В огромном камине горит огонь. Библиотека – классическая библиотека британского аристократического клуба, с резными дубовыми панелями, высоченными стеллажами, елизаветинскими доспехами и веерами шпаг и палашей на стенах, тонет в полумраке. Из общего стиля выбиваются разве что эзотерические символы – масонские «глаза в треугольниках», розенкрейцерские геральдические цветы, египетские картуши, каббалистические и зодиакальные символы. Неудивительно – библиотека располагается в штаб-квартире Лондонского «Колледжа Каббалы», и книги, заполнявшие полки, относились в основном к категории оккультных. И уж вне всяких сомнений – разговор четырёх мужчин устроившихся в креслах у камина, тоже имеет отношение к оккультизму.

– Что ж, дорогой Уильям, ваши планы, как я понимаю, осуществляются вполне успешно. Еще год, максимум, два – и можно будет объявлять о создании общества. На каком названии вы решили остановиться?

– «Золотая Заря». – негромко отозвался тот к кому был адресован вопрос.

– «Герметическое братство Золотой Зари?» – произнёс первый. – А что, весьма недурно…

В голосе его мелькнула тень насмешки – ровно такая, чтобы собеседник смог уловить и оценить лёгкое издевательство. Тот и уловил, поморщился, но промолчал – сегодня правила игры диктовал не он, а этот напыщенный аристократ.

– Скорее – «Орден». «Орден Золотой Зари». Мы с братьями полагаем, что это подчеркнёт так сказать, преемственность…

Двое склонили головы в знак согласия.

– Орден значит… – первый слегка улыбнулся. – Всё не можете простить мадам Блаватской увлечения буддизмом?

– Да, не могу! – неожиданно страстно ответил второй. Он подался вперед, и на лицо его теперь падали отсветы пламени из камина. Породистое, благородное, украшенное начинающей седеть бородкой; ценители голливудского кино сказали бы, что оно напоминает лицо Шона Коннери. Увы, оценить сходство оказалось некому – и не только в зале, но и на всех Британских островах.

– Я не могу смириться с тем, что эта безумная то ли русская, то ли американка принесла возвышенную традицию европейского герметизма в жертву индийским ребусам! Наши единомышленники, Эдвард Мейтленд и мадам Анна Кингсфорд были членами её «Теософского общества», но, когда стало ясно, что мадам Блаватская[1] склоняется к восточной традиции, они без колебаний подали в отставку, узрев в этом предательство европейского герметизма. И не только его; по сути, это означало предательство идеалов нашей цивилизации, которой нечему учиться у темнокожих варваров – сколько бы лет не насчитывали они своим храмам и свиткам!

– Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet…[2] – задумчиво произнёс первый мужчина.

Собеседник ответил недоумённым взглядом.

– Не знал, лорд Рэндольф, что вы балуетесь стихосложением…

Тот, кого назвали лордом Рэндольфом неопределённо помахал перед собой двумя пальцами.

– Ну что вы, Уильям! У отпрысков моего отца, седьмого герцога Мальборо, встречаются какие угодно таланты, кроме поэтических. Это так, случайно в голову пришло…

– А по моему, весьма образно. – подал голос один из двоих молчавших до сих пор мужчин. – «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда…». Хотя – странно слышать такое от вчерашнего министра по делам Индии.

– Сделайте одолжение, мистер МакГрегор, – неожиданно резко оборвал говорившего лорд Рэндольф. – не надо обсуждать достоинства этой строки в лондонских гостиных, и уж тем более – на бдениях вашего братства… то есть, простите, Ордена. А то доказывай потом, что Рэндольф Генри Спенсер Черчилль[3] не ударился к сорока годам в виршеплётство!

– С вашего позволения, господа, оставим стихи и прочие изящные искусства. – поморщился Уильям. – В конце концов, мы собрались здесь для того, чтобы…

– Да-да, помню, дражайший мистер Уэскотт – мягко перебил несдержанного герметиста лорд. – Чтобы поговорить о задачах вашего общества… Золотой Зари[4], верно?

– Ордена! И его пока еще нет, это дело ближайшего будущего, когда мы сумеем, наконец, заполучить шифрованные манускрипты из Александрии. – поправил МакГрегор. Было видно что он оценил «оговорку» лорда Рэндольфа верно – как тонко рассчитанное оскорбление и насмешку. – А пока лучше ограничиться не столь амбициозным названием, именуясь Вторым Храмом Германубиса. Но это – лишь для посвященных, число которых…

– «Вторым»? – удивился лорд Рэндольф. – Значит, есть и первый?

– Первый храм – это духовный символ, который суть квинтэссенция… – пустился, было в объяснения МакГрегор, но Уэскотт бесцеремонно прервал коллегу:

– Видите ли, лорд Рэндольф, наш общий друг МакГрегор крайне пунктуален в вопросах ритуалов. Сэмюэль, я полагаю, не стоит утомлять его светлость излишними подробностями.

– Но они вовсе не излишние!.. – возмутился, было, МакГрегор, но Уэскотт уже ео не слушал.

– Мы собрались, чтобы обсудить тревожные сведения, полученные из России и Египта. Есть основания полагать, что древние зашифрованные письмена, о которых сообщил брат ван дер Стрейкер, вызвали интерес у последователей мадам Блаватской. И один из них, некий Вильгельм…. Евсеин, я не путаю? – в настоящий момент работает над расшифровкой манускрипта в Александрии. А помогает ему сам Бурхардт – хороший знакомый, и возможно, единомышленник Гвидо фон Листа!

Вот как? – удивился лорд Рэндольф. – значит и немцы в игре?

– Мы пока не можем утверждать это со всей определённостью. – покачал головой четвертый мужчина. – Нам лишь известно, что в течение двух месяцев Бурхардт и фон Лист обменялись семью – семью! – письмами, тогда как за предыдущие десять лет таковых было всего три. При известном всем нам интересе герра Гвидо к германскому оккультизму – я полагаю, можно считать это тревожным сигналом.

– Чем так важны эти шифрованные манускрипты, что за ними кинулись и посланники мадам Блаватской и Гуго фон Лист? – недоумённо спросил лорд. – И почему это так вас встревожило? По моему, при всех своих разногласиях европейские оккультисты, масоны и прочие розенкрейцеры всегда умели договариваться…

Услышав это пренебрежительное «прочие» Уэскотт дёрнулся, будто его кольнули шилом – но тут же взял себя в руки; ответ прозвучал почти любезно:

– Как мы уже говорили вам, лорд Рэндольф, есть все основания полагать, что слухи о содержании манускриптов – отнюдь не пустая болтовня.

– Ключ к будущему… – задумчиво произнёс аристократ. – И вы верите, что тот несчастный итальянец, и правда, сумел совершить перемещение во времени – прежде чем его казнили в Египте?

– Скорее всего нет. – покачал головой Уэскотт. – А вот русский, который добрался до его записок, совершил его наверняка. Ван дер Стрейкер потратил на этого Евсеина три года и уйму денег – ваших, лорд Рэндольф, денег! – и сумел выяснить, что это чистая правда. Мало того – есть основания полагать, что бельгиец и сам побывал в будущем. И вернулся оттуда отнюдь не с пустыми руками!

– Вы намекаете на то, что он вдруг пустился искать в верхнем Конго золото и алмазы? – спросил лорд Рэндольф. – Что ж, убедительно; никто раньше не вёл в тех краях изысканий – и вдруг, истратить такие деньги, как будто ему точно известно, что…

– Не стоит торопиться с выводами – опять подал голос четвёртый. – В конце концов, пока бельгийцы ничего не нашли.

– А доктор Вудман прав. – заметил лорд. – Выводы делать рано. И, должен отметить, Уильям – деньги, которые вы тратили, принадлежат не мне, а Её Величеству – и поверьте, кое-кто скоро поинтересуется, на что вы их пустили.

– Мы готовы предоставить полный отчёт… – вспыхнул Уэскотт, но лорд Рэндольф небрежно отмахнулся:

– И тем не менее, господа – правительство Её Величества разделяет ваше беспокойство. Сведения, полученные из России заставили нас отнестись к данной версии со всем вниманием. Так что, вы получите средства для продолжения вашей деятельности. Взамен требуется одно – эти манускрипты, а так же вся информация по данному вопросу, которую вы сумеете собрать, должна быть известна и нам. Мы предпринимаем определённые усилия в данном направлении – и в ближайшее время следует ждать добрых известий. В любом случае, мы не оставим герра Бурхардта и его русских друзей без внимания.

А пока, господа, поговорим о том, что недавно произошло в Петербурге. Поверьте, это впрямую касается нашего с вами предприятия. Итак, недавно русские революционеры устроили покушение на царя Александра III-го. Оно с треском провалилось – но некоторые его обстоятельства чрезвычайно интересны…

– Итак, господа, как всем вам, должно быть известно, в течение последних полутора лет – а именно, с мая прошлого, 1886-го года от Рождества Христова, – на территории Российской Империи произошли некоторые события. Их грандиозность пока что не оценена нашими европейскими коллегами, как, впрочем, и ком-либо внутри страны. И, тем не менее, важность их такова, что даже покушение на Государя Императора, случившееся несколько месяцев назад – не более, чем эпизод, побочное следствие. И каждый из вас, разумеется, это осознаёт.

Сидящие в аудитории запереглядывались. Докладчик, статный ротмистр-кавалергард, представленный собравшимся как барон Корф, покривил душой. Все они – три дюжины офицеров армии, флота, жандармского управления, а так же несколько чиновников разных департаментов – узнали о предмете беседы всего несколько часов назад. И этого времени, конечно, не могло хватить для того, чтобы привыкнуть к поразительной мысли – оказывается, измышления британского литератора Герберта Уэллса это вовсе не пустая игра воображения. Из загадочного далека, отделённого от дня сегодняшнего более, чем веком, явились гости, и принесли с собой ЗНАНИЯ. Божьим соизволением – или дьявольским наущением, кто же разберёт? – приоткрылось окно в грядущее. И то, что успело проникнуть через него, пока порыв ветра судьбы не захлопнул раму, грозит теперь изменить всю жизнь обитателей Российской Империи – да и всего мира, если подумать…

– К сожалению, гости не стали вести жизнь мирных обывателей, и не ограничились чисто научным интересом. – продолжал барон. – Некоторые из них попробовали вмешаться в нашу жизнь, причём весьма радикально. К сожалению, политические бури, сотрясающие Россию не утихли и в будущем – а потому молодые люди, проникших к нам через пресловутое «окно», не нашли ничего лучшего, как предпринять попытку цареубийства.

Как мы теперь знаем, в ИХ прошлом, в ИХ марте 1887-го года, злоумышленники из так называемой «Террористической фракции», не сумели убить венценосца. Так вот, незваные гости решили исправить эту оплошность с помощью невиданных для нас технических средств. Вынужден с горечью признать – если бы негодяям не помешали, эти планы могли осуществиться. Нашему доблестному Жандармскому управлению оказалось нечего им противопоставить. Не так ли, господа? Жандармы, устроившиеся тесной кучкой возле колонны, угрюма молчали. Ещё бы – кому приятно расписываться в собственном провале?

– Вкратце изложу всю цепочку событий для тех, кто ещё не знаком с этой поразительной историей во всех подробностях. – кивок в сторону чиновников, устроившихся на крайних стульях. – Я понимаю, вам, как людям гражданским, непросто…

– Бросьте голубчик – густым басом произнёс господин с петлицами железнодорожного ведомства. – Все мы в одном положении; не думаю что у господ военных имеется опыт подобного рода.

Кавалергард не стал спорить. По рядам прошло шевеление, однако возражений не последовало – чего нет, того нет, прав путеец…

– Меня только озадачило отсутствие здесь представителей Академии Наук. – продолжал железнодорожный чин. – По моему, это как раз их забота – разгадывать загадки грядущего.

– Мы рассматривали такую возможность, когда собирали вас. – согласился Корф. – Но – увы, нельзя полагаться на способность этих господ… хм… воздерживаться от публичных дискуссий, когда этого требуют соображения безопасности. Мы конечно, привлечём учёных мужей, но когда и кого – решать, господа, вам и только вам. То есть тем, в чьем благоразумии и верности Империи и царствующему дому нет ни малейших сомнений.

Железнодорожный чин развёл руками – мол, дело ваше, посмотрим, послушаем. Ротмистр потёр переносицу и снова заговорил:

– Итак, стараниями некоего учёного, наш с вами мир соединился своего рода тоннелем с другим миром, который в первом, так сказать, приближении, можно считать нашим будущим. Но – именно в приближении; то, что происходит у нас, никак не влияет на то будущее, в котором обитали до какого-то момента наши гости. Их прошлое неотличимо похоже на наше, но это разные мироздания, разные «мировые линии истории» – я пользуюсь сейчас терминологией «гостей».

Учёный, открывший этот «тоннель», не успел задуматься о том, как распорядиться своим открытием – неудивительно для того, кем руководит страсть к чистому познанию. Этот человек (кстати, доцент истории Московского Университета), предпринял несколько вылазок в «будущее», но, на свою беду, не смог сохранить это в тайне. В эту тайну оказался посвящён человек расчётливый и начисто лишённый моральных устоев. Этот подданный бельгийской короны, личность, пользующаяся заслуженной репутацией авантюриста, – руководствовался уже не научным любопытством. Он собирался извлечь из будущего выгоды лично для себя. Наш-то доцент даже и не подумал, какое могучее средство обогащения в его руках, а вот бельгиец… ну, да вы и сами понимаете! Расчётливому европейцу довольно получить несколько подшивок газет, которым предстоит выйти в течение ближайших лет, чтобы сколотить громадное состояние!

Слушатели зашумели – представить себе подобную авантюру мог любой из них.

– К счастью, наш доцент вовремя что-то заподозрил. – продолжил барон. – Он отказался помогать бельгийцу и спрятал свой секрет. За что и поплатился – негодяй чуть его не убил. Историк, по счастью, остался жив, но временно потерял память. Мошенник был жестоко разочарован – поразительные возможности уплывали у него из рук.

Итак, секрет прохода, соединяющего прошлое и будущее, был скрыт в помрачённом мозгу историка. И, надо такому произойти – некий московский гимназист случайно наткнулся на тайник, устроенный доцентом ещё до этих печальных событий!

В тайнике оказался предмет, открывающий проход во времени. Это были старинные чётки с коптским крестиком. А дальше – парнишка сумел воспользоваться находкой и открыть проход, ведущий прямиком в двадцать первый век, на сто с лишним лет вперёд!

Такая вот случайность, господа. Полагаю, любой из вас способен представить, каких дров может наломать мальчишка, на долю которого выпало подобное приключение!

По аудитории прокатились смешки. Видимо, слушатели живо представили себя, подростками, оказавшимися на месте неведомого счастливца.

– Он и наломал, будьте благонадёжны. Вот, прошу: Николка Овчинников, сын морского офицера, капитана первого ранга Овчинникова, до недавнего времени – учащийся московской казённой гимназии.

Ротмистр сделал что-то с серебристой коробкой, стоящей на низком столике. На стене вспыхнул яркий квадрат, сменившийся изображением двух подростков. Зрители удивлённо загомонили.

– Все вопросы потом, господа; скажу лишь, что сейчас вы видите крошечную часть технических чудес будущего, предоставленных в наше распоряжение гостями. В своё время вы детально со всем ознакомитесь.

Итак, мальчик справа – тот, что пониже, в гимназической форме, и есть наш первый герой. Именно он обнаружил тоннель между временами; именно он жал толчок всем тем событиям, из-за которых мы здесь и собрались.

А второй – это, видимо, один из гостей? – подал голос офицер-артиллерист, сидевший во втором ряду. – То-то гляжу, вырядился как-то по-попугайски…

Присутствующие не знали слов «ветровка», «бейсболка» и «джинсы», а потому не могли описать наряд второго мальчика в привычных нам с вами терминах.

– Вы правы, Григорий Андреевич, – кивнул Корф. – Это второй герой событий – Иван Семёнов, простое русское имя. Только вот появился этот юноша прямиком из две тысячи пятнадцатого года. И не один, а в компании со своим отцом, историком и журналистом. Эти двое, познакомившись с Николкой Овчинниковым, отправились вместе с ним в прошлое. То есть, это для них прошлое, а для нас с вами – самое что ни на есть настоящее.[5]

В течение примерно полугода эта троица путешествовала туда-сюда, никого, по большому счёту, не беспокоя. Но, будучи чужаками в нашем мире, гости довольно скоро привлекли к себе внимание. Так уж получилось, что ваш покорный слуга оказался в курсе происходящего, – тут барон слегка усмехнулся, – и принял участие в дальнейших событиях. Не стану вдаваться в подробности; скажу лишь, что кроме двоих Николкиных друзей, о тоннеле в прошлое вскоре узнали и люди, не столь бескорыстные. Я уже упоминал о них в начале нашей беседы: политические авантюристы, мошенники, похуже наших народовольцев. Да, господа, увы, в будущем эту заразу не удастся изжить вовсе. Скажу вам больше – подобные типы в скором времени взорвут всё Российское Государство и обагрят руки кровью венценосца и его семьи. Точнее, они могут сделать это – если им не помешать.

На этот раз гомон оказался не в пример громче. офицеры вскакивали с мест, порываясь задавать вопросы; кто-то сбивчиво говорил, кто-то порывался выйти вперёд. Корф повысил голос:

– Господа, господа, к порядку! Дослушайте меня, это, наконец, невыносимо! Мы не на вечеринке студентов и курсисток, ведите себя достойно!

По знаку Корфа, из боковой двери появились два офицера в жандармских мундирах. Они споро обошли слушателей, вручая каждому пачку скреплённых бумажных листов, покрытых типографским текстом. Зал наполнился шуршанием бумаги.

– Господа, каждому из вас вручено краткое описание событий, имевших место после появления «гостей из будущего». Кстати, документы эти совершенно секретны – после окончания нашей встречи, вам придётся дать расписку в том, что вы обязуетесь хранить их в тайне. Нарушение чревато для любого из вас военным судом, невзирая на заслуги, чины и награды, учтите!

Слушатели расселись по местам; шуршание, однако, нес тихло, разве что – сделалось послабее.

– Итак, незваные гости попытались совершить ужасное злодейство. Мало того, что они подняли руку на Государя, на их совести ещё и бандитская вылазка в Москве, о которой вот уже несколько недель пишут все газеты. К счастью, нам удалось предотвратить и покушение на Императора, и более кровавые события в Первопрестольной, хотя без жертв, к сожалению, не обошлось[6] Куда более важно другое – в результате действий вот этого юноши – и ротмистр снова кивнул на светящееся изображение – проход, соединяющий прошлое и будущее оказался закрыт, и наши гости остались по эту его сторону. Всего их набралось около десятка – люди самые разные, начиная от первых визитёров, отца и сына Семёновых, заканчивая захваченными в плен боевиками. Они все здесь, у нас – вместе с багажом знаний и невероятными техническими приспособлениями. А том числе и оружие – кое-кто из вас, господа, уже видел, на что способна техника пришельцев. Остальные же – прошу…

Корф что-то сделал с серебристой коробкой. В светящемся квадрате на стене возникло движущееся изображение – мужчина в пятнистой буро-зелёной военной форме от бедра стрелял из чего-то напоминающего ручную митральезу. Потом изображение сменилось – по полю, пересечённому глубокими канавами нёсся массивный, плюющийся дымом бицикл; и ехал он минимум, втрое быстрее наилучшей скаковой лошади. Зрители, особенно чиновники, затаили дыхание.

Барон снова щёлкнул странным аппаратом. Изображение погасло.

– Но ведь это замечательно, дорогой барон! – подал голос инженер-путеец. – Раз уж так всё получилось – эти ваши пришельцы могут принести огромную пользу России. Я даже не говорю обо всех этих технических чудесах – и он потряс своей пачкой листов. – Вы только представьте – эти люди знают обо всём, что должно произойти в ближайшую сотню лет! Теперь я понял, что вы имели в виду, когда говорили о том, чтобы помешать этим смутьянам…

– Вы правы, господин, Вениамин Акинфиевич. – кивнул ротмистр. – Эти знания, разумеется, представляют для нас огромную ценность. – Но не менее важно ещё и вот что: гости не ограничились прогулками по Москве и простым знакомством с жизнью, так сказать, своих предков. Любопытство завело их намного дальше – в Сирию, в Багдадский вилайет Османской империи, до самой Александрии, где они и познакомились с неким немецким учёным-археологом. Кажется, его зовут Бургхард, или Борхард… впрочем, это сейчас неважно.

Отец и сын Семёновы намеревались разгадать загадку происхождения тоннеля между временами – и добились в этом деле некоторых успехов. Не могу сказать, что они выяснили всё, определённые успехи имеются. К тому же, – Корф усмехнулся, – нам удалось найти и вызволить из дома скорби первооткрывателя «порталов», доцента Московского университета Вильгельма Евграфовича Евсеина.[7] Сейчас он пребывает в добром здравии и жаждет окончательно разгадать тайну «портала» – так наши гости называют проход между временами. Порой они пользуются термином «червоточина» – о его смысле вы в своё время узнаете.

К великому сожалению, мы упустили того, кто похитил в своё время несчастного доцента – того самого прохвоста-бельгийца. Зовут его ван дер Стрейкер; и, полагаю, этот господин ещё доставит нам немало хлопот.

Наши гости, волею событий оказавшиеся запертыми на нашей стороне «портала», выразили горячее желание послужить России – нашей с вами России. И вполне убедительно доказали искренность своих намерений: в конце концов, если бы не они, Государь наверняка погиб бы. Мы собрали здесь вас – кстати, по личному указанию Его Величества, – чтобы предложить вам небывалую работу. Мы все – военные, моряки, топографы, артиллеристы, государственные мужи – должны создать своего рода тайную службу, которой предстоит заниматься изучением дара потомков – всего того, что попало к нам из будущего. Даже не столько изучением – для этого, в конце концов, есть учёные, которых мы, разумеется, привлечём. А наша с вами задача – поставить эти сведения на службу Отечеству. Задача это ответственная и небывалая – никому на протяжении всей истории ни разу не выпадало что-то подобное.

Слушатели молчали. Действительно, что тут скажешь? От перспектив, открывающихся перед каждым из них, захватывало дух. В наступившей тишине ружейным выстрелом прозвучал стук – моложавый капитан первого ранга, сидевший в переднем ряду, обронил карандаш. Этот звук разрядил обстановку – присутствующие стали перешёптываться, не отрывая, впрочем, взглядов от барона.

Тот в который уже раз поднял руку, призывая к тишине:

Государю угодно было распорядиться об учреждении нового секретного департамента. Он будет носить название «Департамент Особых Проектов, сокращённо – Д. О. П. Кстати, это название, как и сам факт существования нового департамента – государственная тайна, не подлежащая разглашению; я уж не говорю о том, чем нам с вами предстоит заниматься. Возглавить его поручено вашему покорному слуге…

И барон церемонно поклонился. Присутствующие зашуршали мундирами, забрякали шпорами; кое-кто зааплодировал.

– В наших руках господа – продолжил Корф, – будущее Российской империи и всего мира, причём это вовсе не метафора. И нам с вами предстоит решить, как лучше распорядиться этим будущим!

До Васильевского острова мы добирались на пароходике – он подошёл прямо к пристани у Морского училища.

Огромное здание выходит на набережную, между одиннадцатой и двенадцатой линиями Васильевского острова и далеко тянется по ним. По центру – десятиколонный портик, поставленный на выступ первого этажа. Справа и слева, в крыльях здания – две башни. Роскошный центральный портик увенчан уродливой цилиндрической будкой изрядного размера; позже я узнал, что это учебная астрономическая обсерватория. Её неказистый бочонок, обшитый поверх железа досками, изрядно портит нарядный фасад. Оборудована обсерватория недурно – есть даже раздвижная стенка для наблюдения в телескопы, зрительные трубы и секстанты.

Все это я узнал уже потом; а пока, войдя в обширную прихожую, мы прошли по длиннейшему коридору и оказались в огромном лишённом колонн помещении. Это был знаменитый «столовый зал» корпуса; войдя в него, я в восхищении замер.

Высоченные окна, зеркально начищенный паркет; массивные бронзовые люстры с бесчисленными хрустальными висюльками. Над парадным входом – галерея; стены украшены фрагментами гербов Морского корпуса и барельефами военных трофеев.

Вы обратили внимание что я называю это учебное заведение то училищем, то корпусом? Сейчас, то есть в 1887-м году оно именуется «Морским училищем», а раньше (как, впрочем, и в двадцать первом веке) носило название «Морской кадетский корпус» – так что, многие, включая и воспитанников, предпочитают именовать его на старый манер.

У дальней стены зала возвышается огромная, размером с многовёсельную шлюпку, модель двухмачтового корабля. Потом мы узнали, что модель эта, бриг «Наварин», стоит здесь не для украшения: рангоут и такелаж модели в мельчайших деталях соответствуют настоящему паруснику, и на модели проводились занятия по морской практике. В торжественные дни на ней поднимают паруса и флаги расцвечивания.

С этого зала для кадетов и начиналась училищная жизнь. Сюда приводят в день вступительных экзаменов – «испытаний», как их тут называют, – а уж потом отправляют в одну из «ротных комнат», где и проходят экзамены.

Мы с Николкой наивно полагали, что избавлены от испытаний, поскольку приняты в корпус по прямому указанию Его Императорского Величества Императора Всероссийского, и прочая, и прочая… короче – царь велел! Ну ладно, я – в конце концов, мне всё равно некуда было податься, родное «общеобразовательное учреждение 1287 Ломоносовского района города Москвы» отделено от меня ста тридцатью годами, и нет ни малейшего шанса вернуться туда за аттестатом зрелости. А Николку-то за что? Однажды он уже отклонил предложение отца отправиться по его стопам и поступить в Морское Училище, предпочтя гимназию и в перспективе, университет. А ведь ему, как сыну морского офицера, полагались при поступлении льготы! Тем не менее, мой друг выбрал гражданскую стезю – но у императора оказалось иное мнение на сей счёт.

Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. С волей самодержца не поспоришь – раз уж тот решил поместить нас в среду, где подрастают наивернейшие слуги династии. Ну как же, Морской Корпус – золотые погоны, кортики, белые, чистые до скрипа перчатки и манжеты… Каста. Хорошо Николке – он-то дворянин, сын военного моряка, а его покойная матушка – и вовсе голубых кровей. Нет, правда, мать моего товарища состояла в далёком родстве с сербской королевской династией Обреновичей. Ну я-то что тут делаю?

Так вот, об экзаменах – в смысле, испытаниях. Мы с Николкой рассчитывали, что нас сия чаша минует – щазз! Размечтались!

Правила есть правила и изменить их не может даже… нет, ОН, конечно, может, но это ещё не означает, что наглые мальцы, которым повезло заручиться протекцией, будут избавлены от полагающейся «абитуриенту» нервотрёпки – хоть и в облегчённом варианте.

Очищать ради нас двоих ротную комнату не стали; а чтобы нагнать на нас страху божьего, решили провести испытания в «обеденном зале», под строгими взорами флотоводцев и императоров с портретов на стенах. Чтобы, значит, понимали, какая честь нам оказана…

Подстава в чистом виде – об экзаменах нас никто не предупреждал. Я, поначалу, даже хотел возмутиться – «как же так, а подготовиться?» – но, поймав, ободряющие взгляды барона и Никонова (оба они сопровождали нас к месту будущей учёбы), успокоился. Похоже, господа офицеры уверены, что испытания мы пройдём в любом случае – даже если не напишем ни строчки.

Уж лучше бы я и правда ничего не написал! Потому что… но обо всём по порядку.

Задание по математике оказалось несложным, и я решил не ударить в грязь лицом – а со словесностью разобраться потом, если останется время. Испытаний по латыни и греческому не подразумевалось вовсе – этих предметов не оказалось в «общем» курсе Морского училища, близком в этом плане не к гимназиям, а к реальным училищам, где упор делался на естественные науки. Это обнадёживало: представить не могу себя за зубрёжкой этих иссушающих мозги мёртвых языков – чтобы не говорил там дядя Макар о пользе латыни.

Ни за что не догадаетесь, что оказалось в этом испытании самым трудным!..

Такого позора я не испытывал ни разу в жизни. Когда через четверть часа Николка положил перед экзаменаторами аккуратно исписанные листки, я…. ну не мог я отдать им те исчёрканные, заляпанные чернильными пятнами клочья, в которые я превратил девственно-чистые страницы?!

За год, минувший с момента нашей первой экскурсии в девятнадцатый век я научился худо-бедно расставлять все эти «яти» и «еры», привык изъясняться оборотами, которые в моё время не всякий понял бы… но мне и в голову не пришло осваиваться со здешними письменными принадлежностями! Отцу-то хорошо, он успел застать в свои школьные годы уроки чистописания и попользоваться если не чернильницами-«непроливашками» и перьями-«лягушками», то хоть автоматическими перьевыми ручками. Я же… ну, скажите на милость – кому пришло бы в голову марать пальцы в фиолетовой гадости, по какому-то недоразумению называемой чернилами, если в кармане – безотказная гелевая ручка?

Уверен, ни один из претендентов не сумел поразить экзаменаторов до такой степени. Чтобы в четырнадцать лет не уметь ПИСАТЬ? А точнее – не уметь пользоваться общераспространённым приспособлением для письма? Изгваздать экзаменационные листы так, что это сделало бы честь обезьяне сапажу или какому-нибудь гамадрилу?

Обычные на испытания отводилось три дня – письменные и устные по математике, диктовка, геометрия, география и естественная история – устно. Мы уложились в полтора часа; задание по геометрии я делал уже карандашом, который подсунул мне сердобольный экзаменатор, решивший что с пером мне не позволили справиться нервы. Что касается устных вопросов – то после такого позорища меня уже ничего не могло напугать. Из «обеденного зала» я вышел перемазанный чернилами, подобно двоечнику из старых советских мультиков, уверенный в успехе. Как и в том, что будущие одноклассники – или как это здесь называется? – непременно узнают о моём фиаско.

Теперь, значит, еще и писать заново учиться? Ну, спасибо, Ваше Императорское Величество, удружили…

Не забыть выпросить у отца пару перьевых автоматических ручек – вроде, есть у него такие, из нашего времени… Надо думать, не откажет сынку? Хотя, может и заявить, что пора учиться пользоваться местными ресурсами; рано или поздно любые ручки сломаются, и тогда что, карандашами карябать прикажете?

– Новых воспитанников в училище сразу же делят по ранжиру – рассказывал Воленька Игнациус, фельдфебель второго специального класса, из числа назначенных для присмотра за младшими кадетами гардемаринов. – Ставят по росту, а потом распределяют по номерам шкафчиков, коек, конторок и прочего. Но вы, господа, приняты под конец года – так что получите то, что есть. Вот, прошу: И указал новичкам на два свободных шкафчика.

– Это – кадета Толстых; скончался в ноябре от тифа, бедняга. А второй, Анненский, сломал ногу, до сих пор в госпитале. Говорят, на всю жизнь хромым останется.

Николка слегка побледнел.

– От тифа? И часто у вас так?

– Да почитай, каждый год. И чаще болеют вновь поступившие. – гадемарин одарил новичков люциферовски-зловещей ухмылкой. – Отчего случаются эпидемии, начальство доискаться не может, но каждый год одного-двух отпевают. Говорят, всё из-за того, что у нас свой водопровод, а трубы берут воду из Невы, когда она уже успевает пройти через весь город. Самая главная зараза обычно приходит весной, когда тает снег. Так что сырую воду пить строго запрещено, повсюду стоят баки с кипячёной.

Воленька прошёл вдоль ряда узких, похожих на пеналы, шкафов.

– Вот эти шкапчики будут ваши. В них положено держать казённые вещи. Штатское запрещено, смотрите – три раза в неделю сам буду проверять, да и дежурный по роте нет-нет, да и заглянет. Койки ваши рядом – когда освободились, их вместе поставили, да уж теперь передвигать не станем, пусть так стоят. Форму получили?

Мальчики кивнули: Николка опасливо, а Ваня – делано-независимо. Воленька, заметив это, усмехнулся.

– Ладно, переодевайтесь, через полчаса зайду, проверю. – И он направился по коридору – неспешной, нарочитой походкой, будто бы вразвалку. Отдал честь прошедшему навстречу офицеру – слегка небрежно, будто рисуясь.

