Может быть, у вас, пан полковник, есть вопросы?
— Если вы позволите… Однако я хотел бы заранее предупредить пани Рогович, что я здесь неофициально. Подпоручик был настолько любезен, что позволил мне участвовать в некоторых следственных действиях. Поэтому вы, пани профессор, имеете право вообще со мной не разговаривать
— Мне безразлично, кто меня допрашивает. Я ни в чем не виновата. Задавайте вопросы. Все равно ничего не узнаете.
— Видите ли, я — человек полсилой, гораздо старше вас. У меня есть дети, я знаю, что такое родительская любовь. Но вы совершили большую ошибку, пытаясь скрыть, что ваш сын принадлежит к числу тех, к счастью немногих, тунеядцев, которые спокойно живут за счет материнского труда и не испытывают никаких угрызений совести. И хотя они уже взрослые, требуют, чтобы матери их содержали и снабжали деньгами на всякого рода удовольствия. Вы не хотите об этом говорить и можете в результате попасть в опасное положение. Дело серьезное, а против вас имеются существенные улики. Вместо того чтобы выкручиваться, как маленький ребенок, лучше сказать правду.
Мария Рогович по-прежнему молчала.
— Мы знаем, что вам срочно нужны деньги, — продолжал полковник. — Если в ближайшее время вы не достанете сорок тысяч злотых, молодой человек сядет в тюрьму. Мы ежедневно сталкиваемся с различными субъектами и разбираемся в подобных делах. Лучше будет, если ваш сын получит урок сейчас, когда его вина относительно невелика, нежели угодит в тюрьму за более тяжкое преступление. Боюсь, что молодой человек ведет дурной образ жизни и в конце концов вступит в серьезный конфликт с законом. Но я понимаю, что вы, мать, по-прежнему верите в единственного сына и стремитесь его спасти. Мы случайно нашли потерянное вами письмо и знаем: он требует сорок тысяч злотых, чтобы не отвечать за последствия аварии. У нас есть показания, которые, как сказал подпоручик, подтверждают, что около девяти часов вы спустились со второго этажа. Сами понимаете, такого рода улик достаточно, чтобы получить санкцию прокурора на ваш арест. Вас вывел из себя характер допроса. Но подпоручик только хотел дать вам возможность рассказать всю правду.
— Если бы это я напала на ювелира, то не поспешила бы ему на помощь.
— Напротив, такая заботливость означала бы расчетливое стремление скрыть свою роль в этом деле. Ведь каждого удивило бы, что единственный в доме человек, связанный с медициной, не оказывает помощи раненому.
— Клянусь, я не покушалась на убийство. Несмотря на мое тяжелое положение, о котором вы знаете, мне и в голову не приходило искать спасения в этих брильянтах. Конечно, прочитав письмо сына, я стала думать, где взять денег. Сумма очень большая, но дело даже не в сумме, а в том, как ее побыстрее собрать. Мое финансовое положение не блестящее, но и не такое уж скверное. Из печати выйдет моя книга, и гонорар составит больше десяти тысяч злотых. Мне заказаны статьи несколькими научными журналами в стране и за рубежом. Я занимаюсь исследованиями в области новых антибиотиков и за это тоже получу некоторую сумму. Я и сама бы выпуталась из беды. Тем более, кое-что отложено, как говорится, на «черный день». Все это я бы не колеблясь отдала, чтобы спасти сына. То, что вы о нем говорите, — неправда! Он хороший сын. Может, немного легкомысленный, но в сущности добрый. Моя вина, что он не захотел учиться. Видно, я не сумела наставить его на правильный путь. А работать ему в жизни еще немало придется. Пусть его молодость будет светлой, ничем не омраченной.
Подпоручик хотел прервать наивные рассуждения взрослой и опытной женщины, но полковник знаком посоветовал ему промолчать. Пани профессор, по всей вероятности, требовательная к своим студентам, была не в состоянии критически взглянуть на собственное детище. Она продолжала:
— Это случилось незадолго до войны. Я была молодой девушкой, у меня был жених. Его призвали в армию, и наша любовь кончилась. Жених попал в лагерь военнопленных. Родители мои погибли при бомбежке. Я осталась одна. Получила место в провинциальной аптеке. Жениха я продолжала любить, но не дождалась. В то тяжелое время слишком трудно было жить одной, без семьи и близких. Я вышла замуж за аптекаря, у которого служила. Уважала его и была верной женой. После его смерти в 1948 году я старалась как можно лучше воспитать детей. Благодаря мужу выучилась на фармацевта, а потом меня все больше стала привлекать научная карьера. Я переехала в Белосток, работала ассистенткой, получила ученую степень, а затем и кафедру. Изредка до меня доходили вести о моем бывшем женихе. Я слышала, что после войны он не вернулся на родину, а поселился в Англии. Там и женился. Я случайно встретилась с ним здесь, в пансионате. Он недавно возвратился в Польшу. У него жена, семья. Обошлось без трагедий, без разбитых сердец. Может, оно и лучше. Между нами завязалась спокойная дружба, основанная на уважении и воспоминаниях о прошлом. Мы не афишировали нашего знакомства. Но неудивительно, что, когда пришло это злополучное письмо, я обратилась к другу с просьбой о помощи.
— Это пан Доброзлоцкий?
— Нет. Ежи Крабе.
— Вы были в его комнате?
— Да. Я поднялась на второй этаж минут через пятнадцать после ужина, показала письмо и обрисовала свое положение. Пан Крабе обещал одолжить мне немного денег, чтобы я заплатила десять тысяч злотых отцу пострадавшего ребенка и убедила его подождать уплаты остальной суммы. Пан Крабе говорил также, что попробует с ним поторговаться. В конце концов, этому человеку нет никакой выгоды в том, что мой сын попадет в тюрьму. Увидев наличные деньги, он скорее пойдет на уступки. Ежи обещал мне, что займется и разбитой машиной. У него есть друг — владелец ремонтной мастерской. Вероятно, он починит машину за сумму меньше той, которую требует друг моего сына.
— Я сомневаюсь, — заметил полковник, — что десяти тысяч хватило бы на все расходы. Если даже крестьянин уступит, то захочет получить все сразу. Он же понимает, что ваш сын у него в руках.
— Я знаю, что этого мало, но удастся выиграть время. Пан Крабе обещал взять ссуду в кассе взаимопомощи. Он объяснил мне, что и я могу таким образом получить еще десять тысяч. Буду потом выплачивать по тысяче злотых в месяц. За это время соберу причитающиеся мне гонорары. Пан Крабе завтра вечером возвращается в Варшаву. Обещал на этой же неделе поехать в Белосток.
— Комната пана Крабе находится недалеко от номера ювелира. Вы не слышали никакого подозрительного шума в коридоре или в соседних комнатах?
— Не помню. Хотя… Да, несколько раз кто-то прошел по коридору. Пани Зося была в номере не одна. Мне показалось, что там разговаривают. Хлопнула балконная дверь… Кто-то ходил и по балкону.
— Это был мужчина?
— Пожалуй, нет. Я слышала тихие шаги около балконных дверей пана Крабе. Вероятно, это была женщина в мягких туфлях. Но занавески были задернуты, и я никого не видала. В какой-то момент я даже испугалась, что меня увидят у Ежи. Такой пансионат — всегда гнездо сплетен. Я предпочитала этого избежать. Меня устраивало, что шторы опущены, и не было охоты проверять, кто там ходит снаружи. Я постаралась удалиться бесшумно, чтобы меня никто не заметил.
Пани Мария Рогович умолкла. Лишь красные пятна на щеках свидетельствовали, что исповедь далась ей с трудом. Подпоручик вопросительно взглянул на полковника. Тот произнес:
— Если бы вы сразу сказали правду, мы не потеряли бы столько времени. Можете идти к себе в комнату, но вам, как и остальным, воспрещается выходить из виллы. Прошу еще раз внимательно прочитать протокол, расписаться на каждой странице и, если потребуется, исправить ошибки и неточности.
Пани профессор быстро пробежала глазами исписанные листки бумаги, подписала их и вышла из столовой.
— Ее можно было арестовать, — заметил подпоручик. — Я совсем не уверен, что она говорила правду.
— Конечно, правду, — сказал полковник Лясота. — Но всю ли правду? Может быть, о чем-то умолчала или что-то перепутала? Однако не вижу необходимости в ее аресте. Ваше решение отпустить Марию Рогович — прасильное. Покушение на Доброзлоцкого — не ее рук дело.
— Но улики против нее. Есть мотив преступления. Была и возможность совершить нападение. Возвращаясь от Крабе, она могла зайти к ювелиру.
— Вы забыли об одной важной детали.
— О какой? — спросил подпоручик.
— О лестнице, приставленной к балкону. Рогович не могла этого сделать! Разгадав загадку, кто и когда принес лестницу, мы найдем преступника.
Со второго этажа спустился один из милиционеров. Он был чрезвычайно возбужден. В руках держал маленький дамский носовой платок, в который были завернуты какие-то предметы.
— Пан поручик, — отрапортовал он. — Мы нашли драгоценности!
Милиционер положил платочек на стол и осторожно развернул. Присутствующие увидели брошку и два колечка с камешками.
— Это не те! — разочарованно протянул подпоручик.
— Но точно такие же, только незаконченные, мы нашли в комнате ювелира.
— Ну и что? — ответил полковник. — Пан Доброзлоцкий изготавливал много побрякушек и продавал в магазины «Цепелии». Это — серебро и полудрагоценные камни. Или просто стекляшки. Украденные драгоценности были из золота и брильянтов! Мелочи, которые вы нашли, стоят не больше нескольких сотен злотых. А драгоценности Доброзлоцкого оцениваются в миллион злотых с лишним.
— Жаль, — вздохнул милиционер. — Мы так обрадовались, когда нашли их в комнате этой чудачки.
— Зофьи Захвытович?
— Не знаю, как ее зовут, — покачал головой милиционер, — но это та, на которую глазеют на улице. Живет в номере рядом с ювелиром.
— В таком случае, — решил подпоручик, — побеседуем теперь с пани Захвытович. Пригласите ее.
Пани Зося не вошла, а «вступила» в столовую, с самой очаровательной из своих улыбок на устах. Занимая место напротив подпоручика, уселась так, чтобы не помять платье, продемонстрировав при этом не только лиловую нижнюю юбку, но и белые подвязки с кружевными лиловыми трусиками.
— Я так благодарна, — затараторила она, — что вы меня наконец вызвали. В салоне стало просто невыносимо… Дамы и господа превратились в мумии. Никто рта не раскрывает. А смотрят друг на друга так, словно каждый из нас — убийца.
— Опасаюсь, что это действительно кто-то из вас.
— Если кто-то и убил, то наверняка художник, Павел Земак.
— Почему вы так думаете?
— Весьма неприятный тип. Все время молчит, а если что и скажет, так непременно гадость. Когда пан Доб-розлоцкий показывал драгоценности, все восхищались и хвалили, а он молчал, только глаза горели, как у волка.
— Правосудие не принимает во внимание чью-либо приятную или отталкивающую внешность, а также привычку говорить гадости. Обвинение выносится на основании более конкретных доказательств.
— Но он же там был!
— Где?
— В комнате пана Доброзлоцкого.
— Вы его видели?
— Я видела, как он зашел, а потом слышала разговор. Если пан Земак выходит из себя — а это с ним постоянно случается, — он говорит очень громко. Моя комната — рядом с комнатой пана Доброзлоцкого. Перегородка тонкая, и хочешь не хочешь, все слышно.
— Что он говорил?
— Орал на ювелира. Некоторые фразы я разобрала: «Это свинство!», «Потакание инстинктам глупого стада!», «Где же подлинное искусство?!», «Настоящий художник так не поступает!», «Вы — заурядный ремесленник, вам бы кастрюли лудить!». А потом хлопнул дверью с такой силой, что у меня на туалетном столике флакончики зазвенели.
— Вы слышали, как он вышел от ювелира?
— Слышала, как дверь хлопнула. Конечно, это он уходил. Ведь когда Рузя принесла чай, его там не было, а Доброзлоцкий лежал на полу.
— Приблизительно в какое время вы увидели, что художник зашел к Доброзлоцкому?
— На часы я не смотрела. Сразу после ужина поднялась наверх. Я собиралась на танцы, надо было поправить прическу.
— Простите, что прерываю, но когда вы вернулись в номер? Может, вы помните, в каком порядке гости выходили из столовой?
— Первым вышел Адась. Простите, пан Адам Жарский. Пошел настраивать телевизор. Вслед за ним — пан Доброзлоцкий. Потом — или пан Крабе, или паня Медяновская. Она собиралась в город. За ними — я. В дверях меня еще остановил пан Земак и сказал какую-то колкость. Я пропустила ее мимо ушей и пошла к себе. Минут десять пробыла в комнате, а потом решила воспользоваться ванной. Вышла в коридор, но вспомнила, что наша ванная не работает, а другую на этом этаже жена директора заперла и не пускает туда гостей. Тогда я вернулась к себе и заметила, что пан Земак спускается по лестнице с третьего этажа, где он живет, и входит в комнату моего соседа. Он даже не постучал в дверь!
— Вам знакомы эти колечки и брошка? — подпоручик показал пани Захвытович серебряные безделушки, найденные у нее в номере.
Пани Зося ничуть не смутилась.
— Вижу, что наша доблестная милиция рьяно взялась за дело. Вы обыскали мою комнату? Они лежали на туалетном столике.
— Откуда у вас эти вещи?
— Это не мои, а пана Доброзлоцкого. Он мне их одолжил.
— Как это произошло? Расскажите подробно.
— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам свои драгоценности и даже прочитал интересную лекцию, как один скифский царь надул то ли англичан, то ли французов. И прочее… Но брильянты были великолепны! Я их примерила. Ожерелье было мне очень к лицу. Вообще у меня такая внешность, что драгоценности, особенно брильянты, на мне смотрятся восхитительно! Вечером я собиралась на танцы и попросила ювелира одолжить мне этот гарнитур — ожерелье, кольцо и серьги. Если б я в таком виде вошла в залу «Ендруся», оркестр бы умолк, а бабы попадали в обморок!
— И вы бы рискнули появиться на публике в столь дорогостоящих украшениях? Ведь это чуть ли не два миллиона злотых!
— Ничего бы с ними не случилось. При мне были бы два местных парня, оба — спортсмены. Они бы меня охраняли. Их называют моей «гуральской гвардией». Если бы ювелир согласился, ему же было бы лучше. Самых ценных украшений при нем бы не оказалось, и никто бы на него не напал.
— А откуда взялись эти серебряные безделушки?
— Я ж говорю, а вы меня перебиваете! Вернувшись с ужина, я решила еще раз попросить пана Доброзлоц-кого. Может, он отказал из-за присутствия третьих лиц? А с глазу на глаз станет сговорчивее? Я постучала и вошла. Пан Доброзлоцкий читал книгу, предложил мне сесть и угостил шоколадными конфетами. Он ведь бросает курить. У него с собой всегда карамельки или шоколад. Заодно и других угощает. Я просила одолжить мне колье, даже обещала его поцеловать. Но он сказал, что брильянты принадлежат не ему и дать их он не может. Даже в том случае, если пойдет вместе со мной, как я предложила. Зато он достал другую шкатулку, но не металлическую, а обыкновенную, которыми гурали торгуют, выбрал два колечка и эту брошку, дал мне и сказал: «Это серебро великолепно подойдет к вашему красивому платью, а колечки прямо созданы для этих прелестных пальчиков».
И в подтверждение своих слов пани Зося показала изящные ручки.
— Значит, вы тоже побывали в комнате ювелира?
— Да, но перед Земаком.
— Это вы так говорите. А он наверняка будет утверждать обратное. Мол, вы зашли к Доброзлоцкому гораздо позже и, рассердившись на отказ, стукнули его молотком.
Но и такое обвинение не вывело из себя пани Зоею.
— Во-первых, молоток лежал внизу, на диванчике в холле. Я сама его туда положила, возвращаясь с прогулки. Он там был и когда я с ужина шла наверх. Во-вторых, у меня есть свидетель, что я была у себя, когда пан Доброзлоцкий еще расхаживал по комнате.
— Свидетель? Кто именно?
— Я вам говорила, что собиралась в ванную. Но она была не в порядке, а идти на первый этаж мне не хотелось. Я решила воспользоваться умывальником в комнате. Вернулась к себе и услышала, как пан Земак ссорится с паном Доброзлоцким. В это время ко мне пришел Яцек.
— Кто?
— Яцек Пацина, один из тех молодых людей, с которыми я условилась пойти на танцы.
— Говорите правду. Мы знаем, что эти парни явились в «Карлтон» перед самым приездом милиции. Редактор Бурский посоветовал им убраться из виллы, прежде чем начнется расследование.
— Верно. В виллу они вошли вдвоем, но до этого у меня был один Яцек.
— С какой целью?
— Уговаривал меня не ходить на танцы, а посидеть с ним в комнате. От Генека он хотел избавиться.
— А зачем?
Пани Зося с сожалением посмотрела на подпоручика. Неужели непонятно, что молодой человек предпочитает побыть наедине с красивой женщиной, а не развлекаться в многолюдном обществе? Однако спокойно пояснила:
— Яцек ко мне неравнодушен. Ревнует к Генеку. По вечерам часто ко мне приходит. Это очень интеллигентный парень, хотя и лыжник. Мы говорим об искусстве, кинофильмах, литературе…
Удивление на лице подпоручика свидетельствовало о том, что он как-то не представляет себе ночную беседу между эксцентричной киноактрисой и красивым молодым горцем. Зато полковник нисколько не смутился, рассмеялся и подмигнул. Пани Зося не осталась в долгу и многозначительно улыбнулась. Она, по-видимому, и не рассчитывала, что офицеры милиции поверят ее рассказу насчет интеллектуальных бесед по ночам.
— Хорошо, — согласился подпоручик. — Но каким образом Яцек Пацина выбирался ночью из «Карлтона»? Насколько мне известно, двери запираются в десять. Значит, он будил портье?
— Нет. Ведь Яцек — спортсмен. Просто вылезал через балкон.
— По приставной лестнице?
— Зачем? Его рост — метр восемьдесят. Если он ухватится руками за перила балкона, до нижней террасы останется не больше полутора метров. Что ему такой прыжок?
— И сегодня он воспользовался тем же путем? Может, это он притащил лестницу, чтобы проникнуть в вашу комнату?
— Нет. Он вошел через крыльцо и так же вышел.
— Вы его провожали?
— Нет. Я на него разозлилась, даже руки не подала.
— Почему?
— Потому что он кретин. Как можно уговаривать женщину не ходить на танцы и остаться дома, если она специально побывала у парикмахера? А кроме того, он все лицо мне испортил.
— Не понимаю.
Пани Зося раздраженно пожала плечами.
— Я же вам сказала, что вернулась в комнату привести себя в порядок. Подмазала губы, глаза подвела зеленым, «под Клеопатру». А этот идиот полез целоваться. Сперва слизал мне всю помаду и принялся за глаза. Такого убить мало! Я выставила его за дверь и пригрозила, что если он не вернется вместе с Генеком, я пойду на танцы одна или с кем угодно, лишь бы не с ним. Яцек ушел, как побитая собака.
— Вы утверждаете, что ссора в номере ювелира произошла, когда у вас был Пацина?
— Да. Яцек еще сказал: «Вот лаются! Наверное, сейчас подерутся!»
— А после того как хлопнула дверь, у соседа все затихло?
— Я ничего не слышала.
— В вашей комнате обычно слышны шаги ювелира?
— Нет. Слышно только, как вода течет из крана и скрипит шкаф.
— А разговоры?
— Смотря в каком тоне. Вопли пана Земака я слышала, а ответы ювелира — нет.
— А какой-нибудь стук?
Захвытович задумалась.
— Я слышала, как окно хлопнуло и стекло задребезжало. Но это было гораздо позже… Не знаю, в чьей комнате.
— Что вы делали после ухода Яцека?
— Пришлось заново сделать макияж! На это потребовалось минут пятнадцать, а может, и больше. А когда я услышала, что Адам исправил телевизор, взяла плащ и спустилась вниз.
— А до этого вы выходили из комнаты?
— Нет, никуда не выходила.
— А все-таки? Попытайтесь припомнить.
Впервые за все время допроса пани Зося несколько смутилась. Она нервно теребила зажатый в руке платочек.
— Я выходила на балкон.
— Зачем?
— Хотела посмотреть, какая погода, не замерзну ли я в одном плаще.
— Дождь уже шел?
— Еще нет, но тучи уже собирались. Звезд не было, Гевонт покрыт тучами.
— Вот видите, — не без издевки заметил подпоручик, — вашу память нетрудно расшевелить. А может, вспомните, что вы делали на балконе? На ногах у вас были мягкие домашние туфли, не правда ли?
— Откуда вы знаете?
— Здесь я задаю вопросы. Слушаю вас!
— Было холодновато. Я решила взять на танцы теплую шаль. Пани Загродская всегда мне одалживала свой белый ангорский платок. Я вошла к ней в комнату и взяла его из шкафа.
— Ее комната была открыта?
— Да. Пани Загродская балкон никогда не запирает на ключ. Уезжая в Чехословакию, она оставила комнату незапертой со стороны балкона. Я об этом знала.
— И без спросу взяли шаль? А если бы из номера пропало что-нибудь ценное?
— Загродская — моя подруга. Я могла не церемониться. Она тоже, не спрашивая, пользуется моими вещами.
— Где эта шаль?
— В салоне, вместе с моим плащом. Я не могла отнести вещи в комнату. Ведь милиционер не разрешил нам выходить из салона.
— Находясь на балконе, вы не заметили ничего подозрительного?
Пани Зося язвительно усмехнулась.
— Когда я проходила мимо двери пана Крабе, я слышала, как он несколько раз сказал: «Не огорчайся, дорогая, мы все уладим. Все будет хорошо». Мне стало ужасно интересно, к кому это он обращается, и я заглянула через просвет в шторах. Представьте себе, наш литератор держал в объятиях пани профессора Рогович, гладил ее по головке, а она плакала! Это же солидные люди, с жизненным опытом. У нее двое взрослых детей. И вдруг такая неосторожность! Я сразу заметила, что за ужином ей явно было не по себе! И уже несколько дней она в каком-то беспокойстве и возбуждении. Впрочем, надо признать: они ловко все скрывали. Даже я не догадывалась, что между ними что-то есть.
Тут полковник Лясота не выдержал и громко рассмеялся.
Думая, что офицер милиции согласен с ее рассуждениями, пани Зося тоже улыбнулась. Подпоручик обратился к старшему по званию:
— У вас есть еще вопросы, пан полковник?
— Я бы хотел уточнить некоторые детали. Во-первых, часто ли вы приезжаете в Закопане?
— Каждый год в октябре. Иногда и зимой.
— О да! Почти все ежегодно прибывают в октябре на «золотую осень в горах». Пана Крабе я вижу здесь четвертый раз. Редактор Бурский ездит сюда уже десять лет. Загродские тут постоянные гости. Адась тоже часто приезжает. Пан Земак появляется обычно в середине сентября и живет до середины следующего месяца. Только в этом году он приехал чуть позже. Одну лишь пани профессора Рогович я вижу здесь впервые.
— Возвращаясь наверх после ужина, вы видели, как инженер Жарский чинил телевизор?
— Видела, потому что заходила в салон.
— Зачем?
— Хотела уговорить Адама пойти на танцы.
— Но вы же условились с двумя молодыми людьми?
— Ну и что? С Адасем было бы веселей. В обществе он очарователен и превосходно танцует. А эти двое лучше себя чувствуют на лыжах, чем танцуя твист.
— Вы разговаривали с инженером?
— Предложила ему отправиться к «Ендрусю», но он пробурчал: «Зачем? У тебя есть гуральская гвардия». Я ответила, что не нуждаюсь в одолжениях, и вернулась к себе.
— Пан Жарский был с вами нелюбезен. Мог бы отвертеться более учтивым образом.
— Он ревнует. Мы подружились в прошлом году, и одна злющая ведьма даже насплетничала моему мужу. Пришлось объяснять Анджею, что здесь нет ничего дурного, только дружба и родство душ. Адась думал, что в этом году будет так же, но появились Яцек и Генек, и инженер дуется на меня, притворяясь, что я ему безразлична.
— Расскажите еще раз, как нашли Доброзлоцкого.
— Когда прибежала пани Рузя с криком, что ювелир весь в крови, мы бросились наверх. Я увидела большое красное пятно, и мне стало дурно. Помню, меня подхватил Адась. Очнулась я в своей комнате. Со мной были пан Крабе и инженер. Жарский сразу ушел, а пан Крабе остался, пока я не почувствовала себя лучше. Я выпила стакан воды и вышла в коридор. Пани профессор бинтовала Доброзлоцкому голову. Потом все спустились вниз, и я в том числе. Наверху остались директор и пани Рогович. В салоне инженер включил телевизор. Шла «Кобра», но ее уже никто не смотрел.
— Все ли были в салоне?
— Да. Директор тоже явился и спросил портье, вызвал ли он «скорую помощь» и милицию. Сказал, что пан Доброзлоцкий жив и есть надежда, что не умрет. Потом пришли мои мальчики, Яцек и Генек. О танцах речи уже не было. Редактор посоветовал им побыстрее убраться из «Карлтона». Тут приехала «скорая», а за ней — вы. Один из милиционеров задержал нас в салоне.
— А до нашего приезда никто из салона не выходил?
— Выходили. Почти все. Мы были очень взволнованы. Это проявляется у каждого по-своему. Спросом пользовался туалет, все курили. Некоторые поднимались в комнату за сигаретами.
— Вы помните, кто выходил из салона?
— Помню. Пан Ежи Крабе принес пайку «Вавеля». Он курит только эту марку. Ему нелегко: ведь в Закопане хороших сигарет не достать. Говорят, их раскупают чехи и венгры. Инженер тоже ходил за сигаретами. Ему-то ближе: он живет на первом этаже. Пани Рузя пошла на кухню и принесла нам кофе.
— И последний вопрос. Был ли пан Доброзлоцкий в дружеских отношениях с кем-либо из нынешних постояльцев «Карлтона»?
Пани Зося задумалась.
— Пожалуй, он ни с кем не дружил, хотя давно всех знал. Со мной знаком не меньше пяти лет. Всегда с большим уважением относился к пану Крабе. Над паном Земаком часто подшучивал, но считал его очень способным художником, хотя с излишними претензиями на современность и оригинальность. Я знаю, что с редактором Бурским он встречался в Варшаве. Они ходят друг к другу в гости и играют в бридж. Инженера Жарского пан Доброзлоцкий знает много лет. Не раз объяснял ему, что надо посвятить себя чему-то одному: искусству или технике. Гоняясь за двумя зайцами, Адам, как считал ювелир, ничего не добьется.
— Не понимаю.
— Жарский — металлург, но одновременно композитор-любитель, сочиняет песенки. Поэтому он член того же творческого союза, что и я.
— А пани профессор?
— Я с ней раньше не встречалась, но с паном Доб-розлоцким она поздоровалась как со старым знакомым. Может быть, они виделись в Варшаве?
— Выходит, все друг друга неплохо знали?
— Разумеется. Не думаю, чтобы пан Доброзлоцкий рискнул взять с собой в «Карлтон» столь ценные вещи и показывать их незнакомым.
— Словом, — съязвил подпоручик, — были только «свои люди», только друзья, только хорошие знакомые, и все-таки дело дошло до преступления. Как в басне про зайца, которого съели собаки из числа его лучших друзей.
Пани Захвытович ничего не ответила.
— Я думаю, — сказал полковник, — что мы не будем больше вас мучить. Можете вернуться к себе в комнату, но спать не ложитесь. Неизвестно, а вдруг понадобится ваша помощь? Вы прекрасно запомнили все происшедшее, и ваши показания облегчили нам работу.
— Я же актриса! Должна быть наблюдательной, — согласилась пани Зося и, чрезвычайно довольная собой, вышла из столовой.
— Я отправлю милиционеров к «Ендрусю» за этими парнями. Головой ручаюсь, что они на танцах. Рассказывают друзьям и знакомым про скандал в «Карлтоне». Не исключена вероятность сговора Пацины и Захвыто-вич. Допустим, он вышел через крыльцо, а вернулся по приставной лестнице. В комнате Захвытович они выждали, пока кончится ссора между художником и ювелиром, а потом вместе прикончили Доброзлоцкого. Это объясняло бы историю с лестницей.
— Сомнительно, — заметил полковник, — но надо их допросить. Чем быстрее, тем лучше. По-моему, Зося Захвытович в конспираторы не годится. Зато превосходно наслышана обо всем, что делается в пансионате. Хотя превратно толкует некоторые факты. Например, визит пани профессора к пану Крабе.
Вспомнив комментарий пани Зоей, оба милиционера рассмеялись. Полковник продолжал:
— Все-таки существует вероятность, хоть и минимальная, что преступление совершил Ядек Пацина. Может быть, он действительно влюблен в эту артисточку и ради нее похитил драгоценности… Впрочем, это мне не кажется правдоподобным. По-моему, Яцек ушел из пансионата раньше, чем Доброзлоцкий спустился вниз. Рузя говорила, что он звонил по телефону и напомнил ей про чай. Тогда Яцека в «Карлтоне», вероятно, уже не было. Пани Захвытович занималась своим макияжем не меньше двадцати минут. Обязательно надо выяснить, кому звонил ювелир за несколько минут до покушения. Вдруг это поможет напасть на след?
— В пансионате, — вмешался один из милиционеров, — ведется книга, в которую каждый, кто звонит, обязан записать номер абонента и время разговора. Можно проверить, кому звонил Доброзлоцкий.
— Очень важно время, когда он звонил. Это последние минуты перед покушением. А точное определение времени преступления поможет распутать дело.
Милиционер принес в столовую большую черную книгу. В ней имелись графы: «День», «Час», «Кто звонил», «По какому номеру», «В какой город», «Продолжительность разговора». Последним в книге значился Мечислав Доброзлоцкий. Время — 20.45. Телефон — 88–05. Графа «Продолжительность разговора» не заполнена. Просматривая другие записи, подпоручик установил, что никто из гостей не отмечает, как долго говорит по местному телефону, ибо это не влияет на оплату.
— Я знаю этот номер, — заявил сержант. — «Гранит», один из здешних пансионатов.
— Итак, можно утверждать с точностью до трех минут, что нападение на ювелира было совершено без десяти девять. Две-три минуты он разговаривал, потом заглянул в столовую, обменялся парой слов с пани Рузей и отправился к себе. А там его поджидал грабитель с молотком в руке.
— Я думаю, — добавил полковник, — завтра утром надо будет узнать в «Граните», кому звонил Доброзлоцкий и о чем разговаривал. Трубку, вероятно, взял портье. Он должен помнить, кого попросил к телефону.
— А что вы думаете, — спросил подпоручик, — о показаниях пани Захвытович? Помимо того что, по вашему мнению, не она виновна в преступлении?
— Эта дама лишь играет роль эксцентричной особы, над которой все потешаются. В сущности, это женщина умная, владеющая собой. Ее показания — верх совершенства. Она же не могла угадать, что нам известно и о чем мы будем спрашивать. И все-таки сказала нам лишь то, что хотела. Когда видела, что мы чего-то не знаем, она об этом умалчивала. И наоборот: догадываясь о нашей осведомленности, подтверждала уже известные факты. Причем таким образом, чтобы не навлечь на себя ни малейшего подозрения.
— Именно так. Словно не догадывалась, что ее подозревают, и ловко отводила возможные обвинения.
— Сразу поняла, что Яцек Пацина — крупный козырь в ее руках для подтверждения ее алиби. Даже не пыталась умолчать о весьма двусмысленном пребывании молодого человека у нее в номере.
— И все-таки ее показания, — заключил подпоручик, — для нас очень ценны. Хотя… Я думаю, она бросала подозрения на художника не только ради того, чтобы помочь правосудию.
— Конечно. Любопытно, что скажет пан Земак. Вряд ли он будет петь дифирамбы в честь кинозвезды.
— Даже падая в обморок при виде окровавленного ювелира, она позаботилась о том, чтобы рядом оказался сильный мужчина — пан Жарский. Эта женщина ничего не делает необдуманно.
— Полагаю, что ее наряды и демонстративное появление с молодым гуралем — это игра, а не роман и не настоящее чувство.
— Само собой, — согласился подпоручик. — Поэтому я и не могу с такой же легкостью, как вы, вычеркнуть ее из списка подозреваемых. Дамочка делает все, чтобы создать вокруг себя атмосферу чего-то необычайного. Понимаю, что начинающей кинозвезде реклама нужна как воздух, но ведь нужны и деньги. Ради карьеры некоторые шагают по трупам. Может быть, в данном случае это был труп ювелира? Такие деньги — хорошая стартовая площадка!
— Теоретически вы правы, — кивнул полковник. — Но факты этому скорее противоречат. Во всяком, случае, пани Зося дала нам в руки ниточку. Надо за нее потянуть. Вызовем на допрос этого художника.
— А я бы вам советовал пока оставить его в покое. Кое-что мы про него знаем. Может быть, другие показания бросят свет на визит пана Земака к ювелиру. Не будем преждевременно раскрывать карты, — предложил подпоручик. — Сейчас лучше пригласить инженера Жареного. Он все время находился в салоне, мог заметить что-нибудь любопытное.
— Пожалуйста, — согласился полковник. По его лицу было видо, что самостоятельность молодого офицера его удивила. Казалось, он будет единственным авторитетом в этом деле, а тут на первых же допросах подпоручик Климчак проявил себя как человек, который знает, чего хочет. Для полковника Лясоты это был не повод к недовольству, а скорее приятная неожиданность.
— Этот инженер, — заметил сержант, — часто бывает в Закопане. В последние годы я его не раз видел, и все с какими-то дамочками, каждый раз с новыми. От официантов из «Орбиса» я слышал, что пан Жарский умеет повеселиться с размахом.
— Пригласите пана Жареного, — распорядился подпоручик. — Может, он скажет нам что-нибудь про других обитателей пансионата.
— Сейчас мы побеседуем с инженером Адамом Жарским. Вдруг он сообщит нам что-нибудь важное? Все время находился в салоне. Это хороший наблюдательный пункт.
Жарский продиктовал протоколисту свои анкетные данные: инженер-механик, работает на заводе во Вроцлаве, проживает там же. Тридцать два года. Не женат.
— Что вам известно о случившемся в пансионате после ужина? — осведомился подпоручик.
— Боюсь, что очень мало. Со вчерашнего дня изображение на экране было скверное, а сегодня после обеда телевизор совсем перестал работать. В жизни «Карлтона» это настоящая маленькая трагедия, особенно в четверг, когда все ждут «Кобру». Я немного разбираюсь в телевизорах, вот и решил починить аппарат. Быстро поужинал, даже чаю не допил, и принялся за дело. Около девяти мне наконец удалось наладить этот чертов ящик. В результате выяснилось, что я напрасно трудился: все равно никто «Кобру» смотреть не стал. У нас раскрутился свой детектив, еще почище.
— После ужина и до девяти вы все время были в салоне?
— Дважды выходил, но ненадолго.
— Зачем?
— Сперва пошел на кухню. Там стоит ящик с разными инструментами. Мне понадобились плоскогубцы и отвертка. Я принес их в салон и взялся за работу. Но отвертка была чересчур велика и не годилась для винтиков в телевизоре. Я подумал, что у пана Доброзлоцкого наверняка есть маленькое долото. Отправился к нему, но мне не повезло: он ничем не мог помочь. Пришлось воспользоваться обычным кухонным ножом и перочинным ножичком.
— Когда вы были у Доброзлоцкого?
— Сразу после ужина. Сначала я пошел в салон, снял заднюю стенку телевизора и сходил за инструментами. Потом попытался воспользоваться отверткой. Она не годилась, и я поднялся наверх.
— В столовой кто-нибудь был?
— Я туда не заглядывал. Когда проходил по коридору, видел лишь Рузю.
— Прошу рассказать подробнее о вашем пребывании в комнате ювелира.
— Я мало могу рассказать. Постучал, услышал «войдите» и отворил дверь. Внутрь даже не заходил. Пан Доброзлоцкий сидел в кресле и читал книгу. Я спросил, есть ли у него маленькая отвертка или долото, которым можно пользоваться как отверткой. Ювелир ответил, что у него имеются только резцы для гравировки по металлу, но ими нельзя откручивать винтики. Ну, я извинился и закрыл дверь.
— Балконная дверь была открыта?
— Не заметил. Наверное, нет, иначе был бы сквозняк. Я ведь стоял прямо в дверях, но не чувствовал никакого движения воздуха.
— А шкатулка была на столе?
— Нет. А может, и была… Нет, наверняка нет! Теперь точно припоминаю. На столе я видел обычную шкатулку с гуральской резьбой. Была открыта, и я заметил какие-то побрякушки, вроде тех, которые пан Доброзлоцкий продал сегодня утром на Гевонте.
— В котором часу вы заходили к ювелиру?
— Увы, я не смотрел на часы. Вообще, что касается точного времени, я ничем не смогу помочь. Я торопился скорей починить этот окаянный телевизор и ничего вокруг себя не замечал. Только закончив работу, посмотрел на часы.
— У Доброзлоцкого кто-нибудь был?
— Нет. Он сидел один и читал книгу.
— Вы видели кого-нибудь на кухне?
— Да. Там был повар и две его помощницы. Мы обменялись парой слов насчет телевизора. Повар предложил принести аппарат из «Соколика», если мне не удастся наладить здешний.
— Когда вы шли к Доброзлоцкому или возвращались от него, вы кого-нибудь встретили?
— Нет. Никого. Впрочем, это заняло совсем немного времени. Я быстро поднялся на второй этаж и тут же вернулся в салон. Мне было некогда. Я боялся, что у меня ничего не выйдет и придется бежать за другим телевизором. Ну, и самолюбие тоже играло роль. Если уж я взялся за работу, стыдно было бы с ней не справиться.
— Понимаю, пан инженер. А во время работы никто к вам не заглядывал?
— Один раз кто-то заглянул, но когда я поднял голову от телевизора, уже никого не было. Еще заходила пани Зося.
— Чего она хотела?
— Собиралась на танцы с двумя поклонниками. Но этого ей показалось мало. Она попыталась запрячь и меня в свою колесницу.
— Вы, кажется, старые знакомые?
— В пошлом и позапрошлом году встречались в «Карлтоне», только и всего.
— А я думал, это давний роман или любовь.
— Ошибаетесь. Не терплю толкотни.
— Больше никто не заходил?
— Пани Медяновская. Мы немного поговорили, но она быстро ушла. Не хотела мне мешать.
— С пани Медяновской вы тоже познакомились в «Карлтоне»?
— Нет. Я знал ее раньше. Мы оба родом из Вроцлава. Ее брат — инженер на том же заводе, что и я. Она до недавнего времени также работала во Вроцлаве. Лишь три года назад Медяновская переехала в Варшаву и получила место в американской фирме.
— Вы когда-нибудь видели этот молоток?
— Конечно. Это молоток из ящика с инструментами на кухне. Сегодня пани Медяновская из-за него чуть ногу не свихнула. Потом пани Зося стала им грозно размахивать и, наконец, швырнула на диванчик в холле.
— Когда вы шли к Доброзлоцкому за отверткой, молоток лежал в холле?
— Я его не видал. Правда, я особо не смотрел по сторонам, слишком был поглощен этим проклятым телевизором. Но если бы молоток лежал на видном месте, я бы его заметил. Он бросался в глаза на красной обивке дивана. Тем более, холл невелик, и там горит яркая лампа. Я почти уверен, что молотка не было.
— Вы видели, чтобы Яцек Падина входил или выходил из «Карлтона»?
— Как он заходил, я не видал. А на обратном пути его трудновато заметить: он имеет обыкновение покидать одну из комнат пансионата поздно ночью. И не через дверь, как все люди, а «прыжком оленя» с балкона на террасу. Иногда он взбирается наверх весьма романтичным способом: по приставной лестнице, как Ромео к Джульетте. Даже жаль, что он не играет на мандолине и не поет серенады. Это доставило бы мне дополнительное развлечение. Мало того что эти прыжки будят меня по ночам. Частенько я вскакиваю с постели в полной уверенности, что началось землетрясение. Однако к чему сплетни? Может, переменим тему? Я видел обоих поклонников нашей кинозвезды, но уже после трагического происшествия. Они явились в салон, чтобы сопровождать пани Зоею на танцы.
— А раньше, около восьми вечера, вы не видели Яде? ка Падину?
— Я ведь уже сказал, что не видел. Что я мог заметить, копаясь в телевизоре в углу салона? Оттуда не видна даже дверь моего номера, хотя он находится в метре от входа в салон.
— Жаль. Вы — единственный человек, который все время был на первом этаже. Если бы мы узнали, кто и когда поднимался по ступенькам, кто и когда спускался сверху, когда именно пропал молоток, — мы были бы близки к разгадке.
— Увы, больше ничем не могу помочь.
— А кого из обитателей «Карлтона» вы знаете лучше всего?
— Во-первых, как я уже сказал, пани Медяновскую. С ней мы вместе работали.
— Где?
— В одном из управлений заграничной торговли.
— Что там делала пани Медяновская?
— Официально занимала должность советника. Вела переписку на иностранных языках. Она неплохо владеет английским, немецким, французским и даже чешским.
— А потом она бросила эту работу?
— Разумеется. Наладив контакты с иностранцами, она перешла в американский концерн, поставляющий в Польшу машины. Ей удалось получить приличное место, ведь она хорошо ориентируется в промышленных сферах. Американцы дали ей недурное жалованье и не просчитались. Им стало известно, что мы вынуждены вступить с ними в переговоры, так как без некоторых американских машин не можем полностью наладить производство. Ничего удивительного, что концерн из США до сих пор признателен пани Медяновской и продолжает платить ей жалованье, хотя она, в сущности, ничего не делает.
Полковник слегка улыбнулся.
— Хорошо устроилась. Можно позавидовать.
— И есть чему. Зарплата в долларах. Подарки и связи…
— Она замужем?
— Разведена. Муж, кажется, служил в Армии Крайовой[11], а года два спустя после войны сбежал за границу. Оттуда он не вернулся, прислал только заявление о разводе. Впрочем, и пани Бася времени не теряла, а с иностранцами снюхалась уже потом.
— А почему она не выехала за границу? При ее связях, о которых вы говорите, это было бы нетрудно.
— Несмотря на снобизм, она не глупа. Прекрасно понимает, что чего-то стоит только в своей стране.
— Поясните!
— Это же очевидно. Когда приезжают представители крупного концерна, американские миллионеры, пани Медяновская при них — первое лицо. Устраивает встречи, аудиенции у министров и директоров промышленных предприятий. Кроме того, возит этих господ по стране и организует досуг. Не исключая легких романов… А если бы выехала в Англию или США, стала бы там одной из многих рядовых служащих, которые главного директора видят раз в год, беседуют с ним раз в десять лет или вообще никогда. А пани Медяновская расчетлива. Поэтому она до сих пор не вышла замуж, хотя претендентов на ее руку хватало.
— Но ведь она могла найти богатого иностранца?
— Ох, — язвительно усмехнулся инженер. — Приезжая к нам, эти господа настроены скорее развлечься, нежели жениться. Предпочитают улаживать такие дела при помощи подарков. С нашей точки зрения — весьма ценных. А по их счету — мелочь, входящая в путевые расходы. Пани Бася знает, на что можно рассчитывать, и в своих претензиях не зарывается. Сейчас строит себе виллу на Мокотове.
— Да? — удивился подпоручик. — Одинокая женщина, и вдруг — вилла!
— Подробности мне неизвестны. Знаю лишь, что пани Медяиовская хвалилась в «Карлтоне», дескать, такого жилья, какое будет у нее, в нынешней Варшаве немного. Даже телефоны под цвет мебели доставят из Швеции.
— Интересно! Ее доходов достаточно, чтобы так роскошно жить?
— Официально, конечно, нет. Больше ничего не скажу. Боюсь, что и так много насплетничал.
— Нет-нет, пан инженер. Это частная беседа, не для протокола. Вы думаете, что она была способна схватить молоток и отправиться наверх, к ювелиру?
— Пожалуй, все-таки нет. Она ловкая, даже хитрая, но и осторожная. Десять с лишним тысяч долларов, которые она могла бы выручить за побрякушки, имеют для нее ценность только в Польше. Она понимает, что за рубежом этого чересчур мало, чтобы с комфортом устроить свою жизнь. А о комфорте она заботится! Переутомляться не любит. Ей нужна хорошая должность. Такая, чтобы работать несколько часов в день или даже несколько дней в месяц. В конце концов она ее нашла и будет за нее держаться.
— А психологически она способна на такой поступок?
— Несомненно. Хладнокровно проломила бы кому-нибудь череп, если бы это входило в ее расчеты. И потому-то я думаю, что она ни при чем.
— А не говорила вам пани Медяновская о планах отъезда за границу?
— Не раз говорила о блестящих предложениях со стороны американских друзей. На выбор: Италия, Англия, Америка. Но я в это не верю. Конечно, столь крупный концерн может взять ее на работу в любой стране, но на незначительной должности. В Англии все превосходно владеют английским! А в Польше знание языка — козырь пани Баси. Огромная разница.
— Кого еще из гостей «Карлтона» вы знаете?
— Все прочие, кроме пани Рогович, постоянно живут в Варшаве. Я там бываю редко. Но здесь со всеми, кроме пани профессора, неоднократно встречался. Так сложилось, что одни и те же люди берут отпуск в октябре и проводят его в горах. Мало кому известно, что погода в Татрах в октябре чудесная: тепло и солнечно. Я мог бы сказать, что знаю в лицо всех, кто в это время ездит в Закопане. Если человек один раз так использует отпуск, через год снова приедет. Вот и сложилась в «Карлтоне» компания, которая называет себя «октябристами» и встречается здесь в это время года.
— Больше вы ничего не можете сказать о ваших «сотоварищах»?
— Ничего. Правда, мы всегда собираемся в «Карлтоне», но близких отношений у мени нет ни с кем. Встретишься с кем-нибудь из них не в Закопане, и после нескольких фраз говорить уже не о чем. Да это и понятно. Кроме воспоминаний об отдыхе, нас ничто не связывает. Но встречи наши происходят каждый год, вместе гуляем, играем в карты, развлекаемся… Можем закатиться куда-нибудь. И неудивительно, что все мы друг про друга довольно много знаем. Я бы это назвал своего рода «каникулярной дружбой», которая распространяется только на Закопане и, кроме этого, ни в чем не проявляется. Все нынешние гости пансионата прекрасно знают, что я инженер, работаю во Вроцлаве и, сверх того, сочиняю музыку к песенкам. Им известны мои вкусы, характер, привычки. Но зато они не имеют представления о моих занятиях и образе жизни в городе на Одре. И наоборот. Я знаю, чем занимаются мои соседи по пансионату, каковы приблизительно их доходы, какую репутацию имеют в обществе или на работе, но даже адрес кого-либо из них мне неизвестен.
Подпоручик прекратил расспросы.
Пока Жарский просматривал и подписывал протокол, полковник придвинулся к столу и спросил:
— А какой телевизор в «Карлтоне»? Это, разумеется, не для протокола.
— Чехословацкая «Тесла». Большой аппарат, с широким экраном, дюймов двадцать семь. Такие покупают, как правило, для учреждений. Раньше он неплохо работал, а сейчас — полная развалина. Каждый его настраивает, крутит, даже если не умеет с ним обращаться. В таких условиях уже через три года телевизор можно выбрасывать…
— У меня старая «Висла», — продолжал полковник, угостив инженера и подпоручика сигаретами. — Маленькая, но я не жалуюсь. А у вас какая марка, пан инженер?
— У меня вообще нет телевизора. Холостяку он не нужен.
— Верно, — рассмеялся полковник. — Неженатому доступны более приятные развлечения, чем вечера у голубого экрана.
Инженер и подпоручик усмехнулись в ответ.
— У моей «Вислы» иногда барахлит стабилизатор звука. Самая частая неисправность. Трещит и попискивает, аж ушам больно. Наверное, и здесь то же самое.
— В «Карлтоне» аппарат совершенно расстроен. Мне пришлось проверить детали и укрепить винтики. Стабилизатор тоже барахлит.
— Завидую людям, которые могут все сами починить. Я в этом отношении абсолютный профан. Даже пробки у счетчика для меня проблема. Сразу пережег стояк. Знаю лишь, что у «Вислы» восемь ламп, умею ее настроить и отрегулировать, когда помехи. А с прочей ерундой приходится обращаться к мастеру. Хуже всего, что этой персоне надо платить столько, сколько заломит. Полчаса станет рассказывать, какая была трудная работа, сколько деталей заменил и как при этом намучился. Я же вынужден верить каждому слову… А «Тесла» еще сложнее устроена? Это какой аппарат? Двенадцатиламповый?