Мальчики удивлённо переглянулись – им предстояло еще узнать, что этот обычай Морского училища постоянно приводят к придиркам на улицах, когда армейские, а в особенности, гвардейские офицеры останавливают морских кадетов, выговаривая им за «ненадлежащую» выправку. Бесполезно: воспитанники считают для себя унизительным отчётливое отдание чести и «хождение во фронте», «как в пехоте». Считается, что в здешней альма-матер ничто не должно напоминать о внешней безупречной подтянутости армейских училищ. Отношение это вошло в традицию, и училищное начальство давно примирилось с таким положением дел.

Целый час ушёл на пригонку шинелей, брюк, фуражек, рубах-голландок и прочего, как выразился Иван, «вещевого довольствия». Мальчика раздражали неудобные, архаичные предметы туалета; особенно бесили мальчика кальсоны с завязками у щиколоток. Этот аксессуар следовало носить вместо привычных трусов.

– Смотри, Вань! – Николка разглядывал листок в аккуратной рамке, висящий слева от двери спальни. Иван припомнил, что точно такие рамочки красовались и в других помещениях.

Пробудка 6 ч. 30 м. утра

Утренняя гимнастика 7 ч. 15 м. – 7 ч. 30 м.

Утренний чай 7.15 – 7.45

Первый урок 8.00 – 9.25

Второй урок 9.30–11.00

Завтрак и свободное время 11.00–11.30

Строевые учения 11.30 – 1.00

Третий урок 1.00 – 2.30

Свободное время 2.30 – 3.30

Обед 3.30 – 4.00

Свободное время 4.00 – 7.00

Приготовление уроков 7.00 – 9.00

Вечерний чай 9.00 – 9.15

Желающие ложиться спать 9.15

Всем ложиться спать 11.00

– Всего три урока? – обрадовался Николка. – Здорово, не ожидал!

– Рано не радуйся. – буркнул Иван. – Они тут сдвоенные, как пары в институтах – два по сорок пять минут. Так что, считай, шесть уроков каждый день.

– Вот как? – мальчик заметно приуныл. – Но всё равно, свободного времени много – вон, раз, два, три…

– Ага, по полчаса. Вот счастье – то! Еще бы понять, что тут под этим подразумевают. А то папа говорил – в их армии, советской, был такой пункт в распорядке: «самостоятельная подготовка». Это когда все сидят в Красном Уголке и зубрят «Устав гарнизонной службы». Или ещё что-нибудь, столь же увлекательное, скажем, передовицу в последней «Красной звезде».

– А «Красная звезда» – это что? – немедленно поинтересовался Николка.

– Газета такая, специальная, для военных. Я сам не видел, но папа говорил – её все солдаты и офицеры читали. Вот и нам найдут что-нибудь в этом роде!

– Ладно, чего там гадать… – вздохнул Николка. Зловещие прогнозы товарища породили в нём неуверенность. – Скоро сами всё и узнаем.

– Да, кстати, – спохватился Иван. – медальки-то! – Помнишь, офицер говорил – «носить не снимая?»

– Ну, не знаю, – замялся Николка. – Неудобно как-то. Получится, что мы хвастаемся?

История медалями получилась непростая. Апогеем её стала яростная перестрелка на московских улицах, причём в ход пошли не только местные берданки, винчестеры и винтовки Крнка, но и вполне продвинутые стволы, доставленные из двадцать первого века.

Виной всему стала компания отчаянных леваков-анархистов, сумевших просочиться через порталы. Впрочем, какое там – «просочиться»! Если бы новоявленные путешественники во времени хоть немного задумались элементарных мерах предосторожности… но – как сказал один государственный муж: «хотели как лучше, а получилось как всегда».

В результате девятнадцатый век, кроме Ивана с отцом и доктора Каретникова, приобрёл ещё с полдюжины незваных гостей. И эти визитёры отнюдь не собирались забивать себе голову невмешательством в чужую историю, выдуманной этикой путешественников во времени, «эффектами бабочки и тому подобной ерундой. Радикалы чётко знали чего добиваются; наскоро освоившись в прошлом, они затеяли сразу две громкие акции. Первая – убийство Александра 3-го; вторая – шумная, со стрельбой, взрывами и большой кровью, экспроприация в самом центре Москвы. Удача сулила невиданный авторитет среди сторонников почти разгромленных Охранным отделением народовольческих организаций, и, как следствие – возможность создать революционную боевую организацию, не дожидаясь Гершуни, Чернова и прочих Савинковых с Азефами. А уж имея в кармане фигу в виде знаний, оружия и техники далёкого будущего…

Днём покушения было избрано первое марта 1988-го года – годовщина убийства предыдущего императора, Александра Второго Освободителя. Лидер радикалов, студент-философ МГУ Геннадий Войтюк, недаром выбрал именно эту дату. Ему, разумеется, прекрасно было известно, что именно первого марта состоится – и провалится! – покушение, устроенное Террористической фракцией Народной Воли, под руководством Александра Ульянова. Но чужаки не собирались помогать народовольцам «братца Саши», и уж тем более – спасать их от жандармов. А настоящий, смертельный удар наносили две боевые группы, вооружённые пулемётами и противотанковыми ракетами.

Вторая акция была намечена в Первопрестольной. Ударный отряд на мотоциклах проникает в прошлое через портал на улице Гороховской – тот, которым давно пользовались и Николка, Иван и их друзья, и… дальше, как говорится, дело техники. Автоматическое оружие, гранаты, навыки, приобретённые в паре горячих точек… нет, у московских городовых не было ни единого шанса.

А дальше – террор, террор, террор! Пронестись по улицам, рассыпая вокруг очереди, залить улицы Москвы кровью. Отвлекающий удар, дымовая завеса – в то время как главную задачу решали совсем другие люди. Этим – группе из пяти человек с укороченными калашами и ручным пулемётом – предстояло, пройдя через портал в московских подземельях, захватить кассу Купеческого общества взаимного кредита. Охрана? Не смешите мои тапочки… эсеры-максималисты двадцатью годами позже взяли ту же кассу, вооружившись парой маузеров и бомбами в жестянках из-под монпансье, прицепленных на верёвочках к пуговицам пальто.

Тогда, в 1906-м эсеры взяли около девятисот тысяч ассигнациями, золотом и валютой. В этот раз улов мог оказаться не хуже; вместе с политическим капиталом, заработанным на убийстве императора, он вполне мог стать базой для создания новой, могучей и безжалостной террористической организации. Гена Войтюк, затеявший обе акции не собирался ждать той волны, что вынесет наверх Гершуни, Азефа, Чернова, Савинкова. Он сам хотел занять место нового гения террора и вершителя судеб. Средств для этого должно было хватить: оружие и техника из двадцать первого века, золото из банковских подвалов; знания, принесённые из будущего – тайны политики, экономики, стратегии, спрятанные здесь за семью печатями но доступные кому угодно в Интернете. И, главное – ужас, наведённый на обывателя невиданными возможностями террористов. Ужас, который наверняка отобьёт всякую мысль о сопротивлении.

Но – не сложилось Подвели собственные соратники; Жандармское управление, получившее сведения от Корфа и гостей из будущего, тоже не ударило в грязь лицом. В Петербурге радикалы попали под колпак ещё до того, как прозвучал первый выстрел. Без жертв, впрочем, не обошлось: в перестрелке на Троицкой площади погибло несколько обывателей, а сам Государь был легко ранен острой щепкой от возка, разбитого противотанковой ракетой.

Отбить московскую вылазку оказалось не так просто. Если бы не решимость мальчишек из скаутского отряда «волчат», злоумышленники вполне могли добиться своего. Бандиты, нацелившиеся на Судный банк, попали в ловушку прямо в подземных галереях, где и были частично перебиты, а частично захвачены. Главную роль в этой отчаянной вылазке сыграли Иван и его спутник, московский репортёр, знаменитый в будущем писатель Владимир Гиляровский.

На московских улицах завязалось настоящее сражение. Погибли несколько «волчат»; пал командир отряда, кадет одного из московских училищ, Серёжа Выбегов. Шальные пули косили мирных московских обывателей, но это было только начало – где-то в ста с лишним годах впереди, готовилась к броску в прошлое вторая ударная группа.

Оставался последняя, отчаянная мера: разрушить меж-временной тоннель, пока не хлынули из него новые убийцы. Как это сделать – для известно, спасибо доценту Евсеину и его александрийским изысканиям. Оставалось принять решение, и оно было тем более трудным, что тоннели, скорее всего, придётся закрыть навсегда.

К чести Ивана с Николкой надо сказать – ребята не колебались ни секунды. Банда мотоциклистов, не дождавшаяся подкрепления, была зажата в переулках и рассеяна винтовочными залпами. Уцелевших переловили подоспевшие из Фанагорийских казарм солдаты резервного батальона подполковника Фефелова; стрелкам пришлось не только воевать с бандитами, но и отбивать их у толп разъярённых московских обывателей.

Дело было сделано; порталы схлопнулись и, похоже, навсегда. О дороге домой оставалось забыть; Иван, его отец, доктор Каретников – все они, сами того не желая и не ожидая, из гостей превратились в жителей того самого прошлого, куда раньше ходили на экскурсии.

Кроме Николки, о гостях из будущего знали ещё несколько человек – лейтенант Никонов, моряк и специалист по минному оружию, барон Евгений Корф, бывший кавалергард, а ныне, владелец фехтовального клуба в Москве. А ещё – шестнадцатилетний Яша, племянник еврея-часовщика. Юноша мечтал о карьере сыщика – и начал её, схватившись сначала с международным авантюристом, бельгийцем ван дер Стрейкером, а потом и с куда более серьёзным противником.

В разгар событий, появилось ещё одно действующее лицо: писатель, репортёр, знаток криминального мира старой столицы Гиляровский. Дядя Гиляй оказался неоценимым союзником – без его помощи вряд ли удалось бы справиться со злоумышленниками, проникшими в прошлое через подземный портал, скрытый в подземных лабиринтах старой Москвы.

Но теперь, после кровавой неразберихи в Москве, после пулемётных очередей на Троицкой площади Санкт-Петербурга и учебного ПТУРСа, чуть было не угробившего царя в его же собственном возке, скрывать что-либо стало решительно невозможно. Пришельцы были взяты в оборот Жандармским отделением, и… победителей, как известно, не судят; здесь, в девятнадцатом веке, этот принцип, как выяснилось, пока работает. Александр Третий оценил помощь, оказанную гостями из будущего и их «местными» друзьями и, как водится, не остался в долгу. Награды, чины, ответственные посты, а для Вани с Николкой – направление на учёбу в Морское училище. «За богом молитва, а за царём служба не пропадает», не так ли?

Гимназисты-«волчата», герои московских боёв, были отмечены медалями и личной благодарностью Государя. Такие же награды достались Ивану с Николкой – Александр знал, чем пришлось пожертвовать ребятам ради победы. [8]

Медаль «За храбрость», учреждённая в 1807-м году, предназначалась для «награждения воинов иррегулярных формирований» – например, казаков и ополченцев – «за отличия в боевых действиях, а также за подвиги, проявленные в схватках с нарушителями общественного порядка и хищными зверями, как в военное, так и в мирное время». Носить эту медаль полагается на георгиевской ленточке – Ваня, примерив её, довольно хмыкнул, увидав столь популярную в его времени чёрно-оранжевую полоску.

Медали эти оказались обязательны к ношению и с повседневной формой. Ване с Николкой пока не полагалось никаких кадетских знаков отличия: шинели и голландки без погон, фуражки без кокард и ленточек придавали их владельцам вид арестантов. Николка с Ваней понимали, что это наверняка станет предметом насмешек и подколок со стороны однокашников. Медали в этой ситуации придутся очень кстати – такими не может похвастаться ни один воспитанник Училища. Не зря дежурный офицер поглядывает на награды с заметным уважением.

– Кадет Овчинников! Кадет Семенов!

– Я, господин лейтенант! – Николка вытянулся во фрунт. Иван, чуть замешкавшись, последовал его примеру.

– Вижу – вы получили обмундирование?

Мальчики кивнули.

– Заканчивайте, и через четверть часа явиться в вестибюль, одетые по форме для выхода в город. С шинелями. Сегодня вам разрешено переночевать дома – попрощаетесь с родными, возьмёте с собой, что понадобится из личного имущества. А завтра, к первому уроку извольте в училище!

Мальчики радостно переглянулись. Прыжок головой в омут откладывался – по крайней мере, до завтрашнего утра.

– И за что нам такое счастье? – пробурчал Иван. – Именно Морской корпус… то есть Училище? И что, царь самолично велел нас туда определить? Забот у него других нет, что ли?

– А что мы могли сделать? – развёл руками Олег Иванович. Сын уже не в первый раз заводил этот разговор, и всякий раз заканчивал жалобами и невнятными обещаниями вылететь из Морского Корпуса на первых же экзаменах.

– Вашу судьбу решила устроить лично императрица Мария Фёдоровна. И велела устроить своих подопечных в «лучшее в Империи учебное заведение». Я сразу испугался, что имеется в виду Пажеский корпус, но Бог миловал – нечего вам делать в этой «кузнице придворных кадров». Речь заходила и о Павловском училище, но Морское, я полагаю, всё же получше. Флот, техника, математика, точные науки…

– Видел я эту технику! – хмыкнул Иван. – Хайтек эпохи стимпанка!

– Предпочитаешь шагать по плацу с винтовкой? – поинтересовался отец. – В Павловском на строевые занятия времени отводится вдвое больше, чем у вас, а дисциплина не в пример жёстче. Один цук чего стоит! Да и Никонов за вас попросил…

– Ему-то зачем? – удивился Николка. – Барон, вроде, говорил, что лейтенант с головой ушёл в свои мины?

Уйти-то он ушёл, – согласился отец. – но нам сейчас нельзя замыкаться на чём-то одном. Барон требует перенести на бумагу всю информацию по флоту и кораблестроению. А заодно и материалы по картографии с географией, которая только найдутся в наших базах данных. Работы – непочатый край; мы ведь тащили в прошлое все подряд базы данных, не имея выяснить что точно там имеется – «потом, мол, разберемся». Вот это «потом» и настало. Свободных людей, умеющих обращаться с компьютером почти нет: ты да Виктор, а ему доверия – сам понимаешь… Мы с Макаром – люди иной эпохи, а Ольга… ей не до того.

Ваня согласно кивнул. Сразу после покушения, когда история путешествий во времени получила огласку, лейтенант Никонов испросил соизволения жениться на гостье из будущего. Откладывать свадьбу не стали, тем более, что Ольга была, как здесь говорят, «в интересном положении». Так что, рассчитывать на её помощь не приходилось – молодая женщина с упоением вживалась в новый для неё мир. И теперь Никонов, произведённый в капитаны второго ранга, разрывался между беременной женой, минным комитетом и ведомством Корфа.

– Вот вас с Николкой и откомандируют в помощь Сергею Алексеевичу. – продолжал отец. – Компьютеров у нас сейчас больше, чем людей, способных на них работать. Так что учёба – учёбой, а главная ваша задача – помочь Сергею Алексеевичу разобраться в базах данных.

В здании Морского училища расположены «офицерские классы» – нечто вроде курсов повышения квалификации для военных моряков; там вам с Николкой и обустроят уголок. Список оборудования составишь сам; помещение, охрана и прочее – это забота нашего новоиспечённого «кап-два»[9]. Так что готовься, часа два-три в день у тебя на это уходить будет.

– Три часа? – возмутился Ваня. – А ты наше расписание видел? Там свободные окошки по полчаса, не больше! А жить когда?

– С расписанием – это ты к Никонову. – Олег Иванович заметил, что сын приободрился, услышав, что и в училище, он не будет отлучён от своих любимых компьютеров.

– И привыкай, теперь по другому не будет. Ты у нас незаменимый специалист, так что и спрос будет соответствующий. А хочешь облегчить себе жизнь – натаскай Николку, будет тебе помощник…

– Помощник! – фыркнул Иван. – Да тут десятка мало!

Было видно, что препирается он скорее для очистки совести; такое положение дел вполне устраивало мальчика.

– Только чтобы училищное начальство в наши дела не лезло! Пусть Сергей Алексеич объяснит, что нам придётся и по ночам работать, и вообще…

– То есть режим побоку? – ехидно поинтересовался отец. – Объяснить-то он объяснит, но вы тоже не зарывайтесь. Учти, Корпус – это не твой гуманитарный лицей, там выскочек, которым начальство делает особые послабления, могут и невзлюбить.

– Ничего. – ответил повеселевший Иван. – Как-нибудь разберусь. Ты вот что лучше скажи – не передумал уезжать? Нечестно всё-таки: в Сирию вместе ездили, а тут такое интересное дело, а мне сиди и зубри?..

– А ты что, решил что теперь и учиться не надо? – осведомился отец. – Между прочим, императрица собирается следить за вашими успехами, так что особо не расслабляйся. И вообще, что ты забыл в этой Александрии? Я ведь туда больше для очистки совести еду, ну и чтобы Евсеина поторопить – что-то застрял наш доцент в бурхардтовых подвалах. А в Конго нам вряд ли придётся ехать, других дел полно. Скатаюсь в Египет на пару месяцев, к лету вернусь. И устроим вам каникулы – съездите с Николкой в Севастополь… в подготовительных классах практических плаваний ведь не положено?

– А кто его знает? – пожал плечами мальчик. – Ещё не выяснял. Да и когда оно, это лето… Так ты скоро едешь?

– Послезавтра. Я отписался Антипу, – помнишь нашего сирийского «Мушкетона»? – он будет ждать экспедицию в Одессе. Оттуда на пароходе, в Александрию, ну а дальше видно будет. Сборы закончены, чего откладывать?

– Видал я твои сборы… – проворчал Иван. – на два месяца, говоришь, доцента поторопить? А барахла набрал на нормальную экспедицию: снаряга, оружие, аптечка…

– Мало ли что в дороге случится? – усмехнулся Олег Иванович. – К тому же я не один, а с командой – поручик, военный топограф, и урядник при трёх казаках. Они составят мне компанию до Александрии, а если понадобится, то и дальше: в Занзибар, а оттуда – по пути Юнкера, от восточного побережья в сторону озера Виктория. Сам Юнкер недавно вернулся в Россию и пару дней назад он выступил с докладом о своем путешествии на собрании Русского географического общества. Я там был, и познакомился с Васильем Васильичем. Мелькнула, признаться, мысль, зазвать его с нами, но – увы, здоровье не позволяет. Семь лет в Центральной Африке – это не шутка. А жаль, интереснейший, доложу я тебе, человек, и места те знает отменно.

– А говоришь – «туда-сюда». – хмыкнул мальчик. – Мне-то зачем лапшу на уши вешать, я что, не понимаю, что ты на Конго нацелился?

– Не факт, не факт… – покачал головой отец. – Может и обойдётся. Но ты прав, этого варианта я не исключаю. Путешествие в Чёрную Африку – это год-полтора, не меньше. А ты пока поучишься, да и Никонову поможешь. Будешь под присмотром, хоть дров без меня не наломаешь. А то вам с Николкой дай волю – еще какой-нибудь портал отыщете, лови вас потом у неандертальцев!

Из путевых записок О. И. Семёнова.

Вот и взялся я за очередную тетрадь путевых записок. В предыдущую я писал крайне неаккуратно, да и события, в ней затронутые, не связаны с путешествиями – не считать же за таковое переезд из Москвы в Петербург?

Итак, впереди снова Одесса, волны Чёрного, Мраморного и Средиземного морей, берега Африки. Начальный этап путешествия не обещает новых впечатлений, так что есть время подробно изложить мотивы, подтолкнувшие меня пуститься в странствия.

Итак, почти два года назад мы с Иваном покинули Одессу на пароходе, везущем паломников в Святую Землю. Мы тогда толком не понимали, что нас ждёт; не понимаю я этого и сейчас. Остаётся лишь ощущение тайны и неких грандиозных возможностей, скрывающихся за горизонтом. И надо решиться, сделать шаг, а уж там – только успевай ноги переставлять…

Тогда, летом 1886-го года, мы с сыном отправились в Сирию, в Маалюлю, известную пещерными христианскими святынями и монастырями. Обрывок древнего манускрипта, припрятанный открывателем портала, доцентом Евсеиным, и найденный моим сыном и его приятелем, недвусмысленно указывал именно на этот городок; у нас были основания предполагать, что в крипте древнего православного монастыря скрывается документ, способный пролить свет на тайну меж-временно́го портала. Так что ожидать мы не стали; пароход зафрахтованный Палестинским православным обществом доставил нас в Сирию, а оттуда мы двинулись в Маалюлю – верхом, через пустыню.

Поначалу дела шли довольно гладко; заветный манускрипт удалось скопировать без особого труда. А вот возвращаться пришлось не проторенной дорогой, а огромным крюком – через Ирак, ныне багдадский вилайет Османской Империи, Аден и Александрию. Случались на пути и стычки с разбойниками, и плавание по Ефрату, и красоты древних развалин Пальмиры…

На улицах Басры – древней Бассоры – мы оказались втянуты в кровавые события вогабитского мятежа. Из города мы вырывались на паровом тягаче, наскоро заблиндированном бронёй, мешками с песком и шпалами. Германский инженер-механик Курт Вентцель, помогавший нам в этом непростом предприятии, оказался археологом любителем; он-то и познакомил нас с хранителем собрания египетского хедива, профессором археологии Бургхартом. И тут случилось то, что ценители «попаданческого» жанра в фантастике, не назвали бы иначе, как «роялем в кустах»: профессор много лет назад отыскал в бездонных хранилищах александрийского Лабиринта некий артефакт, стопку странных металлических листов, напрямую связанных с нашей загадкой. Мы вынуждены были открыться старому археологу – и не пожалели, так как приобрели неожиданного союзника и единомышленника. Находки Бургхардта стали недостающим паззлом в картине, которую мы тщились собрать; и вот теперь я снова отправляюсь в Александрию, рассчитывая добавить в мозаику очередной кусочек[10].

Спасибо Евгению Петровичу Корфу – наш дорогой барон сумел добиться для меня разрешения отправиться в Египет для «научных изысканий». Положение всех причастных к тайне, таково, что и на менее масштабные действия требуется Высочайшее соизволение. Что уж говорить об отъезде за границу? Я был наполовину уверен, что получу отказ; другая же половина «меня» ворчливо предсказывала, что одним отказом, дело не ограничиться. Однако же – нате вам! Похоже, свежеиспечённый начальник Департамента Особых Проектов убедил Александра, что данный вояж имеет наиважнейшее значение для интересов Российской Империи – так что разрешение было получено в самые короткие сроки. Мало того – мне не придётся оплачивать экспедицию из собственных, не таких уж и обильных средств – расходы отнесены на бюджет Д. О. П. Выделена даже охрана; хотя, формально поручик Садыков, офицер корпуса военных топографов, послан с целью «уточнить некоторые картографические сведения, доставленные экспедицией Василия Васильевича Юнкера». Похвальна, конечно, столь трогательная забота военно-картографического ведомства о трудах этого замечательно географа; но всё же рискну усомниться в том, что интересы русского Генерального Штаба простираются до берегов Конго. Да и какие там уточнения – Юнкер вернулся буквально вчера, и до обработки материалов экспедиции дело дойдёт не скоро. Хотя – кто знает? Во времена моей молодости соответствующее ведомство СССР полагало областью своей деятельности всю планету. Может, и любопытство их предшественников простирается столь же далеко?

При поручике состоит казачий урядник с тремя станичниками; эти вызвались в путешествие «своей охотой» и, к тому же, имеют опыт среднеазиатских экспедиций. Конечно, Средняя Азия – это не Экваториальная Африка, но всё же, спутники мои люди бывалые, и я рад им. Что-то подсказывает мне, что Александрия станет лишь начальным этапом нашего предприятия.

В Одессе к нам присоединился Антип – отставной лейб-улан, которого мы буквально подобрали в Малой Азии. Антип попал туда в числе паломников, но заскучал – и предложение наняться к нам в качестве эдакого «Планше» или «проводника джентльмена» из романов Буссенара пришлось как нельзя кстати. Показал он себя превосходно – что в перестрелках на улицах Бассоры, что в александрийских похождениях, что – немаловажное обстоятельство! – в непростом экспедиционном быту. Антип оказался мастером на все руки, недурным поваром, хорошим стрелком. И, ко всему прочему, прекрасным знатоком лошадей и прочих кавалерийских премудростях. Он и Ваньку моего натаскал – да так что тот удивлял верховыми ухватками конников-реконструкторов в нашем двадцать первом веке.

Вернувшись с Ближнего Востока Антип решил осесть в Рязани, но заработанные деньги не пошли ему впрок. Попытка заняться торговлишкой не увенчалась успехом – то ли не было в бывшем улане коммерческой жилки, то ли оказался он слишком честен для этого занятия. В марте я получил от бывшего спутника слёзное письмо с просьбой пристроить к какому ни то делу, так что предложение отправиться в новое путешествие пришлось весьма кстати. В Д. О. П.е его кандидатура не вызвала возражений; Незачем говорить, что подготовка экспедиции, и в особенности, подбор участников, проистекали под неусыпным наблюдением ведомства Корфа.

И вот я, как встарь, кейфую на палубе парохода. Погоды стоят отличные, разве что прохладно; Антип аккуратно снабжает меня то пивом, то кофе, то грогом из корабельного буфета – чего ещё, скажите на милость, желать путешественнику? Имущество упаковано в десяток сундуков и кофров;в кармане – рекомендательное письмо к российскому консулу в Александрии. Все заботы ждут нас на берегах Египта – а пока есть возможность подробно описать соображения, побудившие меня к этому вояжу.

Итак. Напомню, что еще в январе прошлого года мы отослали Вильгельма Евграфовича Евсеина, доцента Московского университета и «первооткрывателя» портала, в Александрию, в гости к археологу Бурхардту. После того, как мы с доцентом нащупали подход в исследовании загадочных «александрийских» пластин – научились совмещать их, как паззлы, в большие квадраты, в результате чего на образовавшихся листах проступал скрытый текст, – встал вопрос о расшифровке остальной части «картотеки». Но грозные события последних месяцев не позволили уделить изысканиям должного внимания. А потому – доцент отправился в Александрию в одиночку и там, в тиши бурхардтовых подземных «лабораторий» занялся исследованиями. Результатом – пока, увы, единственным – оказался способ «закрытия» порталов; эти сведения сразу пришлось употребить в дело, и в результате мы застряли в прошлом. Нет, я не виню сына за то, что он принял это решение; более того – я сам посоветовал ему прибегнуть в критический момент к этому средству. Так что теперь «тоннель в будущее» закрыт, и, похоже, надолго. Евсеин полагает, что навсегда, но здесь я с ним не соглашусь: в пластинах наверняка отыщется подходящее средство, намёки на это есть.

Иного пути в двадцать первый век у нас всё равно нет, так что нельзя упускать даже столь мимолетный шанс. Да и покровители наши в лице Государя Александра Третьего и Департамента Особых Проектов, крайне в этом заинтересованы.

Даже поверхностного знакомства с информацией из будущего, оборудованием, трофейной техникой – средствами связи, мотоциклами, оружием – хватило, чтобы посвящённые впали в эйфорию. Как ни настаивал Корф, как ни пытался убедить государя усилить режим секретности – всё зря. В России девятнадцатого века представление о гос. тайне пребывает в зачаточном состоянии. И захоти царь и его верные жандармы обеспечить должную конфиденциальность – всё равно бы ничего не вышло. Слишком многие в курсе; и слишком сильна в российской верхушке привычка решать дела кулуарно. Слишком крепки традиции «неформального обмена информацией», попросту говоря – сплетен.

Сведения из будущего носят отнюдь не только военно-технический характер. Рискну утверждать, что на первом месте по важности – вовсе не информация о калибрах, броненосцах и лошадиных силах моторов. Куда важнее, например, то всё, что касается ключевых персоналий – политиков, венценосных особ, учёных, военных. Прибавьте сюда «послезнания» об общих тенденциях в международных отношениях, во внутреннем положении государств, в экономике, международной торговле, идеологии. А как насчёт секретов европейских разведок и контрразведок – роковые тайны рухнувших империй давно уже муссируются на исторических форумах в Интернете? А ведь здесь эти секреты берегут как зеницу ока… А подноготная революционных и террористических организаций, вроде тех же эсеров – как в России, так и по всей Европе?

Но мало получить эти сведения; без должного переосмысления они так и останутся мёртвым грузом. А значит, надо передать их компетентным и весьма высокопоставленным особам – чиновникам министерства внутренних дел, дипломатам, лицам, радеющим о развитии промышленности и экономики. И немедленно расстаться с иллюзиями касательно скрытности: господа эти не относятся к числу тех, кому можно передать папку с «совсекретными» материалами, не сообщая, откуда они взялись. Так мог поступить разве что Иосиф Виссарионович – да и то, лишь в плохом попаданческом романе. В реальной же ситуации сведения об происхождении информации не менее важны её содержания. Министру иностранных дел мало знать о настроениях в правящих кругах той или иной державы, важно еще и представлять, откуда взялись эти сведения – хотя бы для того, чтобы оценить их достоверность.

Так что круг посвящённых уже в первые дни превысил три десятка человек. К ним прибавились разного рода адъютанты, личные помощники, заместители – и это не считая письмоводителей, мелких чиновников. И, разумеется, домашние, друзья, карточные партнёры и родственники – здесь не принято скрывать интересную новость от супруги или, скажем, партнёров по еженедельному висту.

Прикидывая темпы утечки сведений за рубеж, мы с Корфом давали оценку в два месяца – с учётом времени, которое понадобится на осмысление полученной информации. После чего перемещение любого лица, причастного этой истории будут отслеживать, не считаясь со затратами, так что дорога за пределы России будет нам закрыта. Отсюда и спешка в организации «африканской» экспедиции – промешкай я ещё месяца полтора, и от поездки пришлось бы отказаться вовсе, либо отправляться в путь с батальоном охраны, что само по себе лишает предприятие всякого смысла.

Так что мы не могли медлить и одного лишнего дня. Пришлось отказаться от масштабной экспедиции – если уж придётся отправиться в Экваториальное Конго, то надо как под землю нырнуть – попросту исчезнув для тех, кто скоро примется выслеживать нас по всему миру.

Это всё резоны практические; мотивы же, что двигают мною, носят иной характер. Я не умаляю важности экспедиции; но не это играет сейчас для меня наиглавнейшую роль. Дело в том, что получив известие о закрытии порталов, я испытал несказанное облегчение. Ситуация, сложившаяся в течение последнего года, причиняла мне почти физические страдания: с одной стороны, я осознавал: то, что начиналось как экзотическая экскурсия, постепенно превращается в манипуляции судьбами миллионов людей, целого мира – причём чужого нам! А с другой – куда деться от ответственности за то, что мы здесь наворотили? Касайся история с порталами лишь меня, сына да Андрея Каретникова – я давно предложил бы прекратить затянувшиеся прогулки в будущее, или, хотя бы, постараться свести к минимуму эффект от нашего вмешательства. Пока мы таскали из прошлого века сувениры и тешили собственное любопытство – всё было ничего. Я наслаждался ролью учёного, дорвавшегося до живой, невыдуманной истории. За сына тоже оставалось лишь радоваться – парень взрослел не по дням, а по часам, получая закалку, какая и не снилась его сверстникам. Одна поездка в Сирию сделала его старше и серьёзнее одноклассников года на два; Ванька менялся на глазах – и внешне, и в манере говорить, и в поведении. Думаю, родная мать, случись ей сейчас увидеть сына, с трудом его узнает.

И всё же происходящее до поры оставалось для него аттракционом, приключением – порой страшноватым, но захватывающим, на манер бессмертного «Назад в будущее». И рассуждения его о помощи жителям этой России, о шансе подхлестнуть их прогресс – как и прочие идеи, позаимствованные из псевдоисторической фантастики – оставались на уровне фантастических прожектов.

Но – этим дело, увы, не ограничилось – и виной тому моя собственная неосмотрительность. Поначалу, лейтенант Никонов попал в сферу нашей деятельности совершенно случайно, и благодарить за это следует Ивана с Николкой. Мальчишки пустились в афёру с цветными открытками, отпечатанными с невиданным здесь качеством на лазерном принтере; лейтенант обратил внимание на некоторые несообразности, содержащиеся в этой «продукции», и, в результате раскрыл наше инкогнито.