Инженер вежливо кивнул:
— Конечно, «Тесла» больше размером и аппаратура сложнее. Но если человек разбирается в этом деле, то все равно, какой телевизор чинить — восьми- или двенадцатиламповый. Принцип тот же.
— Не будем вас задерживать, пан инженер. Уже поздно, и остальные гости нервничают.
Жарский встал из-за стола.
— Вы уже кого-нибудь подозреваете?
— Это не так-то просто, — быстро ответил полковник. — Похоже, дело бесперспективное. В конце концов, в «Карлтон» можно войти и выйти, не привлекая внимания. Доказательство — Яцек Пацина, про которого мы лишь случайно узнали, что этим вечером он был в пансионате, в комнате по соседству с ювелиром. Думаю, кто-то проник в «Карлтон», намереваясь совершить кражу, увидел молоток и на всякий случай сунул в карман. На втором этаже подергал все двери, нашел незапертую, забрался к Доброзлоцкому, увидел на столе драгоценности, что-то сказал ювелиру, объясняя свое вторжение, и вышел из виллы. На улице уже стемнело. Бандит приставил к балкону лестницу и ждал, когда ювелир выйдет из комнаты. Тогда он разбил стекло, залез внутрь и схватил шкатулку. Услыхал шаги в коридоре и понял, что Доброзлоцкий возвращается. Притаился с молотком за дверью, стукнул ювелира, выскочил в коридор и быстро сбежал вниз. Риск кого-нибудь встретить был минимальный. Да и кто бы его остановил? В пансионате не принято спрашивать, к кому человек приходит с визитом. Выйдя с драгоценностями в кармане, грабитель подбросил молоток на диванчик в холле. Но он не успел убрать приставную лестницу и отнести ее на обычное место, к стене «Соколика».
— Интересная версия, — согласился инженер. — Логично объясняет все происшедшее. Но мне кажется, виновника надо искать среди тех, кто хорошо знал, что у Доброзлоцкого хранятся огромные ценности и где находится приставная лестница, потому что сам не раз ею пользовался, взбираясь на один из балконов. Если б я вел расследование, в первую очередь проверил бы эту версию, пока следы еще не остыли. Когда я увидел Доброзлоцкого на ковре с разбитой головой, то сразу подумал, что это не несчастный случай, а преступление. И обморок некой особы меня не удивил… Впрочем, опасаюсь, что я и так чересчур много наговорил.
— Ни в чем себя не упрекайте, пан инженер. Наши мысли сходятся, — ответил полковник. — Как раз по этому следу мы идем. Благодарю вас за ценную информацию.
Инженер слегка поклонился и вышел.
— Какого вы мнения об этих показаниях? — осведомился полковник.
— Они нам мало что дают, — изрек подпоручик. — Любопытно, что он обвинил пани Зоею и ее приятелей. Пани Медяновскую тоже не пощадил. В такой ситуации каждый говорит про своих знакомых больше дурного, чем хорошего. Таковы уж люди. Но даже по этой отрицательной характеристике можно судить о некоторых качествах пани Барбары. Это особа решительная, стремится преуспеть в жизни, борется за свое положение. Думаю, пан инженер — один из неудачливых претендентов на руку хорошо обеспеченной служащей американского концерна. Отсюда и грубые нападки, вплоть до обвинений в промышленном шпионаже. Во всяком случае, мы узнали, что пани Медяновская строит виллу на Мо-котове. Это дорогостоящая затея! Деньги ей могут быть кстати.
— А кому они некстати? — рассмеялся полковник. — Вам? К примеру, мне — очень даже кстати… Боже ты мой, миллион злотых!
— Интересно, — начал подпоручик, — его…
Молодой офицер не закончил фразу. Провел рукой по лбу и сказал извиняющимся тоном:
— Мне пришла в голову глупая мысль. Наверняка пустяки. Я полагаю, что и инженер сказал нам только то, что пожелал сказать. Как пани Зося Захвытович. В этом отношении их показания сходны.
— Каждый из этих людей знает, что его подозревают. В той или иной степени. Поэтому все отвечают с осторожностью и как можно меньше говорят о себе.
— Инженер, в сущности, вне подозрений, — заметил подпоручик. — Он сидел внизу, в салоне, и все знали, что он занят починкой телевизора. Мог бы побольше рассказать про своих соседей. А он говорил только о двоих, при этом о женщинах.
— Зато говорил очень дурно.
— Медяновскую прямо не обвинял.
— Зато не постеснялся с пани Захвытович и ее приятелями. Жарений слишком умен, чтобы одинаково обвинить и ту и другую, при том, что они не могут быть сообщницами. Но он и так своего добился. По крайней мере, ему кажется, что добился. Если мы очистим от подозрений пани Зоею, следующей в нашем списке будет Медяновская.
— Настоящий пинг-понг.
— Каждый старается отвести от себя подозрения в совершенном преступлении. Неудивительно, что в этой ситуации все стремятся переложить их на кого-нибудь другого… Однако, — заключил полковник, — показания инженера я считаю очень важными и думаю, что придет время, когда мы к ним вернемся.
Вошел сержант и доложил, что двое разыскиваемых, Пацина и Шафляр, найдены и доставлены в «Карлтон». Сидят в переговорной кабине, под охраной одного из милиционеров.
— Где вы их обнаружили? — поинтересовался подпоручик.
— Известное дело, сидели у «Ендруся». Обещали каждому, кто принесет им рюмочку, рассказать такую штуку, что тот со стула свалится. Любители нашлись, ведь сейчас в Закопане мертвый сезон и ничего занятного не происходит. Даже спасателям в горах делать нечего. Неудивительно, что рюмочек было порядочно, и оба парня изрядно под хмельком.
— Давайте сперва Шафляра, — решил подпоручик. — А второй пусть ждет. И ни с кем не переговаривается.
— Ясное дело. Я же их отвел в телефонную кабину, поставил между ними милиционера и сказал, что если кто рот разинет, плохо будет. Сидят и дрожат. Особенно второй, Яцек Пацина. Видно, перепуган насмерть.
— Ладно, разберемся. Пока приведите Шафляра, а Пацину по-прежнему стеречь, чтобы не общался ни с кем из гостей.
— Будьте спокойны, — ответил сержант и вышел.
Генрик Шафляр, проводник в горах, работник одного из домов отдыха, оказался крепким молодым парнем. Узкие штаны обтягивали его мускулистые ноги. Широкие плечи, жилистые руки и мощная грудная клетка позволяли сразу распознать человека с отличной физической подготовкой, натренированного походами в горы. С таким телосложением контрастировала удивительно маленькая голова. Светлые волосы кудрявились без помощи парикмахера, голубые глаза настороженно блестели.
— Осрамили вы нас, пан поручик, на все Закопане! Тащить нас из «Ендруся» под дулом автомата, словно каких-нибудь бандюг? Если б вы сказали или позвонили, что надобно явиться, мы давно бы тут были.
— Сдается мне, вы не очень-то сюда рвались. Когда мы ехали в «Карлтон», видели, как вы со всех ног улепетывали вниз по улице. Вот и пришлось вас пригласить и дать конвой, чтобы с дороги не сбились. Теперь выкладывайте всю правду. Мы и так все узнаем.
— Пан начальник нынче не в духе. Но что поделаешь? Может, встретимся в другом месте и в другое время. Я скажу правду, мне скрывать нечего. Что вы хотите узнать?
— В котором часу вы в первый раз пришли в «Карлтон»?
— Если этот — второй, то первый раз мы были в девять. Может, чуть позже. Как раз ювелира нашли с проломленным черепом. Говорят, еле дышал. Что, уже загнулся?
— Не ваше дело. Я спрашивал, когда вы приходили до этого.
— Мы не приходили.
— Кто из вас приставил лестницу? Наверное, ты, потому что Пацину видели, когда входил через крыльцо.
— Яцек здесь был? Теперь понятно, почему я битый час ждал его у «Кмицица». А лестницы я не приставлял.
— Когда вы были у «Кмицица»?
— Я пошел туда прямо с работы. Ужинал, как всегда, в столовой на службе. Потом проводил запись на экскурсию. Завтра мы идем на Червоные Верхи. Надо было сделать объявление, переписать желающих и собрать деньги за билеты на фуникулер. Ушел я уже после восьми. С Яцеком мы условились встретиться у «Кмицица», а потом зайти за пани Зосей и отправиться к «Ендрусю». Жду и жду… Он опоздал на целый час и начал заправлять арапа, мол, встретил приятеля и помогал ему искать квартиру. А оказывается, Яцек хотел меня надуть! Мог ведь сказать, что в моем обществе не нуждается. Я бы не стал скандалить.
— Ну, неизвестно. Женщина красивая, хорошо одевается, киноартистка.
Проводник громко рассмеялся.
— Хорошо одевается! По улице с ней стыдно пройти. Люди глазеют, машины останавливаются, даже лошади ржут. А что толку? Мало ли красивых девчат приезжает каждые две недели в мой дом отдыха! И не так задаются, как эта цаца. У нее явно не все дома.
— Не преувеличивайте.
— Не верите, пан поручик? Как-то она меня встретила на улице и говорит, чтобы я к ней вечером обязательно зашел, только чтобы никто меня не заметил. Говорю, мол, ладно, приду, и спрашиваю, в котором часу. Отвечает, что после девяти, велит приставить лестницу и залезть к ней через балкон. Мне это не больно-то улыбалось, но раз обещал прийти, деваться некуда. Поплелся я в «Карлтон». С улицы вход был закрыт, но тут подвернулся портье, Ясик. Он меня и впустил. Я говорю Ясику (его я хорошо знаю, вместе в школе учились), что надо, мол, по лестнице влезть на балкон. Парень чуть не упал со смеху. «Воображаешь, — говорит, — что ты один по этой лестнице шастаешь? В этом сезоне у пани Зоей мода на приставные лестницы. Я уже не одному помогал тащить». Влез я по лестнице на балкон и в комнату. А пани Зосенька заводит разговор про кино, про писателя какого-то, что умер во Франции, а раньше жил в «Соколике» и когда-то поцеловать ее пытался. Слушаю себе, мне это ни к чему, а она болтает и болтает. Спать мне хочется, намотался я в горах, утром снова экскурсия, а она все говорит. Спрашиваю, наконец, зачем звала, объясняю, что парень я простой, эти трали-вали не для меня. Попрощался с артисткой, спустился по лестнице и дал себе зарок, что больше не попадусь. Пусть Яцек один лазает.
— Зачем же ты договорился идти с ней и Яцеком на танцы?
— Мне это было без надобности, но она встретила нас обоих и просила с ней пойти. Яцеку она, видать, приглянулась, он сразу согласился. А мне не больно хотелось. Говорила, что хорошо повеселимся. Мол, она нарядится так, что все глаза вылупят.
— Так и сказала? Когда?
— Дня два назад. Сегодня мне позвонила, напомнила про танцы и хвасталась что, как войдет в зал, все бабы окочурятся.
— Напоминаю, Шафляр, что ваши показания очень важны, — предупредил подпоручик. — Если это неправда, плохо вам будет!
— Пан поручик, я правду говорю. У алтаря в костеле могу поклясться! Пусть меня первая же лавина накроет, если соврал!
— Ну ладно, ладно! Мы все проверим. В «Кмицице» вас кто-нибудь видел?
— Конечно, видели. Официантка Марыся может подтвердить: я пришел сразу после восьми и просидел целый час. Мы с Яцеком ушли ровно в девять. И одна дама из «Карлтона» тоже меня видела. Я пришел раньше, она — минут через десять. Выпила кофе и ушла.
— Что за дама?
— Фамилии не знаю. Живет на третьем этаже. Кажется, работает у американцев. Ходит в коричневой дубленке.
— Пани Барбара Медяновская, — дополнил подпоручик показания Шафляра.
— Мне кажется, парень сказал правду, — заметил полковник Лясота, когда Шафляр вышел. — Но я с вами согласен, поручик: отпускать его пока нельзя. Пусть ждет.
— Я тоже считаю, что он не врал. Так значит, пани Зося?
— Возможно, она и пошла бы на преступление, чтобы завладеть драгоценностями, но лишь в том случае, если б могла их носить и всех удивлять. Из-за одних только денег она бы на это не решилась. Впрочем, в ее вину я поверю, если вы мне объясните, когда и каким образом она приставила лестницу к балкону.
— Да, — согласился подпоручик. — С этой лестницей и с молотком больше всего трудностей. Одно противоречит другому. Посмотрим, что скажет второй поклонник кинозвезды.
В отличие от своего друга, Яцек Пацина не пытался хорохориться. Был напуган, вел себя скромно и вежливо. Отказался от предложенной сигареты, сел на краешек стула. На вопросы отвечал тихим голосом.
— Во сколько вы пришли в «Карлтон»? Я имею в виду, в первый раз?
Лыжник еще больше смутился, долго молчал и с трудом выдавил:
— В пятнадцать минут девятого.
— Поднимаясь на второй этаж, кого-нибудь встретили?
— Нет. Только телевизор страшно хрипел. Я заглянул в салон. Инженер Жарский с ним возился, но меня не заметил.
— Что вы делали в комнате пани Захвытович?
Яцек совсем сконфузился.
— Я хотел ее уговорить не ходить на танцы, — прошептал он. — Чтобы мы у нее остались. У меня сегодня охоты не было идти к «Ендрусю».
— Ты так любишь беседовать о литературе и кино? — съязвил подпоручик. — Вы же условились с Гене-ком Шафляром пойти втроем.
— Да, но если б она согласилась остаться дома, Тенек не стал бы злиться. Тенек — свой парень. Зося его не интересует. У него столько баб из отдыхающих, прямо отбою нет.
— А на тебя они и не глядят? — рассмеялся подпоручик Климчак.
Пацина покраснел.
— Может, и глядели бы, да мне пани Зося очень нравится. Такая оригинальная и интеллигентная. Никогда не знаешь, что скажет и что сделает. Настоящая артистка!
— А как твои тренировки? Кажется, тренер велел тебе со штангой упражняться?
— Да-да! — обрадовался лыжник. — Откуда вы знаете?
— Поэтому ты так часто лестницу таскаешь?
Полковник Лясота громко расхохотался — так забавно выглядел молодой лыжник.
— Я ведь… — пытался он оправдаться, но тут же замолчал.
— Скажи, Ядек, может, ты не через крыльцо вошел, а, как обычно, приставил лестницу и влез на балкон?
— Да нет, нормально пришел, через дверь.
— Странно. А обратно шел через крыльцо или прыгал с балкона на террасу?
Яцек покраснел как рак. Он понял, что подпоручик над ним вовсю потешается, но не мог уразуметь, откуда офицер все знает.
— Ну, смелее, Пацина, — подбадривал Климчак. — Язык вы, что ли, проглотили?
— Через крыльцо.
— А теперь, когда вы убедились, что нам все известно, говорите правду. Что произошло в комнате пани Зоей?
— Я ее упрашивал. Хотел, чтобы мы у нее остались, а она рассердилась и выставила меня за дверь.
— Почему?
— Сказала, что я ей лицо испортил. И тушь на ресницах размазал.
— Наверное, в комнате было слишком жарко, — проворчал подпоручик. Протоколист не выдержал и прыснул со смеху, что совсем доконало Пацину. — А когда ты размазывал ей тушь на глазах, пан Доброзлоцкий был у себя в номере?
— Был. Я слышал.
— Один был? Из тебя слова клещами надо тянуть.
— Не один. Он с кем-то ссорился. А тот обозвал его цыганом.
— Цыганом?
— Да, цыганом. Кричал: «Ты лудильщик!» А лудильщики — это цыгане.
— Что еще ты слышал?
— Я не прислушивался. Был занят.
— Тушью? И долго они ссорились?
— Нет, недолго. Тот ушел и дверью хлопнул, чуть с петель не слетела.
— Ты узнал по голосу, кто это был?
— Не узнал.
— А пани Захвытович тебе не сказала?
— Велела мне убираться вон и без Шафляра не возвращаться.
— А помнишь, в котором часу ты ушел?
— Я на часы не смотрел. Обозлился на Зоею. Наверное, было примерно без двадцати девять. Из «Карлтона» я пошел прямо к «Кмицицу», там Генек ждал. На часах в раздевалке было без десяти девять, а от «Карлтона» до «Кмицица» не больше десяти минут ходу.
— Пани Зося не велела тебе приставить лестницу к балкону?
— Что вы, пан поручик, заладили про эту лестницу? Раз или два я по ней лазил, а смеху на целых десять раз.
— Почему ты влезал по лестнице?
— Пани Зося говорила: «Если кто влюблен, то к милой сумеет и ночью по лестнице взобраться». Рассказывала, что в Испании все так делают. А может, во Франции.
— И прыгать с балкона тебе приказывала?
— Э-э-э, нет! Просто зачем тревожить портье, если там и двух метров не будет?
— Послушай, Яцек, а почему пани Захвытович так настаивала, чтобы именно сегодня идти к «Ендрусю» на танцы? Она тебе говорила?
— Да. Говорила, что на ней будет такая брошка, какой в Закопане еще никто не видывал. Ювелир ей обещал одолжить эту побрякушку, чтобы проверить, обратят ли люди внимание.
— Когда она это сказала?
— Два-три дня назад. Мы с Генриком шли по улице и ее встретили. А потом я был у нее в номере, и она опять помянула, что охотно наденет эту брошку.
— А сегодня об этом была речь?
— Ни слова.
— А может, она показывала тебе серебряную брошку и колечки?
— Не показывала. Но на столике что-то такое блестело.
— Ты видел этот молоток?
Яцек Пацина с любопытством оглядел упомянутый предмет и отрицательно покачал головой.
— Не видел. Обыкновенный молоток.
— Я тебе напомню. Он лежал в холле, на диванчике.
— Не видел. Я быстро прошел через холл и взбежал по ступенькам. Возвращаясь, тоже по сторонам не глазел.
— А по дороге кого-нибудь встретил?
— На лестнице никого не было. Но когда я от Зоей выходил, пан Ежи Крабе был у двери в комнату Доброзлоцкого,
— Точно пан Крабе? Ты уверен?
— Уверен. В коридоре свет горел. Когда я открыл дверь и вышел от пани Зоей в коридор, пан Крабе как раз закрывал дверь в номер ювелира. Я его узнал, хотя он спиной ко мне стоял.
— Ты знаешь гостей «Карлтона»?
— В лицо всех знаю. Но по фамилии только некоторых. Знаю пана Жарского. Он и прошлой осенью приезжал. Несколько раз мы вместе в горы ходили. Знаю, что он из Вроцлава и работает на комбинате. Хорошо знаком с редактором Бурским. Он часто приезжал репортером на лыжные состязания. И в горы он каждый год ходит. Мы не раз встречались. Знаю пана Доброзлоцкого…
— Откуда?
— В прошлом году пан Доброзлоцкий тоже был в «Карлтоне» и часто выбирался в горы. Нас познакомила пани Зося. А ювелир спрашивал, можно ли присоединиться к группе, которую ведет Тенек Шафляр. Поэтому мы оба его знаем. Пани Захвытович с ним в дружбе. Он не раз говаривал, что любит ее как отец. И посмеивался, мол, если б это была его родная дочь, он бы ее лучше воспитал, не такой взбалмошной…
— Говорила ли пани Зося, чем занимается пан Доброзлоцкий?
— Он сам сказал, что у него срочная работа, и поэтому сейчас ему недосуг в горы ходить. Зося объяснила, что он готовит на выставку какие-то вещи из золота и дорогих камней.
— А не говорила пани Захвытович, сколько могут стоить эти драгоценности?
— Нет, она их не видела. Ювелир не позволял смотреть, как он работает. Рассказала только, что пару дней назад зашла в комнату пана Доброзлоцкого и увидела красивую брошку. Эту брошку она и хотела нацепить на танцы.
— Пан Доброзлоцкий ей обещал?
— Не знаю. Тогда он заявил, что брошь не закончена, и сразу спрятал ее в шкатулку. Зося не сказала, заходила ли потом об этом речь. Но, видно, надеялась, что раз он ее так любит, то позволит надеть эту побрякушку.
— Хороша побрякушка, — вздохнул полковник и добавил: — У меня нет вопросов.
— Мы проверим ваши показания, — строго произнес подпоручик. — И если они правдивы, отпустим вас домой. А пока подождите.
— Когда ж я домой вернусь? Скоро двенадцать, а мне утром на тренировку идти!
— Ты еще позже отсюда уходил и не жаловался.
Яцек Пацина благоразумно промолчал, подписал протокол и покинул столовую в сопровождении милиционера.
— Черт бы побрал это дело! — простонал подпоручик. — Шло к тому, что нападение совершил один из них. А после допроса вижу, что Генрик Шафляр ни при чем. Может, Яцек? Сам не знаю. Может, пани Зося? И пан Крабе, оказывается, был у ювелира. Ничего не понимаю.
— Пока мы всех не допросим, у нас не будет полной картины того, что делалось в «Карлтоне» между половиной восьмого и моментом, когда горничная нашла Доб-розлоцкого с разбитой головой. Важнее всего время от 20.45, когда ювелир закончил телефонный разговор и вернулся наверх, до 20.55, когда он уже лежал на полу. Главное — эти десять минут!
— Яцек мог приставить лестницу к балкону, забраться по ней на второй этаж и похитить драгоценности. Он знал, что во время «Кобры» отдыхающие сидят у телевизора. Влез на балкон и ждал подходящего момента. В номере ювелира никого не было, и Яцек думал, что Доброзлоцкий к себе не вернется. Он не мог предполагать, что ювелир только вышел позвонить. Пацина вы-шиб стекло, проник в комнату и, захваченный врасплох возвращением ювелира, взялся за молоток.
— А потом?
— Украл драгоценности и тем же путем скрылся из виллы. Пошел к «Кмицицу». А учитывая, что он превосходно бегает, дорога заняла у него меньше пяти минут. Мог там появиться в то время, которое назвал Шафляр. Вместе вернулись в «Карлтон». Проходя через холл, Яцек подбросил на диванчик взятый им раньше молоток. Сделал это для того, чтобы подозрение пало на одного из обитателей «Карлтона». В результате мы получаем решение двух не согласующихся проблем: приставной лестницы и молотка.
— Это правдоподобная и интересная версия, — кивнул полковник Лясота. — Хотя я полагаю, что разработка столь сложного и хитрого замысла выходит за рамки умственных способностей этого парня. Не думаю, что пани Зося своими ночными беседами успела настолько повысить его интеллектуальный уровень. Но в вашем рассуждении, поручик, есть один слабый пункт.
— Какой?
— Пани Зося Захвытович признала, что «одолжила», деликатно выражаясь, шаль из пустого номера супругов Загродских. Сделала это после того, как от нее ушел Яцек, а она поправила прическу и макияж, пострадавший от «аргументов» Пацины, который убеждал ее остаться дома. Зося должна была проходить по балкону в то время, когда Яцек поджидал ухода ювелира или когда он удирал из пансионата с драгоценностями. А пани Зося категорически утверждает, что лестницы у балкона не было.
— Захвытович была в сговоре с Яцеком.
— Повторяю: это не похоже на правду. Зося могла бы тайком взять драгоценности, надеть их на танцы, а на другой день вернуть так же, как и шаль. Но она не заставила бы Яцека вламываться в чужую комнату. Этс не в ее характере. Кроме того, я считаю, что преступник не имел сообщников. Доказать это пока не могу, но чутье мне подсказывает… Если бы у ювелира было сто или двести тысяч злотых наличными, может, я и поверил бы, что их захапал этот лыжник, но драгоценности… Что ему с ними делать? Кому продать?
— Учтите пан полковник, что Ядек каждую зиму ездит за границу: в Австрию, Италию или Францию. Спортсмены, судя по данным таможни, обладают куда большими коммерческими талантами, чем наши спецы из министерства торговли. Прекрасно знают, что где продать и что привезти. Связи у них в каждой стране.
Полковник махнул рукой.
— Это мелкие контрабандные делишки на сумму не больше нескольких десятков или сотен долларов. А тут речь идет о десятках тысяч. Для спортсмена и связанных с ним торговцев это слишком крупная афера. Может, я ошибаюсь, и этот след надо проработать основательней… Но все-таки мне кажется, что не здесь собака зарыта. Кого мы теперь пригласим на беседу?