Мне бы оценить деликатность моряка, который не стал обращаться в полицию или к жандармам, попробовать найти с ним общий язык – так ведь нет! То ли от неожиданности, то ли от излишней самоуверенности, я решил действовать с позиции силы, для чего и заманил Никонова на нашу сторону временного тоннеля, в двадцать первый век. Знал бы я, к чему приведёт эта глупость…

Никонов не поддался на столь откровенное давление. Он – разумеется, не понимая, во что ввязывается! – попросту сбежал от меня, растворившись в муравейнике московского мегаполиса. Напрасно я метался по улицам; напрасно подключал знакомых из милиции и обзванивал больницы и морги; напрасно искал по новостным сайтам. Лейтенант довольно скоро обзавёлся помощниками; случай свёл его со студенткой медицинского института Ольгой Смольской её братом Романом, бывшим десантником.[11]

К сожалению, бойфрендом Ольги состоял на тот момент неко Геннадий Войтюк – личность, доставившая нам позже немало неприятностей. Недоучившийся студент-философ возглавлял одну из бесчисленных группок леваков-радикалов. На серьёзные дела этих юнцов не хватало; российское ФСБ ясно продемонстрировало, что не собирается церемониться с любителями устраивать теракты, майданы и прочее безобразия. Но стоило Геннадию и его соратникам получить доступ к тоннелю в прошлое… впрочем, события эти я уже не раз описывал. Скажу лишь, что у молодых людей, и без того не отягощённых ни моралью ни гуманизмом, окончательно сорвало крышу. Начали они с торговли наркотиками, благо, героин, морфий и кокаин в конце девятнадцатого века продавались в любой аптеке; следующим шагом стал банальный грабёж. Обзаведясь кой-какими средствами и прибрав к рукам второй портал, разысканный непоседами Ваней и Николкой в подземельях Москвы, радикалы решили перейти к серьёзным делам. Самолюбие – и самомнение! – их предводителя оказалось непомерным. Даже отступничество троих сподвижников – Ольги с братом и ещё одной девушки, Вероники, которая увлеклась бельгийским авантюристом Стрейкером и сбежала с ним из России, – не поколебала его решимости. Найти единомышленников из числа студентов-народовольцев оказалось делом плёвым, спасибо интернету и библиотечным архивам; в результате составленный Геной Войтюком заговор с целью убийства императора Александра Третьего едва не увенчался успехом.[12]

А кто виноват? Остаётся кусать локти, стуча себя в грудь и восклицая «mea maxima culpa»[13], подобно истовому католику, но изменить что-то уже не в моих силах. А потому, я с несказанным облегчением принял известие о закрытии порталов. Необходимость наблюдать, как через них каждодневно, потоком идёт то, что неизбежно изменит этот мир, лишит его собственной истории, сделает дурной «читерской» копией нашего, угнетала меня – тем более, что я и сам приложил руку к этому безобразию.

Удавалось отгородиться от происходящего иллюзией: «это не мой мир, не моя история». И предоставить людям ЭТОГО времени самим, в меру своего разумения (вернее сказать – неразумия) черпать из отравленного источника. Но, повторю – куда деться от ответственности?

Первого марта этого, тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, ситуация кардинально изменилась. Из туристов, не так уж и заинтересованных (признаемся честно!) в судьбах этого мира, мы превратились в его обитателей. И другой реальности у нас отныне нет, всё, что здесь происходит, напрямую касается и нас.

И ладно бы только нас, взрослых! А вот мой сын… Поймите правильно – я далёк от того, чтобы заявить – «он достаточно взрослый, чтобы принимать решения», и сознаю, как нелегко было Ваньке решиться на то, что он сделал. Ведь сам он потерял куда больше нас с Андреем; в конце концов, мы уже прожили изрядную часть жизни и теперь получили шанс начать всё заново. А Иван оказался вырван из привычной среды, отказавшись от более-менее обеспеченное будущего, хорошего образования, перспектив. Но – ведь решился закрыть дорогу в двадцать первый век, который, повернись дело иначе, вполне мог бы и «досмотреть до конца».

И нисколько об этом не жалеет. Скорее всего, он еще не осознал до конца, что случилось. Тем более, что он уже научился ценить эту жизнь – настоящую, без признака виртуальной реальности! – настоящее дело, друзей, обретённое первое чувство… может оно и к лучшему? Да, Россию ждут потрясения – и не только череда войн и революций, которая продолжится без малого полсотни лет. Меня кидает в дрожь, когда я думаю о том, к чему может привести неумелое, опрометчивое использование информации из будущего…

Я нисколько не сомневаюсь, что барон Корф и Никонов – прекрасные люди, умницы, патриоты; доктор Каретников, вообще чужд любого рода показухи, и готов расшибиться в лепешку ради светлого будущего России. Но именно это меня и пугает! Обретя такие возможности, они, конечно, отчас примутся за дело, и… уж очень это похоже на приснопамятное «дорвались – теперь ПОРУЛИМ!» Нехорошо, когда люди начинают считать себя избранными, допущенными к единственной истине…

История – слишком могучая стихия. Даже не стихия, а «мировая сила» – и с ней не стоит играть в очко, припрятав в рукав десятку и туза. Даже если ты выиграть пару раз – в итоге всё равно получишь канделябром по голове; в конце концов, тебе известно лишь то, какие карты придут твоему партнёру на первой-второй сдачах, от силы. А дальше – полная неопределённость и горькое осознание простой истины – извлечь туза из рукава способен не ты один.

Говоря без затей – я до смерти боюсь, что нашими благими намерениями окажется вымощена дорога в ад, куда худший, что тот, что сложился в «неправленой» версии истории.

Горько пришлось белым офицерам, которые, замерзая в степях под Екатеринославом, до последнего момента проклинать себя: «куда же мы смотрели»? И тем, кто двадцать второго июня сорок первого сжимал кулаки в бессильной ярости – да, могли, но не увидели, не предотвратили, не успели…

Но нам будет тысячекратно горше! Потому что мы-то решили что и «сможем», и «увидим», и «предотвратим» – а вместо этого…

Ну не смогу я потрошить вместе с Корфом и Каретниковым эту шкатулку Пандоры – и не терзаться в сомнениях: «Что за демонов мы напускаем на эту Россию, на этот мир, на это человечество?»

Впрочем, возможно, не всё так плохо и прав забытый мною фантаст – время обладает огромной «упругостью», способной поглотить любые посторонние воздействия. Что ж, тогда мои терзания – лишь бред, плод мании величия пополам с манией преследования.

И всё же – не могу. Такие мысли способны свести с ума вернее любого наркотика; так что поездка в Африку является, по сути, эскапизмом, жалкой попыткой бегства от действительности, от непрошеной ответственности.

Вот ведь ирония – всю жизнь я, так или иначе, занимался именно эскапизмом. А как ещё назвать увлечение фантастикой, ролевыми играми, исторической реконструкцией и в итоге – псевдо-исторической публицистикой и «попаданством»? Так что, можно считать, что я пришёл к закономерному итогу – загримированная удобным словом «хобби», тяга к бегству от реальной жизни, приобрела рельефные и осязаемые формы. Остаётся оправдание для себя самого – а что, если в конце этого пути и в самом деле найдётся способ восстановить портал? А хочу ли я этого? Снова таскать предкам не выстраданные ими, не выдавленные по капле из природы знания? Подкидывать чужие решения, давать непрошенные советы – зная, что они будут приняты с радостью и без оттенка сомнения? Или – хлопнуть дверью, уйти, предоставив этот мир самому себе – и отравленным всходам, которые вот-вот даст наш посев? Пароход неторопливо карабкается с волны на волну. Мраморное море встретило нас крутой зыбью; Антип уже третий раз приходит звать «барина» в каюту, подальше от стылых мартовских ветров, а я всё стою, вцепившись в леер и смотрю вдаль, в туманную мглу…

В один из последних мартовских дней 1887-го года от Рождества Христова, в четверг, поздно вечером (скорее, даже ночью), в умывальной комнате Морского Училища, – той, что на втором этаже, рядом с ротными комнатами пятой и шестой рот, – состоялось тайное собрание пятой роты. Присутствовали не все – в умывальню явилось, дай Бог, половина кадетов; остальные, как и положено, сладко спали. Стрелки часов давно переползли за полночь, а так что собравшимся, застань их здесь один из офицеров-воспитателей, грозили теперь дисциплинарные взыскания – не очень, впрочем, серьезные. Воспитанники старших рот, именовавшиеся не кадетами, а гардемаринами, проводили ночные собрания в фехтовальном зале; там же изредка случались и дуэли. Проходили они на учебных эспадронах со снятыми пуантаре[14] и заканчивались, как правило, ссадинами и легкими рубцами; выяснять отношения на кулачках у гардемаринов не принято.

Нравы в Училище не грубые, несмотря на царившую в нём некоторую распущенность; ни следа «цука»[15], которым славилось Николаевское кавалерийское. Случались, конечно, и единичные драки, и общие побоища – когда роты шли одна на другую; встречались среди кадет и злополучные персоны, сами напрашивавшиеся на неприятности со стороны сверстников. Порой подобные приставания переходили в систематическую травлю и даже избиения – но случаи такие были крайне редки, а объектами нападок становились личности малосимпатичные и, как правило, испорченные.

Младшие роты славились духом товарищества, особенно если дело касалось разного рода проделок и шкод. Это проявлялось в устройстве ротных «бенефисов» – своего рода бунтов воспитанников, объектами которых становились наименее уважаемые офицеры, преподаватели и иные служители корпуса. Формы эти «бенефисы приобретали подчас весьма затейливые», и, хотя и карались строго начальством, но искоренить их не удавалось никогда. Неповиновение могло заключаться, например, в хоровом мычании на уроке нелюбимого педагога; во всеобщем стуке ножами и вилками в столовой зале, и – самый героический и опасный проступок! – в бомбардировании училищного эконома кашей. Роли при этом распределялись заранее. Одни изготавливали и снаряжали «бомбы» – из раскатанного чёрного хлебного мякиша, с жидкой кашей в роли пороховой начинки. На роль «метальщиков» избирались самые искусные «стрелки», которые тренировались заранее – подобный «бунт» готовился исподволь, за несколько дней.

Отказ от участия в «бенефисе» и неготовность разделить с ротой неизбежное наказание почитались за худший из проступков. Более страшным было разве что доносительство, фискальство – но оно было столь немыслимо, что, порой, на памяти целых поколений воспитанников не случалось ни одного примера.

Сегодняшнее тайное ночное собрание пятой роты как раз и призвано было разобрать случай нарушения духа товарищества. Неслыханное дело – двое новичков, появившихся в Училище в обход традиций и правил, в середине марта, под конец учебного года, начали с того, что отказались участвовать в «бенефисе»! Проказа была намечена давно; мишенью должен был стать искренне нелюбимый всей ротой офицер-воспитатель, носивший прозвище «Вошь». Кличка прилепилась к нему, во-первых, из-за чрезвычайно малого роста, а во-вторых – из-за привычки в моменты затруднений почёсывать правой рукой в редкой бородёнке. Нрав у офицера-воспитателя был прескверный; заменив переведённого недавно на корабельную службу прежнего воспитателя, он сумел за два месяца снискать полнейшее неуважение подопечных. Что и должно было выразиться в запланированном «бенефисе» – последнем предупреждении, после которого обыкновенно следовала открытая война, неизменно кончавшаяся увольнением несчастного из Училища или переводом на другую должность; как воспитатель, неудачник отныне не будет принят ни в одной из рот.

Новички появились в роте, когда все было уже готово – так что им было предложено участие на вспомогательных ролях. Но – новоприбывшие категорически отказались, заявив, что не имеют ничего против жертвы, и, прежде чем подвергать её издевательствам, намерены самолично убедиться, что кара эта заслужена. Такой ответ вызвал у кадетов столь сильное недоумение, что они даже воздержались от немедленной расправы с отступниками. Возможно, те просто не поняли? На этот случай, предложение было повторено вечером того же дня в ротной спальной комнате – и привело к короткой, но энергичной потасовке, из которой новички вышли победителями – несмотря на то, что противник превосходил их числом самое малое, втрое.

«Беседу» с провинившимися проводил ротный заводила, Павлуша Дурново[16], сынок московского генерал-губернатора, заслуженно носивший титул «чугунного» – то есть воспитанника, хваставшего искусством озлоблять начальников и бесчувственностью к наказаниям. Осознав что новые кадеты откровенно высмеивают его доводы, кадет Дурново и перешёл к рукоприкладству. Реакция последовала мгновенно: старший из новичков, Иван, уклонившись от размашистого, со всего плеча, удара, схватил обидчика за грудки и двинул его лбом в переносицу. После чего, не отпуская отвороты голландки, повалился спиной на пол, уперев ступню правой ноги в живот неприятеля. Павлуша перелетел через новичка, кулём грохнулся на пол и тут же взвыл от боли – победитель уже сидел на нём верхом, заломив поверженному «чугунному» руку к затылку.

Остальные кадеты опомнились, и кинулись на помощь, но второй новичок, Николка, подсечкой сбив первого с ног, швырнул в лицо второму подушку, подхваченную с кровати. А когда тот инстинктивно обеими руками поймал её – то тут же полетел кубарем, сбитый сильнейшим ударом ногой в грудь.

На этом потасовка и закончилась. Ошарашенные жестким и умелым отпором, кадеты отступили. Следующий день начался для новичков в угрюмом молчании: хотя не было никаких предварительных договоренностей, пятая рота сторонились новоприбывших. Те же вовсе ни с кем не заговаривали.

Но уже утро принесло новые сюрпризы, и первый состоялся на первом уроке, по английскому. Выяснилось, что Иван прибыл в Россию менее года назад, до этого же путешествовал с отцом по миру. Родился и вырос он вообще в Северной Америке, чуть ли не на Аляске. Его английский, хотя и поставил в тупик преподавателя незнакомыми оборотами, всё же далеко превосходил самый высокий уровень, показанный когда-либо кадетами младших рот. Урок прошёл в оживлённой беседе Ивана и Гаврилы Анастасевича (так звали «англичанина»), из которой остальные поняли разве что отдельные слова. И вполне осознали, что присутствие на уроках по данной дисциплине отныне станет для кадета Семёнова пустой формальностью.

Рота притихла – новички оказались не так просты. К тому же, кадеты разглядели, что форменные голландки обоих украшают георгиевские ленточки с незнакомыми медальками; выдерживая, марку, никто не поинтересовался происхождением наград. Но уже после завтрака, состоявшегося, как и следует по расписанию, в 11 часов утра, ротный фельдфебель, Воленька Игнациус был буквально засыпан вопросами. Тут-то и выяснилось, что новички приняты в Училище вне установленного порядка, личным – ЛИЧНЫМ! – распоряжением Государя, в знак признательности за отражение недавней вылазки бомбистов-мятежников в Москве. Оба участвовали в уличных боях, за что и удостоены медалей «За храбрость». Особо потряс кадетов рассказ о том, как Иван, вооружённый захваченной у врага ручной митральезой, чуть ли не в одиночку отбивал атаку злодеев на бициклах, перестреляв их при этом около двух десятков.

Все это полезные и, несомненно, достоверные сведения Воленька почерпнул у дежурного офицера; слухи разлетались по Училищу со скоростью лесного пожара, и в пятую роту потянулись любопытные – поглазеть на небывалых новичков.

Две недели назад история о гимназистах-«волчатах» взбудоражила весь Петербург. Несколько дней только и было разговоров, что о террористах на моторных бициклах с бомбами и ручными митральезами, которые залили улицы Первопрестольной кровью; о пылающих кварталах, изрешеченных пулями городовых и разносчиках; о молодецкой штыковой атаке стрелков гарнизона и о подростках рискнувших противостоять налётчикам с оружием в руках, и чуть не поголовно при этом погибших.

Воспитанники всех без исключения военных училищ столицы отчаянно завидовали; газеты наперебой превозносили кадета Сергея Выбегова, сложившего голову, поднимая «волчат» в атаку на плюющиеся свинцом митральезы. Офицеры корпуса собирали по подписке деньги на часовню в память малолетних героев – её собирались строить в Москве личным попечением государыни-императрицы. И вот вам – двое из этой легендарной компании, оказывается, и есть строптивые новички!

Всё это и сообщил подопечным Воленька Игнациус, посоветовав не задирать Овчинникова и Семёнова, ибо кончиться это может скверно – как для задир, так и для всей роты. А ещё – туманно намекнул, что новички приняты в Морское Училище с некими «особыми обязанностями», о которых доподлинно известно лишь начальнику, свиты его величества контр-адмиралу Дмитрию Сергеевичу Арсеньеву.

На следующем уроке, географии, новички отсутствовали; кое-кто из кадетов уверял, что видел, как их обоих перед самым уроком увёл куда-то дежурный офицер. Кадет Доливо-Добровольский[17], посланный в библиотеку за картами, натолкнулся в коридоре на необычную процессию: впереди шествовал дежурный офицер, за ним – оба пропащих кадета, Иван и Николка, а следом за ними – несколько человек в жандармских мундирах, нагруженные многочисленными коробками и свёртками. За жандармами шагали двое солдат – при винтовках с примкнутыми штыками. Доливо-Добровольскому велели посторониться; когда тот от удивления замешкался, один из жандармов бесцеремонно отстранил его к стенке. Когда процессия следовала мимо потрясённого кадета, тот ясно слышал, как один из новичков, – Иван, – выговаривал жандарму насчёт неосторожного обращения с ношей.

Не прошло и часа, как эта история стала известна пятой роте. На строевых учениях новички тоже отсутствовали и появились только к обеду – причём и на этот раз их сопровождал дежурный офицер. Присутствовавший при этом кадет слышал, как перед тем как отправиться к столу, Иван что-то втолковывал офицеру – а тот кивал головой, повторяя «будет сделано».

В воздухе запахло тайной – да какой! Ни о какой расправе с новичками речи больше не шло – во всяком случае, до полного разъяснения. Заодно отложили и «бенефис», назначенный как раз на сегодняшний обед. Остаток дня рота провела в тягостном недоумении, а после отбоя самые непоседливые собрались в умывальной комнате. Случай был, что и говорить не рядовой – вряд ли за всю историю Морского Корпуса в его стенах объявлялись столь необычные новобранцы.

Страсти в пятой роте улеглись только к трём часам пополуночи. Спорили до хрипоты. Эпизод с отказом от участия в «бенефисе» решено было на всякий случай предать забвению, тем более, что и самом мероприятие не состоялось; в трусости новичков обвинить было невозможно – очень уж решительный отпор оказали они кадетам, да и медали – это, знаете ли, момент… Ротное братство – традиция, конечно, почтенная, но кадеты пятой роты не были вовсе уж чужды справедливости. И она требовала признать: новички пробыли в роте меньше суток, а за это время трудно проникнуться духом товарищества. А вот умение отбиваться плечом к плечу они показать успели весьма убедительно – вон, Дурново до сих пор хлюпает распухшим носом. Справиться с Семёновым и Овчинниковым, похоже, можно только скопом – а вся пятая рота прекрасно понимала, как будет выглядеть такая расправа в глазах остальных… да и в их собственных тоже.

А потому, новичков было решено не задевать и повнимательнее к ним присмотреться. Ущерб, нанесённый Павлуше Дурново было сочтён не задевающим их достоинства – ибо драка была честной. А что новички прибегли к не вполне конвенционным приёмам – ну так он же и были в меньшинстве.

Кроме того, следовало разобраться с их странными занятиями. И подойти этому решено было с основательностью людей образованных, каковыми на полном основании считали себя кадеты. Морское училище – это вам не павлоны и не Николаевское кавалерийское[18] с его муштрой, лошадьми и «цуком». На прямой вопрос Овчинников с Семёновым, скорее всего, не ответят, или сошлются на некие «секреты», раскрывать которые они не вправе. А потому, предстояло постепенно, в разговорах и дружеских беседах, выяснить у новичков, чем они, собственно, заняты. И в то же время деликатно приглядеть за подозрительными кадетами и, для начала, прояснить насчёт таинственных отлучек с уроков.

Кое-кто из кадетов, и в их числе – пострадавший Дурново заявили, что жандармские методы сыска противоречат традициям корпуса и духу товарищества – негоже делать вид, что принимают новичков, а самим исподтишка следить за каждым их шагом. Заявление вызвало бурную дискуссию, стоившую роте ещё часа без сна. В итоге, было постановлено, что, поскольку собранные сведения никто не станет оглашать или как-то использовать в своих интересах – то и ущерба чести в этом деянии нет. С тем и разошлись, но кое-кто из кадетов ещё долго ворочался в койке, гадая о странных происшествиях этого дня.

Фельдфебель пятой роты Воленька Игнациус усмехнулся и отправился к себе. Гардемарины, носившие фельдфебельские нашивки, и, в силу того, наделённые особыми полномочиями, помещались отдельно от своих товарищей, в комнатках по четыре человека, и имели право выходить во всякое время – если этого требовал надзор за буйными младшими воспитанниками. Так что кадет Игнациус, конечно, знал и о ночном «совещании» в умывальной комнате, и об утренней стычке в спальне, и о сомнениях, охвативших пятую роту. Но – встревать не собирался, ограничившись наблюдением; кадетам предстояло разобраться самим. Воленьку тоже терзало любопытство, но лг не сомневался, что рано или поздно дело прояснится. Такое уж это место, Морское училище – всё на виду, ничего не укроешь.

Тихо гудят системные блоки. В полумраке перемигиваются светодиоды; тускло светятся мониторы. Комната носила следы свежего разгрома – на полу мотки проводов, кабели, пустые коробки, пенопластовое крошево упаковочной засыпки. Отдельно, в углу сложены прозрачные листы с «пузырьками» – в ближайшие лет семьдесят такого «медитативного» средства не предвидится, так что этот ресурс следует тратить с умом.

«Да всё здесь надо беречь. – в который уже раз подумал Иван. – Любой обрезок провода, любую мышку, которую раньше и в голову не пришло бы чинить – в мусорную корзину и вся недолга! А сколько добра извели впустую, пока удалось кое-как наладить сетку – страшное дело…»

А как иначе? Нет больше ни «Техносилы» на соседней улице, ни интернет-магазинов компьютерного железа – всё, бобик сдох. И не получится починить что-либо, всерьёз вышедшее из строя.

Единственный доступный спец – это упрятанный в Петропавловку Виктор, а обращаться к главному техническому специалисту разгромленных недавно радикалов Войтюка почему-то не тянет. Ну, дал он согласие сотрудничать с властями – а что, был другой выход?

Разумеется, Иван знал, что без этого сотрудничества предотвратить покушение не удалось бы, да и о московской вылазке мы узнали от него, но… какая может быть вера предателю, пусть и предал он того, с кем ты только что воевал?

Повесить, Виктора, может и не повесили бы, больно ценный человек – а вот каземат в Петропавловке или там в Шлиссельбурге на ближайшие лет десять, в случае отказа сотрудничать с Д. О. П. ом и дальше, был бы ему гарантирован. А с чего ему, собственно, отказываться? Бывшие подельники кто перебит, кто за решёткой; никаких идейных соображений держаться, на манер пленного партизана, не просматривается. Живи себе в доме для офицеров крепости, столуйся на комендантской кухне и зарабатывай доверие. Всё лучше, чем сырая камера в равелине[19].

Но все равно, Ивану не хотелось лишний раз прибегать к услугам вчерашнего врага. А собственного опыта нет, хоть плачь – так что предстоит теперь перелопачивать груды мануалов, на которые раньше только косился, радуясь про себя, что и без него есть кому возиться с такой тягомотиной.

Отправляя мальчиков в Училище, Корф позаботился, что раз уж им придётся помогать Никонову с архивом данных из будущего, то и условия для этого следует создать там же, на месте. Руководство в лице контр-адмирала Арсеньева восприняло эту идею без энтузиазма – начальник, хоть и принадлежал к узкому кругу посвященных, но совершенно не понимал, чем собираются заниматься новые кадеты в стенах вверенного ему учебного заведения. Но с личным распоряжением Государя не поспоришь: Иван с Николкой получили в своё распоряжение две комнатки на третьем, верхнем этаже, рядом со штурманскими классами, под уродливой бочкой учебной обсерватории. В меньшей из комнат гудел бензиновый генератор «Ямаха»: в училище, конечно, было электричество, но вот приспособить параметры местной сети к капризной электронике было Ивану не под силу. Хотя, Виктор уже сделал нечто подобное – когда «вешал» следящие камеры на петербургскую осветительную сеть. Но эту проблему, как и многие другие, пришлось пока отложить на потом; а пока энергией «компьютерный зал» снабжал японский генератор. Бензин доставляли раз в неделю – он оказывается, весьма редок и дорог, и продаётся по преимуществу, в аптеках.

В остальном «генераторная» мало отличается от таких же помещений будущего – запах бензиновой гари, вытяжка-времянка, бухты проводов, верстак с инструментами, лампы-переноски, коробки с трансформаторами и блоками бесперебойного питания – всему этому предстоит еще устаканиться, запылиться, «врасти» в обстановку.

С «компьютерным залом» возни оказалось не меньше. Поначалу Иван размахнулся и решил обустроить локальную сеть с сервером: необходимое оборудование было доставлено в училище под конвоем жандармских чинов и солдат с винтовками. Увы, задача оказалась мальчику не по силам, и Иван даже задумался о том, чтобы наступить на самолюбие и затребовать в Училище на денёк-другой злодея-Виктора. А пока – распаковали два стационарных компьютера, ноутбук; кое-как удалось наладить локалку, а заодно приспособить мощный роутер с беспроводным каналом. Никаких помех и наводок от внешних сетей здесь, слава богу, не было и в помине, так что вай-фай раздавался по всему зданию, разве что в дальних помещениях левого крыла сигнал был так себе. Зато и в ротной комнате, и в учебных классах мобильные устройства исправно показывали полную «лесенку» – так что Иван с Николкой тихо радовались открывавшимся возможностям. Они уже проводили пробные «сеансы связи», даже в видеорежиме – один в обсерватории, а другой в столовой зале – и остались вполне довольны. Теперь, как бы дело не повернулось, на руках имелся крепкий козырь – да такой, о котором никто не догадывался.

На обустройство «аппаратной» была запрошена неделя – с условием работать там до часу-двух ночи. Администрация в лице ротного офицера-воспитателя возмутилось; пришлось прибегать к тяжёлой артиллерии – обращаться к начальнику Училища. Разрешение было получено, хотя с просьбой поставить коечки прямо в генераторной, мальчики решили повременить. Успеется.

У дверей комнат стояли теперь часовые с винтовками. Поначалу хотели привлечь гардемаринов, но начальство, здраво рассудив, отказалось от этой идеи, и караул несли специально присланные матросы гвардейского экипажа. Это добавило таинственности – по училищу поползли слухи. Говорили, что Овчинников с Семёновым обустраивают на третьем этаже «лабораторию капитана Немо», рассказывали даже что новички состоят на секретной службе, призванной бороться с террористами, подготавливающими некий «эфирный» заговор против Государя. А помещение Морского училища выбрано в целях конспирации – чтобы никто не догадался.

Но слухи – слухами, а отношение к Николке с Иваном сложилось весьма неопределённое. После стычки в ротной спальне, прямых конфликтов не случалось – но мальчики не могли не ощущать окружавшего их настороженного отчуждения. Проявлялось это и в нарочитой вежливости, и в задаваемых время от времени «каверзных» вопросах, и в отстранённости от обычных кадетских забав. Иван, а с ним и Николка, проводили свободное время в компьютерной, возвращаясь в ротную спальню за полночь. К тому же, Николка испросил у дежурного офицера разрешения заниматься вне обычного расписания в гимнастическом зале. Возражений не нашлось, и тех пор мальчики проводили в зале не менее часа в день. Иван захватил из Москвы два комплекта защитного снаряжения для единоборств, так что теперь они увлечённо лупили друг друга кулаками и ногами, швыряли на маты, отрабатывая усвоенные в «волчатах» приёмчики. Чего-чего, а пособий по рукопашному бою в электронных архивах хватало; да и Ромка, навещая Петербург, не оставлял ребят без внимания. Сам он занимался созданием общероссийской организации «юных разведчиков» под личным патронажем цесаревича Николая, – а заодно помогал Корфу в подготовке «оперативников» для Д. О. П. Во время первого визита Ромки в училище (Романа Дмитриевича, как его теперь называли) ребята смогли оценить новенький мундир армейского поручика, который вчерашний десантник носил с нескрываемым удовольствием. Некоторое неудобство доставляли шпоры и сабля – Роман ворчал насчёт никчёмных цацок, но признался, что берёт уроки верховой езды в манеже, монументальном здании в стиле классицизма, выстроенном восемьдесят лет назад для зимнего обучения и парадных выездок Лейб-гвардии Конного полка. Пристроил его туда Корф, и даже порекомендовал наставника, полкового берейтора. Тот учил Ромку не на страх, а на совесть, пообещав к лету сделать из новичка приличного наездника, которому никто не сможет бросить обидного «собака на заборе».

В общем, жизнь намечалась интересная. И даже весенние «переводные испытания» не слишком пугали новоявленных кадетов. Программы общих «классов», представлявших собой по сути, завершение общего образования, не обещали особых сложностей, хотя Николке предстояло подтянуться в точных науках, а Ване – в словесности, Закону Божьему и, разумеется, чистописании. Латыни и греческого, так пугавшего жителя двадцать первого века, не было вовсе. Оставался французский – в рамках гимназической программы. Кроме того, кадетам, как будущим морякам, предстояло освоить и английский язык, но с этим проблем не предвиделось – мальчики даже условились по одному дню в неделю говорить в «компьютерном зале» исключительно по-английски, дабы Николке проще было освоить язык Шекспира. Окончательно страхи, связанные с переводными испытаниями, рассеялись, когда дежурный офицер сообщил, что кадетам Семёнову и Овчинникову разрешено пройти их осенью, вне общего порядка. Впереди было целое лето, и мальчики с легким сердцем погрузились в текущие заботы: корпусная жизнь, отладка «аппаратной», работа с Никольским. Раз в неделю воспитанникам полагался выход в город – Ване с Николкой предстояло привыкнуть к новому для них ритму жизни столицы Российской Империи.

– …Не стану ничего утверждать наверняка – все мы принуждены довольствоваться слухами, просочившимися из властных эмпиреев, и гадать на кофейной гуще. Но если – повторяю, ЕСЛИ! – в этих слухах имеется хоть малая доля истины, и в руках царского правительства находятся достоверные, неопровержимые сведения из будущего, то я первым скажу: горе нам!

Сами подумайте – о каком развитии свободной мысли может идти речь, если власть предержащие в ответ на вопль общества с усмешкой ответят: «мы точно ЗНАЕМ, к чему приведёт то-то и то-то, а вам остаётся только покорно принять наше решение!»

И кто, скажите, будет сдерживать эту тиранию мысли, которая тем и страшна, что не будет сопровождаться никакими явными запретами? У власти не будет более необходимости в столь грубых инструментах – довольно объявить о тягостных последствиях, приключившихся в будущем в результате реализации некоего новшества – и общество склонит голову, ибо кому достанет смелости спорить с тем, что известно наперед?

«Время – лучший судия» – повторяли мы, уповая на беспристрастный суд истории. Но как же быть теперь с тем, что все приговоры времени, мало того, что известны загодя, на десятки, если не сотни лет вперед – но могут быть еще и ошельмованы, подменены, да так, что мы, в нашей наивной доверчивости, будем долго ещё полагать их единственно справедливыми?

Вам, уповающим на то, что Россию ждёт невиданный взлёт и процветание, вам я говорю – трепещите! Трепещите самой страшной из тираний, с какими только сталкивалось человечество – тирании духовной! И осенённой к тому же фальшивым светом всезнания и всепредвидения!

В конце зала, где за спинками последнего ряда стульев стояли студенты и слушатели курсов, раздались аплодисменты. Оратор-репортёр, писавший на общественные темы в толстые столичные альманахи, – поклонился и спустился по ступеням дубовой кафедры. Но не сел на своё место в переднем ряду, а направился к выходу, демонстративно заложив руки за спину и всем видом показывая, что сказал всё, что счёл нужным.

На кафедру карабкался молодой человек с измождённым, нервическим лицом, всклокоченными сальными волосами, в мятом сюртуке. Устроившись за пюпитром, он громко откашлялся и заговорил, сопровождая слова картинными, но несколько судорожными жестами:

– Я не могу взять в толк, почему выступавшие ранее господа говорили лишь о тех последствиях для России и русской общественной мысли? Разве мы, духовные наследники Чаадаева, Герцена, мы, взращённые идеями Чернышевского, забыли, что кроме России есть еще и Европа, и целый мир, которого мы полоть от плоти – хотя бы в духовном смысле? И вот теперь, когда узурпируют знания, приобретённые – и в этом не может быть сомнений! – трудом мыслителей и учёных, не России, но Европы – почему мы беспокоимся о своих, местечковых дрязгах и выгодах, вместе того, чтобы закричать во весь голос: опомнитесь! На ваших глазах свершается самая грандиозная кража в истории – плоды вековой работы мысли, усилий просвещенной цивилизации присваиваются наглым, не признающим доводов разума колосом! И где гарантия, что знания эти не будут употреблены на искоренение свободной мысли – и не только в нашей стране, но и во всей Европе?

Мы живем в быстро меняющемся мире – и увы, перемены касаются не только свершений в области искусств и иных прекрасных творений человеческого гения! Самый значительный прогресс достигнут в деле создания средств убийства и разрушения. Всякому, что сомневается в этом, достаточно сравнить, например, Полтавское сражения и Бородинское – различие между ними заключается, по сути, в цвете мундиров да в деталях военной тактики. И в противоположность тому – сопоставить ход Крымской кампании с последней войной между Пруссией и Францией! Такой громадный прогресс, полностью изменивший военное дело – и за такое ничтожное время! А представьте, как усовершенствованны средства уничтожения за сто лет? А если вам отказывает воображение – обратитесь, хотя бы, к книгам мсье Жюля Верна – а потом десятикратно, стократно умножьте то, что почерпнете из них. Но и тогда вы вряд ли получите представление о могуществе потомков!

И вот, теперь – ключ к этому могуществу попал в руки худшего в истории тирана, который – о, я уверен! – он не преминет воспользоваться им, чтобы, подобно его деду, чьи руки обагрены кровью декабристов, польских повстанцев и венгерских борцов за свободу, насадить самую отвратительную реакцию. Но это случится уже в масштабах всего мира, ибо отныне никто не в силах противостоять ему!

А раз так – те, кому дорога свобода мысли, свобода образа жизни, свобода от любого рода духовного принуждения, обязаны потребовать от правительства придать полученные из будущего сведения широчайшей огласке. Дабы ими распорядилась просвещённая Европа, колыбель цивилизации, а не только властитель, наложивший тяжкую свою длань на то, что принадлежит всем людям, а отнюдь не только одной «немытой России, стране рабов, стране господ»! И уж точно не властителям, кичащимся своими голубыми кровями… и голубыми мундирами!

В передних рядах послышался недовольный гул; задние же разразились рукоплесканиями, не стихавшими, пока оратор не покинул кафедру. Его сразу окружили молодые люди студенческой наружности; мелькнуло среди них и несколько известных газетных репортёров, известных своим вольнодумством. На кафедру тем временем рвались сразу двое господ – но стоило одному из них всё же добраться до вожделенной цели, в задних рядах раздался свист вперемешку с выкриками «долой» и пронзительным мяуканьем. Возмущенные голоса в передних рядах, тонули в этой какофонии; оратор же, закончивший говорить стоял в окружении своих сторонников с видом победителя.

– А ведь прав оказался Олегыч. – со вздохом заметил Каретников, пробираясь к выходу из залы. – В точности по его словам всё и выходит!

– Да, – согласился Корф. – хотя уважаемый Олег Иванович и чрезмерно, на мой взгляд мягок и, порой, грешит нерешительностью – не могу отказать ему в способности к анализу. Соберетесь ему писать – не откажите черкнуть пару срок от моего имени: «Мол Корф признаёт вашу правоту и несостоятельность собственных прогнозов…»

– Надеюсь, только в этом, барон? – осведомился доктор. – Настроения в среде петербургской «мыслящей публики» – дело, кончено, наиважнейшее, но ведь этим ваше поле деятельности не ограничивается? В конце концов, мы никогда не испытывали никаких иллюзий насчёт возможности сохранить наши обстоятельства в секрете. А если и расходились – то лишь в сроках. Прав оказался мой друг Семёнов, а не вы – двух недель не прошло, а в Петербурге уже на все лады обсуждают «послание потомков», а заодно и террористический акт, этими же потомками и устроенный. Неужели вас это удивляет?

– Нет, конечно. Но хлопот нам эти господа прибавят, и преизряднейше. Поди, пойми – этот «оратель» сам до такого додумался, или кто поумнее подсказал?

– Вы, главное, не перестарайтесь, барон. – посоветовал Каретников. – Надеюсь, вы и ваши коллеги усвоили главный урок, который преподаёт нам будущее?

– Да, Андрей Макарыч. Бороться с брожением в умах образованной публики запретами и цензурой – дело пустое. Однако же – поди, объясни это подобным болтунам! Как и тем, кто готов истолковать мягкость властей, как признак слабости – и обвинить нас же в попустительстве?

– А как быть, Евгения Петрович? – пожал плечами Каретников. – Мы с вами, а заодно и вся Россия сейчас между Сциллой и Харибдой; и никто не может предсказать, чем закончится это увлекательное приключение. Если хотите знать – мы уже необратимо изменили историю, и как раз в том ключе, о котором говорил Семёнов. В самом деле – само то, что вопрос о знаниях из будущего столь горячо обсуждается, означает перелом в сознании общества. Теперь любое действие властей будут рассматривать через призму этого обстоятельства. А нам с вами остаётся только гадать, как вести себя – поскольку никаких указаний о такой вот ситуации из будущего не поступало. А если и было что…

– …то сугубо литературного свойства. – согласился Корф. – Как же, читал. И, признаться, удивлён, как эти «литераторы» в своей бескомпромиссности и реакционности ухитряются превзойти даже господина Победоносцева? Открой любую книжонку о пришельцах из будущего – я этот жанр изрядно изучил – так сразу встретишь совет: перво-наперво создать карательный орган, вроде вашего КГБ. А там – бунтовщиков и интеллигентов к стенке, а к тем, кого нельзя ущучить законно послать тайных душегубцев. И должно наступить полнейшее благорастворение в воздусех и всеобщее счастливое согласие. Одному только и поражаюсь – как можно вообразить, что в России найдётся достаточно исполнителей столь злодейских предписаний? Нет, я не нижних чинов имею в виду – офицеров да чиновников. Неужели ваши авторы вовсе не представляют, что здесь у нас в умах творится?

– Может и представляют. – ответил доктор. – Да только задумываться не желают. Бумага – она, известное дело, всё стерпит; да и сюжеты эти во многом определяются личными пристрастиями. Признаться, барон, я не стал бы винить их за это – после того свинства, что творилось у нас на протяжении последних двадцати лет, слова «либерал», «свобода» и «гуманизм» в России перешли в разряд ругательных.

– Кстати, барон, – добавил доктор, помолчав с минуту. – Вы бы распорядились, чтобы за этим молодым человеком – ну, который выступал последним, – слегка присмотрели? Полезно понять, в каких кругах он вращается и где нахватался столь экстравагантных идей?

– Это пусть ротмистра Вершинина заботит. – ухмыльнулся Корф. – А мы с вами давайте обсудим, как реагировать на такие умонастроения? Согласитесь – промолчав, мы лишь породим новую волну сплетен, ещё более нелепых.

– Пожалуй, я смогу кое-что подсказать. – подумав, ответил Каретников. – Был в нашей истории прецедент. В пятидесятых годах двадцатого века западные газеты наполнились сообщениями о летающих тарелочках и пришельцах из космоса. Публиковали фотографии, интервью очевидцев, писали о сбитых космических кораблях и припрятанных в секретных лабораториях трупах пришельцев.

Власти пытались всё отрицать, но чем активнее они это делали – тем более общество убеждалось, что им есть что скрывать, и за болтовнёй о пришельцах на самом деле прячется что-то зловещее.

– Ну-ка, ну-ка? – заинтересовался Корф. – И как же они поступили?

– Да, собственно, никак. Официальные органы просто перестали комментировать эти сообщения, зато газеты и радиопередачи наполнились самыми дикими слухами. То о людях, похищенных пришельцами для научных экспериментов, то о визитёрах с Марса, играющих на бирже, то о каких-то древних гостях из космоса, от которых произошло всё человечество. И заметьте – чем больше появлялось таких «откровений», тем реже публика вспоминала о том, с чего, собственно начался весь сыр-бор. А в итоге – сообщения о пришельце и загадочном ангаре, где правительство США якобы прячет сбитую инопланетную летающую посуду, стали проходить по разряду приведений и духов. Лет через пять к ним вообще перестали прислушиваться – не говоря уж о том, чтобы обсуждать всерьёз.

– Интересно, интересно! – оживился барон – Так опасные сообщения попросту утопили в потоке лжи?

– Причём тщательно подобранной и продуманной лжи! Такой, что с одной стороны, походит на правду, а с другой – вызывает сомнения именно своим разнообразием и правдоподобием. И при том, чередуется с откровенно бредовыми выдумками, не выдерживающими никакой разумной критики.

– И вы полагаете – этот приём может сработать и у нас? Достаточно дать в газеты несколько статей…

– Ну, не знаю, не знаю… – скептически покачал головой Каретников. – Это ведь только на первый взгляд кажется, что всё просто. На самом деле, за подобной кампанией стоит точный расчёт – а ошибка может обернуться тем, что вы укрепите общество в мысли, от которой стремитесь его отвратить. Здесь нужна работа серьёзного специалиста. Попробуйте обратиться к господину Гиляровскому. А что? Он в курсе событий, историю эту принимает близко к сердцу – а уж профессионал, каких поискать. Может, и сумеет что присоветовать?

– Непременно, Андрей Макарыч. Да мы и сами подумывали, как бы привлечь господина Гиляровского к работе. Человек он и талантливый и авторитетный; одна беда – власти его недолюбливают, и он платит им полнейшей взаимностью. Ну да ничего, надеюсь, перспектива приобщиться к такому делу пересилит у него иные соображения.

Собеседники неспешно шли вдоль бесконечного фасада здания Двенадцати коллегий, где с начала века располагался Санкт-Петербургский университет. Публичные философские чтения, на которых состоялась давешняя дискуссия, протекали на историко-филологическом факультете – и неизменно собирали полные аудитории.

– Кстати, о послезнании. – продолжал Корф. – Вы, Андрей Макарыч, слыхали там, в будущем, о таком обществе «Золотая Заря»?

– Какие-то масоны и оккультисты? – поморщился Каретников. – Признаться, всегда сторонился подобных тем.

– Весьма жаль. Мы пытаемся отыскать что-то о них в ваших базах данных – но пока, увы, только самые общие сведения. Общество это, как вы верно подметили, оккультное, причём оно даже еще и не создано – ему предстоит появиться лишь через год. Но мы получили из Англии сведения, что господа, именующие себя «основателями и магами» «Золотой Зари» проявляют оч-чень сильный интерес к экспедиции господина Семёнова.

Каретников обеспокоенно взглянул на барона.

– Вы полагаете, это как-то связано с предметом его поисков? Эти господа ведь оккультисты, а в их среде модно интересоваться египетскими древностями – иероглифы, знаете ли, мумии, жреческая магия… Может, узнали, что русский учёный работает с хранителем собрания хедива, профессором Бурхардтом – вот и любопытствуют?

– Поначалу я тоже так подумал. – ответил Корф. – Но, кроме упомянутых господ, к господину Семёнову проявляет интерес лорд Рэндольф Черчилль – а этот господин в романтических играх с магией и эзотерикой не замечен.

– Лорд Рэндольф? – удивился доктор. – Отец Уинстона Черчилля? Серьёзный господин… Да, барон, это тревожная новость. Он ведь, кажется, недавно ушёл с поста министра Индии?

– А после этого успел побывать в Петербурге. – подтвердил Корф. – И наверняка обзавёлся новыми знакомыми – в дополнение к уже имевшимся. Что, в совокупности с иными его оговорками даёт основание подозревать, что лорд Рэндольф в курсе наших обстоятельств – и никак не меньше, чем болтуны с философских чтений.

– Да. – вздохнул Каретников. – Уж кого-кого, а англофилов в петербургском обществе хватает. Так вы полагаете, Олегычу грозит опасность?

– Пока не ясно – пожал плечами Корф. – Мы на всякий случай, послали александрийскому консулу телеграмму – пусть присмотрит за нашими учёными. В одном я уверен: назревают события, и важно вовремя угадать – какие именно.

– Ну, что скажете, друзья? – спросил высокий студент в светлосерой шинели.

– Не знаю, не знаю…. звучит слишком невероятно. Если хотя бы половина из этого правда, и правительство в самом деле получило «посылку со знаниями» из будущего…

– Посылка – это полдела! – отозвался худощавый молодой человек в фуражке училища правоведения. – Самое главное – люди, прибывшие оттуда! Те, кто принёс и передал эту посылку – и помогает теперь разобраться с её содержимым!

– А откуда ты это знаешь, Матвей? – подозрительно спросил третий, с молоточками технического училища в петлицах. – Остальные, понимаешь, слухами питаются, а ты – сообщаешь такие подробности?

– Ну… замялся Матвей, – мой дядя, у которого я сейчас живу, вхож в весьма высокие круги – он и поделился. Собственно, это секрет, – спохватился студент, – дядя, когда выиграет, всегда пропускает пару рюмок домашней наливки. Вот и в тот раз не удержался. Только учите – я вам ничего не говорил!

– Конечно-конечно. – усмехнулся правовед. – Это так, птичка прочирикала. Ты давай, рассказывай, что там за гости из будущего?

– Да толком ничего неизвестно. – покачал головой Матвей. – Дядя говорил о каком-то удивительном докторе: он после стрельбы на Троицкой раненым помогал и, представьте, спас троих, о которых врачи уверили, что те не жильцы. Один – так и вообще чудом; глубокое ранение в живот, две пули в кишках. По всем правилам должен был скончаться в мучениях, а он – ничего, оправился и уже ходит своими ногами. Государь этого врача приблизил, и теперь тот в каком-то тайном департаменте готовит переворот в медицине.

– Только-то? – пренебрежительно хмыкнул первый, судя по шинели, студент университета. – Так и Пирогов нечто подобное сделал, и без всякой, заметьте, посылки из будущего.

– То-то, что не только. Дядя говорил, этот доктор сейчас пользует Георгия, второго сына царя от чахотки – и обещает полное излечение!

– Вот как? – скривился университетский. – Лечит значит… царского выродка? А моя Катя тем временем…

Остальные промолчали – похоже, были осведомлены о личных обстоятельствах товарища.

– В общем, всё это лишь подтверждает то, что мы услышали. – подвёл итог студент со значками Технического. – За одним исключением: если, и правда, есть люди, способные разобраться в этом послании – то опасения насчёт неправильного истолкования сведений, беспочвенны.

– И ты хочешь сказать, что из-за этого мы теперь можем верить царской власти? – возмутился правовед. – Откуда у тебя уверенность, что всё узнанное будет использовано во благо? Ведь мало истолковать – надо еще и правильно употребить!

– А я вообще не понимаю, откуда эта уверенность в благонамеренности предполагаемых пришельцев? – отозвался университетский. – Да, я помню – «четвёртый сон Веры Павловны»[20], прекрасные картинки грядущей жизни… но кто поручится, что борьба, которую мы только начинаем, не продолжится еще целый век? А если это так – то пришельцы могут оказаться нашими идейными врагами!

– Что ты такое говоришь, Аристарх! – ужаснулся технолог. – Ты считаешь, что наше дело столь безнадёжно, что победы не будет и через сто лет?

– Отнюдь, и даже наоборот. Сам посуди: если бы ОНИ и там были бы у власти – зачем отправляться к нам и вмешиваться в нашу жизнь? Она ведь для них уже состоялась – и привела их к власти и могуществу. Так зачем что-то менять? Я вот о чем думаю – там, в будущем, давно уже победила справедливость; мечты людей об обществе без угнетения стали явью. Но есть и те, кому не дают покоя воспоминания…

– И ты хочешь сказать, пришельцы – это заговорщики, мечтающие вернуть времена тирании? – ошарашенно спросил студент-правовед. – Знаешь ли, Аристарх, это слишком смело!

– А иначе нельзя! – отрубил университетский. – Сдержанно рассуждать можно о нюансах давно известной теории, друг мой. А тут – нечто новое, небывалое… – от волнения он запнулся, пытаясь помочь себе неопределёнными движениями пальцев, – … такое, что не укладывается в наши представления о мироздании! Тут уж либо мыслить смело – либо ждать, пока на это отважится кто-то другой!

– Вот, значит, как… – протянул технолог. – реакционеры, термидорианцы[21] из грядущего…

– Да! – чуть не выкрикнул Аристарх. – Потерпев неудачу в своей эпохе, эти негодяи решили нанести удар делу свободы, равенства и братства до того, как оно победит – здесь, у нас! В зародыше убить революцию! И явились сюда, в собственное прошлое, чтобы помочь тиранам не допустить победы справедливости!

– Аристарх прав! – взволнованно отозвался правовед. – Тот-то дядя темнил – какие-то «другие пришельцы», которые якобы и пытались убить царя, или помочь тем, кто на него покушался. А те пришельцы, что сейчас содействуют властям, – они-то покушение и сорвали! Так ты считаешь, это и был удар по будущему революции?

– Не знаю. – покачал головой Аристарх. – Уверен только, что своего они добились – пока. Тиран жив, в наших рядах нашёлся предатель – то-то негодяй Ульянов, единственный из всех, сумел бежать из Петербурга! А ведь остальных товарищей схватили и наверняка теперь повесят!

– Значит, нам – всем, кому дорого дело революции – противостоят не только царские жандармы… – медленно произнёс правовед. – Против нас ещё и враги из будущего. На что же тогда надеяться?

– Надежда есть всегда. – твёрдо ответил Аристарх. – Вспомните, и в Библии сказано: уныние – смертный грех. И потом, – студент понизил голос. – нашлись ведь и другие, тоже из будущего, те, кто стремился убить тирана? Да, не вышло – но они же были? А значит, мы не одиноки в нашей борьбе! Надо только отыскать героев, которые решились преодолеть бездну времен и прийти к нам на помощь!

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«…И занесло меня, друг мой Картошкин, на край света – в самую Африку. «Хотя, позвольте – скажет ревнитель науки истории, – какой же это край света? Отсюда пошла древняя фараонская и еллинская цивилизации; здесь люди придумали сфинкса и бабу с рысьей головой в то самое время, когда наши предки придумывали, в лучшем случае, обожжённые на костре дубины, чтобы глушить ими этих самых рысей – или кто тогда в лесах Европы обитал?» Да и ревнитель Закона Божия (который один только и несёт свет истинной благодати), с этим согласится. Ведь от земли Египетской рукой подать до Земли Святой. И хоть пророку Моисею и понадобилось сорок лет, чтобы пересечь эту каменистую полосу песков, любой географ без колебаний объявит такое соседство близким. А Святая земля и Град Иерусалимский является, как известно всякому, центром коловращения Вселенной – что бы не насочиняли разные Коперники и Галилеи. Так что извини, беру свои слова назад – наш пароход, мерно попыхивая машиною, приближается к средоточию истории, географии и вообще, всего нашего бытия.

По левую руку с утра открылись заснеженные вершины Ливана; мотает нас изрядно, и мне остаётся благодарить крепкий желудок – или какой там орган в человеческом теле отвечает за стойкость к напасти, именуемой морской болезнью? Еще немного – и встанет наше корыто на рейд славного города Александрии; на сём моё морское бытиё прервётся.

Впрочем, ненадолго; согласно полученному в Санкт-Петербурге предписанию, мне с командою из четырёх казачков-забайкальцев надлежит следовать через Красное море, Аденским проливом, и далее – в страну, именуемую Занзибарией.

Оную страну мы с тобой не раз искали в наши юные годы на глобусе; говорят, водится там зверь, именуемый абезьяном, от которого произошли занзибарские негритянцы и прочие чудища. В гости к этим почтенным господам и ведет меня приказ высокого начальства из Корпуса военных топографов.

Как подумаю – господи-святы, куда занесло раба твоего? В самую Африку, к зверю абезьяну и занзибарскому султану![22] Ну, мне-то грех жаловаться, а вот команда моя, упомянутые уже казачки-забайкальцы, и правда кручинятся – который день сидят в каюте, пьют горькую да травят за борт. «Травят» – это по нашему, по сухопутному, блюют; сие определение в ходу у морячов. Так как и я уже неделю, как передвигаюсь по водной стихии – вот и решил приобщаться потихоньку к природному морскому языку, в котором всё называется не так, как на суше, а на особый, морской лад.

Остаётся только удивляться превратностям судьбы – больше года я готовился принять участие в качестве топографа в пятой экспедиции господина Пржевальского. И во теперь, вместо того, чтобы отправиться с казачками навстречу ему, в Уссурийский край, Фортуна вытянула для мня иной билет; а уж счастливый он или наоборот – пока неясно. И отправился я теперь навстречу совсем другому путешественнику, и в совсем иные края – вместо Уссурийского края и Центральной Азии твоего гимназического товарища ждут саванны Чёрной Африки. Нам предстоит следовать маршрутом Василия Васильевича Юнкера, восемь лет проскитавшегося в негостеприимных краях, населённых упомянутым уже зверем абезьяном. А того абезьяна, как говорил садовник Еропка, немцы выдумали – оттого, наверное, и сам Василий Васильевич, наполовину немец, наполовину русский, получивший образование в самом Геттингене, и двинулся в жаркие края. Задачу себе сей учёный муж поставил замысловатую: изучить область реки Уэлле и пройти вниз по её течению, дабы окончательно прояснить спорный вопрос, не дающий спать географам всего подлунного мира: принадлежит ли Уэлле к системе Конго, или же какой иной реки? Этим Василий Васильевич и занимался четыре года кряду, но тут случился конфуз – в Судане потомки зверя абезьяна подняли мятеж, и уже семь к лет как с упоением предаются этому занятию. На беду, земли, охваченные восстанием Махди (так в Судане именуют главного тамошнего Абезьяна), отрезали экспедицию от родных берез. В письме, доставленным аглицким миссионером (я наверное знаю, что этот скромный герой по дороге назад был съеден местными жителями, именующими себя «Ньям-ньям»), Юнкер сообщал, что вернётся в Россию через немецкие колонии и владения занзибарского султана. Что тот и сделал спустя год с небольшим – а твоему покорному слуге предстоит теперь пройти этим путём, составляя попутно топографические карты. Задачка, доложу тебе, из разряда «пойди туда, не знаю куда»; да я с самого начала подозревал, что поставлена она лишь для того, чтобы послужить прикрытием совсем иной миссии.

А вот какой – о том знает начальник экспедиции, глубокоуважаемый господин Семёнов. Я же с забайкальцами, покамест, должен сопровождать его до Александрии.

«Но к чему же тут Александрия?» – спросишь ты меня, друг мой Картошкин? – «Она-то к сему вояжу имеет весьма далёкое отношение, ибо Бур-Саид[23] находится хоть и недалеко от этого города, но всё же в стороне?»

Что ж, ты совершенно прав и не забыл, по всей видимости, начатков географии, старательно вдолбленной в наши пустые головы гимназическими наставниками. Визит в Александрию предписан упомянутым уже господином Семёновым. Личность эта, насквозь загадочная – руководитель нашей экспедиции; автор сих строк состоит при нём для непосредственного управления забайкальским воинством, ну и, пожалуй, на посылках. Хотя, жаловаться грех: господин Семёнов оказался интереснейшим собеседником; мы проводим в разговорах весь досуг, которого на борту парохода достаточно. Оказывается, мой спутник год назад вернулся из путешествия по Сирии и Багадскому вилайету Османской империи. Он получил там массу впечатлений, которыми теперь охотно делится со мной. Область интересов сего господина – археология, занятие почтенное и требующее навыков как в географии, так и в топографии. Только вот строгость, которой сопровождалось моё назначение, трудно соотнести со сбором керамических черепков и старинных бусин, чем, как известно, и занимаются археологи – когда не заняты выкапыванием из глины Приамовых сокровищ[24].

Приама. Одна из самых знаменитых археологических находок в истории.

Сперва я решил, что придётся переучиваться в гробокопатели, и совсем было собрался обрадовать этим своих забайкальцев; но Олег Иванович, спасибо ему, намекнул: наша миссия куда заковыристее поисков Трои, и потребует не столько способностей кладоискателя, сколько талантов лазутчика. Так что смотрю я на снежные ливанские горы и гадаю – чем-то ещё обернётся для меня это приключение? А пока, остаюсь верен тебе по гроб – твой гимназический товарищ, поручик Корпуса военных топографов Садыков.

Писано 2 мая, сего, 1887-го года, на борту парохода «Одесса», в Твердиземном море».

Со спутником Семёнову повезло. Ироничный, склонный более слушать, чем говорить, поручик Садыков оказался идеальным спутником в долгой поездке. Против ожиданий, он не пытался расспрашивать Олега Ивановича; тот сразу понял, что молодой топограф не имеет представления об истинной цели путешествия. Конечно, перед отправлением Садыков имел беседу с Корфом, но та свелась к общим словам насчёт «особой важности» миссии и необходимости точно выполнять указания начальника. Олег Иванович поначалу удивился, а потом хорошенько обдумал и понял – Д. О. П., новое секретное ведомство, только-только начал создаваться; проверенных людей взять пока неоткуда. Так что поручика выбрали, скорее всего, «по анкетным данным» – а уж потом, в личной беседе Корф составил о нём впечатление. Честный, безусловно верный присяге, энтузиаст своего дела, поручик ничего не знал о гостях из будущего – и решать, в какой форме посвятить его, Корф предоставил самому Олегу Ивановичу. Резон в этом был: сколь не изучай бумаги, а полуторачасовой беседы недостаточно, чтобы составить впечатление о человеке. Тогда как морское путешествие позволяет присмотреться к будущему спутнику, прояснить всю его подноготную и, в конце концов, принять решение – открывать ему подробности намеченного предприятия, или оставить в роли слепого исполнителя.

Олег Иванович склонялся к первому варианту. Поручик ему понравился – кроме талантов собеседника, он демонстрировал острый ум и к тому же, определённо имел экспедиционный опыт. Садыков два года провёл в Туркестане, ведя топографическую съёмку для железнодорожного ведомства, а до этого – занимался делом и вовсе деликатным: вместе с жандармскими чинами выслеживал в приграничных с Афганистаном районах «пандитов» из Королевского Управления Большой тригонометрической съемки Индии. На счету Садыкова числилось несколько изловленных туземных разведчиков-картографов; отзывы жандармского отделения о молодом военном топографе были самые восторженные, что, видимо, и сыграло решающую роль при отборе и Оснащение казачков достойно особого внимания. Никто не скрывал, что экспедиция послана русским картографическим ведомством – да и в бумагах это было ясно указано. Так что и поручик и забайкальцы сохранили военную форму, удалив лишь знаки различия. Оружие тоже было непривычным – по настоянию Олега Ивановича были закуплены новейшие бельгийские револьверы системы Нагана[25] образца 1886-го года под патрон калибра семь с половиной миллиметров с бездымным порохом. Винтовки «Бердан № 2» заменили на карабины Генри-Винчестера с трубчатыми магазинами на восемь патронов; сам Олег Иванович взял «лебель» с телескопом – тот самый, что сопровождал его в Сирии. Казачки, получив незнакомое оружие, поначалу ворчали, но за время плавания вполне освоились с новинками. Вспомнив прошлую поездку, Олег Иванович испросил разрешения капитана – и теперь ежедневно полуют «Одессы» превращается в стрелковый тир: забайкальцы, Садыков да и сам Семёнов увлечённо палят по чайкам и выброшенным за борт ящикам.

Револьвер Олега Ивановича тоже не прост – на его стволе красуется резьба под глушитель. Два таких приспособления было захвачено во время мартовского вторжения в Москве, и ещё одно было взято на Троицком мосту, в столице. Корф сразу оценил достоинства трофея – и уже через две недели были изготовлены первые образцы под полицейские револьверы системы «Смит-и-Вессон», а так же карманные «бульдоги»; через подставную швейцарскую фирму стали готовить заявку на патент[26]. Новинку предполагалось наименовать в соответствии с традициями – ПБС.

Под глушитель приспособили и наган – один из первых образцов как раз и достался Семёнову. Кроме того, револьвер снабдили планкой для крепления лазерного целеуказателя – Олег Иванович не доверял своему умению стрельбы из короткоствола, а потому предпочёл пользоваться высокими технологиями. К тому же, на это крепление можно было, при желании, установить мощный тактический фонарик.

В массивных кофрах и баулах хранилось снаряжение – на манер того, что было подобрано когда-то для поездки в Сирию. Аптечка, составленная Каретниковым, в расчёте на тропические болезни; палатка-купол, коврики из пенополиуретана, рюкзаки с гидраторами, фонари, химические источники тепла и света, примус, и еще множество полезнейших мелочей. Не были забыты и средства связи, но членов экспедиции ещё только предстояло научить пользоваться этими хитрыми приспособлениями.

Казаки, как и поручик Садыков, везли привычный по Туркестану экспедиционный багаж – кошмы, парусиновые армейские палатки, керосиновые лампы, котелки, конская упряжь – казачьи и вьючные сёдла. Лошадей рассчитывали приобрести на месте, что оставалось главной темой бесед между казаками и Антипом. Бывший лейб-улан без устали нахваливал арабских лошадок; но на вопрос, можно ли раздобыть точно таких же в заморской стране Занзибаре, и в какую сумму в серебряных рублях встанет приобретение, ответить затруднялся.

Помощник» (проще говоря, слуга) Олега Ивановича легко нашёл общий язык с забайкальцами. Те поначалу смотрели на него свысока, но узнав, что Антип свой брат – служивый, кавалерист, хоть и не казак, – уже к вечеру второго дня глушили с ним водку. Садыков с Семёновым не препятствовали – чем еще заниматься личному составу во время вынужденного безделья? Забайкальцы казались мужиками серьёзными, бывалыми, безобразия на пароходе не учиняли, ограничиваясь стенами каюты. Правда, наутро Антип и двое казачков, Фрол и Пархомий, щеголяли свежими синяками на физиономиях – но это уж в порядке вещей.

Для Антипа Семёнов припас наган и винчестер; кроме того, он отставной улан вооружился кривой арабской саблей, подаренной Семёновым ещё во время сирийского похода. Так что маленькая экспедиция была вполне оснащена, вооружена и готова к любым перипетиям африканского путешествия.

В массивных кофрах и баулах хранилось снаряжение – на манер того, что было подобрано когда-то для поездки в Сирию. Аптечка, составленная Каретниковым, в расчёте на тропические болезни; палатка-купол, коврики из пенополиуретана, рюкзаки с гидраторами, фонари, химические источники тепла и света, примус, и еще множество полезнейших мелочей. Не были забыты и средства связи, но членов экспедиции ещё только предстояло научить пользоваться этими хитрыми приспособлениями.

Казаки, как и поручик Садыков, везли привычный по Туркестану экспедиционный багаж – кошмы, парусиновые армейские палатки, керосиновые лампы, котелки, конская упряжь – казачьи и вьючные сёдла. Лошадей рассчитывали приобрести на месте, что оставалось главной темой бесед между казаками и Антипом. Бывший лейб-улан без устали нахваливал арабских лошадок; но на вопрос, можно ли раздобыть точно таких же в заморской стране Занзибаре, и в какую сумму в серебряных рублях встанет приобретение, ответить затруднялся.

Помощник» (проще говоря, слуга) Олега Ивановича легко нашёл общий язык с забайкальцами. Те поначалу смотрели на него свысока, но узнав, что Антип свой брат – служивый, кавалерист, хоть и не казак, – уже к вечеру второго дня глушили с ним водку. Садыков с Семёновым не препятствовали – чем еще заниматься личному составу во время вынужденного безделья? Забайкальцы казались мужиками серьёзными, бывалыми, безобразия на пароходе не учиняли, ограничиваясь стенами каюты. Правда, наутро Антип и двое казачков, Фрол и Пархомий, щеголяли свежими синяками на физиономиях – но это уж в порядке вещей.

Для Антипа Семёнов припас наган и винчестер; кроме того, он отставной улан вооружился кривой арабской саблей, подаренной Семёновым ещё во время сирийского похода. Так что маленькая экспедиция была вполне оснащена, вооружена и готова к любым перипетиям африканского путешествия.