— Литератора. Пана Крабе. Показания Яцека говорят против него. Посмотрим, что скажет очередной подозреваемый.
Ежи Крабе отвечал спокойно и не торопясь. Видно было, что он взвешивает каждое слово и старается не сказать лишнего.
Да. Сразу после ужина он пошел к себе в номер. Почему? Разговор за столом был ему неинтересен. Каждый день одно и то же. Идти ли на выпивку к «Ендрусю» или в другой кабак, смотреть ли телевизор… У пана Крабе с собой несколько хороших книг. Он решил, что нет смысла задерживаться после ужина, и направился на второй этаж. Всегда так поступает. Да, он знал, что пан Доброзлоцкий работает, но не представлял себе, что изготавливаемые им драгоценности стоят миллион. Ювелира знает давно. Он встретился с ним еще в Вольденберге, где всю войну просидел в лагере. Потом они не раз общались. Оба состояли в Союзе творческих работников. Оба привыкли проводить в горах сентябрь или октябрь. Когда-то вместе лечились в Кринице и во время отпуска встречались в Закопане. О дружбе между ними говорить не приходится. На «ты» между собой не были. Это скорее хорошее давнее знакомство, переросшее в приятельские отношения и основанное на взаимном уважении. Пан Крабе не выходил из комнаты до момента, когда услышал, что заработал телевизор и начинается «Кобра».
— Это все, что вы можете сказать?
— Да, — ответил литератор.
— Достоинство ваших показаний в их краткости, но есть и недостаток: они не соответствуют действительности.
— Вы обвиняете меня во лжи? — возмутился допрашиваемый.
— У вас в номере никого не было? В промежутке между ужином и телевизором? — спросил подпоручик Климчак. — Предупреждаю, что ложные показания строго караются законом.
Крабе молчал.
— Это весьма по-рыцарски, — заговорил полковник, — но пани Рогович нам уже сказала про свой визит. Подтвердив этот факт, вы не повредите пани профессору, а наоборот, поможете нам установить, что эта женщина не имеет ничего общего с преступлением. Я догадываюсь, что вы умолчали об этом посещении лишь для того, чтобы не набросить тень на старую знакомую.
Крабе облегченно вздохнул.
— Откровенно признаюсь, мне не хотелось говорить, чтобы не впутать Марию в эту историю. Кто знает, до чего может дойти материнская любовь? Я опасался, вдруг ради спасения своего любимца она решилась взять молоток и отправиться к ювелиру. Слепое чувство может толкнуть мать даже на преступление.
— Восстановим очередность событий. Когда к вам пришла Рогович?
— Примерно через полчаса после моего возвращения с ужина.
— До этого к вам никто не заходил?
— Нет.
— Долго она у вас пробыла?
— Когда она вышла, было ровно 20.45. Я глянул на часы, чтобы узнать, сколько времени осталось до «Кобры».
— Можете ли сказать, о чем вы беседовали с пани профессором?
— Она умоляла спасти ее. Ей срочно нужны деньги. Была взволнована, плакала. Причина огорчения — сын. Впрочем, вы уже знаете всю эту историю с автомобильной аварией. Правда, я не чувствую себя виноватым перед пани Рогович, не имею перед ней никаких обязательств, но по старой дружбе хотел помочь. Успокоил ее и обещал заняться ее делами. У меня есть кое-что на сберкнижке, и я могу взять ссуду. Я предполагал, что мои деньги и собственные средства Марии позволят выручить этого малообещающего юношу. Но думаю, в будущем он доставит матери уйму неприятностей.
— Когда пани Рогович была у вас, вы слышали какой-нибудь шум в комнате ювелира?
— Мы живем не по соседству, и я ничего не слышал.
— А через стенку? В номере пани Зоей?
— У нее кто-то был, но я не прислушивался.
— А на балконе?
— По балкону кто-то ходил. Я это хорошо помню. Мария испугалась, что нас могут увидеть и распустить Бог знает какие сплетни. Она же была вся в слезах.
— Эти шаги послышались под конец визита пани профессора?
— Минуты две-три спустя Мария вернулась к себе.
— После ее ухода вы не покидали комнаты?
— Нет.
— Вы уверены?
— Уверен.
— Что-то опять не сходится. У нас записаны показания, что вы побывали в номере ювелира.
Литератор не утратил спокойствия.
— Это было не после ухода пани Рогович. Я выходил, когда она еще сидела у меня.
— Зачем?
— Я знаю Доброзлоцкого много лет. Это человек умный, опытный, с множеством знакомств. А поскольку он славится еще и отзывчивостью, я предложил Марии пригласить на наш совет ювелира. Пани Рогович сперва горячо возражала, но я ее убедил, что на ювелира можно положиться, и направился к нему.
— Вы видели кого-нибудь в коридоре или на лестнице?
— Нет, никого не видел.
— Почему вы умолчали о своем визите к ювелиру?
— Просто потому, что визита, в сущности, не было. Я постучал и вошел к пану Доброзлоцкому, но, увидев, что он не один, сказал «извините» и закрыл дверь.
— Кто был у ювелира?
— Пан редактор Бурский. Они сидели и разговаривав ли. По-видимому, о важных делах, потому что пан Доб-розлоцкий не стал меня удерживать. Я обещал Марии, что поговорю с ювелиром на следующий день или сразу после сегодняшней «Кобры». Пани Рогович немного успокоилась, припудрила лицо и ушла.
— Вы давно знаете пани Рогович?
— С довоенных времени. Мария, вероятно, и об этом говорила, если уж не скрыла, по какому делу была у меня.
— Да, говорила, — подтвердил подпоручик. — Но мы хотели бы послушать и вас.
— Старая история. Юношеская любовь. Все кончи-! лось, когда меня призвали в армию. Сидя в лагере, я сперва сильно переживал, что она не осталась мне верна, а сразу, в первый же год разлуки, вышла замуж. И самолюбие мое было задето, потому что ее избранник был пожилой вдовец, к тому же больной. Аптекарь из провинциального городка! Но время заживляет любые раны. Сейчас я смотрю на это совсем иначе, у Марии ведь не было другого выхода. Жизнь в годы оккупации была трудная. Что делать одинокой молодой девушке? Она воспитывалась в довольно обеспеченной семье, а тут вдруг весь ее мир развалился как карточный домик…
— Но я знаю и таких, — заметил полковник, — которые даже в столь трудном положении могли сдержать данное слово.
Пан Крабе грустно улыбнулся.
— Конечно, были и такие. Но Мария не из их числа. Никогда не отличалась сильной волей. Не могу ее осуждать. Сам не знаю, что делал бы на ее месте. Нам, хоть и лишенным свободы, было подчас куда легче.
— Когда вы вернулись в Польшу?
— Только в 1951 году. Из Англии, уже женатым. Я женился сразу после войны, еще в Бельгии. На польке, которая там оказалась после Варшавского восстания. Я знал о судьбе моей бывшей невесты. Время от времени мы переписывались. Обыкновенные поздравительные письма, коротко о себе. Зная Марию, я удивился, что она получила высшее образование. Это произошло под влиянием или даже по настоянию мужа. В противном случае пани Рогович этого бы не сумела. Ее, как говорится, «не хватило бы» на столь продолжительный труд. Жизнь она узнала лишь после смерти аптекаря, когда осталась одна с двумя маленькими детьми.
— Это закалило ее характер. Она сделала научную карьеру.
— Такого я бы от нее никогда не ожидал. Но тут уже действовал другой стимул. Он и толкнул ее на этот путь.
— Какой стимул?
— Прямо-таки безумная любовь к детям. Не ради честолюбия, не из склонности к медицине или карьерных соображений Мария посвятила себя науке и стала в конце концов профессором академии. Единственным, что ею двигало, была материнская любовь и желание создать детям самые лучшие материальные условия и общественное положение. Вы, вероятно, знаете, что Мария родилась в таком кругу, где до войны брак с каким-то аптекарем считался бы унижением. Мария, в силу своего воспитания, не могла допустить, чтобы ее дети остались просто «аптекарскими детьми». «Сын пани профессора» — звучит совсем по-другому, не так ли?
— Сомневаюсь, что в нынешние времена есть еще люди, которые придают этому значение, — заметил подпоручик Климчак.
— Все-таки есть, — подтвердил полковник.
— А после возвращения на родину вы общались с пани Рогович?
— Только изредка. За все эти годы мы встречались, быть может, раз пять.
— Пани Рогович осталась вдовой?
— Да. Рогович — ее фамилия по мужу-аптекарю. Я сперва даже удивился, что молодая привлекательная женщина второй раз не вышла замуж. Претендентов, я думаю, хватало. Может, и теперь бы нашлись. Но Мария из тех женщин, которые живут только ради детей. Увы, хоть она и профессор, в семье не блеснула педагогическим талантом. Особенно если речь идет о сыне.
— Вы что-нибудь о нем знаете?
— К сожалению, знаю. Мальчик уже с детства считался восьмым чудом света. Самый способный, самый красивый ребенок на всем земном шаре. Неудивительно, что он довольно рано сбился с пути. Даже аттестат зрелости оказался ему не по зубам. Несколько раз убегал из дома, дочиста обворовав мать. Разумеется, Мария все это тщательно скрывала. Его выгнали из четырех школ. В армии тоже недолго подвизался. На побывке якобы заболел, и потребовалась какая-то операция. Его освободили от службы по состоянию здоровья. Здесь чувствуется рука любящей мамаши, которая не в силах была видеть, как сыночек мается. В конце концов профессору Медицинской академии не так уж трудно раздобыть свидетельство о непригодности к службе. А пани Рого-вич буквально все готова сделать для своего чада.
— Даже стукнуть кого-нибудь молотком по голове? — быстро спросил подпоручик.
— Не цепляйтесь к словам.
— Я задал вам вопрос.
— Если бы не было другого выхода, эта сумасшедшая решилась бы и на такой отчаянный шаг. Но она этого не сделала.
— Вы так полагаете?
— Уверен! Она не сделала этого прежде всего потому, что обратилась ко мне, и мы вдвоем решили, что именно предпринять для спасения ее сыночка. Значит, не было мотива. Не было и возможности. Она находилась у меня и сошла вниз, когда пан Доброзлоцкий в полном здравии сидел в своей комнате.
— Она могла вернуться.
— По приставной лестнице? — иронически осведомился пан Крабе.
Подпоручик умолк. Эта чертова лестница выплывала на каждом допросе и всегда оказывалась якорем спасения для всех подозреваемых.
— А дочь пани Рогович? — полковник перевел беседу в более спокойное русло.
— С нею не так носились, как с сыном, и хлопот с ней было гораздо меньше. По крайней мере, она хорошо учится.
— Вы давно знаете редактора Бурского?
— Несколько лет. Мы в приятельских отношениях, но не слишком близких. Встречи по случаю именин, бридж один-два раза в год…
— Говорят, он талантливый журналист?
— И еще больший зазнайка, — фыркнул пан Крабе. — Особенно после успеха его книги.
— Неплохой детектив, — заметил полковник.
— Ничего особенного. Просто ловко сочиненная история. Бурский столько лет был судебным репортером, что без труда из разных подлинных случаев надергал фактов и склеил в одно целое. Неизвестно, сколько в этой книге пера и чернил, а сколько клея и ножниц.
— Но роман наделал много шума.
— Детективный роман — это спекулирование на низменных вкусах обывателя. Такой славе я не завидую.
— Интересно, переведут ли книгу на другие языки?
— Бурский прямо из кожи лезет, чтобы этого добиться. Но я сомневаюсь. На Западе такой роман — не диковинка. У тамошних издателей есть постоянные авторы, уже завоевавшие рынок. Незачем рисковать и связываться с дебютантом. Другое дело, если бы, располагая деньгами, Бурский взял на себя финансовый риск при издании романа.
— А какие средства на это нужны?
— Легче всего пошло бы в Западной Германии, потому что у них детективная литература почти целиком состоит из переводов. Во всяком случае, чтобы издать такую книгу, надо не меньше десяти тысяч марок. А то и больше. Разумеется, если повезет, прибыль будет неплохая. Я в этом разбираюсь: сам работаю в издательстве.
— У редактора Бурского дела вроде идут недурно?
— Да. Но его амбиции гораздо шире. Он мечтает даже не о деньгах, скорее о славе великого писателя. Повторяю: он очень честолюбив и самонадеян.
— Что вы делали, когда пани Мария вышла из комнаты?
— Взялся за книгу, но не мог сосредоточиться. Неудивительно: ее приход меня разволновал. Я жалел Марию и сердился на нее за то, что она позволяет сыну так безобразничать и ставить ее в подобные ситуации. Будь у нее рука потверже, она не избаловала бы «бедного сиротку», и жить было бы легче. Я отложил книгу и стал ходить по комнате.
— Вы слышали шаги на балконе?
— Нет, не слышал. Помню, я отодвинул штору и выглянул в застекленную дверь, но никого не заметил.
— А лестницу, приставленную к балкону, видели?
— Нет.
— Потому что стемнело?
— Балкон хорошо освещается, особенно с нашей стороны. На улице, рядом с балконом, лампа дневного освещения. В трех комнатах — моей, пани Зоей и пана Доброзлоцкого — горело электричество. Через стеклянные двери свет падал на балкон, и было совсем светло. Лестницу я не мог бы не заметить. Тем более, я частенько ее видал на этом месте…
— Да, о романтических визитах в один из номеров, оказывается, все в «Карлтоне» прекрасно знают, — улыбнулся подпоручик.
— А хозяйка номера и не стремится сохранить тай' ну. Наоборот, похваляется, что к ней, как к шекспировской Джульетте, обожатели пробираются даже таким путем. Чтобы привлечь к себе внимание, эта дама не по< колебалась бы, как вторая леди Годива, проехать голой на лошади через все Закопане. Что поделаешь! Кино ведь немыслимо без рекламы.
— Вы настаиваете на том, что, когда выглянули на балкон, лестницы не было?
— Абсолютно уверен.
— А когда это могло быть?
— Я не смотрел на часы. Но Мария ушла от меня без четверти девять, а это могло быть пятью минутами позже.
— Когда инженер крикнул, что телевизор работает, вы сразу вышли из комнаты?
— Вымыл руки и вышел.
— Все уже были в салоне?
— После меня пришли пани Зося и пани Медянов-ская.
— Вы видели этот молоток?
— Да. Если не ошибаюсь, пани Захвытович положила его на диванчик в холле, когда вся компания возвращалась с прогулки. Я с ними в горы не ходил и сам этого не видел, но помню, что за обедом пани Зося про этот молоток на диванчике упоминала.
— Вы его видели или только о нем слышали?
— Видел, когда шел на ужин, а потом возвращался к себе.
— А спускаясь в салон на «Кобру»?
— Не помню. Кажется, он там лежал, но я в этом не уверен.
— Благодарю вас. Пожалуйста, подпишите протокол.
— Я бы хотел еще добавить, — по собственной инициативе заявил пан Крабе, — что, спустившись вниз, я обнаружил, что у меня нет сигарет, вернулся в комнату, взял пачку «Вавеля», спички и пошел смотреть телевизор. Все уже были в сборе. Отдыхающие, директор с сыновьями, горничная и портье.
— Возвращаясь на второй этаж и снова спускаясь вниз, вы не заметили ничего подозрительного и ни с кем не столкнулись?
— Когда я шел к себе, встретил директора и видел, что с третьего этажа спускается пани Медяновская. На обратном пути ничего особенного не заметил и никого не видел.
Когда пан Крабе подписал протокол и вышел, полковник обратился к подпоручику:
— Эти показания опровергают вашу версию о виновности Яцека Пацины. Он не мог прятаться на балконе, когда пан Крабе выглянул в балконную дверь. Крабе заметил бы если не лыжника, то приставную лестницу.
— Чтоб его… С каждым допросом это чертово дело все больше запутывается. Ведь у преступника было очень мало времени, чтобы спрятать драгоценности. Мы бы их обнаружили при обыске, если бы нападение совершил кто-то из гостей. Не мог вынести их из «Карлтона», ведь молотка-то не вынес!
— Молоток он мог выбросить, — настаивал на своем полковник, — как выбросил шкатулку. Он этого не сделал, значит, у него был какой-то план. Но какой? Разгадав загадку с молотком и лестницей, мы узнаем имя преступника.
— Для чего Крабе признался, что вернулся за сигаретами? Никто его об этом не спрашивал, и мы ничего бы не узнали. Может, он вернулся, взял молоток, стукнул ювелира, забрал брильянты, а потом спокойно спустился в салон смотреть «Кобру»?
— Если б он это сделал, не имел бы времени спрятать драгоценности. Он недолго отсутствовал в салоне. Не случайно никто не обратил на это внимания. Кто-то из допрошенных, правда, упоминал, что литератор ходил наверх за сигаретами, но отнес этот эпизод к более позднему времени, уже после преступления, когда все, кроме директора и пани Рогович, вернулись в салон и ждали приезда «скорой помощи» и милиции. К тому же приставная лестница… Крабе не мог приставить ее к балкону, потому что не выходил из виллы.
— В ходе каждого допроса, — вздохнул подпоручик, — мне казалось, что я знаю преступника, а показания очередного лица опровергали улики и наводили на иной след. В свою очередь он тоже оказывался ложным после нового допроса. И так без конца.
— В математике, — заметил полковник Лясота, — известны задачи, у которых много мнимых решений, но лишь на первый взгляд, ибо правильное решение — одно. Так и с этим делом. Разгадка одна-единственная. Потом она покажется нам простой и легкой. До сих пор мы шли по ложным следам. Сейчас мы знаем, что за двадцать минут до случившегося пан редактор Бурский был в комнате ювелира. Не остается ничего другого, как выслушать его рассказ. Может, он внесет свою лепту в решение нашей задачи.
Подпоручик Климчак распорядился пригласить в столовую редактора Анджея Бурского.
В отличие от большинства допрошенных, Анджей Бурский своим поведением хотел подчеркнуть, что контакты с милицией для него дело привычное, и допрос — это, в сущности, дружеская беседа. Весьма самоуверенно уселся он напротив подпоручика, заложив ногу за но> гу, и осмотрелся вокруг.
— Как я счастлив, — сказал он, — лично познакомиться, наконец, со знаменитым полковником Эдвардом Лясотой из Главного управления милиции. Я много о вас слышал от нашего общего друга, полковника Блоховича. И генерал очень хорошо о вас отзывался.
Лясота молча кивнул.
— Ну, как наши дела? Уже напали на след? Должен признаться, для меня, журналиста, большая удача — оказаться в центре такого серьезного дела. Много бы дали мои коллеги, чтобы очутиться на моем месте. Согласитесь, поручик, что репортеры не получили бы от вас никакой информации, кроме нескольких слов о покушении и пропаже драгоценностей! А я тут сижу вместе о вами, ломая голову над этой загадкой! Неслыханное везение! Чувствую, мой отчет станет сенсацией мирового масштаба. Может быть, следующий роман я напишу, взяв за основу этот случай. Конечно, должным образом приукрасив, ибо действительность чересчур проста и легко расшифровывается. А в настоящем детективе читатель с первой до последней страницы должен работать мозгами в поисках виновника и под конец убедиться, что все его предположения были ошибочны и разгадки он не нашел… Кого вы подозреваете?
— Собственно говоря, — заметил подпоручик, — мы пригласили вас не затем, чтобы отвечать на ваши вопросы, а чтобы услышать ответ на наши.
Бурский пренебрежительно махнул рукой.
— К сожалению, я ничего не знаю, но у меня есть несколько интересных версий. Вы согласны, что без нашей милой Зосеньки здесь не обошлось?
— Вы так полагаете?
— А как же иначе? Живет рядом, хорошо знает привычки ювелира, была с ним в большой дружбе, а он к ней питал слабость. К тому же она всеми интересуется, всюду сует свой нос. Подсматривать за другими — ее главное занятие, помимо незатейливых романов и попыток нравиться всем окружающим.
— Вижу, что пани Захвытович вам не по душе.
— Какое мне дело до этой… артистки?
— Почему же вы утверждаете, что именно она украла драгоценности?
— А кто же другой мог это сделать?
— Например, вы. Ведь вы были последним человеком, с которым разговаривал ювелир.
Бурский сразу онемел. Наконец, поборов замешательство, деланно рассмеялся:
— Вы сегодня настроены шутить!
— Напротив, я говорю серьезно. Вы — один из подозреваемых, и притом главных.
— Вздор! — пожал плечами журналист.
— В 20.40 вы были в комнате ювелира. После вас никто Доброзлоцкого не видел, вплоть до момента, когда его обнаружили с разбитой головой.
— Никто не видел?! Да ведь пан Доброзлоцкий вышел вместе со мной и спустился вниз! Он сказал, что идет звонить по телефону и напомнить Рузе, чтобы она принесла ему стакан чаю запить лекарство. Спросите горничную, она подтвердит.
— Ну и что? Вы знали, что ювелир отлучился ненадолго. Вы могли спрятаться и с молотком поджидать его возвращения.
— Я пошел наверх! — На лбу у журналиста выступили капли пота. — В свою комнату! Это видела пани Медяновская, которая как раз направлялась вниз.
— А кто поручится, что через полминуты вы не спустились этажом ниже? Может, именно тогда вы решились на убийство, а к себе поднялись за молотком?
— Но ведь молоток лежал внизу, в холле, на диванчике! Все его там видели.
— Откуда вы знаете, что этот молоток — орудие преступления?
— Я долго просидел в салоне, ожидая своей очереди, и кое-что до меня дошло. Директор говорил, что милиция обнаружила молоток со следами крови. Потом пани Зося забежала за плащом и шалью. Рассказала, как ее расспрашивали про этот молоток. Мол, знай она, чем это кончится, к молотку бы и не прикоснулась.
— Зачем вы ходили к ювелиру?
— В роли посредника. Этот псих (я говорю, разумеется, про нашего художника пана Земака) ничего лучше не придумал, как явиться к Доброзлоцкому и изругать его последними словами. Кричал так, что мне на третьем этаже было слышно.
— В чем же причина?
— Да ни в чем. Пан Земак придерживается ультрасовременных взглядов на искусство и пытается навязать их окружающим. Украшения, изготовленные по старинным образцам или в духе нынешнего прикладного искусства, Земаку, естественно, не по вкусу. После обеда он мне сказал, что не понимает, почему Доброзлоцкий делает такие вещи, имея возможность изготовить из золота и брильянтов нечто прямо-таки невиданное. Подлинные шедевры «настоящего искусства»! Зная одержимость пана Земака, я не вступил с ним в дискуссию, а промолчал. Но художник не отказался от своей иконоборческой идеи и после ужина понесся к ювелиру. Сказал ему, что надо взять молоток и разбить эту дрянь, а взамен создать нечто, достойное второй половины двадцатого века. Когда ювелир отверг эти проекты, Земак пришел в бешенство и изругал Доброзлоцкого.
— Значит, единственный повод к ссоре — разница во взглядах на искусство?
— Вот именно. После скандала Земаку, как он признался, полегчало. Он вернулся к себе, но тут же пожалел о случившемся. В сущности, он хороший парень, хоть и шальной. Пришел ко мне с просьбой уладить недоразумение. Я ему посоветовал еще раз пойти к Доброзлоцко-му и извиниться, но художнику было стыдно, и он отправил меня в качестве посредника.
— А что ювелир?
— Вовсе и не обиделся! Земака он прекрасно знает. Сказал, что от души позабавился, когда Земак хлопнул дверью, крича: «Лудильщик! Лудильщик!» Наверное, это было бесподобное зрелище!
— Вы не видели молотка в комнате ювелира? Может быть, Земак, направляясь к Доброзлоцкому, взял с собой молоток, чтобы искрошить драгоценности?
— Не видел. Впрочем, Земак молотка наверняка не брал. Он не так наивен, чтобы думать, будто его аргументы как-то воздействуют на ювелира, и тот согласится уничтожить свое творение, переделав по образцу, рекомендованному художником. Земак побежал к Доброзлоцкому просто чтобы наскандалить и отвести душу. Он был бы безутешен, если б ювелир признал его правоту.
— Вы передали Земаку, что ювелир на него не сердится?
— Нет. Я хотел, чтобы художник малость помучился. Это ему полезно: из-за своего вздорного характера он иногда становится несносен.
— Вы дружили с Земаком?
— Нет. Просто это мой хороший знакомый. Часто делает рисунки для редакции, где я работаю.
— Что вы можете о нем сказать?
— Очень способный художник. Только выбрал такое направление, которое в Польше не больно-то оплачивается. Суперсовременная живопись! Этим не проживешь. Все друзья и знакомые уговаривают его взяться за что-нибудь практическое, доходное. Но он и слышать не хочет. Энтузиаст и фанатик! Вечно со всеми в ссоре, в первую очередь с теми, кто хочет помочь ему поправить свое материальное положение.
— Он женат?
— Да. Четверо детей-школьников. Семье действительно тяжело… Я не хотел бы сплетничать, но сдается, это не самый удачный брак.
— Нелегко быть женой художника? — осведомился полковник.
— Конечно. Особенно такого, как Земак. Сбрендившего фанатика, равнодушного к «материальным благам». А ведь детей надо одеть и накормить! Пани Земак прямо-таки надрывается, чтобы свести концы с концами, а муж почти не помогает. К тому же — не знаю, правда ли это, — жена его попрекает, что натурщицы для него… гм… не всегда только натурщицы.
— Старая история, — улыбнулся полковник. — В этом отношении спокойна была только жена Лясоцкого, который рисовал одних коров.
— Вы заметили, куда шла пани Медяновская? — вмешался подпоручик.
— Нет. Не заметил. Кажется, спустилась на второй этаж, и я слышал, как постучала в чью-то дверь.
— Вошла в комнату?
— Я слышал, как дверь заскрипела.
— Что дальше?
— Дальше ничего. Я сидел в комнате, пока не раздался голос Жареного, что телевизор в порядке. Помню, я что-то крикнул в ответ, кажется «Браво!», и сразу спустился на первый этаж.
— Вы заметили, что Ежи Крабе выходил из салона и поднимался наверх?
— Не припоминаю. В салоне было довольно темно, горела лишь небольшая лампочка за телевизором. Все располагались поудобнее. Может, пан Крабе и выходил, но только на минутку. Я ведь сразу заметил, что нет Доброзлоцкого! И длительное отсутствие литератора от меня бы не ускользнуло.
— Вы слышали, как чинили телевизор?
— Хотел даже спуститься вниз и попросить инженера, чтобы он утихомирил эту ревущую скотину. Треклятый ящик так пронзительно выл и пищал, что и почитать было нельзя.
— Пан Доброзлоцкий часто смотрел телевизор?
— Очень редко. Или работал в своей комнате, или ходил по вечерам на прогулку, навещал знакомых… Он не скрывал, что телевидения не любит. Считал это тратой времени, пародией на скверное кино. Еще говорил, что, если больше получаса смотреть телевизор, у него глаза начинают болеть.
— Доброзлоцкий предупреждал, что придет сегодня на «Кобру»?
— Не слышал. Кажется, нет.
— Значит, его отсутствие никого бы не удивило?
— Разумеется. В прошлый четверг он тоже не смотрел «Кобру». Если заглядывал в салон, то чаще всего на «Последние известия», чтобы узнать прогноз погоды. А потом возвращался к себе.
Подпоручик вопросительно взглянул на полковника. Тот знаком показал, что хочет задать журналисту еще какой-то вопрос.
— Вы пишете детективы?
— Да
— Последний из них — «Преступление в универмаге»?
— «Убийство в универмаге»… Вижу, пан полковник, вы интересуетесь моим творчеством. Мне это чрезвычайно лестно.
— Если не ошибаюсь, содержание книги таково: в одной из примерочных кабин найден труп. Убитому проломили голову. Стенка, отделяющая одну кабину от другой, продырявлена. Во второй кабине милиция обнаружила гирю, которая послужила орудием преступления, и портфель со сломанным замком. Этот портфель с важными документами убитый имел при себе, входя в кабину, чтобы примерить купленный им костюм. Располагая такими уликами, милиция ищет человека, который воспользовался соседней кабиной и оставил в ней гирю. Между тем оказалось, что убийца — человек, все время находившийся в поле зрения свидетелей. Они утверждали, что ни на минуту не упускали его из виду. Однако он успел войти в кабину, прикончить свою жертву и пробить дыру в соседнее помещение. Стремясь увести следствие в сторону, подбросил туда портфель и гирю, а сам преспокойно вышел из кабины. Он первый обнаружил труп и поднял тревогу. Никто его не подозревал, все подтверждали его алиби.
— Неслыханная честь для меня! Старшие офицеры милиции с таким прилежанием читают мои книги и даже могут их пересказать!
— Не в этом дело, пан редактор. Изменим ситуацию. Перенесем действие из крупного универмага в среднего ранга пансионат. Вместо кабины — комната. Вместо гири— молоток. Важные документы в портфеле нам ни к чему. Достаточно брильянтов… Ваш преступник мучился, пробивая стенку между кабинами. Разбить стекло и приставить лестницу куда легче. Кто исполнил бы роль преступника лучше автора книги? Автора, который этот план тщательно продумал, а затем подробно описал?
Бурский вскипел:
— Нелепо подозревать меня в преступлении! Да, есть сходство с содержанием книги? Ну и что? Такие совпадения я готов отыскать во множестве детективных романов, изданных у нас и за рубежом. Создавая книгу, автор в определенной степени переносит в нее какие-то давние события, которые действительно имели место.
— И все-таки поразительное сходство!
— Нет. Есть одна существенная деталь, которая отличает данное дело от описанного в романе. Я готов даже признать себя преступником, если вы мне докажете, что именно я приставил лестницу к балкону. В ваших рассуждениях все логично. Действительно, я мог незаметно войти в комнату ювелира, принести снизу молоток тоже не составляло бы труда. Разбитое стекло и выброшенная шкатулка — для того, чтобы навести милицию на ложный след. Но к чему лестница? По «Карлтону» я мог передвигаться, не привлекая к себе внимания. А выйди я хоть на минуту во двор, это бы кто-нибудь заметил, например портье или горничная. Милая лесенка! — добавил журналист. — Она спасает мою шкуру! А к тому же драгоценности… Мой маршрут — между комнатой и салоном. Полагаю, он уже тщательно изучен. В разных закоулках «Карлтона» можно, конечно, спрятать вещь гораздо больших размеров, чем несколько побрякушек, да так спрятать, что никто не найдет. Но на это требуется какое-то время. Если теоретически предположить, что я преступник, то в течение нескольких минут, которыми я располагал, я не мог бы свободно передвигаться, потому что гости уже начинали сходиться в салон. Я не успел бы заняться ни лестницей, ни драгоценностями.
— Да, — признал полковник, — видно, что вы сочиняете детективы. Ваша логика безупречна. В совокупность улик, против кого бы они ни обернулись, должна вписываться и приставная лестница. Но одновременно исключается нападение со стороны, потому что орудием преступления является, вне всякого сомнения, молоток, лежавший в холле.
— Я не отбрасываю версию о нападении извне, — ответил Бурский. — Пару лет назад меня в «Карлтоне» обокрали. Утащили из номера несколько рубашек и брюки, висевшие в шкафу. Это произошло около часу дня. В это время все гости, в том числе и я, загорали на террасе. Вор, никем не замеченный, разгуливал по всей вилле, а из столовой уволок пару ценных канделябров, которые стояли на полке. В истории «Карлтона» полно подобных случаев. Однажды зимой, во время обеда, унесли дорогую шубу с вешалки в коридоре. На Новый год, когда гости ужинали, взломщик разбил стекло в номере на первом этаже и украл приготовленные к новогоднему празднику мужской костюм, бальное платье и две шубы. При таинственных обстоятельствах исчезло ценное кольцо с брильянтом. Ни один из виновников этих краж обнаружен не был. Может, один и тот же субъект специализировался на визитах в «Карлтон»? Схваченный Доб-розлоцким с поличным, использовал молоток в качестве последнего аргумента.
— Мы и эту версию рассматривали. Ею объясняются лестница и разбитое стекло, но молоток сюда не вписывается. Если преступник залез через балкон, при нем не могло быть молотка, который все время валялся в холле. И напротив, предположим, что он незаметно пробрался через холл. В таком случае, зачем ему понадобилась лестница? И то и другое нелепо. Однако не подлежит сомнению, что кто-то напал на ювелира, хорошо рассчитал каждый свой шаг и до конца все продумал. Принеся молоток обратно в холл и приставив лестницу, он должен был преследовать какую-то цель.
— Но какую? — проворчал журналист.
— Вы считаете, что нападение могла совершить пани Захвытович? На чем основано ваше утверждение?
— Живет рядом с ювелиром. Никто, кроме нее, не мог так хорошо знать его привычки. Только пани Зосе было известно, что Доброзлоцкий работает с ценными украшениями. В разговорах она часто упоминала об этом с таинственным видом. Но мы ей не верили, зная, что ювелир делает серебряные безделушки на продажу. К тому же ради известности и громкой славы эта женщина не остановилась бы даже перед преступлением. Ее комнату от номера ювелира отделяла только стенка. Ей легче всего было войти к Доброзлоцкому, не привлекая к себе внимания. Это она принесла молоток в холл. Она сказала, что им запросто можно размозжить чью-нибудь голову.
— А как вы объясните приставную лестницу?
— Эта лестница спасает от подозрений меня. Но и в версию насчет пани Захвытович она тоже не ложится. Ведь Зося не выходила из «Карлтона». Лестница вообще не увязывается ни с кем из обитателей виллы… Кроме одной особы — пани Медяновской. Только она после ужина выходила из пансионата. Возвращаясь, могла приставить лестницу к балкону, чтобы имитировать нападение извне. Это был бы очень ловкий ход с ее стороны.
— Но тогда она выбросила бы из комнаты не только шкатулку, но и молоток. Либо спрятала его вместе с драгоценностями. Однако после нападения молоток оказался на прежнем месте в холле. Не мог же он сам вернуться.
— Сдаюсь! — проговорил Бурский. — Этого я объяснить не могу.
— Мы тоже, — откровенно признался подпоручик.
— А что вы можете сказать о пане Крабе? — задал вопрос полковник. — Кажется, вы хорошо знакомы.
— У нас чисто товарищеские отношения, хотя мы знакомы уже несколько лет.
— Значит, вы дружите?
— О дружбе и речи нет. Сомневаюсь, есть ли вообще друзья у пана Крабе.
— Почему?
— Это человек разочарованный, немного язвительный, немного завистливый, немного чудаковатый.
— Последствия лагеря?
— Думаю, и это тоже. Вообще пану Крабе в жизни не слишком-то повезло. Сперва, еще совсем молодым, он угодил на целых пять лет в лагерь для пленных офицеров, был как бы отрезан от мира. Жизнь текла, а для них время остановилось на первом сентябре 1939 года. Добавилась и личная неудача — он потерял невесту, которая не захотела ждать и вышла за другого.
— Вы ее знаете?
— Нет, но пан Крабе не раз с горечью говорил о женской верности и в‘качестве примера ссылался на свою возлюбленную.
— Но и сам недолго тужил, а нашел другую?
— Да. За границей он женился. У него очень симпатичная жена. Но какая-то травма осталась. К тому же и в дальнейшем все пошло не так, как он мечтал или планировал. Несколько лет пробыл в Бельгии, потом в Англии. Но устроиться там не сумел и вернулся домой. Кажется, в 1951 году. Начал здесь делать карьеру, быстро получил видную должность, был то ли директором департамента, то ли главным директором какого-то учреждения. Долго просидев за границей, не ориентировался в наших тогдашних порядках. Не знаю точно, как это произошло, но Крабе с треском выставили с этой должности. Он и двух лет не продержался.
— Какие-нибудь злоупотребления?
— Он наверняка ни при чем, но всё свалили на него. Когда он, наконец, выпутался из этой истории, и речи не было о возвращении на прежнюю или аналогичную должность. Какое-то время он вообще не мог найти работу. Потом устроился в одно из издательств. Сам попытал счастья, написал роман, не имевший никакого успеха. Разные там психологические бредни! Несколько лет роман провалялся на магазинных полках, а потом пошел в макулатуру. Его труд по романистике критика тоже встретила недоброжелательно. Из-за всего этого нынешний пан Крабе — сплошная желчь. После успеха моей книги его отношение ко мне стало весьма прохладным.
Подпоручик поблагодарил редактора за его показания, дал ему на подпись протокол и предупредил, как и других, чтобы он шел к себе в комнату, но спать не ложился.
— Ну что ж, — заметил полковник, — круг замкнулся: литератор смешал с грязью журналиста, а журналист не остался в долгу. Самое интересное, что оба сказали много правды. Чужие недостатки люди видят гораздо лучше.
— Почему он подозревает пани Захвытович?
— Большинство допрошенных подозревают именно ее. Эксцентричных людей не очень-то любят. К тому же, как мы знаем, эксцентричность пани Зоей продиктована совершенно определенными побуждениями. И не будем забывать, что актриса сама дала повод для подозрений. Она не скрывала, что хочет получить колье и показаться в нем у «Ендруся». Люди знают, что она стремится сделать карьеру за границей и нуждается в деньгах. Если все это суммировать, пани Захвытович выдвигается на первое место среди подозреваемых.
— И по-моему тоже. Она больше всех подходит на роль преступницы, — признался подпоручик.
— Вот видите! А еще удивляетесь.
— Да, — согласился Климчак, — мои мысли идут в том же направлении.
— Во всяком случае, — добавил полковник, — в результате допросов новых и новых лиц мы узнали много любопытного про постояльцев «Карлтона». Их характеристики, до сих пор сводившиеся к анкетным данным, все более оживляются. Мы узнаем их привычки, нрав, заботы и огорчения, даже стремления и планы.
— И что толку, если дело вперед не движется?
— Я бы так не сказал. По мере накопления следственного материала возникают и некоторые предположения насчет виновника преступления.
— Но любая из версий сразу же рассыпается после допроса очередного подозреваемого.
— Бывает и так… — кивнул полковник. Однако по голосу чувствовалось, что у опытного офицера есть свои соображения, которыми он пока не спешит поделиться с молодым коллегой.
А может быть, и подпоручика Климчака какие-то наблюдения привели к определенным выводам, которые он пока что держал при себе?
— Кроме пани Захвытович, Бурский указал и на Медяновскую. Скорее намекнул, но из гостей пансионата лишь она выходила вечером из дома и могла приставить лестницу к балкону. С ней мы еще не беседовали. Посмотрим, что нового скажет. Она единственный человек, которому можно приписать эпизод с лестницей. Зато этому противоречат показания, согласно которым злополучная лестница появилась у балкона уже после возвращения Медяновской в «Карлтон».
— Ну что ж, — решил подпоручик, — допросим пани Медяновскую. Но боюсь, ее показания будут в том же роде: как можно меньше о себе и как можно больше о других.
— Это тоже неплохо.
— А что нам даст замена одного подозреваемого другим?
— Пани Медяновская работала вместе с инженером Жарским, — напомнил полковник. — Она его знает лучше, чем прочие. Оба родом из Вроцлава.
— Он обрисовал ее не самыми светлыми красками. Дама, которая любит общество иностранцев и умеет использовать эти знакомства к собственной выгоде.
— Столь пристрастная характеристика подчеркивает и достоинства этой женщины: решительность, самообладание, целеустремленность, всестороннее образование, знание языков. В подобных показаниях надо видеть и другую сторону.
— Но Жарский утверждал, что эта дама строит виллу и нуждается в деньгах.
— Вы, поручик, опять возвращаетесь к мотиву преступления. Но такой мотив можно с успехом применить ко всем допрошенным. Одни имеют много, а хотели бы еще больше. Другим, например Земаку, не везет, и они хотели бы поправить свое положение. На этой лошадке нам далеко не уехать.
— Значит, допросим Медяновскую. Но сперва посмотрим, что у нее нашли при обыске.
Милиционер, который делал обыск на третьем этаже, обратил внимание на три письма. Одно из Парижа, два из Варшавы. Среди них было официальное уведомление паспортного бюро Министерства внутренних дел о том, что «заграничный паспорт гражданки Барбары Медяновской готов и будет выслан после соответствующей оплаты». Если судить по размерам суммы, паспорт давал право на выезд в государства Западной Европы.
Следующее письмо пришло из Парижа. Оно было на польском языке, но с орфографическими ошибками и несколькими английскими словами в тексте. Видно было, что писал его иностранец, выучивший польский язык, или поляк, давно живущий за границей. В письме содержались инструкции на предмет различных машин и химических веществ, предназначавшихся для польского импорта. Подчеркивалась важность этих сделок. В конце давались заверения, что при удачном исходе пани Медя-новская может рассчитывать на признательность фирмы, а в случае отъезда из Польши — на соответствующую работу в любой стране, где фирма имеет свои филиалы, Кроме того, в письме оговаривалось, что ближайшая поездка лани Барбары за границу не будет сводиться только к практике в одном из отделений фирмы. Предусмотрены также отдых и туризм. Все расходы покроет фирма в качестве компенсации за проделанную работу. Возмещены будут и паспортные расходы. Характерно, что бумага не была бланком фирмы и на ней стояло имя, а не фамилия отправителя.
В третьем письме строительная контора уведомляла, что дом на Мокотове подведен под крышу. Перед началом отделочных работ заказчики должны сделать очередной взнос. С пани Медяновской причитается, согласно договору, сумма в шестьдесят тысяч злотых. Деньги должны быть перечислены не позднее конца месяца, несоблюдение срока может повлечь за собой приостановку работ.
— Прекрасный мотив преступления! — с удовлетворением заметил подпоручик. — Необходимость уплатить крупную сумму за строительство дома. К тому же есть возможность вывезти драгоценности за рубеж. А если земля в родной стране загорится под ногами — устроиться за границей постоянно. Всё сходится!
— За исключением молотка и лестницы, — проворчал полковник.
— А если редактор Бурский был прав? Возвращаясь от «Кмицица», Медяновская могла приставить лестницу к балкону.
— Это не согласуется с показаниями Крабе и пани Зоей. Они не видели лестницы еще за четверть часа до обнаружения преступления.
— Нельзя иметь абсолютной уверенности, что допрошенные назвали точное время. А вдруг они ошиблись минут на десять? И Медяновская вернулась позже часа, названного пани Рузей? Она приставила лестницу, когда Зося уже ушла с балкона.
— Не могли же двое ошибиться одинаково — ровно в десять минут!
— Тогда послушаем, что нам скажет пани Барбара Медяновская.
Войдя в столовую, Медяновская сразу увидела письма, изъятые в ее комнате.
— Насколько мне известно, — сказала она, занимая указанное подпоручиком место, — милиция вправе производить обыск только на основании письменного разрешения прокурора. Были ли у вас такие полномочия, когда вы входили в мою комнату?
— Мы действуем на месте преступления и обеспечиваем сохранность вещественных доказательств. В этой ситуации мы не имели времени, да и не считали необходимым запрашивать санкцию прокурора. Если вы с этим не согласны, у вас есть право обратиться с жалобой в Краковское воеводское управление или в местную прокуратуру. Когда милиция осматривала вашу комнату, там присутствовал в качестве свидетеля директор пансионата.
— Я подумаю, не написать ли мне жалобу.
— Мы узнали, что у вас денежные затруднения. Как вы намерены их уладить?
— Как вас понимать? Вы предлагаете мне денег взаймы?
— Увы, милиция ссуды не предоставляет. Зато нас часто интересует, где люди в случае острой необходимости достают деньги.
— И к каким же выводам вы приходите?
— Порой человек, которому срочно понадобились наличные, берется за молоток и таким способом пытается избавиться от хлопот.
— Любопытно. И разумеется, этот человек — именно я?
— Тем более что вы едете за границу, где можете не только продать драгоценности, но, как вытекает из содержания некоего письма, даже обосноваться постоянно.
— И поэтому я строю себе виллу на Мокотове, для чего мне и необходимы наличные. Вы великолепно рассуждаете. Единственный недостаток — отсутствие логики.
— Логика есть. Вы начали строить дом до того, как подвернулась оказия приобрести состояние одним точным ударом молотка. И письмо с недвусмысленным предложением «выбрать свободу» пришло как раз перед нападением на ювелира. Расчет был простой: вилла на Мокотове стоит не больше нескольких сотен тысяч злотых. А драгоценности — около миллиона. Дело выгодное, даже если-продадут денежки, потраченные на строительство. Пусть вилла остается Польше, а я с брильянтами уезжаю за границу.
— Я не без интереса выслушала эти шедевры милицейской фантазии. А можно узнать, как я совершила преступление?
— Пожалуйста. После ужина вы умышленно вышли из «Карлтона» на мнимое свидание со знакомой в «Кми-цице». Возвращаясь — а это было примерно без четверти девять, — вы взяли лестницу, стоявшую около «Соколика», перенесли ее к «Карлтону» и приставили к балкону второго этажа. Направляясь в свой номер, вы по дороге прихватили из холла молоток. Выбрать момент, когда ювелир на минуту отлучился, чтобы позвонить, было нетрудно. Тогда вы быстро спустились этажом ниже и спрятались в комнате ювелира. Вернувшись и попытавшись зажечь свет, он получил удар в затылок. Спрятать брильянты, выбросить наружу <шкатулку, чтобы имитировать проникновение преступника в «Карлтон» извне, через балконные двери, — все это заняло у вас несколько минут. Оставалось прислушатьея, нет ли кого-нибудь в коридоре, и сразу же вернуться наверх. А сойдя в салон к телевизору, вы по пути подбросили молоток на диванчик.
— Чудесно! — похвалила пани Медяновская, которую столь грозные обвинения не вывели из равновесия. — Вижу, что у редактора Бурского появился опасный конкурент. Вам, пан поручик, надо сочинять детективные романы. Вы губите свой талант на милицейском поприще. С такой богатой фантазией…
— Интересно, будет ли у вас столь же хорошее настроение, когда прокурор подпишет ордер на арест и начнет составлять обвинительное заключение.
— Обещаю вам явиться на суд, нацепив все драгоценности, которые, как вы придумали, я похитила у несчастного Доброзлоцкого. Кстати, как он, бедный, себя чувствует?
— Его оперировали, — вмешался протоколист, — но сознание пока не вернулось. Дежурный врач сказал, что больной все еще в тяжелом состоянии.
— Мне очень жаль. Я ему симпатизировала. Он так сегодня радовался, когда продал на Гевонте два колечка. С гордостью показывал нам эти четыре сотни! Но перейдем к делу. Я хотела бы услышать, на основе каких доказательств милиция предъявляет мне столь тяжкие обвинения.
— Вас видели, когда вы сошли вниз и открыли дверь комнаты ювелира. Это было без десяти девять. Вы отрицаете?
— Вероятно, меня видел редактор Бурский. Я вспомнила, что, когда я вышла из комнаты, он поднимался по лестнице. Нет, этого я не отрицаю. Только это было чуть раньше. Не без десяти, а без пятнадцати девять. Я спустилась на второй этаж, постучала и открыла дверь в комнату ювелира. Там никого не было. Горел свет. Я закрыла дверь и вернулась. Тут я встретила пани профессора, и мы пошли ко мне. Она принесла мне «Монд», который я у нее попросила во время обеда. Пани Рогович может подтвердить, что ни молотка, ни драгоценностей у меня в руках не было. Вообще ничего не было. Я была одета в платье джерси, которое на мне и сейчас. Карманов нет. Тайник, которым женщины обычно пользуются, — бюстгалтер — тоже отпадает. При всех моих стараниях молоток там бы не поместился. Можем, если угодно пану поручику, произвести опыт. Согласны?
Полковник Лясота слегка усмехнулся. Пани Барбара Медяновская была худощавой брюнеткой (впрочем, возможно, она красилась: ведь в наше время ничему не приходится верить…), со стройной, спортивной фигурой. Бюст едва обрисовывался под облегающим шерстяным платьем. Не только молоток, но и горсточку драгоценностей спрятать там было невозможно. Видя, что его искусно сконструированное обвинение полностью развалилось, подпоручик пришел в замешательство. Полковник великодушно решил помочь младшему коллеге:
— Мы проверим правдивость ваших показаний. Буду рад, если подозрения в ваш адрес отпадут. Увы, следователь должен отработать каждую версию. Тем более, против вас есть серьезные улики. Вы — единственный человек (следствием это точно установлено), который после ужина выходил из «Карлтона». Вы имели возможность принести от «Соколика» лестницу и приставить к балкону.
— Уверяю вас, я этого не делала.
— Разберемся. А сейчас прошу ответить на несколько вопросов без всяких там обид или насмешек. Дело слишком серьезное. Тяжело ранен человек, украдены драгоценности стоимостью около миллиона злотых.
— Я вас слушаю, пан…
— Полковник Эдвард Лясота из Главного управления милиции.
— Постараюсь дать самый точный и подробный ответ на все вопросы. Спрашивайте, но предупреждаю: мне мало что известно.