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«Четвёртое мая 1887-го года. С утра «Одесса» встала на рейде Александрии. Антип носится как ошпаренный; казачки с матерками вытаскивают из трюмов багаж. А меня вдруг стукнуло – сегодня ровно год с того дня, как мы встретили на Садовом кольце мальчишку в гимназической форме времён царствования Александра Третьего! С этого и началась эпопея с путешествиями во времени, которая и привела нас сначала в пески Сирии, потом на улицы Бассоры, а под занавес – на засыпанный снегом настил Троицкого моста. И вот колесо со скрипом завершило полный оборот – я снова любуюсь с палубы на дворец хедива, слушаю свистки паровоза, который с упорством муравья, волокущего дохлую гусеницу, тянет за собой состав лёгких вагончиков из Каира в Александрию; озираю панораму гавани, украшенную сизо-белой глыбой британского броненосца «Бенбоу». В прошлый раз это был, помнится, однотипный с ним «Энсон» – Королевский флот неусыпно держит руку на пульсе… а это что за красавица?

По правому борту от «Одессы» обнаружилась яхта – изящные, классические очертания, напоминающие знаменитую «Америку»[27]: высокие, слегка откинутые назад мачты, белая полоса вдоль чёрного борта – намёк на фрегаты времён Нельсона и Роднея. Воистину, атрибуты Империи – корабли, скаковые лошади и золотые соверены; пари держу, пассажиры яхты знают толк и в том и в другом, и в третьем.

В среде российских любителей военной и альтернативной истории, принято быть англофобом. Сакраментальное «англичанка гадит», приписываемое еще Александру Васильевичу Суворову, давным-давно стало наиглавнейшим признаком великодержавца и патриота; оно даже не нуждается в доказательствах, настолько очевидно и общепризнано.

Со стыдом признаюсь, что не вполне разделяю эту точки зрения. Да, Англия спокон веку недружественна России; но я всегда восхищался жизненной силой, мощью и, главное – упорным патриотизмом этой нации, её изобретательностью и умением полагаться только на себя. Конечно, мне знакомы доводы англо-ненавистников: писатель князь Одоевский считал, что история Англии дает урок народам, «продающим свою душу за деньги», и что ее настоящее – печально, а гибель – неизбежна. Историк и журналист Погодин назвал Английский банк золотым сердцем Англии, добавив: «а другое вряд ли есть у нее». Профессор Шевырёв, критик и историк литературы и вовсе заявил: «Она (Англия) воздвигла не духовный кумир, как другие, а златого тельца перед всеми народами и за то когда-нибудь даст ответ правосудию небесному». Отечественные почвенники и, вслед за ними, всяческие патриоты разлива первых десятилетий двадцать первого века, вполне сошлись в том, что «британские ученые и писатели «действуют на пользу плоти, а не души».

Не знаю. Может и так. Но – сравните изнеженную, погрязшую в интригах и разврате русскую аристократию предреволюционной поры с английскими лордами, не гнушавшимися возглавлять судостроительные компании, командовать верфями, лично разбирать чертежи новых лайнеров и дредноутов!

Но здесь, в Александрии, моя англофобия, пребывавшая до того в спячке, расцвела пышным цветом. И дело даже не в курящейся угольным дымком броненосце, всем своим видом демонстрирующем, кто в доме хозяин. Мало какой из городов мира столь откровенно заявляет о британском владычестве и о великолепном пренебрежении чужими интересами. О ежеминутной готовности посреди шахматной партии, с вежливейшей улыбкой джентльмена смахнуть с доски фигуры и выложить вместо них толстое портмоне с ассигнациями, либо револьвер системы «Веблей» – на выбор, как того потребует ситуация. Ничего личного, господа – это Империя, а она, как известно, превыше всего. Ибо Британия правит морями, а море есть главный источник и мощи, и богатства, и всего, ради чего стоит проливать пот, кровь и слёзы. Прав был Киплинг – то есть ещё будет прав, разумеется. Ох уж мне эта путаница с прошлым-грядущим…

Так вот, о яхте и её хозяевах. А точнее – о хозяйке. Поскольку владела этим чудесным судёнышком как раз дама. «Одесса» встала недалеко, и я, пока казачки с Антипом перегружали багаж в местную шаланду, успел вволю понаблюдать за роскошным суденышком. Палуба парохода заметно выше борта яхты, а посему обзор мне представился отличный. На корме, под лёгким полосатым тентом сидела дама редкой красоты; и, судя по тому, как почтительно беседовали с ней члены команды, именно ей-то и принадлежала двухмачтовая красавица. Содержания беседы я не слышал, но красноречивые жесты и торопливые поклоны говорили сами за себя. Я даже подумал, что такое угодничество не пристало морякам самой морской нации на свете – но потом разглядел свисающий тряпкой бельгийский флаг и успокоился.

Я написал, что дама обладала редкой красотой? Да, именно так. Мы в двадцать первом веке избалованы публичной и куда более откровенной демонстрацией женских прелестей, но тут даже я, спокойно, в общем-то относящийся к данному предмету, оказался задет за живое. От сидящей на корме «Леопольдины» (такое название носила яхта) дамы веяло такой прелестью и свежестью, что аура эта проникала через стёкла цейссовского бинокля – и разила наповал. Это была не англичанка, нет – жительницам туманного Альбиона не свойственны ни смуглая кожа, ни жгуче-брюнетистая причёска, ни такая порывистость в движениях. В нашем космополитическом, мульти-культурном двадцать первом веке в Англии можно встретить образцы какой угодно внешности – хоть латиноамериканской, хоть папуасской. Но здесь, у нас… я снова ловлю себя на том, что пишу – а, следовательно, думаю – совсем как житель девятнадцатого столетия!

Возможно, дама эта – француженка, или итальянка? Или дочь Латинской Америки, где смешение испанской, индейской и африканской кровей порождает редкие по красоте образчики женской природы? Не знаю, не знаю. скорее, в ней есть всё же что-то итальянское. Может быть, для «тетушки Чарли из Бразилии» ей не хватает яркости туалета?

Увлёкшись этой занимательной проблемой, я не заметил, как подошёл Садыков. И едва успел перевести бинокль на берег и принять независимый вид – не хватало ещё, чтобы подчинённый, застал меня за разглядыванием смазливой иностранки! Офицер подчёркнуто-официально козырнул (чего между нами заведено не было) и отрапортовал, что вещи погружены, и можно съезжать на берег. Столь официальное обращение означало, что с этого момента поручик полагает свои полномочия по охране моей драгоценной особы вступившими в силу.

На фелуке, заваленной нашим багажом доверху, уже разместились забайкальцы – все, как один, с непроницаемо-серьёзными физиономиями. Урядник, вооружившийся по случаю прибытия в заграничный порт, наганом шашкой (куда ж без нее!) грозно нависал над лодочником. Несчастный араб тоскливо озирался на казака и, кажется, не рад был, что взялся обслуживать таких страшных господ. Одно ухо у него распухло и казалось заметно больше другого – похоже, станичники успели наладить взаимопонимание привычными методами.

Бросив прощальный взгляд в сторону «Леопольдины» и её прекрасной хозяйки, я спустился в фелуку. Длинное весло в единственной уключине на корме заскрипело, между лодкой и бортом «Одессы» возникла полоска грязной воды. Я невольно вздрогнул – покидая пароход, мы расставались с последним клочком русской территории. Что ж, вопреки известной песне, в которой утверждается, что «не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна», мы приближались как раз к турецкому берегу – и в самой что ни на есть Африке. А я зачем-то ощупал наган в кобуре. Нервы, нервы… если меня так трясёт с первых же минут экспедиции – что-то будет дальше?»

Евсеин встретил гостей на пристани. Он, конечно, ждал прибытия парохода – Олег Иванович сам отсылал телеграмму; а вот присутствие консульского чиновника и двух матросов с ленточками Гвардейского флотского экипажа на бескозырках оказалось сюрпризом. Впрочем, всё быстро прояснилось – оставив моряков и забайкальцев разбираться с багажом под присмотром верного Антипа, новоприбывшие в обществе чиновника и Евсеина отправились в резиденцию русского консула. Тот принял их весьма любезно – и сразу вручил Олегу Ивановичу телеграмму Корфа с предупреждением – в Александрии путешественников могут ожидать неприятные сюрпризы. Барон писал намёками – хотя депеша и была зашифрована, но хозяйничали на телеграфе отнюдь не турки, а истинные правители Египта – англичане.

Известие оказалось, мягко говоря, тревожным. Как, скажите на милость, уберечься от британцев в самом сердце их владений? Предусмотрительный консул снял для путешественников особняк в «посольском квартале» Александрии, всего в минуте ходьбы от своей резиденции – но всё равно поглядывал на Семёнова с сомнением и засыпал его советами по части осмотрительного поведения. В этой заботе угадывалось нежелание вешать себе на шею обузу в виде гостей, способных поссориться с англичанами; официальная депеша обязывала чиновника содействовать гостям, но вот расхлёбывать неприятности Петербург ему ничем не поможет. Олег Иванович, тоже всё понимавший, с любезной миной выдержал вежливый натиск – и заверил, что будет соблюдать осторожность и сверх необходимости в городе не задержится. На том и распрощались; после лёгкого обеда (ланча, как называют его здесь на английский манер) Олег Иванович, Садыков и Евсеин отправились в свою новую резиденцию, где уже хозяйничал Антип. Матросики, прибывшие в Александрию год назад на борту клипера «Крейсер» и оставленные для охраны консульства, были откомандированы в распоряжение Семёнова. Олег Иванович хотел было отказаться, но, по совету Садыкова изменил решение – матросы, успевшие освоиться в Александрии, могли оказаться полезны. Один из них, сорокалетний кондуктор с георгиевской медалью на форменке, немедленно отправился с письмом во дворец хедива – послание надлежало вручить лично Бурхардту. А второй вместе с Антипом и одним из забайкальцев двинул за покупками. Евсеин и Семёнов тем временем уединились в одной из комнат, чтобы за чаем (расторопный Антип сразу извлёк из багажа самовар) обсудить последние новости – как петербуржские, так и местные, александрийские.

Из путевых записок О. И. Семёнова. «…Итак, вечером нас ждёт Бурхардт. Записку с уведомлением об этом принёс посланный унтер. Глаза у него бегали, и весь он был какой-то запыхавшийся. Я присмотрелся – так и есть: правая скула слегка припухла, а костяшки на правом кулаке содраны. Конечно, эка невидаль – следы свежего мордобоя у моряка; я позволил себе поинтересоваться, в чём дело? Выяснилась интересная деталь – возле самого дворца хедива Кондрат Филимоныч – так звали бравого кондуктора, – почуял за собой соглядатая. Туда он добрался без помех, вызвал знакомого служителя, дождался немца-архивариуса и, как и было велено, передал депешу. А вот обратно… поначалу следом за ним увязался тащился скрюченный араб в грязной полосатой абе. Кондуктор сперва не обратил на него внимания; публика на улицах Александрии – сплошь арабы, абы которых не знали не мыла, ни стиральной доски с того момента, когда впервые были надеты. И при том – половина этих одеяний имели полосатую расцветку. Подозрительный араб шёл за русским моряком не скрываясь, и Кондрат Филимоныч решил принять меры: дождаться шпика за углом и начистить ему наглую арабскую рожу. Что и было немедленно проделано; на вопли единоверца сбежалось ещё пяток соплеменников. Численный перевес не помог: – разогнав магометан кстати подвернувшейся оглобелькой от арбы, унтер отправился по своим делам – к снятому для экспедиции особняку. Куда и прибыл через полчаса, но уж не в одиночку – по пятам за ним следовала толпа арабов. Сопровождающие орали не по-русски, угрожали и швырялись всякой дрянью, не рискуя, впрочем, приближаться.

Кондрат Филимоныч готов был голову дать на отсечение, что среди них есть тот самый, первый соглядатай – он-де узнал его по разорванной надвое абе и перекошенному битому рылу. С таким авторитетным заявлением спорить было трудно – память на лица у кондукторов парусного флота крепкая, поди иначе запомни в толпе матросиков провинившегося! Так что выводы получались неутешительные – едва мы успели ступить на улицы Александрии, как нас уже вычислили и выпасли – и наверняка не с добрыми намерениями. Но, делать нечего; оставив Антипа с казачками стеречь дом, мы втроём – ваш покорный слуга, доцент Евсеин и бдительный кондуктор[28] – зашагали по направлению к дворцу хедива. Садыков отсутствовал, он отправился по делам службы к консулу, где и намеревался задержаться на пару часов. На всякий случай мы оставили записку: как только освободиться – пусть берёт вооружённых казаков и ждёт нас возле дворца хедива. Сам не знаю, зачем я отдал это распоряжение; после истории со слежкой за кондуктором меня стали грызть смутные предчувствия.

Хранитель собрания хедива встретил нас с распростёртыми объятиями. Он являл собой столь разительную картину с недоверчивым, язвительным учёным, которому нас представили почти год назад, что я даже усомнился – а не подменил ли кто-нибудь злонамеренный уважаемого герра Бурхардта? Руки у него крупно дрожали; глаза бегали, голос то срывался на визжащие нотки, то переходил в свистящий шёпот. Археолог был до смерти перепуган – и ни чуточки этого не скрывал.

Попетляв с полчаса по коридорам подземного лабиринта, немец привёл нас неприметной лестнице, скрывающейся в нише стены. Ниша оказалась заперта массивной железной решёткой с висячим замком. Открыв его, Бурхардт шустро – что говорило о долгой практике – заковылял вниз по ступеням.

Лестница уводила ниже уровня подземного хранилища и заканчивалась в небольшой круглой зале без дверей. Зала была оказалась завалена разнообразным хламом – кирки со сломанными ручками, деревянные, окованные бронзой рычаги, напоминающие корабельные гандшпуги, мотки вконец сгнивших верёвок, доски, рассыпавшиеся корзины, высоченные, в половину человеческого роста кувшины, все, как один, разбитые. Любой их этих предметов сам по себе являлся предметом старины – если судить по покрывавшему их слою пыли.

Бурхардт подошёл к стене, повозился. Что-то металлически щёлкнуло – и я увидел то, чего так и не дождался в прошлый раз. Кусок стены с пронзительным скрипом отъехал в сторону, открывая узкий проход.

Мы вошли; тоннель тянулся нескончаемо, то с уклоном вниз, то с почти незаметным подъёмом. Тени от ламп метались по стенам; я не стал включать электрический фонарик – каждый из нас нёс маленькую масляную лампу, а сам Бурхардт обзавёлся большой, керосиновой. В ее ровном, сильном свете бледнели наши жалкие огоньки. Резких поворотов в тоннеле не имелось, как и прямых участков – любой кусок этого коридора имел плавный изгиб. Ответвления не попадались вовсе, а бесконечные дуги и изогнутые участки не позволяли судить, в каком направлении мы следуем. Ясно было одно – мы давно уже вышли не только за пределы дворца хедива, но, скорее всего, и за пределы соседних кварталов. Пожалуй, мы прошагали около двух миль, и я с трудом понимал, что находится над нашими головами.

Коридор закончился такой же круглой комнатой без дверей. Скрипнул скрытый в стене рычагов, и за отодвинувшимся блоком открылся еще один, на этот раз совсем короткий тоннель.

Вот теперь мы оказались в настоящем логове старого археолога – не то, что бутафория, предъявленная нам во время прошлого визита. То было предназначено морочить головы не в меру любопытным дворцовым слугам. А здесь…

Мы шли вдоль стеллажей уставленных книгами, свитками, связками папирусов, стопками глиняных табличек, покрытых клинописью – и снова книгами. Я невеликий знаток палеографии[29], но даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: самый «свежий» экземпляр из хранившихся в этом подземелье написан и переплетён в кожу задолго до падения Константинополя. Что касается старых… тут фантазия мне отказывала. В любом случае – не менее трёх тысяч лет; более ранним сроком образцы клинописи, по моему, не датируются. Чем дольше мы вышагивали вдоль бесконечных полок, тем больше крепло у меня подозрение – а не та ли эта библиотека, соперничающая своей таинственностью с библиотекой Иоанна Грозного, а богатством фондов с любой из ныне существующих коллекций древних текстов… да и вообще, считающаяся сгоревшей уже более тысячи ста лет назад? Если та – тогда ясно, почему Бурхардт безвылазно просидел на этой должности столько лет, даже на время не выбираясь в Европу: не мог оторваться от своих сокровищ. И наверняка хедив понятия не имеет, что скрыто под его дворцом! Бурхард остаётся единственным хранителем – и владельцем, если уж на то пошло! – этого удивительного собрания.

Будто уловив мои мысли, немец остановился, и я чуть не налетел на него. Учёный смотрел вызывающе, воинственно задрав редкую бородёнку. Только руки по прежнему дрожали, и страх смешанный с безумием мутной водицей плескался в старческих глазах.

– Да-да, герр Семёнофф, вы не ошиблись! Перед вами Александрийская библиотека, величайшее книжное собрание античного мира! Трижды её объявляли погибшей; сначала общедоступная часть хранилища пострадала при Цезаре, в 48-м году до нашей эры, потом, тремястами годами позже якобы сгорели главные фонды – когда легионеры Аврелиана зажгли квартал Брухейлн. И наконец, уже в седьмом веке от Рождества Христова, когда и была придумана одна древняя но, увы, неубедительная байка Рассказывают, что арабский полководец Амра ибн аль-Аса, взяв Александрию, послал спросить халифа Омара, что ему делать с огромной библиотекой. Суровый Омар дал ответ: «Если в этих книгах написано то же, что есть в Коране, то они не нужны, а если в них заключается то, чего нет в Коране, то они вредны, – следовательно, их надо сжечь».

И толпа поверила что бесценное собрание погибло в огне – и верит до сих пор, прошу отметить! Но нашлись, герр Семёнофф, мудрецы, которые скрыли бесценные сокровища от черни, и, главное, от бесчисленных гностиков, толкователей, оккультистов, которых столько развелось за последнее тысячелетие! Дай волю этим стервятникам – и они запустят свои высохшие от алчности, скрюченные пальцы в бесценные тома – чтобы выдрать в мясом, опошлить, подогнать под свои заблуждения, исказить до неузнаваемости. Лишённые знаний, скрытых на этих полках – немец величаво обвёл рукой вокруг себя, – они не более чем подражатели, собиратели крох, обреченные всю жизнь составлять головоломку, не зная, что большая часть её кусочков попросту отсутствует в коробке. Но если однажды они дорвутся…

Лицо Бурхардта перекосилось; даже руки перестали дрожать, с такой ненавистью он произнёс эти слова.

– Так что, вы, герр Семёнофф, и вы, герр Евсеин, теперь единственные в мире люди, посвященные в эту тайну!

Я был так поражён, что на минуту забыл о том, зачем мы явились в Александрию. Пол под ногами качался, вокруг всё плыло… пот заливал лицо, а перед глазами тянулись полки, полки, полки, уставленные бесценными томами.

– Но как же… – голос мой доносился будто из колодца; я слышал себя со стороны и не вполне понимал, что это говорю я сам, наяву, не во сне, – …но как же вы решились открыть нам такую тайну, герр Бурхардт?

– Я сделал это потому что знания, заключённые в этих рукописях яйца выеденного не стоят по сравнению с тайной, которую поведали мне вы.

Голос учёного был трескуч и рассыпчат, будто на каменный пол уронили горсть глиняных черепков.

– Эти манускрипты рассказывают о давно ушедшем, мёртвом мире – а то, что открыли мы с герром Евсеиным, в состоянии перевернуть мир нынешний, подарить людям такое могущество… и Бурхардт мелко закашлялся.

Я поймал взгляд Евсеина – тот слегка пожал плечами – «мол, а я-то что мог сделать?» Я его понимал – эта тайна не относится к числу тех, что доверяют почте. Если Бурхардт решился посвятить Евсеина в свой секрет – то уж наверняка взял с него все возможные клятвы молчания. рассказывать об этом мне иначе, как в личной беседе. Вообще-то доцент мог поделиться информацией – данные, хранящиеся на флешке, будет недоступны местным шпионам и перлюстраторам ещё лет сто. Но бережёного бог бережёт; к тому же, в памяти у Евсеина наверняка свежо похищение, подстроенное бельгийским авантюристом. Как и опасения насчёт Геннадия и его подельников – и где гарантия, что цифровое послание не попадёт к ним? Да, я на его месте тоже не рискнул бы; одно дело невнятные намёки насчёт содержимого «картотеки», а другое – такая тайна! Просочись сведения о Библиотеке наружу, и англичане сроют дворец по кирпичику, наплевав и на хедива, и на формальную независимость Египта и вообще на всё на свете. Уж не знаю, прав ли Бурхардт насчёт оккультистов и прочих масонов – но стоимость её, выраженная в денежном эквиваленте, наверняка колоссальна. Подобными призами не разбрасываются.

Но и оккультистов не стоит сбрасывать со счетов. Масонские и розенкрейцерские ложи обладают в Европе немалым весом. При желании они могут оказаться серьёзными противниками; если масоны узнают о библиотеке – могу представить, какая поднимется буча!

Как там сказал старик-археолог? «Все сокровища библиотеки яйца выеденного не стоят по сравнению с нашей тайной?» А вот с этого места, герр Бурхардт, если можно, подробнее…

Олег Иванович откашлялся и привычно потёр переносицу.

– Позвольте заверить, профессор, мы понимаем, какая на нас теперь лежит ответственность. И приложим все усилия, чтобы сохранить вашу… нашу тайну в неприкосновенности.

И, помедлив, добавил:

– А пока, может быть, вернёмся к делам, ради которых мы сюда прибыли? Так что же такое архиважное оказалось в пластинах?

– А вы полагаете, что я стал бы открывать вам всё это по пустяковому поводу? – и Бурхардт в который уже раз картинно обвёл вокруг рукой.

– Если уж я решился на такой шаг – то к этому имеются серьёзные основания. Дело в том, что мы с герром Евсеиным знаем теперь, что ждет нас – всех, человечество! – после расшифровки картотеки!

Олег Иванович покосился на доцента – тот виновато развёл руками. Так-так… а Макар-то, оказался пророком. Сто раз следовало подумать, прежде чем отсылать Евсеина к немцу одного. Можно было догадаться, что двое учёных быстро споются, но… ладно, остаётся надеяться, что пока мы остаёмся единомышленниками.

– Я сразу понял, что все эти истории, что вы поведали мне во время вашего прошлого визита в Александрию – о таинственных учёных, о городе Разума и Знания, о мудрых хранителях, выбирающих момент, чтобы излить на человечество благоуханный дождь достижений – не более чем байка в стиле мсье Жюля Верна, сочинённая для кабинетного червя. Но – решил сделать вид, что верю; зачем, в самом деле, разочаровывать столь интересных господ?

«Чертов старикашка! – выругался про себя Олег Иванович. – Или это мы такие идиоты, что в который раз наступаем на те же грабли? По моему, нас только ленивый не разоблачал! Интересно, а дворник овчинниковского дома тоже догадался, что мы явились из будущего?»

– Я рассматривал разные версии о вашем происхождении. Признаюсь, теория о пришельцах из грядущего была в числе главных, а когда вы прислали ко мне герра Евсеина – сомнения окончательно отпали. Вы уж простите, коллега, – и немец слегка поклонился доценту. – но вы совершенно не умеете хранить секреты. Удивляюсь, как герр Семёнофф решился отпустить вас!

«Положительно, проклятый дед умеет читать мысли! – окончательно растерялся Семенов. – Да, Вильгельму Евграфычу остаётся лишь беспомощно улыбаться и виновато пожимать плечами. Хотя, его-то за что винить? Сами виноваты – пустили ягнёнка в волчье логово! Но Бурхард-то, Бурхардт! Кто бы мог подумать, что за внешностью кабинетного гномика скрывается острый ум разведчика? Кстати, о разведке…»

Нет, положительно, въедливый старикан видел его насквозь! Не успела эта мысль мелькнуть у Олега Ивановича в голове, а немец уже среагировал:

– И, кстати, герр Семёнофф, если вы полагаете, что ваш покорный слуга оказывает некие… м-м-м… услуги правительству кайзера, то спешу поздравить – вы весьма проницательны. Да, я состою в переписке с высокопоставленной особой в прусском Генеральном Штабе. Их, видите ли, крайне интересует то, чем занимаются наши – и ваши, если уж на то пошло! – заклятые друзья-британцы на Ближнем Востоке. Но, могу вас заверить, я ни слова не сообщил моему корреспонденту о наших обстоятельствах.

– А о библиотеке? – поинтересовался Олег Иванович. – О ней-то вы, разумеется, дали знать в Берлин?

Бурхардт ответил оскорблённым взглядом монахини, обвинённой в тайном посещении абортмахера.

– Разумеется, нет, герр Семёнофф! Это их совершенно не касается! Нашего кайзера и его канцлера занимают вопросы о броненосцах, железных дорогах, концессиях, и перемещениях капиталов. Археология, слава богу, лежит вне сферы их интересов.

Олег Иванович усмехнулся:

– Могу вас заверить, герр Бурхардт что внук кайзера скоро проявит интерес к античной культуре и всякого рода историческим исследованиям. Не пройдёт и десятка лет, как археология получит во Втором Рейхе поддержку на самом высоком уровне.

– Вы о принце Вильгельме? – археолог высокомерно задрал бородку.

– Пока, насколько мне известно, от проявляет интерес лишь к охоте и короткошёрстным таксам. Но даже если вы и правы – власть всё равно наследует его отец, кронпринц Фридрих!

Семёнов хмыкнул – про себя конечно. Сын нынешнего императора Германии Фридрих процарствует всего 99 дней и скончается от рака гортани. А вот поклонник охоты и будущий археолог-любитель принц Вильгельм[30]… но Бурхардту об этом знать не обязательно.

Старикан, к счастью не стал развивать опасную тему:

– Ладно, бог с ним, с наследником. Если не возражаете, герр Семёнофф, вернёмся к нашим делам. Когда я убедился, что имею дело с пришельцами из грядущих веков, то, признаться, заподозрил, что вы явились ко мне как раз из-за библиотеки. Возможно – рассудил я, – там, в вашем будущем, это бесценное собрание было утрачено, и вы намереваетесь вернуть его, позаимствовав в прошлом? Но когда мы с герром Евсеиным сделали первые переводы металлических листов, я понял – нет, дело отнюдь не в александрийском хранилище.

– Вы правы. – подтвердил Олег Иванович. – О нём мы вообще не подозревали, библиотека оказалась для меня сюрпризом.

Археолог недовольно дёрнулся.

– Я был бы признателен, если бы вы не перебивали. – недовольно заметил он. – поверьте, мне и так непросто собраться с мыслями!

Семёнов сделал примирительном жест – мол всё, молчу-молчу! – и старик продолжил:

– При всём уважении к вам, герр Евсеин, – он с едва заметной иронией поклонился доценту, – вы, хоть и сумели открыть секрет составления пластин, но вовсе не разобрались в их содержании. Мне было даже неловко дурачить вас – вы принимали на веру всё подряд, и даже не пытались проверять!

На Евсеина было жалко смотреть. Он беспомощно переводил взгляд с меня на старика-археолога, все видом демонстрируя то ли возмущение, то ли покорность судьбе.

– Когда герр Евсеин продемонстрировал мне первые ваши «сборки»

– как вы называете сросшиеся краями металлические листы, – продолжал меж тем Бурхардт, – я вспомнил, что уже видел нечто подобное. И как раз здесь, в библиотеке – на одном из свитков, датированных эллинистическим периодом Египетской истории. Та рукопись была сделана на пергаменте, а не на папирусе – потому я и обратил на неё внимание. Дело в том, что использование пергамента не характерно для Египта. Только когда во втором веке до рождества Христова, цари Египта запретили вывоз папирусов из Египта…

– Это весьма интересно, герр профессор, – мягко перебил немца Семёнов. – но если можно, ближе к делу. У нас крайне мало времени.

Как ни странно, Бурхардт не стал возмущаться:

– Что ж… я примерно помнил, в какой из залов находился пергамент. Но увы, поиски в одиночку продлились бы не один месяц, к тому же, герр Евсеин наверняка обратил бы внимание на моё отсутствие. А потому, я решился посвятить коллегу в свою тайну – и, как выяснилось, правильно поступил.

– Да, уж. – подал наконец голос доцент. – Поначалу я оторопел – как же, величайшее из книгохранилищ античного мира, считавшееся давно утраченным! – но потом сумел преодолеть растерянность и взялся за поиски. Вдвоём с профессором мы перелопатили огромное количество пергаментов – и нашли-таки то, что искали!

– Вот он. – и Бурхардт извлёк с полки рулон тёмно-коричневого пергамента, намотанный на потрескавшиёся от времени деревянный валик. – Это перерисовано с такого же металлического листа, как и тот, на котором мы обнаружили указания к поиску загадочного артефакта в Чёрной Африке.

– И, что интересно, – подхватил Евсеин, – пояснения к рисунку составлены на греческом. Вы понимаете? На греческом! А это значит, что как минимум один из обитателей Европы ещё тогда видел загадочные металлические пластины!

– И не только видел – но и сумел составить полную сборку. – медленно произнёс Семёнов. Хотя, конечно, это мог быть и не европеец, египетские учёные, случалось, писали и на греческом. Но вот чего я не понимаю – ведь мы, как ни старались, так и не сумели разъединить листы, после того, как они срослись краями?

– Я тоже об этом подумал. – мелко закивал профессор. – И, знаете что пришло мне в голову? Таких наборов могло быть больше чем один! Сами подумайте: больше половины пластин в нашем комплекте дублированы, а некоторые даже имеются в трёх экземплярах! А что, если в нашем распоряжении не полная «картотека», а смесь из нескольких комплектов?

– Любопытная версия, профессор… – кивнул Семёнов. – а вы не пробовали…

– Именно это и пришло мне в голову! – Бурхардт не дал собеседнику договорить. Я проверил, нет ли в моей «картотеке» дубликатов пластин, вошедших в готовые листы! И представьте – таковых нашлось лишь два. Все остальные, если и присутствуют, то в единственном экземпляре. Вернее присутствовали – поскольку теперь они, вероятно, необратимо трансформировались.

Два комплекта пластин… – задумчиво произнёс Семёнов. – А возможно, и три. Но это значит…

– …это значит, что нет никаких гарантий, что наш комплект содержит все возможные листы! – закончил Евсеин.

– А вот тут – не согласен. – покачал головой Олег Иванович. – Вспомните, когда мы с вами только-только обнаружили эффект «сращивания» карточек, то в первую очередь учинили инвентаризацию их копиям, которые нам любезно предоставил герр Бурхардт. Оказалось, что общее их число, за исключением повторов, кратно шестнадцати – именно из стольких пластин составляется сборка. Вряд ли это совпадение; я полагаю, что как раз мы и располагаем полным комплектом «картотеки» – с добавлением остатков двух других.

Учёный вытащил блокнот и принялся быстро черкать карандашом.

– Не берусь утверждать наверняка, но если вы правы, то выходит, что гипотетическим владельцам второго комплекта не удастся составить… так, секундочку… восемнадцать «сборок» из всех возможных. А владельцу третьего – как минимум четыре, поскольку именно в такое количество готовых листов входят карточки, повторенные у нас по три раза!

– Это ещё как сказать, – покачал головой Семёнов. Если исходить из того, что остальные пластины строго разделены по комплектам – то да, А вот если они перемешаны… возможно у хозяев других «картотек» вообще сложится не более двух-трёх головоломок.

– Господа, опять мы уходим в сторону! – подал голос Евсеин. – Давайте, наконец, о насущном!

– Да, простите, – поправился Олег Иванович. Бурхард же возмущённо хмыкнул и недовольно мотнул головой в сторону Евсеина. Тот испуганно вжал голову плечи и отступил назад, будто попытался спрятаться в тени.

«А здорово он запугал нашего доцента – мельком подумал Семёнов. – Впрочем, неудивительно – университетские традиции, мировая величина… да и харизма у старика, убойная, как у парового танка!»

– Что ж господа, – продолжил археолог прежним, надтреснутым голосом, – раз вы считаете всё сказанное выше несущественным – извольте! Изучив манускрипты на пергаменте мы с герром Евсеиным выяснили, что стоит за сочетанием символьных записей на пластинах и теми надписями, что появляются при составлении листов в эти, как вы называете, «сборки». Оказывается, пластины хранят историю загадочных существ, создавших порталы в иные миры. После того, как нам удалось разобрать несколько фрагментов, перевод стал делом рутинным – и мы прочли большую часть текстов. И очень нам пригодилась ваша чудесная криптографическая машина, – тут немец ехидно ухмыльнулся, – и мастерство, проявленное герром Евсеиным при обращении с оной.