— Когда вы были у «Кмицица»?
— Я вышла из дома около 19.30, на дорогу потратила минут пятнадцать, в кафе пробыла с полчаса. На возвращение — еще пятнадцать минут. Примерно в половине девятого, может, минут на пять позже, я уже вернулась обратно.
— Кого вы у «Кмицица» видели?
— Нескольких знакомых. Кто конкретно вас интересует, пан полковник?
— Генрика Шафляра видели?
— Проводника с маленькой головой? Его я хорошо помню. Он там сидел, когда я пришла, и оставался, когда я уходила. Я в этом уверена. У парня довольно своеобразная фигура.
— Возвращаясь, вы встретили кого-нибудь из знакомых?
Медяновская задумалась.
— На углу улицу «К Трамплину», у одного из перекрестков, стоял закадычный приятель проводника. Не знаю его фамилии, но он часто заходит в «Карлтон».
— К пани Зосе. Иногда даже по приставной лестнице.
— Этим я никогда не интересовалась. Ее дело. Каждый устраивается, как ему лучше.
— Был ли на диванчике молоток, когда вы вернулись в «Карлтон»? Подумайте хорошенько. Это очень важно.
— Был. Я проходила мимо, направляясь в столовую. Хотела убедиться, есть ли там кто-нибудь. Но была только пани Рузя. Я перекинулась с ней парой слов и поднялась в свою комнату. Тогда тоже видела молоток. Я это хорошо помню, потому что подумала, нельзя ли его использовать для починки моих туфель. В одной из них гвоздик торчит. Но тут я вспомнила: инженер Жарский говорил за обедом, что для этого требуется долото, и он сам все сделает. Поэтому к молотку я не прикоснулась.
— Вы знаете инженера Жарского?
Медяновская слегка нахмурилась, но тут же взяла себя в руки и спокойным, холодным тоном ответила:
— Да, я знаю его лет шесть или семь. Мы оба из Вроцлава. Вместе работали. Но он перешел в металлургию, а я сменила место работы и переехала в Варшаву. Потом не было повода возобновлять знакомство. В Закопане мы встретились случайно.
— Я хотел бы задать вопрос сугубо личного характера. На отдыхе обычно возникают разные компании, симпатии и романы. Это вполне понятно. У вас с инженером не было чего-нибудь в этом роде?
— Нет, — решительно запротестовала пани Барбара. — В прошлом это могло случиться, но мне довелось слишком хорошо его узнать. Он, как говорится, «порхает с цветка на цветок» без всякого разбора. Да если бы я и захотела, ничего бы не вышло. Пан Адам присмотрел красивую девицу, которая живет в «Граните». Но похоже, с ней он уже порвал или намеревается это сделать, потому что завязал новое знакомство. Пару дней назад подцепил какую-то красотку из кафе «Америка». Когда девушка из «Гранита» вчера ему позвонила, он велел горничной сказать, что его нет. Я как раз была в холле и случайно все слышала.
— Что вы делали, вернувшись в «Карлтон»?
— Ничего. Просто пошла к себе.
— А что вам понадобилось у ювелира?
— У меня возникла одна идея. Вы знаете, что в следующем месяце я еду за границу, в Италию, где находится европейский филиал нашей фирмы. В программе пребывания — изучение производства и поездка по Италии. Американцы любят подарки — и дарить и получать. Когда представители нашей фирмы появляются в Польше, всегда что-нибудь мне привозят. Это даже играет роль в моем бюджете. Уже несколько лет я не покупаю чулок, белья и обуви. Я не могу конкурировать с американцами в стоимости сувениров, но неудобно явиться в Италию с пустыми руками. Изделия пана Доб-розлоцкого, из серебра, разумеется, — оригинальный подарок.
— Но не дешевый. Пан Доброзлоцкий брал по двести злотых за колечко. Это не так уж мало за кусочек серебра и цветной камешек.
— Такая мелочь стоит за границей раза в четыре дороже. Согласно нашим таможенным правилам, я могу провезти пять колечек. Это было бы выгодно. Мои американские друзья очень обрадуются подарку и преподнесут взамен вещи гораздо более ценные. Для меня важно и завоевать благосклонность руководства фирмы, так как я хочу просить их заплатить мне жалованье вперед. Деньги мне очень нужны.
— Целых шестьдесят тысяч злотых? Сколько вы получаете?
— Три тысячи пятьсот чистыми. Фирма оплачивает страховку, хотя, как иностранное предприятие, она этого делать не обязана.
— Неужели?
— Представьте себе. Инструкции мне хорошо известны. Только отечественные работодатели перечисляют страховые взносы в обязательном порядке, а иностранные— лишь добровольно. Если не хотят, могут не платить. Тогда работник не пользуется социальным страхованием, а период службы в иностранной фирме не включается в его трудовой стаж. Моя фирма настолько солидна, что платит страховку.
— Для них это не очень большие расходы.
— Разумеется. Для бюджета крупного концерна эта статья не обременительна, но все-таки связана с какими-то долларовыми затратами. Ведь жалованье и страховка оплачиваются через Торговый банк из расчета двадцать четыре злотых за доллар. Если бы фирма согласилась заплатить мне в Италии за полгода вперед, я могла бы привезти эти деньги в Польшу и обменять в Сбербанке. А там курс доллара в три раза выше.
— Но это же валютное преступление.
— Не думаю. Ведь государство валюту получит полностью. К тому же я собиралась посоветоваться с юридическим консультантом концерна. Кроме меня, фирма держит на службе в Польше еще двух человек и адвоката в качестве постоянного юридического советника.
— Эти вопросы к следствию не относятся.
— Я говорю об этом, чтобы объяснить вам, пан поручик, что раздобыть деньги я могла, не хватаясь за молоток. Вы, конечно, скажете, что шестьдесят тысяч злотых я должна внести до конца октября, а за границу выезжаю лишь в ноябре. Так ведь я собиралась одолжить эту сумму у нескольких друзей. Разумеется, никто из них не мог бы или не рискнул дать мне взаймы всю сумму, но по пятнадцать-двадцать тысяч они сумели бы найти. На худой конец, у меня есть немного ценного фарфора и серебра. Я готова их продать. Жилье для меня гораздо важнее. Потому что уже пять лет я переезжаю с места на место: то живу у родственников, то снимаю комнату. Я сыта этим по горло. Если не приобрету квартиры, снова вернусь в Силезию.
— Вы имеете дело с жилищным кооперативом?
— Нет. Строится отдельный семейный дом. Вернее, дом на три семьи, не являющийся коммунальной собственностью. Каждый будет иметь один этаж. Строительное предприятие обещало нам, что Новый год будем праздновать под собственным кровом. Мне не очень верится, но надеюсь, самое позднее — в марте я заживу по-человечески.
— Вы показали, что на лестнице встретились с пани Рогович и вместе вошли в вашу комнату.
— Так и было.
— А когда вы заглянули в комнату ювелира, дверь была заперта на ключ?
— Здесь принято запирать дверь и брать с собой ключи, только выходя из «Карлтона», а если гость покидает комнату, но не выходит из здания, он оставляет ключ в двери. В крайнем случае, повернет его. У пана Доброзлоцкого ключ тоже торчал в двери, но заперто не было.
— Вы вполне в этом уверены?
— Абсолютно. Если бы дверь была заперта, я вообще не вошла бы в комнату. Знала бы, что ювелира там нет. А я постучала и открыла дверь.
— Вы видели шкатулку с украшениями? Может быть, она стояла на столе?
— Нет. Я, конечно, комнату не осматривала, но такой предмет нельзя не заметить. На столе ее не было. Кажется, там лежали книга и газеты.
— Вы вернулись к себе вместе с Рогович. Не упоминала ли пани профессор о своих затруднениях?
— Нет. Ничего подобного не было. Свое нервное состояние она объяснила дурными вестями из дома. Из-за этого предполагала даже сократить свое пребывание в Закопане, но о поводах к огорчению не говорила. Извинялась за неожиданный визит, призналась, что очень разнервничалась и не может сидеть одна в четырех стенах. Я предложила ей сесть, угостила конфетами, мы побеседовали. Поэтому я и думаю, что к ювелиру я спускалась гораздо раньше, нежели утверждает пан поручик, так как наш разговор длился не меньше десяти минут, а может, и дольше.
— Вы тогда слышали шаги на балконе второго этажа?
— Нет. Телевизор выл, как сумасшедший, и в тот момент, пожалуй, громче всего. У меня чуть барабанные перепонки не лопнули.
— А не доносился до вас звук хлопнувшей двери или звон разбитого стекла?
— Нет. Ничего похожего.
— Вы вместе отправились к телевизору?
— Нет. Когда мы услышали крик инженера, что телевизор в порядке, пани Рогович встала, еще раз извинилась за свой визит и вышла. Я на минуту задержалась, чтобы взять из шкафа свитер. В салоне обычно холодновато.
— Спускаясь вниз, вы ничего не заметили?
— Не хотелось бы ни на кого бросать тень, но когда я была на лестнице второго этажа, из коридора вышел пан Земак. Он появился справа. Если стоять лицом к лестнице. Как раз в этой части здания находится комната пана Доброзлоцкого. Около террасы над салоном. Мне показалось, что художник чем-то смущен или взволнован. Ни слова мне не сказал, быстро прошел мимо и сбежал по лестнице в салон первого этажа, словно за ним кто-то гнался.
— Когда вы вошли в салон, все уже были в сборе?
Пани Медяновская задумалась.
— Инженер там был… Что-то делал с телевизором. Пани Рогович тоже была. Художник. Сыновья директора. Пани Рузя… Сразу после меня пришла пани Зося с плащом в руках. Потом директор и пан Крабе. Последними— редактор Бурский и портье. Или наоборот — портье и журналист. Помню, что редактор заметил: «Мы в полном составе, если не считать пана Доброзлоцкого». Тут Рузя сорвалась с места и побежала за чаем.
— А что было после того, как обнаружили раненого ювелира и большинство обитателей «Карлтона» вернулись в салон?
— Как раз началась «Кобра». Пан Адам Жарский иронически заметил, что у нас, мол, своя «Кобра»… Телевизор никто не смотрел. Все были потрясены. Шел какой-то бессвязный разговор. Но кто и что говорил — я припомнить не могу.
— Кто-нибудь выходил из салона?
— Наверх никто не поднимался. Но из салона выходили почти все. В ванную, напиться воды в столовой… Люди в таких случаях ведут себя по-разному. Я тоже выходила в ванную.
— Может быть, кто-нибудь покидал здание?
— Нет, этого я не видела. К тому же шел дождь.
Люди бесцельно слонялись, только инженер и пани Роговин, которые живут на первом этаже, пошли к себе, но быстро вернулись. Пани профессор накинула жакет, а пан Жарский принес сигареты. Угощал присутствующих, даже я взяла сигарету, хотя вообще-то не курю.
— А появление двух молодых людей помните?
— Да. Они зашли за пани Зосей, но редактор их быстро выпроводил.
— Как они были одеты? Может, у них руки были в грязи? Или следы на одежде?
— Они были в синих «болоньях», которые сейчас считаются самыми модными; плащи промокли от дождя. Но руки у них были сухие и чистые. Они ведь здоровались с пани Зосей. Не подали бы ей мокрых, а тем более грязных рук.
— Как они вели себя, узнав о случившемся?
— Были изумлены. Просто не могли взять в толк, каким образом все это произошло.
— Не притворялись?
— У них нет актерских способностей.
— А потом?
— Не прошло и пяти минут, как приехала «скорая помощь». Я проводила врача наверх, и тут сразу же появились вы. Остальное вам известно.
— Вернемся опять к инженеру Жарскому, — решил подпоручик. — Вы его недолюбливаете?
— Я никак к нему не отношусь. Он для меня пустое место, как воздух, как прошлогодний снег.
— Но мы хотели бы узнать, что это за человек. Вы ведь работали в одном учреждении?
— Это ноль, абсолютный ноль. Не мужчина, хотя и бабник. Человек без всякого честолюбия.
— Он инженер, на хорошей должности. К тому же немного композитор.
— Какой там композиторі Автор слащавых мотивчиков, для которых такие же графоманы кропают тексты.
— Но ведь способности у него есть?
— Есть. Может быть, и немалые. Только отсутствие честолюбия не позволяет ему их реализовать. В профессиональной деятельности идет по пути наименьшего сопротивления. Лишь бы сошло с рук и принесло. заработок. Занимал хорошую должность, с перспективой на будущее. Но там надо было штаны просиживать, и пан Жарский быстро перешел на другую, более низкую и хуже оплачиваемую, но зато без всякой ответственности, и где переутомляться не приходится.
— У женщин он пользуется успехом.
— Не знаю, что они в нем находят.
— Однако пан Жарский, — подпоручик притворялся, будто защищает инженера, — любезен, хорошо танцует, очарователен в обществе как мужском, так и женском…
— О, сущий ловелас! И не особенно привередлив. Для него любая хороша. Зато ненадолго. А в развлечениях он знает толк, были бы деньги.
— Но деньги у него есть. Он часто бывает в Закопане, в ресторанах, а на это нужны средства. Да и женщины, даже самые бескорыстные, требуют расходов.
— Говорят, — улыбнулась пани Медяновская, — эти «бескорыстные» обходятся дороже других.
— Так полагают люди, умудренные опытом. Однако инженеру на все хватает.
— Даже на игру в карты.
— Он картежник? Бридж или покер?
— Все. Лишь бы по-крупному. Это вообще игрок. Надо признать, что он хладнокровен и умеет рискнуть. Лет шесть назад была такая история: у Адама накопилось столько долгов, что он вовсе не получал зарплаты: все приходилось отдавать кредиторам. Назанимал уйму денег у коллег по работе и прочих знакомых. Его командировали в Варшаву, чтобы он доставил оттуда крупную сумму. Он взял эти деньги в кассе, больше ста тысяч злотых, и отправился прямо на бега.
— И все проиграл?
— Нет. Наоборот, выиграл. Заплатил долги и еще пару недель сорил деньгами направо и налево. А ведь в случае проигрыша вылетел бы с работы и на несколько лет отправился в тюрьму.
— Повезло!
— Ему всегда везет. В карты большей частью выигрывает. Во Вроцлаве об этих удачах разное поговаривали, но за руку его никто не поймал. При своих способностях этот человек далеко бы пошел, если б имел цель. А он ни к чему, кроме удовольствий, не стремится.
— Он знает толк в радиоприемниках, в телевизорах…
— В этих его способностях я убедилась только сегодня. Но надо признать, что телевизор-то Адам все же починил.
— Вы знаете фамилию или хотя бы имя той дамы из «Гранита», за которой ухаживает инженер?
— Нет, не знаю. Видела ее лишь несколько раз. В кафе и даже здесь, в «Карлтоне», когда она приходила к Адаму. Высокая, стройная блондинка. Но это уже не актуально. Сейчас на повестке дня рыжая красотка из Дома ремесленника.
— А пан Доброзлоцкий знал эту блондинку?
Пани Медяновская удивленно посмотрела на обоих офицеров. Вопрос показался ей совершенно неуместным.
— Пан Доброзлоцкий — человек солидный. Он приехал в Закопане работать, а не приударять за девицами. Может, он и видел эту даму в коридоре пансионата, но знаком, конечно, не был. Что за подозрения!
— А вдруг эта блондинка совершила покушение на ювелира?
— Я уже сказала: Адам в последнее время ее избегал. Сюда она уже не приходила.
— Но дорогу-то знала. И могла проведать, что в комнате у ювелира ценные украшения.
— Не думаю. Пан Доброзлоцкий не посвящал нас в свои дела. Правда, пани Зося что-то по этому поводу говорила, но всерьез ее никто не воспринял. И вряд ли Адам, ухаживая за своей блондинкой, не надумал ничего получше, как рассказывать ей про пана Доброзлоцкого. У инженера такой принцип: не терять времени, быстро добиться цели и так же быстро ретироваться.
— Вы хотите нам еще что-нибудь сказать?
— Нет. Больше я ничего не знаю. Не знаю и не догадываюсь, кто мог напасть на ювелира. Во всяком случае, не я.
Выслушав наставление, как надлежит подписывать протокол, и получив разрешение подняться к себе, но пока не ложиться спать, пани Барбара Медяновская вышла из столовой.
— Ну и ловкая же баба! — восхитился подпоручик. — Какое хладнокровие и самообладание! Я ее припугнул, а она и глазом не моргнула!
— Если она невиновна, чего ей бояться?
— Когда их допрашиваешь, все они невиновны… У каждого алиби, преступления никто совершить не мог, однако ювелир в больнице, а драгоценности запрятаны неведомо где. Один из этих «невиновных» ему голову проломил, но кто?!
Этот вопрос полковник Лясота оставил без ответа. Однако выражение лица опытного офицера милиции явно говорило о том, что если он и не знает окончательного решения загадки, то недалек от него.
— Я хотел бы вам предложить, поручик, — сказал полковник, — давайте опять вместе подумаем о таинственном телефонном звонке пана Доброзлоцкого. Здесь может быть ключ к разгадке, а если не ключ, то серьезный след. Заглянем еще раз в телефонную книгу «Карлтона».
Протоколист вскочил и через минуту принес книгу, где отдыхающие фиксировали телефонные разговоры. Оба офицера внимательно изучили все записи за последние три недели, начиная с первого дня пребывания Доброзлоцкого в Закопане.
— Доброзлоцкий ни разу не звонил в «Гранит». Лишь сегодня он вписал этот номер. Вообще Доброзлоцкий никогда по местному телефону не звонил. Во всех записях отмечены разговоры с Варшавой. Фигурируют только два номера. Нетрудно догадаться, что первый — это домашний телефон ювелира, а второй — какое-то учреждение, вероятно ювелирное управление, которому он регулярно докладывал, как идет работа по подготовке к выставке. Любопытно, что лишь сегодня, за пятнадцать минут до покушения, этот человек первый раз позвонил кому-то в Закопане. Это был срочный и важный звонок, потому что, как вспомнил редактор Бурский, ювелир в его присутствии несколько раз смотрел на часы. По-видимому, он должен был позвонить в «Гранит» в строго определенное время.
— Может быть, горничная что-нибудь про это знает? — предположил подпоручик.
— Думаю, стоит расспросить не только Рузю, но и директора, а также портье. Они могут информировать нас не только об этом звонке, но и о привычках ювелира. А вдруг Доброзлоцкий сам по местному телефону не звонил, зато звонили ему? В этом случае никаких следов в книге записей не остается. Что вы обнаружили у него в карманах? И вообще в номере?
Подпоручик указал на несколько предметов. Они лежали на столе, прикрытые платком.
— Вот все, кроме белья и одежды, набора инструментов и нескольких незаконченных колец и брошек из серебра. Я рассматривал эти вещи перед вашим приходом, но ничего достойного внимания не обнаружил.
На столе лежали: бумажник, портмоне, сберегательная книжка, две шариковые ручки, вечное перо, перочинный нож, почтовая бумага и записная книжка с календарем. Полковник взял бумажник и изучил его содержимое. Там были два банкнота по пятьсот злотых, восемь по сто, мелкие купюры и несколько почтовых марок. Офицер милиции вывернул бумажник и открыл внутренний карман, в просторечии именуемый «заначкой». Здесь были валютные чеки на небольшую сумму и один советский рубль с надписью: «На счастье!», датой и неразборчивой подписью.
— Ничего интересного, — подытожил подпоручик.
Полковник взял записную книжку. Около некоторых дат стояли пометки: время, фамилии, названия кафе. Они делались, чтобы не забыть о назначенных встречах. Все записи обрывались на сентябре. Октябрьские рубрики были не заполнены.
В конце календаря оставалось место для разных заметок и алфавитный перечень адресов и телефонов. Эти страницы книжки полковник Лясота изучил самым тщательным образом и был разочарован. Здесь оказались только варшавские адреса и телефоны.
В столовую вошли в сопровождении милиционера директор пансионата, горничная Рузя и портье Ясик.
— Вспомните, пожалуйста, часто ли пан Доброзлоцкий пользовался телефоном.
— Все разговоры записаны в книгу, — отозвался директор.
— Случается, что рассеянные гости забывают зафиксировать свои переговоры, особенно по местному телефону. Такие мелочи сразу же вылетают из головы.
— На пана Доброзлоцкого это не похоже. Он всегда очень аккуратен, — вступилась за ювелира Рузя. — Другие частенько забывают, особенно пани Зося и пан инженер. Пан Доброзлоцкий звонил только в Варшаву.
— Неужели у человека, который столько лет ездит в Закопане, нет здесь друзей и знакомых?
— У него их порядочно, — ответил директор, — но в этом году пан Доброзлоцкий сразу, как приехал, попросил меня никому не говорить о его появлении. Он просто хотел, чтобы ему не мешали работать. Целыми днями не выходил не только из виллы, но даже из своей комнаты. Работал над отделкой украшений по четырнадцать часов в сутки.
— Значит, из города ему не звонили?
— При мне таких звонков не было, — заявила Рузя.
— При мне тоже, — добавил портье.
— Когда Доброзлоцкий звонил, пани Рузя убирала в столовой. А вы, — обратился полковник к директору и портье, — были внизу, на кухне. Переговорную кабину отделяет от столовой только тонкая стенка. Рядом с кабиной — внутренняя лестница, которая ведет на кухню. В такой ситуации (я, конечно, не говорю об умышленном подслушивании) нетрудно уловить, о чем идет речь по телефону. Я сам в этом убедился, когда час назад сержант звонил в больницу, чтобы узнать, в каком состоянии пан Доброзлоцкий. Сидя на стуле у стены, я прекрасно разобрал каждое слово, произнесенное в кабине. Может быть, до вас донеслись хотя бы обрывки последней беседы ювелира? Хотя бы отдельные слова?
— К сожалению, я ничего не слышал, — заявил директор пансионата.
— Я узнала, что он звонил, лишь тогда, когда пан Доброзлоцкий пришел в столовую и сам мне об этом сказал, — доложила Рузя.
— Я тоже ничего не слышал, — добавил портье.
— Пан Доброзлоцкий записал в книгу, что звонил в дом отдыха «Гранит». А оттуда ему кто-нибудь звонил?
И на этот раз все трое ответили отрицательно.
— Портье в «Граните» — Стась Рубись, — заметил пан Ясик. — Он мой приятель. Я сейчас схожу к нему и узнаю. Если он подходил к телефону, должен помнить, кого вызывали.
— Спасибо за предложение, — ответил полковник. — Но уже первый час ночи, будить обитателей «Гранита» немного поздно. Завтра утром, если понадобится, мы свяжемся с паном Рубисем. А может, из «Гранита» иногда звонили другим гостям «Карлтона»?
— Эта девица все время звонит, — проворчала горничная Рузя.
— Какая девица?
— Блондинка, которую пан инженер несколько раз приводил в «Карлтон». Но она ему уже надоела. Теперь, когда она звонит, пан Жарский всегда уверяет, что очень занят. Не раз просил меня сказать, что его нет. Сперва морочил ей голову, а сейчас прячется. Да разве в отпуске по-другому бывает? Пани Зося говорила, что она всегда всё знает, что у инженера теперь новая красотка. Для разнообразия — рыжая, как медь. Он с ней в кафе познакомился.
— Из «Гранита» звонили только инженеру?
— Я, во всяком случае, других звонков не припомню. На первом этаже у нас живут только двое — инженер и пани профессор. Я подхожу к телефону до самого ужина, а потом на звонки отвечает пан Ясик. Если кому и звонили, то разве что пани Рогович? А она, услышав звонок, сама взяла трубку?.. Но это вряд ли. Я ни разу не видела, чтобы пани профессор к телефону подбегала.
— Я тоже не помню, чтобы из «Гранита» звонили еще кому-нибудь.
— Пани директор «Гранита» — подруга моей жены и нередко сюда звонит, но жена сейчас в Чехословакии, и подруга про это знает, — добавил директор.
Полковник поблагодарил всех троих. Когда они вышли из столовой, он сказал, потирая руки:
— Ну, теперь осталось допросить только одного клиента.
— Так точно, — отозвался подпоручик. — Сержант, давайте сюда этого художника.
Павел Земак выглядел молодо, но при заполнении протокола выяснилось, что ему уже сорок один год. Он окончил Академию изящных искусств в Варшаве, живет тоже в столице. Женат, четверо детей. Во время допроса держался спокойно, старался сохранить самообладание.
— Расскажите о вашем визите к пану Мечиславу Доброзлоцкому.