Из тени послышался страдальческий вздох. Олег Иванович не успел сообщить, что информация с безнадёжно зависшего ноутбука не пропала, а может быть восстановлена, и доцент мучительно переживал свою несостоятельность в обращении с техникой потомков.

– Итак, мы ознакомились с содержимым большинства пластин, хотя бы и в общих чертах. Часть из них, как вы знаете, трансформировались в большие листы, и текст при этом был утерян окончательно. Но, к счастью, мы обладаем точными копиями всех символьных записей. И вот что удалось выяснить…

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«…Да, Бурхадту есть чем похвастаться. История народа-странника, таинственной древней расы, открывшей способ путешествия между мирами и временами, и сделавшей это образом своего существования… да и расы ли? Возможно, речь шла о своего рода секте или философском течении, а может быть, и группе учёных, – или что там понималось у древних скитальцев под этим словом? – когда-то в незапамятные времена пустившихся в путь по «червоточинам». Да так и забывшими, а может быть, и намеренно выкинувшими из памяти, мир, с которого начались их странствия?

Хотя – почему у «древних»? Нет никакой гарантии, что родной мир Скитальцев – так назвал Бурхардт создателей загадочных пластин, – не лежал наоборот в будущем, причём столь отдалённом, что терялся смысл всякого упоминания о временны́х периодах? Перемещение между близкими, в сущности, временами, между «завтра» и «вчера» бесконечных линеек исторических последовательностей, было лишь малой долей подвластных Скитальцам возможностей. Похоже, для них не существовало границ между мирами, они могли пробить «порталы» в любое «где» и «когда» известной Вселенной… Вселенных?

Бурхардт полагает, что именно это бездонное богатство возможностей и привело к упадку расу, которая могла бы при иных обстоятельствах стать властителями миров. Пожалуй, я с ним соглашусь – когда доступным становится буквально всё, немудрено потерять интерес ко всему. Скитальцы споткнулись на собственной вездесущности. Стоило им осознать, что они могут попасть в любой из вообразимых миров или времен, это немедленно породило солипсическую – в масштабах своей расы, разумеется – мысль: а существуют ли эти цепочки миров и времён в реальности, или являются плодами воображения, фантомами, порождёнными могуществом порталов?

Мысль эта и погубила культуру Скитальцев: за одно-два поколения (если, конечно, имеет смысл говорить о поколениях, описывая подобный народ) они совершенно потеряли интерес к реальности. Часть их сгинула в лабиринте червоточин, часть, как мы сумели понять, избрали своеобразный способ покончить с собой, нырнув в порталы «без адреса», что вели в никуда, и не могли открыть обратного пути. А кое-кто превратился в своеобразных отшельников, обосновавшись в одном из найденных миров и закуклившись в грёзах о воображаемой Вселенной… Такой оказалась и группа, осевшая на этой Земле. Так что мы зря старались бы отыскать в нашем двадцать первом веке дубликаты артефактов – и коптских чёток и маалюльского манускрипта и, главное – «металлической картотеки». Эти предметы существовали только здесь, на этой мировой линии. Они принесены Скитальцами – и остались здесь, когда память об этой расе стёрлась отовсюду, кроме древнего египетского свитка.

Оставался вопрос – зачем Скитальцы, избравшие путь отчуждения, оставили жителям рядового мирка, одного из бесчисленного их множества, такую подсказку? Может быть, кому-то из добровольных затворников напоследок стало тесно в келье? Или это своего рода чёрная ирония – отравленный дар, наживка, которую должна заглотнуть молодая, полная сил и неуёмного любопытства раса, чтобы направиться вслед за Скитальцами, и потом, в невообразимой толще веков и мирозданий, тоже осесть в своеобразной «пещере отшельника», не забыв передать эстафету дальше?

От этих мыслей голова шла кругом, тем более, что Бурхардт честно предупредил, что большая часть изложенного – не более чем их с Евсеиным попытки истолковать туманные фразы переводов. Не для всего нашлись адекватные понятия на известных нам языках; не всё удалось осознать – не то, чтобы правильно а хоть как-то. Более двух третей текстов до сих пор не переведены; изрядная часть переведённого остаётся тёмными и загадочными. И кто знает, как изменится представление о создателях порталов после того, как мы сумеем разобрать всё?

Но, вернёмся к насущным проблемам, как предложил давеча господин доцент. Поездка в Конго становится теперь неизбежной. «Сборки» металлических пластин недвусмысленно указывают на некий артефакт, сущность которого пока неясна. Очевидно лишь, что хранится этот загадочный предмет в труднодоступном – и тщательно оберегаемом от посторонних – месте, в среднем течении реки Уэлле.

Которая, согласно трудам Владимира Владимировича Юнкера, впадает в реку Убанги и далее, в Конго, как и Арувими, протекающая южнее и восточнее. Очертания рек, проступившие на металлическом листе, явственно указывают как раз на эти забытые богом и людьми края – и нам надо было отправляться туда, в чёртову глушь, в междуречье Уэлле и Арувими, к юго-западу от озера Альберт. Одно хорошо – перед отъездом я получил от Юнкера кое-какие материалы, а кроме того, в нашем распоряжении палочка выручалочка – спутниковые карты. Конечно, в тропиках за 130 лет многое могло измениться до неузнаваемости, и уж тем более – русла рек; но хотя бы общая структура водной системы Конго должна была сохраниться в прежнем виде? Если это не так – нас ждут немалые трудности.

Увы, сам Юнкер не мог нам помочь – в интересующем нас месте он не был, хотя и немало слышал о тех краях. Я в очередной раз пожалел, что не смог толком пообщаться с путешественником – несомненно, его опыт чрезвычайно пригодился бы в экспедиции. Ведь, судя по грозным и загадочным событиям в Александрии, мы отправились в путь буквально в последний момент – и хорошо, если не опоздали.

Ни у кого из нас – ни у Бурхардта, ни у Евсеина, ни даже у меня, – не мелькнуло в тот момент и тени сомнения: а стоит ли открывать эту шкатулку Пандоры? Может, разумнее прямо сейчас уничтожить материалы и забыть и о Скитальцах и о подвластной им Паутине Миров? Это, кстати, еще одно понятие, введенное Бурхардтом – вот удивился и возмутился бы старик, узнай он, что его поэтический эвфемизм (как и пафосное «Скитальцы») повторяет банальнейшие литературные штампы двадцать первого века! Но тут уж ничего не поделать – самые скептические представители девятнадцатого века склонны к напыщенности и нескоро еще выработают в себе иммунитет к красивостям. А может, это я в очередной раз пытаюсь спрятаться в раковину напускного цинизма, который уже давно превратился в своего рода правило хорошего тона?

Назад, по бесконечному тоннелю мы шагали, навьюченные коробками и тубусами со свитками. Свитки, имевшие отношение к истории Скитальцев (их, кроме того, первого, отыскалось шесть штук) и пачки листов с переводами мы нагрузили на кондуктора. Тот дожидался нас у входа – тащить его собой, в «александрийские» фонды мы сочли рискованным. Кондрат Филимоныч возглавлял нашу маленькую процессию с охапкой тубусов в одной руке и керосиновой лампой в другой. Археолог семенил вслед за моряком; колонну замыкали мы с Евсеиным. Предстояло, добравшись до особняка, упаковать драгоценный груз и сдать его под охрану консулу. Тащить эти сокровища с собой через пол-Африки было бы безумием – но и оставлять их в подземельях тоже не стоило. Пока что тайна хранила Александрийскую библиотеку надёжнее любых запоров, но – надолго ли? Бурхардт, поддавшись нашим уговорам, собирался испросить у хедива отпуск на полгода для поездки в Берлин, в Королевский музей; оттуда путь его лежал в Россию. Картотека со свитками должны будут отправиться прямиком в Петербург, на борту русского военного клипера, которого ждали через две недели. К ценному грузу можно для верности приставить нашего кондуктора – с наказом не отходить от документов ни на шаг, пока не сдаст с рук на руки самому Корфу.

Вариант этот предложил я; немец не стал возражать. Похоже, старик был захвачен открывающимися перспективами, и, главное, не мыслил их реализации без нас. Что ж, оно и к лучшему – специалист он превосходный, а возни с расшифровкой «картотеки» ещё непочатый край. Да и где гарантия, что нелёгкая судьба исследователя не подкинет нам ещё что-нибудь по той же части?

«Одно хорошо, – подумал я, карабкаясь вверх по тайной лестнице. – кое у кого наконец-то утихнет неуёмный прогрессорский зуд. В самом деле – какие там преобразования истории одного, хоть и почти родного мира, когда впереди маячит бесконечная цепочка миров, эпох – и, возможно, все они станут доступны? А этот, поманивший своей привычностью, привязавший новыми друзьями – не более, чем первая ступенька бесконечной лестницы?

Да и Корф… я достаточно успел узнать барона, чтобы оценить неутолённый авантюрный огонёк, пылающий в душе бывшего кавалергарда. Не верю я, чтобы он сам, по своей воле отказался от такого приключения!

С такими мыслями я вступил в знакомые коридоры «верхнего подземелья». Оставалось выйти наверх и присоединиться к Садыкову с казачками, которые – никаких сомнений! – уже третий час дожидаются на площади.

И за первым же изгибом коридора навстречу нам, из темноты захлопали револьверы.

В темно-бурой воде канала почти ничего не отражается. Лишь кое-где, там, где деревья растут поближе к парапету набережной, их нежно-зелёная майская листва отсвечивает в глади воды. Это Никольский сквер, окружающий церковь Николы Морского.

Мы идем молча – совсем не так, как ходили недавно по Москве. Тогда мы не умолкали ни на минуту – то я расспрашивал о том, что видел вокруг, сравнивал городовых, лоточников, извозчиков, булыжные мостовые с реалиями московской жизни двадцать первого века; то мой спутник просил рассказать, какие перемены что ожидают Россию и Москву; то мы обсуждали насущные дела, оттеснявшие мысли о грядущем на задний план…

Здесь – не то. Здесь – Санкт-Петербург. Столица Империи Российской.

И мне и Николу уже случалось бывать здесь. Я ещё «в той жизни» ездил в Питер на праздник включения петергофских фонтанов; Никол побывал здесь с отцом, когда тот ездил в столицу из Севастополя по делам службы. Но всё равно – этот город был для нас чужим, незнакомым. За краткое время, до переселения в Морское Училище, мы почти ничего не успели увидеть. И вот теперь шагали по Питеру и наслаждались его чужой – и такой знакомой! – красотой: великолепием строгих проспектов, удивительной архитектурой, пронзительной прозрачностью весеннего неба.

Пересекаем Екатерингофский; заходим на покачивающийся под ногами Египетский мост. Вход на него – под высокими прямоугольными железными арками, через которые протянуты поддерживающие мост цепи[31]. Справа и слева от арок мост караулят привставшие на передних лапах темно-красные египетские сфинксы в шестиугольными фонарями на головах.

А по обеим сторонам волнуется широкая Фонтанка. Гладь реки покрыта барками и баржами; кое-где дымят мелкие пароходики и паровые катера – навигация началась в середине апреля.

Навстречу грохочут подводы. Бородатые ломовики перекрикиваются с толпящимся у открытых дверей лабазов людом. На углу – рыбные лотки: корюшка со снетками; усатый городовой провожает масленым взором фигуристых кухарок.

Утро воскресного дня. Кадетов, кому повезло не схлопотать за прошедшую неделю взыскания, отпустили «с ночёвкой к родне» – если таковая имеется, конечно, Петербурге. Мы с Николкой тоже в числе этих везунчиков – на время учёбы в Морском Училище нашим опекуном назначен Никонов. В его огромной квартире на углу Литейного мы обычно и ночевали.

Супруга Никольского, Ольга – та самая, что оставила когда-то ради него вожака леваков-анархистов Геннадия Войтюка, и вместе со своим братом переметнулась на нашу сторону, – всегда радовалась нам с Николом. Мы и на свадьбе побывали – молодые венчались здесь же, в соборе Николы Морского, как это и подобает офицеру флота.

Перебравшись в Петербург, молодая пара сразу задумалась о собственном гнёздышке – новоиспечённому капитану второго ранга не пристало жить на случайной квартире. К тому же, семейство ждало прибавления, и Сергей Алексеевич, в перерывах между заседаниями Минного комитета и работой в мастерских, где спешно заканчивали первую партию новых «рельсовых» мин, вдоволь побегал в поисках достойного жилья.

Для нас Никонов всегда находил время; вот и вчера мы допоздна засиделись у него в кабинете. Ольга, ставшая по случаю своего нового положения, не в пример мягче и спокойнее, не раз попрекала мужа:

«Серж, mon ami[32], мальчикам надо соблюдать режим и ложиться спать вовремя!»

Разговор вертелся вокруг флотских дел; говорили о минах, потом перескочили на учёбу в корпусе, затем принимались обсуждать программу Особых офицерских классов. Благодаря занятиям которые Никонов вёл в Морском Училище, мы встречались с ним по два-три раза в неделю, не считая визитов по выходным.

Особые офицерские классы – это нечто типа «совсекретных» лекций для чинов флота, рангом не ниже кап-два. Смысл их в том, чтобы познакомить морских офицеров, чиновников Кораблестроительного комитета а так же инженеров с казенных Николаевского и Балтийского заводов с перспективами развития флота и судостроения на ближайшие полсотни лет.

Занятия Особых классов проводятся в шоковой манере. Курс длится две недели, всего пять занятий. Сначала «курсантам» под подписку рассказывают о «посылке из будущего», демонстрируя образцы технологий, ноутбуки и проекционные аппараты; потом все занятия проводятся на этой технике. Они заключаются в демонстрации видеоматериалов с комментариями Никонова, а после лекции проводится еще и двухчасовой семинар. На нём мы с Николом и Никонов отвечаем на вопросы и ищем для «курсантов» интересующие их сведения. Это ограничивает численность слушателей – при всём желании, не получается «обслужить» более дюжины сразу.

Забавно смотреть, как солидные капитаны первого ранга и сорокалетние инженеры-кораблестроители теснятся у экрана ноутбука и засыпают нас, мальчишек вопросами. Мы, конечно, мало что знаем, наша задача сводится, по большей части, к поиску информации в базах данных; но слушатели нередко расспрашивают не только о военно-морских делах, сколько о повседневной жизни в будущем, о событиях предстоящих ста тридцати лет.

Такие расспросы обычно не приветствуются, и дело не в том, что мы стремимся сохранить что-то в тайне. Начальство хочет полнее использовать ограниченное время занятий, не тратя его на сторонние темы. Тем не менее, полностью обойтись без посторонних разговоров не получается; я даже стал замечать, что наши «курсанты» договаривались кто и в какой день будет заниматься со мной и с Николом – нас проще «разговорить».

Этим наблюдением мы поделились с Сергеем Алексеевичем. Тот усмехнулся, покачал головой – и всё осталось по-прежнему.

За полтора месяца через курсы прошли уже два полных набора. Для них и оборудован «компьютерный зал», протянута локальная сетка; в планах стоят «усиленные курсы», на которых особо отобранной группе офицеров предстоит обучаться работе на компьютерах. Но это дело будущего; мы делаем лишь первые шаги, а Корфу и дяде Макару только предстоит осмыслить результаты.

После знакомства с очередной группой мы с Никоновым допоздна сидим, подбирая сведения о том, как сложилась судьба наших курсантов в той, оставленной нами реальности. Занятие это увлекательнейшее: каждый второй слушатель – статья «Военно-морской энциклопедии»; все вместе – эпоха в истории флота.

И – никаких имён на лекциях! Незачем этим молодым и не очень людям заглядывать в своё будущее, как и в будущее тех, что сидит с ними рядом на занятиях!

Порой становилось грустно – вот этот погибнет при Цусиме вместе со своим броненосцем; а этот, в почтенном возрасте, в Кронштадте будет поднят на штыки озверевшей от кокаина и вседозволенности матроснёй. Этот умрёт от голода в холодной петербургской квартире в феврале восемнадцатого, когда гордость не позволит обменять на базаре на хлеб адмиральский мундир.

Порой попадаются замечательные личности – то есть те, кому ещё предстоит стать такими. Так, в списках последней группы оказался мичман Алексей Николаевич Крылов. Поначалу мы с Николом удивились – даже лейтенанты считались на Особых курсах исключением. Но, прочтя биографическую справку, мы кое-что поняли. Закончив с отличием 3 года назад Морское училище, Крылов успел сделать себе имя работами по уничтожению девиации магнитных компасов[33] под руководством де Колонга, и теперь выслуживал годичный ценз на Франко-русском судостроительном заводе, где достраивается броненосец «Николай I». Ценз нужен ему для поступления в Морскую Академию, – мичман Крылов оказался весьма способным к наукам.

Он внесён в список группы «сверх отбора», лично Никоновым. Сергей Алексеевич выговорил себе право включать в состав слушателей тех, чья «грядущая» биография делала их особо ценными для российского флота. Заинтересовавшись, мы с Николом принялись искать в базах данных – и каково же было наше удивление, когда выяснилось, что мичман Крылов – будущее светило русской кораблестроительной науки, академик и Российской императорской, и советской Академии наук, лауреат Сталинской и иных премий, Герой Социалистического труда и прочая и прочая и прочая.

Против записи «А. Н. Крылов» в списке стоял значок, обозначающий «особое внимание». Что ж – ещё в училище гардемарин Крылов слыл непревзойдённым знатоком математики, так что и постараемся извлечь из этого обстоятельства пользу. А то Николке «царица наук» что-то не слишком даётся.

Мы засиделись за разговорами до трёх пополуночи. Встали поздно, в девять, чувствуя себя сибаритами – в Училище нас поднимали по рынде, в шесть тридцать утра. Завтракать дома не стали, и теперь, надев тёмно-синие фланельки поверх голландок, красуясь кадетскими нашивками, бескозырками и медалями на георгиевских ленточках, фланируем по улицам в поисках приличной кофейни. Вот уже и НовоПетергофский проспект; в конце его здание Николаевского кавалерийского училища. Попадающиеся навстречу кадеты-кавалеристы неодобрительно косятся на «моряков», но задираться не рискуют – правила хорошего тона не одобряют конфликты на улицах при свете дня. Вот вечером, после посещения увеселительного заведения, а так же во время оного…

Но сейчас – чудесное майское утро; петербуржское небо по-весеннему бездонно и солнечные зайчики играют на меди фонарей проезжающих пролёток, скачут по бледным листочкам, только-только проклюнувшимся на ветвях лип Никольского сквера.

Кончается Ново-Петергофский проспект. За Обводным каналом Уже виден Балтийский вокзал. Туда-то нам и надо – с вокзала ходит поезд в Красное село. Уже полстолетия это – грандиозный Военный лагерь, летняя воинская столица Российской Империи. разделённый речкой Лиговкой на авангардный (западный) и главный (восточный) берега, фронтом он развёрнут на Военное поле. Самые известные его места – Лабораторная роща, обнесённая рвом и знаменитый Царский валик. Начиная с первых чисел мая туда перебираются полки столичного гарнизона, и Военный лагерь оживает: солдаты селятся в палатках, а офицеры квартируют в деревянных благоустроенных домах, выкрашенных в цвета полков. В летних учениях участвуют десятки тысяч военных; в редкие же годы Больших Манёвров, – например, в 1853-м, как раз перед Крымской Войной – и вовсе до ста двадцати тысяч. Сейчас середина мая; полки размещаются в Военном лагере, а потом, до середины июня, пройдёт первый – строевой и стрелковый – этап сборов. После начинается то, что в наши времена назвали бы тактической подготовкой. Завершатся сборы только в августе, большими манёврами.

Но до августа ещё далеко. Несколько домиков в Авангардном лагере, там где традиционно стоят военные училища, отведены проживание московским «волчатам». Им, героям мартовских событий, предстоит провести месяц в красносельском Военном Лагере и продемонстрировать свои «особые навыки». Руководит «скаутской» программой наш знакомец, штабс-капитан Нессельроде – тот самый, благодаря которому состоялись весной прошлого года «пейнтбольные» пострелушки на плацу Фанагорийских казарм. Вместе с полковником Фефёловым (получившим за московские события Владимира с мечами и новое производство) он проводит в лагерях «краскострельные» манёвры, для чего с середины апреля готовит команду кадетов Павловского училища.

В отличие от тех, что состоялись здесь несколько лет назад по распоряжению генерала от инфантерии Драгомирова[34], в новых манёврах должны принять участие более ста человек, причём – оснащённые краскострельными ружьями (проще говоря –  пейнтбольными маркерами) российского производства. Первую их партию, скопированных на Тульском оружейном заводе с пневматических штуцеров системы Куакенбуша с добавлением кое-каких узлов из конструкции пейнтбольных механических маркеров, Фефёлов с успехом опробовал в начале весны. И тех пор «спортивный» взвод его батальона и «волчата» усиленно тренируются. В общем, столичную «команду ожидает сюрприз – и произойдёт это в присутствии государя. В глазах «волчат» и фефёловских стрелков, разумеется. Их противникам предстоит большое разочарование – если я что-нибудь понимаю в колбасных обрезках, то Ромка натаскивает свою «сборную» столь же немилосердно, как его самого учили в спецназовской «учебке». И шансов у павлонов не густо; правда, на этот раз не будет ни фирменных пейнтбольных стволов, ни миномёта, ни ручных гранат, как во время московских манёвров.[35] Команды оснащены одинаковым оружием и имеют равную численность. Так что – «будем посмотреть», как говорят в Одессе.

Кстати, забавная деталь – неутомимый пан Кшетульский развил бурную деятельность, направленную на коммерческое использование краскострелов – в середине лета в Москве должен открыться первая «площадка для пейнтбола». Так что для него участие в этих манёврах – еще и ловкий рекламный ход.

Другая новинка, которую предстоит презентовать в Красносельских лагерях – «военные бициклы» фабрики «Дукс». Партия из десяти двухколёсных машин, предназначенных для связистов и телефонистов будут представлена военным со всей возможной помпой. И если новинка получит одобрение – предприятие ждут серьёзные заказы. Наконец-то усилия последних лет, начали приносить плоды – завод «Дукс», внедривший разработки и технологии из будущего, завоёвывает сердца велосипедистов России, продвигается в Европу, и уже планирует проникнуть на новые – и прежде всего военные – рынки[36]. Жаль только мой горный велик в Москве – попросить, что ли, Николку отписать дяде, чтобы он выслал его сюда багажом по железной дороге?

«Волчата» во главе с Ромкой и паном Кшетульским приехали из Москвы еще позавчера; мы с Николкой могли дождаться воскресенья – так хотелось повидать боевых товарищей, поделиться новостями, а заодно – поговорить о предстоящих манёврах. В полученном неделю назад письме они писали о нашем участии в манёврах как о деле решённом. Но увы – открылись кое-какие обстоятельства, способные нарушить эти планы.

Обстоятельства эти весьма просты. В то время как наши однокашники», кадеты пятой роты Морского Училища разъехались до осени по домам, нас, подобно гардемаринам «специальных» курсов ждет мореходная практика.

В Отряде Морского училища состоят деревянные корветы: паровые «Аскольд», «Варяг» и чисто парусные «Боярин» и «Гиляк». У всех, кроме «Гиляка», полное фрегатское вооружение, то есть три мачты прямыми парусами. Гиляк несёт корветское: на бизань-мачте только косые паруса, бизань и топсель. Кроме корветов, в отряд входит яхта «Забияка» – её модель стоит в одном из классов училища, – и несколько парусных тендеров, на которые назначается для практики по половине отделения.

Все это кадетам положено знать как «Отче наш» – с любого места, наизусть, хотя бы и спросоня. А нам с Николом предстоит особая миссия – и вовсе не на кораблях Учебного отряда.

Дело в том, что в круг задач, стоящих перед Минным Комитетом, возглавляемым лейтенантом – теперь уже капитаном второго ранга! – Никоновым входит и разработка предложений по устройству минных заграждений в Финском и Выборгском заливах и на подступах к крепости Свеаборг[37]. Я пока не особо вник в детали; знаю лишь, что за основу было решено взять Центральную минно-артиллерийскую позицию, развёрнутую на Балтике перед Первой Мировой. Причём речь не о копировании; для этого пришлось бы не только создавать новые классы кораблей – минные заградители и эскадренные миноносцы, – но и создавать целую систему береговых батарей, фарватеров и постов наблюдения. А ведь всё это надо ещё надо приспособить под доступный уровень техники, заметно уступающий тому, что было в первом десятилетии двадцатого века.

Наша задача на время летней практики поскромнее: провести промеры глубин и наметить места для пробных – «опытовых», как здесь говорят, – постановок мин. Производить работы решено на основе позаимствованной из будущего схемы минных постановок, и тут-то и требовалась наша с Николкой помощь. Данные, на которые предстояло опираться, разбросаны по разным источникам – на то, чтобы свести их воедино, требуется немало времени. К тому же Никонов задумал вести гидрографические работы с применением «новых технологий» – сразу составляя цифровые карты промеров. Отдельной графой стоит вопрос с картографией – в распоряжении Минного комитета есть подробнейшие цифровые морские карты, датированные разными годами двадцатого и двадцать первого веков – но вот можно ли их использовать? Профиль дна на балтийском мелководье и в финских шхерах меняется стремительно, так что напрямую позаимствовать лоции из будущего, конечно, нельзя. Предстоит выбрать несколько участков и провести на них серии контрольных промеров, тщательно сверяя полученные результатами с данными из будущего.

Без нас с Николом, как умеющих работать на компьютерах, обойтись в этом деле не получится; а так как служить предстоит на военных, а не учебных судах – нам временно, на три месяца, присвоили звания гардемаринов. Заодно – дали понять, что распространяться об этом в роте не стоит. Мы и так на особом положении – и приняты чуть ли не в конце года, и часть переводных испытаний нам перенесли на осень, и с расписанием обходимся весьма вольно. И кого интересует, что пашем мы вдвое больше любого кадета? «Особое отношение» не спрячешь – преподаватели знают, что кадеты Семёнов и Овчинников, сидящие у них на уроке математики или словесности, через два часа примутся с солидным видом поучать капитанов первого и второго ранга. А те будут слушать, осторожно задавать вопросы, да еще и гадать – а соизволят ли «особые» кадеты дать ответ или с загадочным видом промолчат?

Обычные для кадетов развлечения, и вообще, само понятие «свободное время» отсутствовало у нас как класс. Любую не занятую учёбой или «Особыми курсами» минуту мы проводили в компьютерной, с трудом урывая часок в день на упражнения в гимнастическом зале или утренние пробежки на плацу. Начальство, как и сотоварищи по роте уже смирились что для кадетов Овчинникова и Семёнова правила не писаны; ситуация еще усугубилась, когда ведущие преподаватели Училища тоже прошли через «Особые курсы».

Всё это обрекло нас Николом на уважительную изоляцию. Но мы не слишком-то по этому поводу переживали – учёба в общем, давалась без особых сложностей; дни летели стремительно. Мы и заметить не успели, как промелькнул остаток марта вместе с апрелем, и начались переводные испытания. Мы и тут выкрутились – начальство позволило нам самим выбирать, проходить ли испытания вместе с ротой, или перенести их на сентябрь. Я без зазрения совести воспользовался предложением и отсрочил сдачу чистописания, литературы и Закона Божьего. Никол, наоборот, запросил отсрочки по математике и геометрии – с гуманитарными предметами у него после гимназии проблем не возникало, а вот математику в Училище преподавали куда глубже. Английский, историю и естествознание мы сдали оба, хотя и не без ухищрений – хорошая всё же вещь вай-фай гарнитура и смартфон, на локальной сетке!

Испытания проходили в две смены – и мы уж постарались устроить так, чтобы сдавать их в разное время. В итоге, письменное задание по истории я писал под диктовку Никола, а он осмелел настолько, что так же разделался с английским. Интересно, заметил ли преподаватель, что кадет Овчинников время от времени погружается в себя и зачем-то трогает собственное ухо? Думаю, что нет; в конце концов, ничего похожего на шпаргалки и иные незаконные приспособления у него не нашлось, а крошечную чёрную штучку в ухе надо ещё и разглядеть.

Наконец испытания остались позади; однокашники разъехались на лето по домам, а мы, несчастные, остались в Училище, по прежнему вскакивая с коек по рынде. Хорошо хоть со свободным временем полегче – теперь можно посвящать «Особым классам» и заданиям Минного Комитета по восемь-девять часов в сутки, успевая ещё и выспаться. Но дисциплина никуда не делась, тем более, что старшие, гардемаринские классы пока остаются в училище, ожидая отправки на корабли Учебного отряда. Увольнительные же полагаются по-прежнему, только по выходным.

Что ж, порядок есть порядок – остаётся успеть за оставшийся майский денёк сгонять в Красное село, пообщаться с друзьями-«волчатами». Объяснить, что манёвры с «краскострелами» – дело, конечно, стоящее, но как раз в это время мы, скорее всего, будем болтаться на канонерке в финских шхерах, и поддержать друзей их сможем разве что морально. И вернуться в училище до десяти пополудни! Хорошо хоть мы не в мундирах гардемаринов, а в обычных кадетских фланельках, а то при параде и палашах даже в конку сесть нельзя – как же, урон офицерской чести, извольте брать извозчика! Сейчас бы нам самый обычный китайский скутер… и ведь есть скутеры, как и мотоциклы – десятка полтора трофеев хранятся при особых мастерских Д. О. П., и ещё четыре переданы на предмет изучения Меллеру, на московскую фабрику «Дукс». И увы, нам их не видать как своих ушей. Нет в жизни справедливости!

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«…когда типы, возникшие в коридоре, открыли пальбу, мы, не сговариваясь, метнулись назад и влево – в низкий, пахнущий сухой пылью отнорок. Я дрожащими руками (Герой боевика, да? Крутой попаданец?) вытащил из-за пояса наган с навинченным на ствол глушителем. Над ухом загрохотало – Кондрат Филимоныч пулю за пулей опорожнил в сторону неведомых супостатов барабан «Смит-и-Вессона». Евсеин старательно пытался слиться со стеной; лицо его побелело, как мел, руки дрожат, на носу выступили крупные капли пота. Кургузый «колониальный» пиджачишко из белой ткани задрался, сбился в сторону, открывая взору широкие парусиновые помочи. Доцент кособоко присел, стараясь не отлепиться от известняковой кладки. Ногой он принялся подгребать к себе россыпь свёртков и футляров.

«А вроде, нёс всего два?», – машинально подумал я, и вдруг понял:

– Где Бурхардт, мать вашу?

Евсеин молчал, продолжая своё копошение. На меня он не глядел. Я попытался высунуться за изгиб коридора – из темноты бахнуло, над ухом с визгом пронеслось что-то горячее, плотное, отвратительно-опасное.

– Куды, вашбродь, подстрелють! – «А рука у кондуктора тяжёлая – отметил я. – Вон, чуть рукав не оторвал, когда дёрнул шпака на себя, прочь с линии огня. Но где Бурхардт? Коробка с остатками металлической картотеки, завёрнутая в полосатую арабскую бумазею, – вон она на полу; Евсеин как раз зацепил её носком туфли и упорно двигает к себе. Куда немца дели, храпоидолы?!»

Эту фразу я, кажется, выкрикнул вслух, потому что кондуктор ответил – не забывая между репликами постреливать за угол. Речь его обильно уснащалась специфическими флотскими выражениями:

– Когда эти… (бах!) якорь им в…., начали в нас…., (бах! бах!) – так ихнее благородие господин учёный, за каким-то… (бах!) в энту дыру, из которой мы вылезли и….. (бах! бах!) А потом – все, ни… (бах!) не видал! (клац!)

Вместе со словами у Кондрат Филимоныча закончились патроны в барабане, так что под занавес монолога он звучно переломил револьвер пополам и принялся торопливо набивать каморы барабана жёлтыми бочонками патронов. Я, вспомнив о нагане, присел на корточки и, слегка высунулся из-за угла нашаривая врага красной точкой целеуказателя. Над головой дважды взвизгнуло, но стрелок рассчитывал на мишень, стоящую в полный рост. Револьвер дважды глухо кашлянул, и тот, что стоял впереди, повалился, переламываясь в пояснице. Я не целясь, наугад, один за другим, выпустил оставшиеся патроны и нырнул обратно за угол. Подземное сражение переходило в позиционную фазу.