— После обеда пан Доброзлоцкий демонстрировал нам драгоценности, предназначенные для международной выставки во Флоренции. Когда я учился в академии, то немного интересовался металлопластикой. Одно время даже хотел специализироваться в этой области. Но все-таки остался верен живописи. Однако и в металлопластике я кое-что понимаю. При всех я не сделал ни одного критического замечания, потому что эти профаны ничего не смыслят в искусстве. Банда снобов и пошлых мещан! Я потом про это много думал. Украшения были ужасны! При виде их хотелось завыть от отчаяния. Подделываться под Ренессанс и изготовлять банальные побрякушки, чтобы их носили на шее или в ушах кривляки, вроде нашей пани Зоей, — это просто святотатство! Ведь из золота, брильянтов и рубинов можно сделать очень интересную вещь. Я даже набросал несколько эскизов. Один — особенно удачный.
Художник порылся в кармане, достал альбом и показал подпоручику рисунок из перекрещивающихся линий, составлявших изображение то ли пирамиды, то ли ежа,
— Вот это было бы здорово! У меня уже есть название для этой композиции — «Судьба человека».
— Есть такой советский фильм.
— Да? Ну и что?
— А как это носить?
— Помилуй Бог! Пора кончать с утилитарностью в искусстве! Искусство должно быть чистым, без всяких дополнительных элементов, вроде пользы, стоимости, функциональности и так далее. При работе с золотом и камешками главное — форма и композиция, ибо цвет изменить, к сожалению, нельзя.
— Вернемся к делу, — сказал подпоручик, не давая вовлечь себя в дискуссию о преимуществах «чистого искусства». — Я вас слушаю. Продолжайте.
— После ужина я поднялся наверх, еще раз глянул на свои эскизы и решил серьезно поговорить с ювелиром. Он ведь тоже в какой-то мере художник и должен понять, что, фабрикуя подобную гадость, совершает страшное преступление. Я пошел к нему объяснить, что эти побрякушки надо уничтожить…
— Разбить молотком?
— Именно! Так я и сказал. Достал свои рисунки и растолковал, как их воплотить в материале, а пан Доб-розлоцкий усмехнулся и спросил: «А кто это купит?» Неудивительно, что такое совмещение денег и искусства привело меня в ярость, и я сказал ему пару теплых слов. Его здорово проняло… Ну как можно деньги связывать с искусством?!
— Но ведь и вы зарабатываете на жизнь? Вы художник на одном из промышленных предприятий. Выполняете заказы разных учреждений, предъявляете к оплате счета.
— Я вынужден так поступать, но этим не хвастаюсь. Жизнь заставляет художника создавать вещи, не совместимые с призванием. Но одно дело, если я работаю на клиента, ставящего определенные условия, а другое — когда я творю произведение искусства. Я тружусь над ним, не думая о деньгах. Если кто-нибудь его купит, значит, у него хороший вкус.
— Направляясь к ювелиру, вы захватили молоток?
— Зачем?
— Чтобы искрошить эти побрякушки.
— Нет. Я заранее предполагал, что Доброзлоцкий не использует того шанса, который я хотел ему дать. Но мой долг был — сказать ему все, что было сказано.
— Вплоть до того, чтобы обозвать его лудильщиком и хлопнуть дверью?
Художник смутился.
— Ну… Признаться, я малость погорячился и потом об этом сожалел. Я по натуре вспыльчив…
— Что вы делали, уйдя от ювелира?
— Вернулся к себе, но так разнервничался, что ничего делать не мог. К тому же Жарский чинил телевизор, и шум был ужасный. Я немного посидел в комнате, но долго не выдержал и заглянул к пани Медяновской. Ее не было. Тогда я пошел к Бурскому. Рассказал ему про инцидент. Редактор мне объяснил, что нельзя сердиться на человека, который гораздо старше меня, предложил свою помощь — обещал пойти к Доброзлоцкому и сказать от моего имени, что против ювелира я ничего- не имею. Я согласился. Мы немного побеседовали, потом я отправился к себе, а пан Бурский спустился вниз.
— Больше вы его не видели?
— Нет. От ювелира Бурский ко мне не пришел. Я даже не знаю, поговорил ли он с ним. Несколько часов мы, правда, вместе просидели в салоне, но разговор не клеился.
— Я имел в виду не Бурского. Спрашиваю, видели ли вы Доброзлоцкого еще раз?
— Нет, не видел.
— Вы уверены?
— Уверен.
— К кому же вы тогда заходили за несколько минут до телевизора?
— Это было не за несколько минут до телевизора, а прямо перед «Коброй», по пути на первый этаж. Когда инженер известил нас, что телевизор работает, я направился вниз. Решил заглянуть к Доброзлоцкому и сказать, что я на него не сержусь и пусть себе по-прежнему изготовляет эти уродства. Но ювелира не было, и я пошел на «Кобру».
— Не было в номере?
— Я постучал, а когда никто не ответил, попытался войти. Дверь была заперта на ключ. Правда, ключ торчал снаружи, но я его не трогал. Когда я стучал в дверь, из соседней комнаты вышла пани Зося. Я сказал ей, что ювелир куда-то ушел. Пани Захвытович ответила, что он, наверное, уже спустился вниз, и сама направилась к лестнице. Я за ней. Но меня удивило, что Доброзлоцкого нет в салоне… Наверное, когда я стучал в дверь, ювелир уже лежал без сознания!
— Когда вы сошли вниз, молоток валялся на диванчике в холле?
— Я не видел. Не обратил внимания.
Художник подписал протокол и покинул столовую.
— Итак, мы допросили еще одного невиновного, — саркастически заметил подпоручик. — Остается предположить, что пан Доброзлоцкий попытался совершить какое-то изощренное самоубийство Сперва приставил к балкону лестницу, потом разбил стекло, выбросил шкатулку, куда-то запрятал драгоценности, после чего сот шел вниз, принес молоток, бабахнул себя по голове, да еще собрал все силы и отнес молоток назад. Вернулся в свою комнату и, лишь переступив порог, позволил себе потерять сознание. Никто в мире такого не видывал! С ума сойти можно.
Выслушав сетования молодого коллеги, полковник улыбнулся.
— Да, — кивнул он, — ситуация довольно сложная.
— И надо же, что это свалилось на меня! Пусть бы с этим маялись начальник или его заместитель! Вот незадача! Если я не найду преступника, получу взбучку за то, что провалил дело.
— А обнаружите — и все лавры достанутся вам.
— Обнаружу! Легче найти иголку в стоге сена. Все невиновны, у всех алиби. Показания одного оправдывают другого, и так всю дорогу.
— Я бы предложил, пан поручик, пройти сейчас по комнатам гостей и выяснить некоторые детали. Я хотел бы заглянуть в комнату ювелира, осмотреть приставную лестницу и место, где она обычно находится. А потом решим, что предпринять дальше.
— Идемте. С кого начнем?
Постучав к инженеру и услышав «Войдите!», полковник открыл дверь. Жарский сидел за столом. Был в костюме и читал книгу.
— Железные у вас нервы, — заметил подпоручик. — После всего этого еще можете читать.
— Я читаю книгу для специалистов. Она незаменима, если ты чем-то взволнован или подавлен. Помогает отвлечься.
— Пан инженер, — сказал полковник, — я хотел бы задать вам несколько вопросов.
С этими словами офицер милиции вынул из кармана блокнот и ручку.
— Пожалуйста, — кивнул Жарский. — Чем могу быть полезен?
— Мы хотели бы узнать вот что. Установлено: пан Доброзлодкий в 20.45 пошел к телефону. Не заходил в салон, когда возвращался?
— Может, и заглянул, но я его не заметил. Торопился починить телевизор до начала «Кобры». Стоял за аппаратом и копался внутри.
— А после, когда ювелир вернулся на второй этаж, вы не слышали, как кто-то спускается вниз и выходит из дома?
— Я не знаю, когда пан Доброзлодкий спустился звонить. Слышал на лестнице чьи-то шаги, а больше ничего добавить не могу.
Полковник записал ответ, но закрывая блокнот, уронил ручку прямо под ноги инженеру. Жарский хотел ее поднять, но офицер опередил его, нагнулся, отыскал ручку и сунул в карман.
— Уже можно ложиться? Скоро два часа ночи.
— Нам очень жаль, но потерпите еще чуть-чуть. Дело, в сущности, закончено. Все данные говорят о том, что грабитель пробрался снаружи. Остались только некоторые формальности. Это не затянется надолго.
Полковник поклонился инженеру и направился к двери. Подпоручик последовал за ним.
— Ничего не понимаю, — заявил он, выйдя в коридор.
— Есть у меня одна версия, но о ней поговорим попозже, — отмахнулся полковник и постучал к пани профессору.
Мария Рогович, одетая, лежала на кровати.
— Пожалуйста, не вставайте, — жестом остановил ее полковник. — Только два слова.
— Слушаю вас.
— Выйдя от пана Крабе, вы встретились с пани Медяновской?
— Нет. Я пошла прямо вниз. Разнервничалась и не могла сидеть одна. К счастью, я вспомнила, что пани Бася просила дать ей «Монд». Я взяла газету и пошла наверх. Встретила пани Медяновскую, когда она выходила из комнаты Доброзлоцкого.
— Было ли у Медяновской что-нибудь в руках, скажем молоток?
— Нет, ничего не было.
— А ювелира вы тогда видели?
— Не видела. Только слышала от пани Баси, что в номере Доброзлоцкого никого нет.
— Благодарю вас. Думаю, через полчаса вы, хоть и позже обычного, сможете лечь спать.
На втором этаже полковник тщательно осмотрел комнату ювелира. Особый интерес вызвало у Лясоты разбитое стекло.
— Взгляните, поручик, осколки есть только снаружи, на балконе. В комнате нет даже самого крохотного.
— Это исчерпывающе доказывает, что стекло выбито изнутри, — заметил подпоручик.
— Исчерпывающе? Я бы так не сказал. Скорее, «с большой вероятностью». В криминалистике нет, во всяком случае очень мало, исчерпывающих, как вы выразились, доказательств. Одна из самых известных судебных ошибок межвоенного времени, процесс и обвинительный приговор были основаны главным образом на том, что все осколки разбитого оконного стекла лежали снаружи, а стало быть, окно выбили изнутри. Впоследствии выяснилось, что в действительности стекло было выбито снаружи… Будем же соблюдать осторожность и избегать критических заключений.
— Пани Зося, — спросил полковник, входя в комнату кинозвезды, — не припоминаете ли вы такую деталь: у двери ювелира вы встретили пана Земака?
Пани Захвытович задумалась.
— Да. Я встретила его, направляясь вниз смотреть телевизор. Пан Земак стоял у двери комнаты пана Доброзлоцкого. О чем-то меня спросил. То ли сказал, что ювелир у себя, то ли заявил, что моего соседа нет. Я не обратила внимания. Не принадлежу к числу почитателей этого живописца.
— А когда вы шли в салон, молоток валялся на диванчике?
— Да. Это я помню. Но не там, где я его положила, а в другом углу.
— Стояла ли у балкона приставная лестница, когда вы шли к Загродским за шалью?
— Нет. Лестницы не было.
— Может, вы не заметили?
— Я не такая разиня. Эту лестницу трудно не заметить. Посмотрите! — с этими словами пани Зося отдернула занавеску. Через стеклянную дверь была прекрасно видна лестница, приставленная к балкону.
— Она стоит против моей двери. Даже слепой мог бы заметить!
— Действительно, ее трудно не разглядеть… А из соседней комнаты не доносился шум? Минут примерно за пять до «Кобры»?
— Я ничего не слышала. Меня злило, что ребята еще не пришли. От скуки и злости я включила свой маленький японский транзистор и попыталась поймать какую-нибудь музыку. Но видно, от этого трескучего телевизора были помехи, и радио только хрипело. Я чуть об пол его не треснула! В конце концов взяла плащ и шаль и вышла из комнаты, хотя поначалу собиралась ждать мою «гуральскую гвардию» здесь.
— Пан Доброзлоцкий показал драгоценности гостям только сегодня, а вы уже несколько дней назад обещали Пацине и Шафляру прийти к «Ендрусю» на танцы с великолепным ожерельем на шее. Парни сообщили, что вы выразились так: «Все бабы окочурятся». Что дало вам повод так говорить?
Пани Захвытович ничуть не смутилась.
— Пан Доброзлоцкий очень меня полюбил. Я часто его навещала и давно знала, что он потихоньку над чем-то работает. Впрочем, насколько я знаю, ювелир говорил об этом, разумеется по секрету, не только мне, но и другим гостям «Карлтона». Над чем он работает — я понятия не имела. Не догадывалась, что это такие дорогие украшения. Знала только, что они из золота и драгоценных камней.
— Пацине и Шафляру вы говорили…
— Да я сейчас объясню! Четыре дня назад я зашла к пану Доброзлоцкому. Мне просто захотелось шоколаду, а я знала, что у ювелира всегда есть разные сладости, потому что врачи велели ему бросить курение. Когда я вошла в комнату, он сидел за столом и держал в руках великолепное брильянтовое колье. Я только мельком его видела: пан Доброзлоцкий сразу же его спрятал, сказав, что оно еще не готово. А все-таки я успела заметить, что это вещь неслыханной красоты. Тогда мне пришло в го-лаву, как хорошо было бы в этом ожерелье явиться на тайцы. Я и попросила ювелира мне его одолжить.
— Пан Доброзлоцкий согласился?
— Во всяком случае, наотрез не отказал. Засмеялся и обещал вернуться к этому, когда колье будет готово. Поэтому я и мобилизовала свою гвардию, чтобы пойтц на танцы.
— Не имея уверенности, что получите ожерелье напрокат?
— Я не предполагала, что пан Доброзлоцкий так дурно воспитан и откажет женщине в подобном пустяке. Он дал мне, правда, очень красивые вещи из серебра, но сами признайте: это не одно и то же. Я была прямо вне себя, когда ушла от него с серебряными побрякушками вместо ожерелья. Увидев ювелира на полу, в крови, я поначалу даже подумала, что Бог наказал его за неучтивость.
— А может быть, это вы, от имени Бога, ударили ювелира молотком по голове? — насмешливо спросил подпоручик.
— Чтобы сделать вам приятное, я призналась бы в преступлении, — мрачно сострила пани Захвытович. — Но не могу. Ведь вы сами не верите, что я причастна к покушению. Не правда ли?
Подпоручик промолчал, а полковник попрощался с актрисой:
— Оставляем ваш гостеприимный кров и идем навестить пана Крабе. Вскоре мы пригласим всех в салон, чтобы покончить со следствием. Потерпите еще немного.
В соседней комнате полковник попросил критика показать, как он взглянул в окно. Пан Крабе подошел к балконной двери и слегка отодвинул штору. Находившийся поблизости фонарь дневного света и окна соседних комнат ярко освещали балкон и приставленную к нему лестницу.
— Видите, ее нельзя было не заметить…
Следующий визит офицеры нанесли редактору Бурскому, который жил на третьем этаже.
— Прошу прощения, — входя, сказал полковник. — Только два вопроса.
— Пожалуйста. Можно и больше, если надо.
— Когда вы сидели у Доброзлоцкого, кто-нибудь к нему заходил?
— Да, забыл вам сказать. На минутку заглянул пап Крабе, но, увидев, что ювелир не один, извинился и сразу ушел. У меня это совершенно вылетело из головы во время допроса.
— А вы заметили, который был час, когда вместе с паном Доброзлоцким выходили из комнаты?
— Во время нашего разговора ювелир несколько раз посмотрел на часы. Я даже спросил, не собирается ли он уходить, не ждет ли кого-нибудь. Он ответил, что ему надо в назначенный час позвонить по телефону. Обычно, если человек смотрит на часы, собеседник машинально делает то же самое, и потому я хорошо помню, что мы вышли из комнаты без четверти девять.
Когда офицеры расстались с журналистом, подпоручик с удивлением заметил, что полковник, не заходи в другие комнаты, направился к лестнице.
— А двое оставшихся, Медяновская и Земак?
— Они ничего нового не скажут. Выйдем наружу.
Дождь прекратился, но было еще очень сыро. Полковник подошел к приставной лестнице и осмотрел ее при свете электрического фонаря, который зажег один из милиционеров.
— Ничего интересного мы тут не найдем. Лестница как лестница. Даже если грабитель не пользовался перчатками, все равно дождь давно смыл все следы. А где она обычно стоит?
По вымощенной дорожке милиционер довел офицеров до виллы «Соколик», погруженной во тьму. Обогнув фасад пансионата, они подошли к нему с противоположной стороны и очутились на небольшой площадке с несколькими деревьями. Милиционер показал на стену под верандой.
— Она лежала здесь, боком к дому. Не подходите, пан полковник, там глина и скользко. Мы искали следы, их тут видимо-невидимо. Но все залито водой, и нельзя установить, какой след старый, а какой — свежий. Лестницу брали часто.
Возвращаясь в «Карлтон», полковник еще раз взглянул на террасу, которая шла вдоль южной стены здания, под балконом второго этажа. Действительно, для молодого человека, занимающегося спортом, не составляло труда соскочить с балкона на эту террасу. А с террасы четыре лесенки вели на дорожку, огибающую дом.
— Пошли обратно, — сказал Лясота.
В столовой он уселся на стул с видом человека, который наконец решил трудную и головоломную задачу.
— Теперь все ясно, — обратился он к подпоручику. — Примите мои поздравления. Вы прекрасно вели следствие. Допрашивая обитателей «Карлтона» и двух местных парней, вы сумели вытянуть из них все. Вы жаловались на невезение, а ждут вас заслуженные похвалы.
Польщенный подпоручик внимательно посмотрел на старшего коллегу. Издевается над ним полковник или же говорит всерьез? А тот продолжал:
— Осталось одно — арестовать виновного и забрать драгоценности. Вероятно, у вас в служебном помещении есть несгораемый шкаф, где их можно будет хранить до решения прокурора о передаче украшений собственнику— Управлению ювелирного искусства. Надеюсь, их еще успеют отослать на выставку во Флоренции. Жаль, что бедняга Доброзлоцкий не сможет туда отправиться вместе со своими произведениями. Ему придется довольно долго пролежать в больнице. Впрочем, боюсь, он не попал бы в Италию, даже находясь в полном здравии. Любителей кататься на государственный счет хоть отбавляй… Кстати, и я не прочь взглянуть на эти безделушки. Не часто случается, даже в нашей профессии, видеть драгоценности стоимостью больше миллиона злотых, и вдобавок с такой биографией. Ну, поручик, вы, разумеется, знаете, кто совершил преступление?
По лицу полковника было видно, что это вопрос скорее риторический, и ответ на него предполагается отрицательный. Однако подпоручик, вопреки ожиданиям старшего коллеги, сказал:
— Я знаю, где спрятаны драгоценности.
— Вот как? — полковник слегка поднял брови.
— Да. Я знаю, где ожерелье. Правда, мне это подсказывает не разум, а скорее интуиция, но найти их я могу за одну минуту.
— Но раз вам известно, где драгоценности, то известно и имя преступника.
— Да, — подтвердил подпоручик. — Кажется, известно. Я знаю, кто и когда приставил лестницу к балкону. Догадываюсь, что именно вы искали, пан полковник, осматривая комнаты подозреваемых. Знаю, у кого в номере вы это нашли.
Полковник улыбнулся:
— И что же это было?
— Глина. Маленький комочек желтой глины.
Лясота уже не смеялся. Он посмотрел на молодого коллегу не только с удивлением, но прямо-таки с восхищением.
— Если вам это известно, то известно и все остальное, — сказал он.
— Наверное, да, — согласился подпоручик. — Но я скорее чувствую, чем знаю. Боюсь, я не сумел бы это доказать.
— Вам только кажется. Протоколы допросов…
— Как раз показания на допросах сбивали меня с толку. Выходило, что каждый подозреваемый в результате показаний другого лица превращался в невиновного. За одним исключением. Так мне думается.
— Однако эти показания дают нам полную картину всего, что произошло после ужина. То есть с 19.30 до того момента, когда пани Рузя нашла ювелира на полу, без сознания. Обратитесь к этим протоколам, постарайтесь логически мыслить и вспомните еще раз содержание показаний. Тогда интуицию сменит железная логика. Вывод напрашивается сам собой. Об ошибке не может быть и речи. Грабитель полностью разоблачен. Самое время его арестовать.
— Я начал скорее с противоположного конца, — рассмеялся подпоручик. — Я знаю, где брильянты и кто их туда мог спрятать. А тот, кто спрятал, и есть преступник. Значит, это он воспользовался молотком и приставил лестницу. Поэтому у него на обуви следы глины.
— Вы их заметили?
— Еще когда допрашивал его в столовой. Эта глина не давала мне покоя. Я не мог понять, откуда она взялась. Ведь дождь начался только после нападения на ювелира, когда он уже без чувств лежал на полу. А до этого было сухо. Дождя не было по меньшей мере пять дней. И только заметив, что вы, пан полковник, тоже что-то ищете, я утвердился в мысли, что иду по правильному пути.
— Браво! — поклонился полковник. В его голосе не было ни малейшей досады, хотя он имел бы на это право. Расследовать сложное дело приглашают мастера сыскной службы из самого Главного управления. Мастер появляется, ведет следствие и вдруг констатирует, что в его присутствии, в сущности, не было нужды, ибо молодой подпоручик, не прослуживший и месяца, пришел к тем же выводам. Но полковник Лясота в этой ситуации решил сделать красивый жест и ничем не показать младшему коллеге, что он несколько уязвлен.
— Должен признаться, — продолжал подпоручик, — что я приглашал вас, пан полковник, со смешанным чувством. Боялся осрамиться и получить головомойку от начальства, но, с другой стороны, были и личные амбиции; мол, явится кто-то из Главного управления и присвоит себе все заслуги. А я ни при чем.
Услышав такое чистосердечное признание, полковник улыбнулся.
— Есть у меня школьный приятель, — продолжал подпоручик. — Он пошел в офицерскую авиационную школу. Рассказывал мне, что превосходно управлял самолетом при условии, что у него за спиной сидел инструктор. Пусть даже тот и не прикасался к рычагам. Достаточно было одного его присутствия. Совсем другое дело — первый самостоятельный полет. Мой друг чуть не угробил машину при посадке, а в ходе полета наделал уйму элементарных ошибок. А все потому, что инструктора сзади не было! И я вам очень благодарен, пан полковник, за ваше присутствие при моем первом расследовании.
— Значит, я выполнял роль инструктора в реактивном самолете?
— Без вас, пан полковник, я наделал бы массу ошибок и, вероятно, не установил бы личность преступника.
— Но согласитесь, поручик, что я в роли инструктора не часто брался за управление.
— Тем больше моя благодарность.
— Ну, я доволен, что вы на меня не в обиде, и сча «стлив думать, что могу наконец пойти домой и лечь спать. До свидания, поручик! Рад был с вами познакомиться.
— Пан полковник… — пробормотал Климчак.
Лясота, который собирался проститься со своим коллегой, остановился.
— У вас еще есть сомнения, поручик?
— Никаких сомнений нет. Зато есть большая просьба!
— Слушаю вас.
— Надо арестовать виновного. Я… Я никогда еще этого не делал. Это так трудно. Боюсь оскандалиться. Тем более что здесь собрались люди влиятельные и со связями. Я очень волнуюсь.
— И хотите, чтобы я проделал за вас грязную работу!
— Нет, не грязную… Ведь речь идет об аресте преступника! Только я… — подпоручик снова начал заикаться.
— Хорошо, Правда, я тоже не люблю отправлять людей за решетку, но сделаю это ради вас. При одном условии.
— При каком?
— Я прошу, чтобы в своем рапорте вы не упоминали мою скромную особу. Я в отпуске, пришел сюда только потому, что меня пригласили. К чему мне лишние хлопоты? Люди не любят впутываться в такие дела. Даже если служат в милиции. Договорились?
— Как вам угодно, пан полковник… Но ведь за успешное расследование такого важного дела наверняка полагается поощрение, а может, и денежная премия? Не лучше ли, чтобы вы, пан полковник, официально выступали в качестве руководителя следствия? — все еще сомневался подпоручик.
— Дорогой коллега, поощрение мне ни к чему — одним больше, одним меньше… Мой послужной список выглядит не так уж скупо. А кроме того, следствие и вправду вел не я, а вы. Я сидел в сторонке и прислушивался. То, что я, в отличие от вас, пришел к решению загадки скорее логически, нежели интуитивным путем, — это дело опыта. Вы бы рассмотрели все факты, перечитали все показания, и данный случай уже не представлялся бы вам неразрешимой головоломкой. Будет справедливо, если все лавры достанутся вам. Вам и вашим подчиненным.