«А если у них найдётся граната… хотя, откуда здесь гранаты, разве что динамитная шашка, – тогда нам крышка. А что? Обрежут шнур покороче, запалят и швырнут по коридору… и плевать, что осколков не будет, взрывной волной оприходует, как карасей в пруду. Надо предупредить кондуктора, чтобы не подпускал ближе, чем на…

Грохнуло, ухнуло, тряхануло, я полетел с ног. С потолка посыпалась пыль, мелкие камешки; из-за угла выхлестнуло облако пыли. Слышались невнятные возгласы. Кондрат Филимоныч, отплёвываясь от пыли матерился, ожесточённо тёр кулаком глаза, водя перед собой стволом. Евсеин повалился на колени и принялся судорожно сгребать разбросанные футляры и коробки. Ухватив сколько смог, он, не вставая, на четвереньках, пополз по коридору.

Я, наконец, пришёл в себя и тоже стал собирать оставшиеся на полу свёртки. Кондуктор, прочистивший зенки, выпустил в клубящуюся муть оставшиеся четыре пули и снова клацнул металлом – перезаряжался. Я, не глядя, сунул ему наган и с криком «прикрывай!» кинулся по коридору вслед за улепётывающим на карачках доценту. Свёртки норовили вывалиться из рук; сзади доносились стрельба, топот и матерная брань – кондуктор исправно играл роль авангарда. Судя по тому, что ответных выстрелов не слышно, противник проводит перегруппировку – а может, и вовсе уничтожен взрывом?

Евсеин ждал у лестницы, ведущей наверх, во внутренний дворик. Лицо его напоминало теперь то ли глиняную маску, то ли барельеф из пористого известняка – на потную кожу налип толстый слой серовато-жёлтой пыли. Её слой трескался морщинами и кое-где даже отваливался в такт судорожным вздохам.

– Бурхардт… – прокашлял он. – Он заранее, уже давно, заложил в нижней камере, в начале тоннеля к Библиотеке заряд динамита. Он мне как-то показывал – пудов тридцать, не меньше.

Я, не сдержавшись, выругался. Тридцать пудов динамита? Это же… позвольте, это почти полтонны взрывчатки! Остаётся удивляться, как не рухнули стены верхнего лабиринта! Да и наверху, во дворце, надо полагать, немало чашек побило… Но позвольте, зачем…?»

– Он всегда боялся, что кто-то случайно, узнает про Библиотеку. – ответил на незаданный вопрос доцент. – И особенно опасался англичан. А потому, кроме обычного фитиля, приспособил кислотный взрыватель, на случай, если кто попробует вытаскивать динамитные шашки. Наверное, не рассчитал, или рука дрогнула…

«Полтонны динамита… – билось в голове. – Нижняя зала обрушилась наверняка, да и лестница, пожалуй, тоже. Порода, в которой пробит тоннель – мягкий грунт, иначе зачем выкладывать стены камнем? В любом случае, чтобы добраться до библиотеки, теперь придётся сносить дворец. Да, Бурхардт всё точно рассчитал! Управитель дворца наверняка знал, что в хозяйстве профессора была взрывчатка – так что взрыв спишут на неосторожность, несчастный случай. И копать не станут – зачем? Ведь главные ценности, числящиеся в коллекции – наверху, во дворце, и не пострадали; а тревожить могилу, в которую превратился теперь лабиринт, мусульмане не станут – не одобряется у них подобное святотатство. Библиотека надёжно скрыта от чужаков и, вместе с тем, не погибла – до неё можно добраться, приложив должные усилия. Скажем – взять штурмом Александрию, предварительно утопив на рейде «Бенбоу» и прочие стационеры[38].»

Эту мысль я додумывал, карабкаясь вверх. К счастью, лестница оказалась пологой и достаточно широкой, иначе я вряд ли преодолел ее с рассыпающейся, хотя и не тяжёлой ношей. По внутреннему дворику вспугнутыми курицами носились слуги, и мы вовремя разглядели среди них тёмные сюртуки – точно в такие были одеты те, чьи тела теперь, скорее всего, похоронены под многометровой толщей…»

Мостовая под ногами поручика дрогнула. Садыков озадаченно взглянул на урядника. Тот пожал плечами, почесал в затылке и принялся озираться.

Площадь тонула в темноте. Ночи здесь – не чета петербургским или московским: темнота наваливается сразу, вдруг, накрывая город угольно-чёрным пологом – и лишь лунный свет да жемчужная россыпь звезд освещают крыши. Сегодня, как назло, новолуние – тьма, хоть глаз выколи. Александрия – это вам не европейский город; с первыми признаками темноты арабское население тараканами заползает в свои щели – до рассвета, до утреннего призыва муэдзина. И только поблёскивают наконечники пик у дворцовой стражи.

«Вот интересно, – лениво прикинул поручик, – они тут всё время караулят с одними дрючками да сабелюками? На первый взгляд, у стражей нет даже любимых арабами длинных капсюльных пистолей, которые здесь принято таскать за кушаками. Лишь один может похвастать ружьём то ли персидской, то ли индийской работы – с причудливо выгнутым прикладом, выложенным перламутром так, что из-под него не видно дерева. Ружьё, несомненно, кремнёвое – проходя мимо стража, Садыков покосился на это грозное оружие и теперь испытывал большие сомнения – а можно ли из него вообще выстрелить?

Сейчас этот карамультук стоит рядом с пиками стражников, прислонённый к стене, а его владелец азартно вскрикивая, швыряет костяшки на пристроенную тут же, на камнях дощечку.

Гости из России наблюдали за таким вопиющим нарушением караульного устава уже полчаса – за это время лишь раз один из стражей спохватился, взгромоздил на плечо пику и лениво побрёл вдоль ограды. На чужаков он внимания не обратил – примелькались. Остальные стражники были заняты – один из игроков попытался смухлевать, и теперь двое других, включая владельца ружья, азартно мутузили шулера. Остальные стояли вокруг и, похоже, давали советы. Происходило всё это как-то вяло, без приличествующего энтузиазма – видимо и пост, и игра, и постоянные склоки успели всем смертельно надоесть. И даже когда землю тряхнуло, да так, что мостовая чувствительно ощутимо поддала Садыкову в пятки, арабы не оставили своего увлекательного занятия. Они как раз прекратили драться и теперь ползали в пыли, собирая раскатившиеся костяшки и подбирая монетки. Ружьевладелец, пострадавший более других, сидел в стороне и разматывал кушак, стараясь оценить ущерб, нанесенный его и без того жалкому наряду.

Так что, когда из небольшой калитки, шагах в пятидесяти от главных ворот кубарем выскочили Семёнов, за ним ошалелый Евсеин, нагруженный какими-то свёртками, а последним, вооружённый сразу двумя револьверами кондуктор, – это событие поначалу прошло для охраны незамеченным. И лишь когда унтер повернулся и принялся палить с двух рук по фигурам, возникшим на фоне той же калитки, бдительные служаки всполошились и принялись расхватывать амуницию. Со стороны тёмных фигур, засверкали вспышки ответных выстрелов, к перестрелке присоединились казаки с поручиком. Садыков, торопливо расстреливая барабан в сторону неведомых супостатов, краем глаза заметил, что воинские приготовления стражников потерпели фиаско: все пятеро стояли у стены, понуро опустив головы; пики и приметное ружьё валялись в пыли, а перед хедивовыми вояками горой высился урядник, выразительно покачивающий револьвером.

Стрельба стихла; тёмные незнакомцы, оценив численное преимущество и огневое превосходство противника рассыпались в стороны, и теперь не имелось препятствий для организованного отступления. Что и было проделано в полнейшем порядке и без излишней суеты; Урядник напоследок беззлобно, больше для порядку, заехал в ухо владельцу инкрустированного самопала. Бедняга полетел кубарем в пыль, окончательно приведя своё платье в плачевный вид. Казак пнул сваленное в кучу холодное оружие и потрусил прочь, настороженно оглядываясь – из темноты в спины отступающим вполне могли прилететь ещё пули.

– Скорее, вашбродь, скорее! Щас из ентого осиного гнезда, дворец который, османы полезут – тут-то нам и амба! А то и хуже того, англичашка набежит! Они хоть и хрестьянскому богу молятся, на всё одно, хрен редьки не слаще – наивреднейшая на свете нация!

Олег Иванович остановился, и прислонился к стене, переводя дух. Сил больше не было. Сумасшедшая гонка по кварталам Александрии привела беглецов на задворках порта. Ни к консулу, ни в посольский особняк идти не решились – как только стало ясно, что шум, поднятый у дворца стихать не собирается, а пожаром, захлёстывает квартал за кварталом, было решено спрятаться до поры в местечке поукромнее. Кондуктор Кондрат Филимоныч прав – англичане, конечно, не преминут обвинить Семёнова и его спутников в нарушении общественного порядка – а то и в чём похуже. Египетские чиновники ходили у британской администрации на коротком поводке, так что тут можно было ожидать любой пакости – вплоть до обвинения в оскорблении святынь или убийстве. Долго ли найти труп какого-нибудь бродяги и, понаделав в нём дырок подходящего калибра, предъявить в качестве доказательства бесчинств русских гостей?

Хорошо хоть, удалось отправить в особняк одного из казачков со строгим наказом Антипу – бросив всё, перетаскивать имущество экспедиции к консулу.

И не к русскому консулу, возле резиденции которого их, вне всяких сомнений уже поджидают, а к германскому. Спасибо покойнику Бурхардту – он еще в подземелье успел черкнуть на несколько слов, как раз на подобный случай. Отношения между подданными королевы Виктории и кайзера Вильгельма Второго колебались от натянутых до остро неприязненных, так что русские вполне могли рассчитывать на содействие. Тем более, что дело касалось лишь багажа; испытывать судьбу и искать убежища самим не стоит. Английская администрация в этом египетском захолустье вряд ли станет церемониться и соблюдать все закорючки дипломатического этикета.

Оставался вопрос – как выбираться из Александрии? Немецкий пакетбот до Адена отправляется только послезавтра; протянуть сутки с лишним, скрываясь в александрийских трущобах – нечего и думать. Правда, за это время нашлось отходили ещё четыре парохода, и два, к тому же, в Суэц и Аден, но все – под английскими флагами. Нет, проще уж прямо сейчас сдаться англичанам!

Можно, впрочем, найти какую-нибудь местную посудину: рыбацкий или каботажный парусник, фелюку с арабской командой. И неважно, куда оно направляется, лишь бы вырваться из-под тяжкой лапы британского льва. А там уж найти пароход, идущий в нужном направлении. Задержка, конечно; но лучше потерять неделю-другую, чем надолго застрять в египетской тюрьме. Насчёт способности российского консула оказать помощь соотечественникам после такого скандала, путешественники иллюзий не испытывали.

Стрелки показывали третий час пополуночи; крики и пальба в Старом Городе стихли, но патрулей на улицах меньше не стало. И не только египетских стражников, а шотландцкв в клетчатых килтах, красных куртках и смешных пилотках-гленгарри на рыжих головах. Вот с этими шутить не стоит; наш даже кондуктор отозвался о «юбочниках» с уважением и плохо скрываемой злобой – уж чего-чего, а драк с шотландскими стрелками по кабакам он за свою морскую службу повидал немало.

До утра решили пересидеть в старом, полуразвалившемся пакгаузе. А к утру, глядишь, вернётся казак, посланный за Антипом; что-нибудь да образуется.

Но раньше появился сам Антип – и вовсе не в компании забайкальца.

– Ваше благородие, господин Семёнов! Вас тут дамочка спрашивает, с «Леопольдины». Ну, с яхты, возле которой наша «Одесса» встала? Они нас со Степаном на улице повстречали, когда мы к немецкому послу багаж волокли – и сразу же завернули к себе, в порт. Мы поначалу думали её послать куды подале, так дамочка заявила, что ежели мы сейчас её не послушаем – то она сдаст нас энтим, в юбках, али стражникам османским! Вот и пришлось, уж не обессудьте, вашбродь! Степан на пирсе, с барахлишком остался, а я к вам побёг!

Степаном звали забайкальца, посланного в помощь Антипу.

– …чтобы, значить, дамочку сопроводить, а то не приведи Господь чего приключится. Она ж малахольная – а ну, как и правда османов покличет?

Дослушав доклад отставного улана, Олег Иванович тяжко задумался. По всему выходило, что они попались – имущество экспедиции, вместо того, чтобы лежать в безопасных кладовых консульства, валяется на где то в порту; их единственное убежище раскрыто. И – кем? Семёнов в сердцах сплюнул под ноги. Поручик сочувственно посмотрел на начальника – и принесла нелёгкая эту бельгийско-подданную!

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«Привет тебе друг Картошкин! Со времени последнего письма прошло каких-то несколько дней, а событий в этот краткий промежуток времени поместилось столько, что мне порой не верится, что всё, происходящее – реальность. Для начала – из солидной, хотя и малочисленной экспедиции военно-топографического ведомства Российской Империи мы превратились в шишей, разбойников, которых ищут по всему Египту и прочим британским владениям с собаками и полицейскими. Ну, насчёт собак я, положим, преувеличил, не придумано ещё породы, способной отыскать след дичи на море; но насчёт остального – чистейшая правда: из Александрии мы бежали, как пишут в авантюрных романах, «затылками ощущая горячее дыхание погони». Сначала прячась, подобно воришкам, по лабазам да сараям славного города Александрии, а потом – в порту, где на наше счастье, нашлась христианская душа, подавшая нам руку помощи.

Я и по сей день прибываю в недоумении – конечно, неприятности ожидались, но чтобы убивать, вот так, в первый же день, без предупреждения? Хотя, если задуматься – чего ещё мы могли ожидать, коли связались с роковыми тайнами? Прости, дружище, что не посвящаю в подробности, но материя эта чересчур деликатна, чтобы доверять её бумаге. К тому же, я и сам не слишком осведомлён – вокруг начальника экспедиции, господина Семёнова постоянно обнаруживаются удивительные обстоятельства, да такие, что впору за голову хвататься.

Мы покинули город Птолемеев и Юлия Цезаря на борту яхты «Леопольдина». Вырвались из капкана, оставив в зубах преследователей клоки шерсти – во время перестрелки у дворца хедива ранен навылет в мякоть руки один из забайкальцев. К тому же, тяжким грузом повисли на нас найденные древние манускрипты; отправлять их в германское консульство мы не рискнули, вот и приходится тащить теперь неизвестно куда. Сейчас они заколочены в крепкий ящик; возле ящика день и ночь дежурит вооружённый часовой – обыкновенно, кто-то из казачков или же кондуктор. Ночами на пост заступает раненый забайкалец – рука на перевязи не мешает станичнику ловко обходиться с револьвером. А ноющая боль в простреленной руке гарантирует, как он сам божится, бессонницу.

Так вот, о яхте. Парусно-паровое судёнышко принадлежит некоей Берте Шамплотрейн, подданной бельгийской короны и французской гражданке, жительнице Североамериканских соединённых Штатов и Бог знает ещё каких стран. Над кормой «Леопольдины» полощется бельгийский штандарт; признаться, у меня душа уходила в пятки, когда яхта проходила мимо высокого борта британского броненосца «Бенбоу». Мы во всякий момент ожидали оклика, гудка, а то и предупредительного выстрела под форштевень. Но – обошлось; яхта белой тенью скользнула на внешний рейд и растворилась в просторах Твердиземного Окияна. Если англичане и догадались о том, куда мы делись, то они не приняли никаких мер к розыску: во всяком случае, английский крейсер «Акилез», несущий стационерную службу в Бур-Саиде, куда мы и вскорости и прибыли, не проявил к нам ни малейшего интереса. Яхта благополучно миновала Суэцкий канал, и теперь вокруг нас раскинулись воды моря Красного, отделяющего, как тебе, надеюсь, известно, африканский континент от Аравийского полуострова, славного Чёрным камнем Каабы, арабскими шейхами, и прочими верблюдами. Более никаких достопримечательностей в этом унылом краю нет, разве что неимоверное количество песка да горячий ветер, который с завидным постоянством дует со стороны Аравийских пустынь, окутывая морской простор желтовато-серым пыльным маревом.

Жара ужасная; май катится к лету, и находиться на палубе вне спасительной тени полосатого тента решительно невозможно. Даже морские зефиры не спасают от палящего солнца и духоты; напитанные пылью, они покрывают серым налётом любую подходящую поверхность, скрипят песком на зубах и вообще, заставляют вспомнить о туркестанских солончаковых пустошах, по которому твой покорный слуга немало побродил во времена оны.

Белых проплешин соли здесь, правда, не видно; вместо них по обе стороны от нашей хрупкой палубы сияет жидкой ртутью морская гладь. То там, то здесь она испятнана лоскутками парусов – даже на Волге, вблизи Нижнего в дни ярмарки, я не видел такого количества лодок, лодчонок, фелюк и бог знает ещё каких посудин. Некоторые их них, как мне думается, снуют в этих водах со времён Синдбада.

«Леопольдина» прорезает это морское многолюдье подобно великосветской даме, случайно оказавшейся на запруженной нищими паперти. То и дело за яхтой пристраивается лодчонка; с неё кричат, машут руками и тряпками. Мы не останавливаемся – по уверениям капитана, это с одинаковым успехом могут оказаться и местные торговцы жемчугом (предлагающие свой товар по совершено бросовым ценам) и пираты, которые не переводятся на берегах Красного моря, несмотря на присутствие в этих водах британского флага.

Но я отвлёкся; пора внести ясность и насчёт яхты, на борту которой мы совершаем это плавание – как и насчёт её очаровательной хозяйки. Я, как тебе известно, не склонен, очертя голову, бросаться за всяким симпатичным личиком и газовым шарфом, что мелькнут на горизонте. В Кинешме меня ожидает невеста, и я, как добропорядочный христианин и человек благовоспитанный, намерен хранить ей верность – в том числе и в помыслах, как учит нас Святое писание. Но, признаться, и у меня дрогнуло сердце, когда я впервые увидел мадемуазель Берту – как сидит она на корме «Леопольдины» в плетёном кресле из бирманской лозы, с книгой в руке, прикрываясь от палящего солнца легкомысленной шляпкой с белыми лентами.

Красота этой женщины почти совершенна; в отличие от чопорных англичанок, путешествующих на собственных яхтах, мадемуазель Берта на редкость проста в общении. Родом она то ли из Марселя, то ли вовсе из Неаполя; во всяком случае, итальянская кровь ощущается если не во внешности, то во всяком случае, в темпераменте. Поначалу мы с господином Семёновым приняли её за уроженку Южной Америки, но она, как оказалось, даже не бывала в тех краях. Мадемуазель Берта – дочь банкира; папаша её, когда не занят хлопотами по бесконечному бракоразводному процессу, с головой погружён в малопонятные простому смертному биржевые игры. Дочка тем временем, не скучает – полтора года назад она закончила факультет древней истории Берлинского Университета и теперь путешествует, в поисках подходящего предмета исследований. Узнав о нашем интересе к египетским и прочим древностям, девица пришла в восторг и пожелала непременно присоединиться к экспедиции. Мамзель Берта (как называют её меж собой забайкальцы) узнала о нас от немецкого консула, у которого ей как раз случилось отобедать. Услышав о русских, прибывших в Александрию ради неких загадочных «раскопок» она немедленно решила разыскать их. Поиски завершились на пыльных задворках Александрийского порта, где вместо общества солидных петербургских учёных перед ней предстала шайка мрачных, вооружённых револьверами разбойников, только что поставивших с ног на голову всю Александрию.

К чести девицы Шамплотрейн надо признать – эти коллизии никак не поколебали её решимости. Подробно расспросив нас о дальнейших планах, она принялась действовать решительно. Мадемуазель Берта, сообразив, что деться нам некуда, припёрла руководство экспедиции в нашем лице к стенке. Да так ловко, что я стал задумываться о злодейском предложении урядника – «тюкнуть вертихвостку по башке, да и спустить с пирса под сваи, пока не приключилось чего худого».

Разумеется, я шучу; не заподозришь же ты своего друга, в намерениях нанести вред слабой женщине? Так или иначе, ещё до рассвета имущество экспедиции и все её члены оказались на борту яхты Мадемуазель Берта пришла в восторг, услыхав что наш дальнейший путь лежит в Занзибар; её, оказывается, давно привлекают древние христианские святыни Абиссинии. А раз уж по пути туда всё равно придётся пройти Суэцким каналом и миновать Красное Море – так почему бы заодно не оказать услугу русским учёным, попавшим в непростую ситуацию? Матушка мадемуазель Берты (та самая, с которой разводится сейчас папаша-банкир), оказывается, состоит в отдалённом родстве с бельгийской королевской фамилией. Нынешний король-маклер Леопольд Второй приходится нашей очаровательной хозяйке то ли внучатым племянником, то ли троюродным дядей по материнской линии – в общем, «шурином собаки его дворника», как говорят в Первопрестольной. Так или иначе, хозяйка яхты не испытывает особого пиетета к британской короне, полагая англичан слишком бесцеремонными по отношению к её стране – и, в силу этого, весьма довольна возможностью натянуть нос гордым бриттам. Так что «Леопольдина» доставит нас в Занзибар, а далее отправится по своим делам; хотя, судя по расспросам, которыми одолевает нас очаровательная судвладелица, я всё больше проникаюсь уверенностью, что этим наше знакомство не завершится.

Писано 16-го мая, сего, 1887-го года, на борту яхты «Леопольдина» в Красном море».

После переводных испытаний кадеты разъехались по домам; это лето, как и следующее, еще числилось домашним, а дальше, до самого выпуска воспитанникам предстоит проводить летние месяцы на отряде судов Морского Училища.

Май прошёл в хлопотах с очередным выпуском «Особых офицерских курсов. Ярко мелькнули на фоне общей рутины поездка в Красное село и встреча с московскими «волчатами». Посетовав, что не выйдет поучаствовать в назначенных на июнь манёврах, Иван с Николкой выговорили у училищного начальства разрешение провести в лагерях остаток мая. А на последние три дня весны, когда Петербург накрыла непривычная для этих краёв удушливая жара, собрались и уехали в Москву.

Первопрестольная встретила новопроизведённых гардемаринов (пришлось надеть мундиры и даже нацепить палаши) купеческим гамом и пёстрой сутолокой площадей и бульваров. Дел было море, а времени – всего ничего; заглянув на Гороховскую, где попечительством императрицы возводилась в память погибших в мартовских боях «волчатах», часовенка, мальчики поехали на Спасоглинищевский переулок.

Николкин дядя уже перевёз всё семейство Овчинниковых в Перловку необычайно рано, а вот постоянные их дачные соседи, Выбеговы, ещё только собирались. Николку с Ваней приняли радушно. Старший сын инженера Выбегова, воспитанник кадетского корпуса, и погиб во время ужасных мартовских событий, командуя отрядом «волчат», и с тех пор – после ужасных весенних событий и гибели Серёжи, мальчики стали в доме почти родными. Ваня давно неровно дышал к племяннице инженера, тринадцатилетней Вареньке Русаковой. Началось это они давно, когда путешественники во времени только-только делали первые шаги, осваиваясь в новом для них мире. Варю и Ивана познакомила их Николкина кузина – девочки учились одной гимназии. С тех пор между Варей и Иваном установилось нечто вроде нежной, осторожной дружбы. Всякий раз, когда гости из будущего оказывались в отлучке, девочка ужасно переживала. Они знала, конечно, с кем свела её судьба, но разлука не становилась короче из-за того, что объект девичьих воздыханий– не обычный московский гимназист, а пришелец из двадцать первого века!

Вот и на этот раз – А Петербург, Морское училище… Ваня с Николкой исчезли из Москвы почти на три целых два месяца! Узнав, что вернулись они лишь на пару дней, Варя даже всплакнула от обиды, особенно, когда выяснилось, что предстоит ещё более долгая разлука. Но уж очень ярким было майское солнышко над Москвой… втроём ребята допоздна гуляли по бульварам, а напоследок зашли в кофейню «Жоржа». Ваня вспомнил ту, самую первую встречу – когда они с отцом во время одного из первых своих визитов в прошлое зашли сюда перекусить, и застали безобразную сцену: латинист женской гимназии по прозвищу «Вика-глист» читал нотацию даме с дочкой за нарушение правил – воспитанницам категорически запрещалось посещать подобные заведения. Закончилась эта сцена скорее забавно – Иван с отцом, прикинувшись гостями из дикой Америки, выставили латиниста в глазах посетителей полнейшим ослом[39]. Вот было бы здорово, если бы Вика-глист и сейчас зашёл в кофейню – девочке очень уж хотелось посмотреть, посмеет ли он выговаривать ей в присутствии двух блестящих гардемаринов при палашах и медалях! Но увы, занятия в женской гимназии уже месяц, как закончилась, воспитанницы разъехались по родственникам – так что сезон охоты ревнителей гимназических порядков временно прервался.

Из кофейни Николка поехал на Каланчёвку, на вокзал, и до самого вечера Вареньке и Ивану больше никто не мешал. О чём они говорили – умолчим; назавтра день девочка была необычайно весела, мурлыкала под нос легкомысленные мелодии и одолевала дядю, путейского инженера Выбегова расспросами – не собираются ли его переводить в Петербург?

Но – всё хорошее когда-нибудь да заканчивается; закончился и майский отдых. Воспитанники специальных классов отбыли в Кронштадт, на корабли Учебного отряда – туда же надлежало прибыть временно произведённым гардемаринам Овчинникову и Семёнову. Парадные мундиры и палаши были укупорены в особые «морские сундучки», и новенький, выкрашенный в зеленый с белым колёсный пароходик «Ижора» бодро попыхивал машиной, увозя ребят в новому месту службы.

«Ижора» сильно рыскала на курсе – пароход время от времени бросало из стороны в сторону, и сердце у Ивана замирало. Он не считал себя вовсе уж сухопутным человеком. В конце концов, за спиной три вполне солидных плавания – сначала из Одессы в Триполи, потом по Персидскому заливу, из Басры, вокруг Аравийского полуострова, в Красное море и дальше, Суэцким каналом, в Александрию. И обратно из Египта в ту же Одессу. Тем не менее, судорожные метания «Ижоры тревожили, вынуждая гадать, не произойдёт ли несчастья; случившийся кстати матрос пояснил, что правая и левая машины вследствие ошибки при постройке, случается, работают вразнобой. Но пусть господа гардема́рины не переживают – рулевые приноровились вовремя остановить эти шалости.

Неву прошли; открылась серо-свинцовая даже в летние деньки блёклая гладь Маркизовой лужи. На горизонте проявился византийский купол Кронштадтского собора, буханки фортов и зубчатый контур города. Захотелось есть; мальчики извлекли на свет пятикопеечную булку с варёной колбасой. Иван, поозиравшись для порядка, вытащил китайский термос с чаем. В рюкзаке и сундучках имелось много всякого, не положенного не только гардемаринам Морского Училища, но и вообще кому-либо из обитателей этого века. Ещё больше технических диковин отправилось в Кронштадт накануне, в плотно забитых гвоздями и обтянутых просмолённой парусиной ящиках, под охраной двух неразговорчивых жандармов. Ребята провозились целую ночь, собирая всё, что может понадобиться в «гидрографическом» походе.

В ближайшие две недели их ожидала обычная практика на одном из учебных судов Практического отряда. Начальство сочло, что «особым» воспитанникам, прежде чем заняться своими малопонятными делами, следует приобрести какую-никакую морскую выправку, дабы не ударить в грязь лицом, оказавшись на борту военного корабля.

«Ижора» не отличалась ходкостью даже в сравнении с «паломничьим ковчегом», который год назад доставил Ваню с отцом в Триполи. Пароходик полз удручающе медленно, и мальчики уже стали тяготиться путешествием. Наконец, «Ижора» обогнула стенки, прошла в Среднюю гавань – путь окончен.

Равнодушие и утомление мигом слетели с Ивана – впервые он близко увидел военные корабли. То есть, военные корабли приходилось встречать и раньше – в Красном море на пути пакетбота не раз попадались британские крейсера; в порту Басры дымила угольной гарью герменская канонерка, а на рейде Александрии утверждал могущество викторианской Империи броненосец «Энсон». Но те корабли пришлось наблюдать издалека, и к тому же они были ЧУЖИЕ – а эти, стоящие вдоль стенки Военной Гавани и были той самой военной морской мощью России, о которой столько говорили в Училище.

«Ижора» прошлёпала своими смешными колёсами мимо башенных броненосных фрегатов «Адмирада Грейга» и «Адмирала Лазарева». Замыкал панцирную шеренгу «Пётр Великий»; первенец русского океанского броненосного флота нёс в двух башнях четыре двенадцатидюймовых орудия – и когда-то заслуженно считался сильнейшим кораблём в мире. Конечно, теперь его мощь, откованная в русской броне, уступала гордым новичкам вроде британских «адмиралов» – но всё равно, броненосец смотрелся грозно и величественно, пробуждая смятение в гардемаринских сердцах. Ваня смотрел на броненосный ряд со смешанным чувством – он помнил, что прямые наследники этих красавцев уйдут под волны в Цусимском проливе, а их внуки сгниют на корабельном кладбище в Бизерте, или будут затоплены командами в Новороссийске. А тем немногим, кому удастся пережить мировую бойню и революционные штормы предстоит ад Таллинского перехода, стылые стоянки блокадного Ленинграда, смертельная карусель пикировщиков в свинцовом балтийском небе…

Этому, первому броненосцу предстоит самая долгая служба: заложенный в 1869-м году на Галерном острове, он встретит Мировую войну в новом облике учебно-артиллерийского судна; послужит плавбазой субмарин, и уже в 1959-м году, закончит почти вековую службу минным блокшивом[40] Кронштадтского военного порта.

Ваня смотрел на броненосец и вспоминал другой, начинённый ядерной мощью корабль – флагман Российского флота, не сходивший в его время со страниц журналов и экранов. Тот «Пётр Великий» был во много раз сильнее всех нынешние флотов, взятых вместе – и всё же он был потомком этого неуклюжего и в то же время грозного корабля.

За чёрными броненосными тушами высится лес мачт Практического отряда. Я заметил, как усмехнулся мой спутник – ну еще бы, парусная архаика на фоне клёпаной брони, дымовых труб и широких воронок вентиляторов. А вот мне нравятся парусники – прекрасные атрибуты ушедших эпох, элегантные на фоне этого варварского великолепия в стиле «стимпанк».

«Ижора» числилась разъездным судном Кронштадтского военного порта и швартовалась неподалёку от боевых кораблей. Вместе с нами на берег сошли лощёные флотские офицеры, священник, назначенный на броненосец береговой обороны «Адмирал Свиридов», да десятка два матросов с неизменными сундучками и узелками.

Первым в ряду Практического отряда стоял «Аскольд»; на нём проходили плавательную практику гардемарины выпускного курса. За ним «Варяг», к которому, с мористого борта приткнулась баржа; с неё на корвет передавали тюки и ящики. Поначалу я решил, что это портовое судно снабжения, но оказалось, что баржа приписана к «Варягу» на постоянной основе. На корвете проходили практику средние специальные классы, а баржа служила плавучей «выносной аудиторией». На ней под командой училищного астронома и главного навигатора, хозяина обсерваторской «бочки», капитана 2-го ранга Пиленко, гардемарины проходили астрономический и картографический практикум: учились пользоваться секстантом, делать промеры глубин, а так же изучали и вовсе загадочные дисциплины, вроде «мензульной съёмки берега» или «ведения хронометрического журнала».

Зачем я уделяю «астрономической» лоханке столько внимания? А затем, что как раз на ней нам и предстояло провести следующие две недели. Начальство сочло что в будущих «гидрографических работах» кадетам Семёнову и Овчинникову более всего пригодятся как раз такие навыки – вот и упекло нас на эту несамоходную посудину.

Назавтра баржу прицепили на буксир и вместе с нами (я, Николка и дюжина гардемаринов среднего специального класса) поволокли к острову Германшер на рейде Твермине.

Надо признать – не мы оказались на борту главной диковинкой. Кроме нас первую смену береговых астрономических наблюдений, попал ни кто иной, как великий князь Георгий – средний сын царствующего императора и младший брат Ники, будущего Николая Второго. Я уже знал, разумеется, что в нашей истории Георгий страдал лёгкими и в итоге умер от туберкулёза. Маяться ему предстоит ещё 11 лет – вернее, предстояло бы, если бы Каретников, наш чудо-доктор, вооружённый достижениями медицины двадцать первого века, не предпринял надлежащих мер. Георгия он лечил современными антибиотиками, вывезенными из 21-го века, а сейчас занят разработкой общедоступного лекарства о туберкулёза из местных ингредиентов. Перед современными препаратами местные микробы, не закалённые десятилетиями борьбы с лекарственной химией не устояли, и к концу апреля врачи не только констатировали полное выздоровление, но и разрешили Георгию принять участие в морской практике.