Подпоручик был смущен.
— Не могу же я присваивать чужие заслуги!
— Какие там заслуги!
— Я же говорил, — вмешался капрал Лещинский, — что пан полковник — золотой человек. Теперь могу признаться, что это я уговорил нашего поручика пригласить вас, пан полковник. Поручик вас не знал. Он боялся, что вы откажетесь помочь и вместо этого напишете рапорт: мол, в Закопане с пустяковым делом справиться не умеют, а вызывают отпускников из дома отдыха, чтобы те за них работали.
Полковник улыбнулся.
— Сомнения поручика меня не удивляют. Разные бывают люди. В нашем ведомстве тоже. Не спорьте больше, коллега Климчак, и покончим с этим делом. Людям спать пора. Меня тоже давно подушка поджидает.
— Ну, если вы настаиваете, пан полковник…
— Именно настаиваю. И последняя просьба: соберите всех в салоне. Раз уж я должен объяснять, кто совершил ограбление и чем себя выдал, давайте вознаградим обитателей «Карлтона» и двоих спортсменов за все переживания, неприятности и бессонную ночь. Тем более, их показания помогли решить загадку. На всякий случай пусть два человека стоят на улице, под окнами салона. А остальные — внутри и в коридоре. Осторожность никогда не повредит… Да, кстати, а машина у вас есть?
— Есть, — рассмеялся сержант. — Ждет во дворе. Браслетики тоже найдутся.
— Не люблю я арестовывать, но что поделаешь! Выполняю за вас эту работу, поручик.
Офицеры милиции вошли в салон. На лицах собравшихся были видны усталость, раздражение и вместе с тем любопытство. Присутствовали все постояльцы «Карлтона», директор, горничная, портье. Полковник поудобнее расположился в кресле и начал:
— В криминалистике существует понятие «идеальное преступление», преступление, которое не поддается раскрытию. Оно должно быть совершено так, что виновного ни в чем нельзя уличить. Термин «идеальное преступление»— это, разумеется, такая же абстракция, как в математике квадратура круга. Правда, иногда случается, что в результате следственных ошибок (ведь люди — всего только люди и могут ошибаться) или ввиду слишком малого количества улик некоторые преступления какое-то время остаются безнаказанными. Но в конце концов, порой много лет спустя, преступника настигает рука правосудия. Проблема квадратуры круга в течение двух тысяч лет была основательно разработана: величайшие из математиков доказали ее неразрешимость. И все-таки многие наши современники занимаются вычислениями, полагая, что ее можно решить. Законы физики известны много веков, но среди нас по-прежнему существуют маньяки, которые заваливают патентные бюро проектами вечных двигателей, механизмов, добывающих энергию из ничего…
Полковник помолчал минуту и продолжал:
— В Закопане нашелся человек, который вообразил, что сумеет совершить «идеальное преступление». Разработал подробный план и приступил к его осуществлению. Ему казалось, что он не допустил ни единой ошибки. Но это ему только казалось. Он все рассчитал, исключил всякую импровизацию, каждый его шаг был тщательно продуман. Он не предвидел только простейшей случайности.
Речь офицера милиции все слушали с огромным интересом. Даже большая муха, которая разгуливала по экрану выключенного телевизора, застыла на месте, словно прислушивалась к рассуждениям полковника.
— Цель преступника была ясна. Она состояла в похищении драгоценностей на сумму около миллиона злотых. Мотив, таким образом, совершенно прост — деньги. Он применим к любому из нас, и ко мне тоже. В наших условиях миллион — колоссальная сумма. Каждому хватит до конца жизни. Избавит от всяких забот и хлопот. Поэтому мы должны были брать под подозрение всех, кто находился в «Карлтоне» или мог там находиться. Момент для преступления был выбран весьма расчетливо и обдуманно. Все обитатели пансионата были дома: либо в своих комнатах, либо в комнатах других гостей. Впрочем, тут преступник лишь подстраховывался на всякий случай, ибо основной план предусматривал нечто совсем иное. Время действия было умело выбрано и четко определено. Преступник знал, что ювелир на несколько минут выйдет из номера: сам попросил Доброзлоцкого позвонить от его имени по телефону! Он прекрасно знал, что обитатели «Карлтона», выходя из номера, ключа не берут, а оставляют в двери. Надо полагать, он заранее убедился, что так поступает и ювелир. Наблюдая за Доброзлоцким, наш любитель брильянтов ждал своего часа. Случай подвернулся сегодня, вернее вчера, потому что сейчас уже два ночи… Ювелир закончил работу и продемонстрировал драгоценности гостям «Карлтона». Это стало сигналом к скорейшему осуществлению заранее выработанного плана. Благоприятным обстоятельством оказалось и то, что детишки директора вытащили из ящика с инструментами молоток и бросили его на лестнице у входа. В результате чего пани Захвытович принесла будущее орудие преступления в холл и положила его на видное место — на красный диванчик.
Взгляды присутствующих обратились в сторону пани Зоей. Она страшно покраснела и хотела что-то сказать, даже поднялась со стула, но полковник жестом попросил не прерывать его.
— Как и любой стратегический план, — продолжал свой рассказ Лясота, — этот преступный замысел предусматривал два варианта. Главный расчет был на то, что обнаруженные вещественные доказательства приведут следствие к выводу: грабитель проник в «Карлтон» извне. На случай, если этого не произойдет, злоумышленник припас другой вариант: подозрение в той или иной степени падет на всех гостей пансионата, на него же — в последнюю очередь. Его алиби все единодушно подтвердят. Получив не менее десяти подозреваемых и ни одного виновного, милиция будет вынуждена прекратить дело. Ювелир даже не предполагал, что, демонстрируя драгоценности, выносит себе смертный приговор. С этого момента преступник начинает свои действия, завершением которых станет удар молотка… Точнее, не завершением… Последним действием преступника было… Но
Преступник знает, что ювелир выйдет из комнаты и спустится вниз. Он ждет. Слышит скрип открывающейся двери и шаги на лестнице. Больше ничего не слышно, только из салона доносится шум ремонтируемого телевизора. Это означает, что инженер Жарский лихорадочно работает, дабы гости могли посмотреть «Кобру». Все идет так, как и рассчитывал грабитель. Он хватает молоток, входит в комнату Доброзлоцкого, закрывает дверь и гасит свет. Даже не пытается найти и забрать драгоценности. Человек с молотком решился на убийство. Покойник ничего не скажет, не бросит на него даже тень подозрения. Лишь когда ювелир, получив смертельный удар в голову, падает на пол, грабитель берется за дело. Прежде всего запирает дверь. Теперь если кто и постучит к ювелиру, то сразу же уйдет, убедившись, что дверь заперта. Шкатулка в шкафу. Это преступник превосходно знает. Вот она у него в руках… Чтобы сунуть в карман завернутые в замшу драгоценности, требуется всего несколько секунд. Теперь грабитель подходит к балконной двери, выглядывает наружу. На балконе пусто. Один удар — и стекло с тихим звоном вылетает.;. Взмах руки — и шкатулка уже на газоне! Прислушавшись, нет ли кого-нибудь в коридоре, преступник выходит из комнаты, не забыв повернуть ключ в замке. Только поэтому минуту спустя пан Земак не обнаружил раненого ювелира. Он постучал, нажал ручку, дверь не открылась, и художник отправился вниз.
Все взгляды обратились к дивану, на котором рядом с редактором Бурским, пани профессором и Ежи Крабе сидел Павел Земак. Художник подтвердил:
— Так оно и было!
— Довольно трудно, — продолжал полковник, — было разобраться с телефонным звонком. Так получилось, что пан Доброзлоцкий, который за все время своего пребывания в Закопане ни разу никому не позвонил, вдруг, за несколько минут до покушения, спускается вниз и звонит в дом отдыха «Гранит». Мало того! Он сидит с часами в руке, чтобы позвонить в строго определенное время. Нам показалось, что это как-то не согласуется с образом жизни ювелира. Пани Рузя объяснила, что пан Доброзлоцкий был человеком до невозможности аккуратным и пунктуальным. И эту черту характера своей жертвы убийца прекрасно использовал. Цели он мог добиться лишь при условии, что точно в назначенный час ювелира в комнате не будет. Тогда преступник сможет незаметно туда проскользнуть и притаиться с молотком в руке. Он выбирает первый попавшийся предлог и просит пана Доброзлоцкого в 20.45 позвонить по некоему номеру в «Гранит». Он спокоен. Знает, что педантичный ювелир не опоздает ни на минуту. Преступник хватает орудие убийства и шествует на второй этаж. Идет убивать.
После слов офицера милиции в салоне воцарилась гробовая тишина.
— Я повторяю, — продолжал полковник, — целью преступника было убийство. Если бы не непредвиденная случайность, ювелира не было бы в живых. Грабитель все хорошо рассчитал. Но он не предугадал, что пан Доброзлоцкий после ужина попросит принести ему стакан чаю в комнату. Кто-то из вас в своих показаниях правильно заметил, что этот стакан спас ювелиру жизнь. Иначе пани Рузя не поднялась бы наверх и не увидела раненого. Отсутствие ювелира во время «Кобры» никого бы не удивило. Телевизор он не любил, смотрел его редко. Лишь наутро, во время завтрака, обнаружилось бы, что Доброзлоцкого нет. Тогда кто-нибудь из персонала пошел бы в его номер и увидел мертвого ювелира. Скончался бы от потери крови… К счастью, благодаря стакану чая раненого обнаружили уже через десять минут после покушения. Повязка, умело наложенная пани профессором, и быстрое появление «скорой помощи» спасли человеку жизнь. После выздоровления пан Доброзлоцкий должен оправить осколки этого стакана в золото и хранить как величайшую драгоценность. А также горячо поблагодарить пани Марию Рогович.
Под взглядами присутствующих пани профессор, в свою очередь, залилась румянцем.
— Если бы тело обнаружили утром, милиция нашла бы приставную лестницу у балкона, а на газоне — пустую шкатулку. Зато молотка бы уже не было! Тщательно вытертый, он лежал бы в ящике на кухне вместе с другими инструментами. Подозрения пали бы на неких молодых людей, которые часто пользовались этой лестницей в целях, известных только им.
Гости захихикали. Громче других смеялась пани Зо-ся. Зато у ее «гуральской гвардии» вид был довольно жалкий.
— Может быть, преступнику удалось бы каким-то образом, ну, например, подбросив одно, самое дешевое колечко, еще больше впутать молодых людей в дело об убийстве. Сейчас трудно сказать. Это всего лишь мои предположения. А может, он удовольствовался бы тем, что милиция уверовала в какого-то неуловимого бандита, поздним вечером или ночью забравшегося в «Карлтон». Ведь даже установив, с большей или меньшей точностью, время смерти, милиция не смогла бы определить время преступления. Сколько прожил ювелир после нанесенного ему удара? На такой вопрос не ответит и самый опытный врач. Гости пансионата оказались бы вне всяких подозрений. Они смотрели телевизор, затем вернулись в свои комнаты и улеглись спать. Такова была первая версия событий, которую преступник хотел внушить милиции. Стакан чаю перечеркнул эти расчеты. Тогда автоматически вступил в действие другой вариант плана. Превосходно разработанного плана, что я, как специалист, должен отметить. Молоток вовремя спрятать не удалось, и в результате под подозрением очутились все находившиеся в «Карлтоне» и «гуральская гвардия» пани Зоей, явившаяся, как по заказу, через пару минут после ужасного открытия. К тому же (но этого преступник, вероятно, не предвидел) пан Яцек Па-цина появлялся в «Карлтоне» еще до покушения, чтобы уладить кое-какие личные дела, и это увеличило подозрения против него.
Вид у Яцека был испуганный. А пани Зося снова рассмеялась.
— Должен вам сообщить, что преступник намеревался попозже убрать орудие убийства. Он, как я уже сказал, вытер бы молоток и положил в ящик. Поэтому нападавший не оставил молотка в комнате, но и не выбросил его в окно вместе со шкатулкой. Если бы пани Рузя не обнаружила раненого в девять вечера, милиция никогда не смогла бы установить, чем нанесен смертельный удар ювелиру. Воспользовавшись молотком, преступник должен был помнить о том, что его надо положить обратно на диванчик. Если бы этот предмет исчез раньше, ктв-нибудь из вас мог это заметить. Да и времени у преступника было очень мало, предстояло еще хорошенько спрятать драгоценности. Потому-то молоток и вернулся на диванчик, а пан поручик чуть позже определил, что это — орудие убийства.
— А приставная лестница! — перебил редактор Бурский. — Она же полностью исключает участие обитателей «Карлтона» в преступлении!
— Это была самая гениальная выдумка преступника. Она преследовала двойную цель. Первое: может быть, милиция не заметит молотка на диванчике, и тогда останется в силе версия о грабителе извне. Второе: если милиция обнаружит молоток и установит, что это им проломили голову ювелира, лестница внесет путаницу в следствие. Непонятно будет, как объяснить этот фокус. Но и здесь преступник кое-чего не предвидел. На улице было темно. Он не предполагал, что кто-то выйдет на балкон, а кто-то другой будет смотреть на тот же самый балкон через стеклянную дверь своей комнаты. И в результате милиции удалось установить, что в момент преступления приставной лестницы у балкона не было.
— Не было?! Разве это возможно? Откуда такая уверенность? — послышались вопросы с разных концов салона.
— Мы четко установили, что в момент преступления лестницы не было! Это очень важно. Особенно для пани Медяновской и наших спортсменов, поскольку исключается их участие в покушении. Этот факт подтвердили двое: пани Захвытович и пан Крабе. Подтвердил его и портье, который показал, что когда он бежал в «Соколик» вызвать по телефону «скорую помощь», приставной лестницы не видал, хотя дважды проходил мимо: направляясь в соседнюю виллу и возвращаясь в «Карлтон». Должен признать, что поначалу мы не обратили внимания на эту деталь.
— Лестницы точно не было! — заявил пан Ясик. — Я это сразу хотел сказать, когда пан директор вошел в салон и сообщил, что милиция обнаружила лестницу у балкона.
— Одновременно мы установили другую важную вещь: преступление не могло совершиться в течение тех нескольких минут, которые протекли между приходом гостей в салон на «Кобру» и моментом, когда пани Рузя понесла наверх чай. Ведь теоретически нельзя было исключить и эту возможность. Но у всех собравшихся в салоне неопровержимое алиби. Покушение совершено в другое время. Пани Захвытович показала, что, когда она спускалась вниз — а она явилась в салон одной из последних, — молоток лежал на диванчике. Однако не там, где его положила пани Зося, а в другом углу. Значит, его уже использовали с известной нам целью.
Во время речи полковника волнение и интерес собравшихся в салоне все более возрастали. Курильщики зажигали одну сигарету за другой.
— Тут ужасно накурено. Разрешите, я открою окно.
— Пожалуйста, — кивнул полковник. — Только не высовывайтесь наружу: там стоят милиционеры, которые могут превратно истолковать ваши намерения.
Инженер Жарский открыл окно, а полковник продолжил свои рассуждения:
— Итак, снова о лестнице. Все говорило за то, что ее приставили к балкону лишь тогда, когда пани Рузя обнаружила раненого, а портье вернулся из «Соколика», вызвав «скорую помощь» и милицию. Но кто мог приставить эту злополучную лестницу? Тут входят в расчет четверо: портье, который еще раз покидал здание, чтобы открыть ворота; директор, который мог незаметно выбраться из дома черным ходом, ведущим из подвала во двор; двое спортсменов, которые направлялись в пансионат и в эти минуты были уже рядом. Но этих двоих мы ранее уже исключили из списка непосредственных участников покушения. Можно было принять версию, что они принесли лестницу, выступая в роли сообщников, и, ясное дело, — сообщников пани Зоей.
Все обернулись в сторону актрисы. Она побледнела.
— Неправда! Я не убивала…
— Да, неправда, — согласился полковник. — Пан Земак показал, что видел пани Зоею, которая вышла из комнаты и направилась вниз. Молоток тогда уже снова лежал на диванчике. Пан Крабе, который живет в соседней комнате, тоже не видел, чтобы пани Захвытович в те критические минуты выходила из номера. А сговор, причем с двумя лицами, был бы в таком преступлении чрезвычайно рискован. Значит, мы должны исключить из числа подозреваемых как пани Зоею, так и двух молодых людей — ее мнимых сообщников.
Все трое вздохнули с облегчением.
— Возможность приставить лестницу была у пана Ясика, — продолжал Эдвард Лясота. — Но тогда он не признался бы, что лестницы не видал! Наоборот, ему выгоднее было бы утверждать, что по пути из «Карлтона» в «Соколик» он заметил лестницу под балконом. Да и ни к чему была портье эта лестница. Ведь мы точно знаем, что нападение совершено не им. Он в тот момент находился в кухне, откуда ушел, лишь услышав, что заработал телевизор. Такое же алиби и у директора. Он, как обычно, был в кухне при раздаче ужина, затем отправился к себе, а уже оттуда вместе с сыновьями пришел на «Кобру». Остается еще пани Рузя. На худой конец, и она могла воспользоваться суматохой после обнаружения раненого и на минуту выскочить во двор, чтобы притащить от «Соколика» лестницу. Но если рассуждать логически, она не понесла бы чай на второй этаж и не подняла тревогу, будь она виновна в преступлении. В этом случае она бы отнесла чай, поставила на стол, закрыла дверь и, вернувшись в салон, сказала, что пан Доброзлоцкий работает и на «Кобру» не придет. А кроме того, все дали показания, что пани Рузя после ужина не покидала столовой, где она убирала, меняла скатерти и занималась другими хозяйственными делами. В салон она явилась прямо оттуда.
Полковник на минуту замолк, уселся поудобнее в кресле, глубоко вздохнул и продолжал:
— Итак, мы зашли в тупик. Никто не мог выйти на улицу, а лестница очутилась под балконом. Сама она, что ли, туда пожаловала? Чудес не бывает. В наших рассуждениях мы не учитывали тех, кто находился в салоне. Кажется, по предложению пани Медяновской все гости после обнаружения преступления вернулись в салон. Рядом с ювелиром остались только директор и пани Рогович. В салоне царила атмосфера и тревоги и подавленности. На весть об убийстве люди реагировали по-разному: одни курили, другие ощутили непреодолимое желание отправиться в ванную. Это натуральная вещь, понятная в такой обстановке, и смеяться тут нечего!
Последние слова офицера были адресованы двум молодым спортсменам, которые, услышав конец фразы «отправиться в ванную…», громко засмеялись.
— За время суматохи один из вас вышел во двор и Принес лестницу. Он не воспользовался ни парадным, ни черным ходом. С южной стороны во всех комнатах есть двери на террасу. По террасе можно спуститься во двор. Преступнику страшно не повезло: как раз пошел дождь, а земля под лестницей была глинистая. Изрядное количество глины прилипло к его ботинкам. Он их наспех вытер, но следы остались до сих пор.
Все присутствующие начали пристально разглядывать обувь соседей.
— Нечего смотреть. Так вы ничего не увидите. Глины слишком мало, она преимущественно под каблуками. Сверху преступник вытер ботинки довольно старательно… Но даже если бы у него вовсе не было глины на ногах, он все равно себя разоблачил!
— Чем? — спросила пани Зося.
— Тем, что не разбирается в телевидении. Пожалуй, я неправильно выразился: не в телевидении, а в телевизорах. Телевизор беспрерывно выл и пищал. Вот вам и решение загадки. Нельзя чинить включенный телевизор! Так не только лампы перегорят, но и тебя самого может током ударить. К тому же телевизор вовсе не был испорчен. Изображение здесь вообще неважное. А недавно стало еще хуже, потому что в Закопане установили новую антенну и новый передатчик. Оба эти новшества испортили изображение, вместо того чтобы его улучшить. Приступая к выполнению своего плана, инженер либо утром, либо после обеда расстроил аппарат и внушил всем, что он в неисправности. А может, и повредил его, открутив какой-нибудь винтик или выключив один из конденсаторов. Во всяком случае, аппарат не работал, что позволило инженеру сразу после ужина отправиться в салон и имитировать починку телевизора. В чем она состояла? Пан Жарский просто заставил аппарат выть и трещать, получив возможность беспрепятственно разгуливать по «Карлтону». Все готовы были поклясться, что он ни на миг не покидал салона. Скажу вам больше: пани Медяновская хорошо запомнила, что как раз в те критические десять минут, когда произошло покушение на ювелира, телевизор выл особенно громко. Убийца хотел заглушить свои шаги на лестнице и в коридоре, а также звон выбитого стекла.
— Чушь! — процедил инженер. Он пытался улыбнуться, но на его лице появилась какая-то странная гримаса. — Чушь! — повторил он.
— Увы, — серьезно произнес полковник, — не чушь, а печальная истина.
Тут подпоручик Климчак, до сих пор спокойно сидевший рядом со старшим коллегой, быстро передвинул стул поближе к инженеру. Сержант, стоявший в дверях, расстегнул кобуру пистолета.
— Столь серьезное обвинение основано не только на факте, что телевизор был все время включен. Я специально зашел в комнату к инженеру, нарочно уронил ручку и осмотрел его обувь. Уверяю вас, на ней порядочно глины. Экспертиза подтвердит, что она абсолютно идентична той глине около «Соколика», на которой лежала лестница. Но вам, может быть, покажется, что и это доказательство недостаточно убедительно? Так я могу вам сообщить, что, допрашивая пана Жарского, умышленно задал ему несколько вопросов насчет конструкции телевизионных аппаратов. Каких только глупостей я не наболтал! Сказал, что в моей «Висле» часто портится «стабилизатор звука». Инженер сразу же подтвердил, что в этом аппарате стабилизатор звука не в порядке. Да ведь о таком термине не слыхивали даже самые лучшие специалисты! Кроме того, я заявил, что у «Вислы» восемь ламп, а у «Теслы» — двенадцать. И на эту ахинею пан Жарский не отреагировал. Наоборот, разъяснил мне, что при ремонте телевизора количество ламп никакой роли не играет. Одним словом, он себя выдал, показав, что у него нет ни малейшего представления о конструкции телевизионных аппаратов. Как же он мог его чинить, да еще с помощью плоскогубцев и отвертки, которые и сейчас лежат на пианино? Я даже знаю, зачем пан инженер принес в салон эти инструменты. Это был предлог, чтобы по окончании «Кобры» сойти вниз и отнести их в ящик на кухне. Попутно он захватил бы с собой и молоток, который валялся на диванчике в холле. Вытер бы его как следует еще раз и уничтожил мелкие следы крови. Покушение совершил инженер! Только он и пани Рогфвич заходили в свои комнаты после того, как преступление было обнаружено. А вдобавок, у кого была возможность спрятать драгоценности так, чтобы милиция их не нашла? Мы обшарили все комнаты и закоулки. Не искали только в одном месте…
— Телевизор! — закричал Анджей Бурский.
— Правильно, пан редактор. Я абсолютно уверен, что достаточно снять заднюю стенку, закрывавшую внутренность телевизора, чтобы обнаружить драгоценности.
Один из милиционеров подошел к «Тесле». Все, затаив дыхание, следили за его действиями. Он снял стенку аппарата, засунул руку внутрь, а затем начал выкладывать на кусок фланели, которым обычно прикрывали экран, маленькие сверточки из замши. Все смотрели на телевизор и сидевшего поблизости инженера. Жарский опустил голову и закрыл лицо руками.
Милиционер неторопливо развернул замшу. При свете электрических ламп яркими цветами радуги засверкало брильянтовое ожерелье…
В Америке радиаторы часто располагаются на потолке.
Рино — город в США, штат Невада, где можно очень быстро получить развод.
Гевонт — горная вершина в Татрах.
«Цепелия» — польское кооперативное объединение народнохудожественных промыслов
«Щербец» — коронационный меч польских королей из древней династии Пястов.
Первая бригада — польское вооруженное формирование под командованием Ю. Пилсудского, сражавшееся в первую мировую войну на стороне Австро-Венгрии.
«Старый Фриц» — Фридрих II, прусский король с 1740 по 1786 год.
Вит Ствош (1447–1533) — знаменитый польский скульптор, художник и график.
История «тиары Сайтаферна» изложена автором не вполне точно.
Гурали — жители горных районов в Польше.
Армия Крайова (АК) — польская массовая организация антигитлеровского Сопротивления в годы второй мировой войны.