Великий князь – малый он не промах: с детства увлекается стрельбой и рыбалкой, и, если бы не чахотка, вполне мог бы сделать карьеру во флоте. И не «номинальную», парадную, какую мог сделать любой из царских отпрысков. Второй сын Государя по настоящему любит море и мечтает связать с ним жизнь.

И в этом тоже, как оказалось, был выстроен хитроумный расчёт. Дело в том, что в реальной истории венценосные родители отправили Георгия в 1887-м году в длительное морское путешествие, конечной точкой которого должна была стать Япония. Мария Фёдоровна надеялась, что солнце и морской воздух пойдут сыну на пользу. Увы, на полпути, в Бомбее, с Георгием случился приступ, и он был вынужден вернуться. Николай продолжил путешествие без брата, получив в итоге саблей по голове от спятившего японского городового[41].

А в здешней истории, которая постепенно сворачивает с проторённой нашей реальностью колеи, Александр решился избавить второго сына от прелестей домашнего обучения и отдать в Морское училище. Георгий с детства был и сильнее и здоровее старшего Ники; избавившись от чахоточных позывов, он быстро набирал физическую форму. И не только физическую – молодой человек с упоением погрузился в учёбу, в общество сверстников с их повседневными делами и заботами. И хотя от «особого отношения» гардемарину Георгию Романову никуда не деться – его не сравнить со строгой гатчинской чопорностью, в которой он рос до сих пор.

Спорить готов, дело не обошлось без Корфа и хитроумного доктора Каретникова. А что? Шутки шутками – а не задумал ли наш эскулап сыграть свою «попаданческую» игру, сделав ставку не на Николая, а на Георгия, как на будущего наследника престола? Вот уж не удивлюсь… Хотя, думать об этом рано; император не стар и находится в прекрасной физической форме – так что ему ещё царствовать и царствовать. Чем это обернётся для новой истории Российской Империи – гадать не возьмусь, но уж до таких глупостей, как в нашей истории, дело, хочется верить, не дойдёт. Недаром Д. О. П. работает день и ночь, и Государь проводит в ведомстве Корфа не меньше времени, чем в своей любимой Гатчине.

Но вернёмся к Георгию. За день до отбытия в Кронштадт нас пригласил к себе дядя Макар – то есть, доктор Каретников, – и под большим секретом, поведал, что нам предстоит проходить морскую практику вместе с Георгием. Сын государя старше нас и учится в первом специальном классе; и вот, пользуясь тем, что и мы оказались в той же практической группе, что и он (Три раза «ха»! Оказались! Так я и поверил в эдакое совпадение!), Каретников, передаёт нам личную просьбу Государя – ознакомить его сына с нашей версией истории последующих ста тридцати лет. И при этом – не скрывать от него никаких, даже самых шокирующих подробностей. Для этого Андрей Макарыч подготовил жёсткий диск с подборкой художественных и документальных фильмов; наша роль сводилась к тому, чтобы демонстрировать их Георгию, и, когда потребуется – давать объяснения. Я наскоро его проглядел – мама дорогая, одних полнометражных фильмов десятка три, не считая сериалов вроде «Семнадцати мгновений весны» и «Адъютанта его превосходительства». Это что ж, нам – бросать сон, что ли? Потому как ни учёбу, ни, тем более, работу с Никоновым нам никто бросить не позволит.

Оказывается, начальство учло и это. Георгий не просто проведёт с нами две недели училищной практики, а будет сопровождать нас и дальше, на борту канонерской лодки «Дождь». Вступив в строй семь лет назад, эта боевая единица уже успела «отличиться» – при переходе из Выборга в Гельсингфорс (так до революции именовали Хельсинки), канонерка запоролась на камни прямо на Транзундском рейде, где предстоит встать на летнюю стоянку «обсервационной» лоханке. Канлодка тогда получила пробоину в днище и затонула; через три дня ее подняли, подлатали и вернули в строй. Небольшой этот кораблик более всего напоминает то ли баржу, то ли землечерпалку, на которую по недосмотру строителей воткнули пушку калибром в одиннадцать дюймов. Получилось нечто вроде плавучей самоходки, типа немецкого «штуга», на котором я немало покатался в «Мире танков». Сходство оказалось ещё сильнее, когда выяснилось, что и назначение у канонерки похожее – борьба с английскими и немецкими броненосцами, если те рискнут сунуться на мелководья Финского залива. Эдакое ПБ-САУ, где «ПБ» – это «противо-броненосное».

Впервые увидев это творение пытливого российского ума, я усомнился – а не развалится ли оно после пары выстрелов? Остаётся только надеяться, что предстоящие нам гидрографические исследования и эксперименты с минными постановками не подразумевают очень уж частой пальбы.

Да, забыл сказать: на корме канлодки смонтирован продвинутый девайс – минные рельсы. Теперь можно брать на борт дюжину шаровых мин новой конструкции; для хранения и перевозки мин и прочего оборудования, «Дождю» придан финский пароход «Вайткуле» – я сразу же вспомнил латвийскую певицу, которую порой ностальгически слушает отец.

Но довольно о минах и канонерках; этого нам – мне, Николу и Георгию Александровичу, Великому князю – предстоит ещё дождаться. А пока – до свидания, город Кронштадт, здравствуй, берег финский! Хоть и не нужен ты нам особо, а повстречаться придётся – с начальством не поспоришь.

К вечеру второго дня мы пришли в назначенное для стоянки место. На баке вывесили расписание, по которому предстоит жить две недели: с половины девятого утра до десяти тридцати, а потом с двух пополудни и до пяти тридцати – занятия по практике морского дела. Самое важное здесь – гребля и хождение под парусами на ялах-шестёрках. Шлюпочной науке уделяют по нескольку часов ежедневно; сразу после подъёма флага нас, вместо гимнастики, гоняют по так называемой «капитанской петле» – вокруг баржи и до бакена, обозначавшего границу каменистой отмели, на которую напоролся в своё время бедолага «Дождь». Отмель тянется с северо-востока – то есть, простите, норд-оста, защищая вход в бухту. Обычно утренняя разминка превращается в импровизированные гонки, поскольку каждая из шестёрок стремится первой обогнуть буй и вернуться к барже.

Гардемаринам, пребывающим на корветах, выпали ещё и занятия по рангоуту; они карабкаются по вантам, спускают и поднимают брам-стеньги, брам-реи, а так же упражняются в постановке и уборке парусов. Наша баржа рангоута не несёт, а потому время это отводится шлюпочной практике, вязанию узлов и прочим необходимым в морском деле наукам. Все остальное занимают астрономические и навигационные занятия; кроме того, каждый день, во время выходов на шлюпках мы практикуемся в промерах глубин и нанесении результатов на карту.

Что ж, время, проведённое на учебной барже будет потрачено не без пользы. Морская практика – вещь полезная, да и гребля прекраснейшим образом подтягивает мускулатуру и дыхалку. Я не поленился и отыскал в наших информационных завалах электронные версии лоций и навигационных карт Транзунского рейда, намереваясь заранее освоить методику сравнения – по современным нам данным и промерам, сделанным в 1887-м году. Всё равно мы что ни день, то бросаем лот у берега или на фарватере; так чего добру – то есть собранным результатам – пропадать зря?

Материалов из 21-го века у нас полно, но пребывают они в полнейшем беспорядке: «Изменение гидрографии Невской губы», «База данных по навигации для владельца маломерного судна. Раздел третий «Финский залив» – прорва дисков, баз, папок. А вот запастись обычным рыбацким эхолотом конечно, никому в голову не пришло. Зато Никонов приобрёл пару мощных и очень дорогих яхтенных радаров фирмы «Фуруна». Эдакое вращающееся белое коромысло, которое надо ставить повыше, на мачте. И комплект электроники, монтируемый в судовой рубке. Этот локатор – если верить мануалу, – позволяет видеть все что находится вокруг, причем не только другие суда, береговую линию, но даже стаи птиц и погодные фронты.

Один из двух имеющихся комплектов оборудования выделен для наших картографических изысканий. Мысль об этом вгоняет меня в ступор – я понятия не имею о такой аппаратуре. А разбираться придётся – кроме меня некому; к тому же, хитрое устройство оснащено картплоттером, и это сильно облегчит нам жизнь.

Информация занимает несколько терабайт на жёстких дисках; мы хватали всё, до чего могли дотянуться. Мол, потом пригодится – , разберёмся, рассортируем, извлечём всё, что представляет хоть какую-то пользу. Вот я теперь и разбираюсь. Отлично понимаю Сизифа…

Увы, проку от этой затеи немного, во всяком случае, здесь, на Транзундском рейде. Я понял это, едва открыв описание района, составленное в 21-м веке. Спросите, почему? Да пожалуйста:

«…С середины 90-х годов 20-го века порт «Высоцк» (до 1917 года Тронгзунд, до 1948 – финский Ууртас) получил активное развитие, связанное с реализацией ряда инвестиционных проектов строительства новых терминальных комплексов… с 2004 году введены в эксплуатацию две очереди комплекса «Лукойл» мощностью два с половиной миллиона тонн в год. Специализация терминала – перевалка светлых и темных нефтепродуктов… В Высоцке дислоцировалась 2-я Отдельная бригада сторожевых кораблей ПВ КГБ СССР… в настоящее время здесь расположена Военно-морская база пограничных сторожевых кораблей ФСБ ВМФ России.»

Как вы полагаете – много на этом рейде сохранилось прежних глубин и фарватеров – с учётом того, что самый скромный из танкеров, швартующихся возле лукойловских терминалов водоизмещением превосходит все броненосцы Балтийского флота 1887-го года разлива, причём взятые вместе? То-то. Сто тридцать лет – срок серьёзный, и забывать об этом не рекомендуется. А то дело закончится потраченным впустую временем и головной болью от очередного недосыпа.

Ну, это всё лирика. Ещё две недели на обсервационной барже – и нас ждёт настоящее военное судно и серьёзная, самостоятельная работа. Так что – подбираем данные, тестируем аппаратуру, а по вечерам, в специально отведённой каютке в кормовой надстройке, до одури крутим для Георгия игровые фильмы и документальные ролики. Тот не отлипает от экрана – смотрит завороженно, а потом засыпает расспросами. Николка тоже не отстаёт – в сущности, он мало что знает о будущем, нахватался по верхам, и всё. Так что мы, все трое, ходим по барже с красными от недосыпа глазами – выручает утреннее купание в студёной водичке Транзундской губы.

Одиннадцать вечера. Обсервационная посудина содрогается от молодецкого храпа полутора десятков гардемаринов. Из кают компании доносятся звуки кабинетного рояля и негромкие голоса – господа офицеры устроились на барже с комфортом и привычно засиживаются за полночь. На корме бдит вахтенный; ещё светло, на палубе свободно можно читать, хотя край горизонта затягивает лилово-чернильнаямгла. А у нас в «особой каюте» перемигиваются огоньки светодиодов да ровно сияют экраны. В палубной клетушке тарахтит переносная «Ямаха» – электричества наше хозяйство потребляет немало. Ну что, поехали? Щелчок мышкой – и вот, любимые с детства кадры:

«Если увидишь Джавдета – не убивай. Он мой…»

«Нет, ребята, пулемёта я вам не дам…»

Красота!

Из путевых записок О. И. Семёнова.

Итак, путь наш лежит через Красное море, вокруг Африканского рога, мимо абиссинских берегов, в Занзибар.

Планируя экспедиции мы рассматривали и такой вариант: начать сухопутную часть маршрута не из владений занзибарского султана, а севернее, из залива Таджура. Связано это одной с авантюрой, совершенно в духе Джека Лондона, каковую я и приведу здесь целиком:

Некий Николай Иванович Аршинов, выдавая себя за атамана «вольных казаков» вознамерился основать на Африканском Роге, в заливе Таджуру (в двадцать первом веке там находится Джибути) колонию «Новая Москва». Господин этот, уроженец волжского Царицына, к своим тридцати годам успел снискать известность рядом авантюр: захватом острова на Волге, попыткой создания станицы Черноморского казачьего войска на Кавказе, женитьбой на миллионерше и путешествием в Абиссинию. Скандальная репутация не помешала Аршинову заручиться поддержкой сильных мира сего, а так же парочки петербургских изданий славянофильского толка, и вскоре о нём заговорили, как о новом Ермаке. Столичная публика зачитывалась статьями о поселениях «православных казаков» в Африке; «Современные известия» на полном серьёзе писали, что-де, «Ермак и Кольцо триста лет тому назад поклонились царю Сибирью, ныне вольные казаки, те же и такие же, кланяются Русскому Царю Абиссиниею. (…) Продолжают они славить русское имя, являть русское мужество и на верховьях Нила, и в пустынях Судана, и в пажитях Месопотамии».

А известный путешественник, доктор Елисеев, припоминал, что «еще в 1882 г., в бытность мою в Египте, я слышал о наших казаках, пробирающихся в Абиссинию и кое-где живущих среди бедуинов Суакимской пустыни. С 1883 г. начинается более постоянное движение вольного казачества на Восток через Анатолию, Палестину и Суэцкий перешеек…».

Сам Аршинов во время подготовки нашей экспедиции был в Москве, представляя публике свою персону как полномочного представителя казаков, осевших на берегах далекой Африки. Старания его не пропали даром – в числе покровителей абиссинского атамана скоро оказались советник обер-прокурор Синода Победоносцев, известные литераторы Катков и Аксаков. Адмиралтейство так же проявило интерес. Ещё бы, станция на пути на Дальний Восток – это и возможность угольных погрузок и ремонта, и база для крейсерских операций на случай войны с Англией, к которой флот готовится с самой Балканской кампании.

В итоге, Аршинову выдали с армейских складов некоторое количество старого оружия, а для перевозить в Африку все это добро вместе с полусотней добровольцев предполагалось пароходами Добрфлота.

Мне стоило немалых трудов отвертеться от участия в «абиссинском» проекте, благо, финал этой затеи был мне хорошо известен. В нашей истории Аршинов и его сотоварищи сумели закрепиться в окрестностях брошенной египетской крепости Сагалло и основали там станицу «Новая Москва». Объявив земли на сто верст вдоль моря и на полсотни вглубь континента российскими владениями, казачки принялись строить дома и разбивать плантации. Увы, «Новая Москва» просуществовала недолго. Экономическим базисом предприятия стал банальный грабёж местного населения – когда запахло голодухой, переселенцы принялись изымать у аборигенов коров, коз, баранов, изрядно возбудив абиссинцев против себя.

К тому же русское поселение не пришлось по вкусу властям соседних французских колоний. В 1889-м году эскадра, с которую входили крейсер «Примоге», канонерка «Метеор» и авизо «Пингвин», бомбардировали Новую Москву». За четверть часа минут погибло шесть русских колонистов и еще два десятка были ранены. Не имея возможности сопротивляться, казаки капитулировали, и на следующей день были вывезены в порт Обок.

Казус белли? Как бы не так: только-только был заключён союзный договор с Франции с Россией, и скандал вокруг «Новой Москвы» благополучно замяли. Раздраженный Александр Третий выразил недовольство Аршиновым несколькими нецензурными словами, и на том эпопея «абиссинских казаков» завершилась.

Всё это я, конечно, поведал барону Корфу, так что теперь есть хоть небольшая, а надежда, что в этом мире история русского поселения в Африке сложится более счастливо. В конце концов, «Манчжур» опоздал к пакостной выходке галлов на какие-то две недели; командовавший канлодкой Чухнин узнал о разгроме Новой Москвы в Адене, откуда до Таджуру рукой подать. И, окажись тогда на рейде казачьей колонии новейшая русская канонерка… и дело тут даже не в превосходных восьмидюймовых орудиях – ни один из французских капитанов не сошёл с ума настолько, чтобы открывать боевые действия, рискуя поплатиться карьерой за нарушение международных норм.

Тем не менее, как база для экспедиции, залив Таджуру нас решительно не устраивал. Оставался, как это и планировалось с самого начала, Занзибар.

В двадцать первом веке Занзибар – ни чем не примечательный архипелаг у восточных берегов Африки, владение материковой Танзании. Здесь же, в веке девятнадцатом – это влиятельное государство, с которым приходится считаться соседям. В этих краях причудливо переплелись интересы и оманского султаната, и Германии, активно включившейся в «драку за Африку»[42], и, конечно же, вездесущих британцев. Пожалуй, вместо того, чтобы пересказывать азбучные истины, воспользуюсь опытом сына – и обращусь к животворному источнику, именуемому «Энциклопедическим словарём Брокгауза и Ефрона», а точнее – к его электронной версии на планшете:

«Занзибар – государство, заключающее береговую полосу в восточной Африке. (…) До середины 1880-х гг. Занзибар был вполне под влиянием Англии, хотя формального протектората не было. Когда Германия приобрела владения на восточном берегу Африки, то и она вмешалась в дела Занзибара, стараясь подчинить его своему влиянию, и завладела частью материковых владений султана. (…)

Столица – город Занзибар на западном берегу одноимённого острова. 30000 жителей. Государственная религия – магометанская; много язычников. Внешняя торговля почти вся в руках англичан. Торговля между островами и материком в руках арабов и англ. подданных – индусов. Торговля значительна: главные статьи вывоза – слоновая кость, каучук, копал, копра, белая масса кокосовых орехов, гвоздика. Гражданские дела иностранцев решаются в консульском суде, а подданных султана – разными «кази», по мусульманскому закону. Занзибар – важный опорный пункт для всех экспедиций в Вост. Африку. Климат теплый и очень влажный, нездоровый для европейцев. Занзибар – один из главных центров католических и протестантских миссий. Население смешанное; подданные султана, главным образом, негры, затем сомали с вост. берега Африки и арабы, а также помеси между ними…»

Для нас важнее всего то, что «Занзибар – важный опорный пункт для всех экспедиций в Восточную Африку.» Именно туда нам сейчас и нужно; указания, найденные в архивах Скитальцев указывают на верховья реки Уэлле, где несколько лет работал Юнкер. Если и есть сейчас в Европе настоящий знаток тех краёв – то это, несомненно, он; остаётся жалеть, что не удалось уговорить Василия Васильевича присоединиться к нашей экспедиции.

Кстати, о манускриптах. Мы не рискнули оставлять бесценные документы на милость немецкого консула. Добраться же до соотечественников не было никакой возможности – надо было покинуть растревоженный город как можно скорее, а у посольского особняка нас поджидали и египетские полицейские и колониальные стрелки в клетчатых юбках шотландских горцев. Да и не будь их там – всё равно мы не рискнули бы оставить нашу добычу в сердце английских владений. Так что манускрипты, копии переводов и коробка с «металлической картотекой» покинули Александрию вместе с нами, на борту «Леопольдины».

Яхточка, что и говорить, хороша. Первое впечатление не обмануло – она и правда точь-в-точь скопирована со шхуны «Америка». В отличие от знаменитого прототипа, «Леопольдина» оснащена маломощной паровой машиной – как раз такой, чтобы свободно маневрировать в портах, да иметь возможность проходить Суэцким каналом, куда чисто парусным судам ход закрыт. А вот совершать под парами долгие переходы невозможно: слабенькая машина позволяет развить всего пять-шесть узлов, да угля на борту – кот наплакал. Так что идём под парусами, благо ветер благоприятствует.

До сих пор мне приходилось бороздить моря лишь на борту разномастных пароходов, так что плаванье под парусами стало для меня новым и весьма приятным опытом. Оказалось, например, что при поставленных парусах и свежем ветре парусное судно не знает бортовой качки. Ветер, упираясь в «стену» парусов, удерживает его – и по этой же причине для изменения курса нужно прикладывать усилия двух-трех человек, иначе «ветер не пускает». Тем не менее, как просветил меня кондуктор, Кондрат Филимоныч, работа рулевого на паруснике куда легче чем на пароходе – судно не рыскает по курсу. Рулевому остаётся следить за компасом и, когда отклонение от достигнет величины, установленной капитаном (штурмана на «Леопольдине нет) – вызывать помощников для перекладки руля. После этого штурвал крепится шкертами за рукоятки к особым кольцам, вделанным в палубу – рымам, – и рулевой по-прежнему следит за показаниями компаса.

Солнце неистово сияет на выцветшем от жары небосводе, отражаясь в ртутном зеркале моря. Аден остался позади; «Леопольдина» резво бежит в бакштаг, острый, «клиперный» форштевень с шуршанием режет воду. Жизнь в кои-то веки прекрасна – тем более, что на корме, под полосатым сине-жёлтым тентом виднеется восхитительная фигурка хозяйки этого парусного чуда.

– Джонни, якорь тебе в… чего ворон считаем? Справа по носу две мачты! Докладай кептену, вахтенный ты али кало пёсье?

– Йес, сэр! – и топот босых ног рассыпался по палубе.

Это Кондрат Филимоныч. Вот кто поистине счастлив! Унтер-офицер дважды обежал вокруг шарика на русских клиперах – сначала на чисто парусном «Боярине», а потом и на парусно-паровом «Крейсере». Оказавшись снова среди любимых парусов, концов и прочих бом-брам-рей, унтер ожил – и принялся командовать. Капитан «Леопольдины», пожилой бельгиец с физиономией усталой лошади, поначалу с неодобрением косился на незваного помощника, но, оценив таланты Кондрата Филимоныча, временно вписал его в судовую роль[43]. Экипаж на яхте небольшой и совершенно интернациональный: полтора десятка матросов и плотник, – голландцы, датчане, португалец, сардинец, грек и пара англичан. Объясняются на борту на невообразимой портовой смеси английского и голландского, но, к моему удивлению, Кондрата Филимоныча понимают с полуслова, хотя тот ни слова не знает ни на одном из языков кроме русского и… хм… русского.

Вот и сейчас…

– Ядрить вас в душу, морячки….! Стаксель полощет, а он вытаращился, как мышь на крупу!

И смачный звук оплеухи. Мимо меня кубарем пролетел низкорослый, чернявый грек, и кинулся к одному из тросов, уложенных аккуратными бухтами вдоль борта, под кофель-нагелем – длинной доской, утыканной точёными дубовыми и бакаутовыми стержнями. На нагели заведены «концы», с помощью которых управляются паруса «Леопольдины». Грек судорожно, в три рывка размотал желтый сизалевый стаксель-шкот и принялся тянуть. Блок заскрипел, и белоснежное треугольное, сильно вытянутое к верхнему углу полотнище упруго выгнулось, ловя ветер.

Бравому кондуктору пришлось отправиться с нами – в Александрии, после учинённого там безобразия, ему оставаться не стоило. Садыков, временно принявший Кондрата Филимоныча под своё начало, хотел сдать его в Адене, русскому консулу, но унтер чуть ли не в ногах валялся то у меня, то у поручика – и уговорил-таки оставить его при экспедиции! В итоге, мы отправили консулу требование оформить надлежащим образом перевод унтер-офицера Гвардейского флотского экипажа Кондрата Туркина, сына Филимонова, пятнадцатого года службы, в распоряжение экспедиции Департамента Особых Проектов – в связи с выбытием из строя казака Загогулина по ранению.

Забайкальцу Ермею Загогулину не повезло – во время ночной перестрелки он словил в мякоть руки револьверную пулю. Её быстро извлекли, кость оказалась не задета, но в жарком климате заживала плохо. Казак мужественно терпел и даже помогал, как мог, сослуживцам караулить нашу александрийскую добычу. Но рука болела всё сильнее, и было решено отослать пострадавшего на Родину, через Аден. Вместе с ним поехала в Петербург и картотека с манускриптами; консул получил строжайшее указание хранить посылку в своей резиденции и лично – ЛИЧНО! – передать на первый же русский военный корабль. При грузе будет неотлучно находиться и Евсеин – он, вместе с раненым Загогулиным оставлен в Алене на попечение консула. Доценту надлежит сдать всё это добро Корфу и, в ожидании нашего прибытия заниматься разбором материалов…

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем

«Здравствуй на много лет вперёд, братец Картошкин! Вот и осталось позади море Красное и славный город Аден, где англичан и иностранцев всяких языков, кажется, больше чем местных арабов. Мы направляемся на остров Занзибар. Как назло, «Леопольдина» попала в полосу штилевой погоды, и уже вторую неделю мы болтаемся, как цветок в проруби посреди моря-окияна. Солнце печёт все свирепее, судёнышко наше неподвижно стоит посреди круга ослепительно сверкающей, аки расплавленное серебро или жидкий металл меркурий, воды. Новый боцман Кондрат Филимоныч время от времени косится на доски палубного настила и ротанговый шезлонг мадемуазель Берты – потому как угля у нас на борту кот наплакал. Пресной воды, по счастью, хватает, да и на провиант пока не жалуемся. В избытке и напитки иного рода – так что у нас тут форменный морской курорт и, если бы не жара и теснота – так и не хуже Крыма.

От нечего делать, устраиваем морские купания. Для этого с борта на длиннющей оглобле, по-морскому именуемой «выстрел», на воду спускают запасный парус, подвязанный к оному выстрелу и бортам уголками. Наполняясь водой, парус образует нечто вроде небольшой, уютной купальни, где мы и плещемся в своё удовольствие. Я поначалу решил, что это делается в опасении акул, каковых в Красном море и Индийском окияне водится великое множество; но мне объяснили, что предосторожность эта предпринимается, чтобы никто не утонул; оказывается, многие моряки не умеют плавать! Это считается у морских служителей дурной приметой:» тому, кто умеет плавать – не избежать купания, когда корабль пойдёт ко дну». Но ежели есть охота – не препятствуется выбираться за пределы купальни. Так что я по нескольку раз огибаю вплавь яхту, благо в штиль, та стоит неподвижно, с обвисшими парусами.

Ежедневных купаний на борту «Леопольдины» ожидают с нетерпением, отнюдь не из-за желания освежиться. На то имеется парусиновое ведро, да и во всякое время никто не мешает искупаться – стоит предупредить вахтенного, да попросить кого-нибудь из сотоварищей покараулить у леера с винтовкой, на предмет акул. Гвоздь и коронный номер нашего ежедневного омовения – это, конечно, мадемуазель Берта.

Тебе вероятно, случалось видеть нелепые приспособления, именуемые «купальными кабинами», которыми пользуются представительницы прекрасного пола для водных процедур? Правила приличия требуют, чтобы даму доставляли прямо в воду, к месту купания, в четырёхколёсной тележке-домике, движимой лошадьми. Кабинка эта, снабжённая высокими, как у азиатской арбы, колёсами, заезжает по дощатому настилу в воду, где дама, открыв обращённую к морю дверку, может погрузить своё естество в воду, не опасаясь нескромных взглядов. После чего погонщику остаётся только наблюдать, когда купальщица просигналит флажком, что вернулась в кабинку – и вытаскивать деликатный груз обратно на песок.

Не знаю, в чей скованный цепями хорошего тона и дурно понимаемой скромности мозг пришла подобная идея – ведь купальные костюмы наших дам и так не слишком сильно отличаются от того, что они носят на берегу. Тут тебе и юбка с зашитыми в полы грузиками – чтобы лёгкая ткань не всплывала в воде, – и особая шапочка, и блуза с широченными рукавами, и даже парусиновые туфельки на завязках. Конечно, юбка купального костюма заметно короче обыкновенной, сухопутной – но скромность дам от этого нисколько не страдает, ведь костюм дополнен широкими бумажными или шёлковыми шароварами, на манер тех, что носят подданные османского султана.

Удивляешься, зачем я столь подробно разбираю эти деликатные общеизвестные материи? А затем, что всё это не относится к нашей прелестной хозяйке. Она пошла куда дальше крестьянских девок, которые в простоте своей купаются в одних полотняных рубашках и, выйдя на берег, смущают мужиков своими прелестями, просвечивающими сквозь мокрую ткань. Нет, мадемуазель Берта не опускается до таких пейзанских уловок!

Её купальный костюм произвёл на обитателей яхты эффект разорвавшейся гранаты большого калибра. Представь – коротенькие узкие панталончики, не достающие до колен; лишённая рукавов сильно декольтированная блуза, плотно облегающая формы и – о, ужас, разврат! – оставляющая открытым солнцу соблазнительную полосу кожи на животике мадемуазели. И, конечно – никаких шляпок, купальных чулок и прочих излишеств. Впечатление, поверь, сногсшибательное; добавь к этому ещё и то, что хозяйка «Леопольдины» появляется из каюты, завёрнутая в длинное татарское полотенце и, перед тем как спуститься в купальню, сбрасывает его на палубный настил и долго озирает горизонт. А уж когда она выходит из вод морских… тут я умолкаю, хотя бы из соображений скромности – но надеюсь, что твоё воображение без труда дорисует опущенные мною (и весьма примечательные!) подробности.

Этот купальный костюм – последний изыск парижской моды; открывшийся несколько месяцев назад «Модельный дом «Вероника» успел заявить о себе несколькими подобными новинками. Успех они имеют чрезвычайный; и хотя вся эта продукция многократно охаяна, обругана и предана анафеме многочисленными ревнителями нравственности – особенно по ту сторону Пролива, – новые купальные костюмы, а так же иные пикантные детали женского туалета стремительно завоёвывают популярность в Европе. Глядишь – в скором времени и до России доберутся!

Своё «шоу» – по непонятному выражению начальника экспедиции господина Семёнова – мадемуазель Берта устраивает для нас пятый день подряд, с тех пор, как яхта застряла в сплошной полосе штилей. Не могу не отметить вот какой момент: я прекрасно помню потрясение всех без исключения мужчина на борту яхты, когда хозяйка судна впервые продемонстрировала нам эту парижскую новинку – и лишь господин Семёнов остался… не то, чтобы равнодушен, но сравнительно невозмутим. Нет, он, как и мы все, с удовольствием рассматривал (не сказать бы – «пялился») божественную фигурку владелицы яхты, но особого удивления не проявил. У меня даже сложилось впечатление, что он не раз и не два видел точно такие, если не более откровенные наряды.

Вообще, начальник не устаёт меня удивлять; поверь, я поведал бы тебе немало поразительных вещей, но увы, лишён таковой возможности – материи это всё больше секретные – и мало ли кому в руки попадёт моё письмо, прежде чем доберётся до тебя, разлюбезный мой друг Картошкин?

Писано Бог знает какого мая, сего, 1887-го года, на борту яхты «Леопольдина» где-то посреди Индийскаго Окияну, а может и ещё где…»

Олег Иванович Семёнов стоял, облокотившись на фальшборт. «Леопольдина» шла на зюйд; справа, в туманной дымке вырисовывался зубчатый контур абиссинского берега. Штилевое стояние закончилось, разошёлся ровный, устойчивый зюйд-ост, и яхта, слегка кренясь в бейдевинде, развила приличный ход.

В Адене простояли трое суток. Незадолго до отплытия, в порт вошёл пакетбот, доставивший почту – и о чудо, там оказалось пересланное из Александрии письмо от сына! Из него Семёнов узнал и о том, что мальчишкам предстоит морская практика, и, разумеется, об их знакомстве с сыном Государя. Что ж оба они в морские просторы; только плавание отца закончится недели через три, в городишке Дар-Эс-Салам, на восточном берегу Африки, в Занзибаре, а сыну предстоит до конца августа бороздить неласковые воды Балтики.

Лучшей гаванью на занзибарском побережье считается Момбас – эта бывшая португальская колония с семнадцатого века входит во владения занзибарского султана. С недавних пор там хозяйничают англичане; телеграфный кабель в Момбас протянут ещё не скоро, но вот какое-нибудь шустрое судёнышко вполне могло добежать туда, пока «Леопольдина ждала ветра, болтаясь в полосе штилей. Так от захода в Момбасу, пожалуй, лучше воздержаться – кто знает, какой приказ получил командир тамошнего британского стационера?

Итак, впереди – Дар-Эс-Салам. Его начал строить Маджид ибн Саид, предыдущий султан Занзибара – в 1862-м году, на месте жалкой рыбацкой деревушки Мзизима, знаменитой лишь тем, что мимо неё, в море, пролегала вековая торная дорога. Для начала султан заложил дворец для себя – недостроенная коробка до сих пор украшает берег. Одновременно принялись возводить и сам город, названный Дар-эс-Салам или по персидски «гавань мира». Но через несколько лет султан умер и строительство было заброшено.

Но уж очень удобным оказалось место – и в 1876-м году англичанин Уильям МакКинннон взялся за амбициозный проект. Он задумал провести от Дар-эс-Салама до озера Виктория железную дорогу, что сделало бы этот город морскими воротами всей Восточной и Центральной Африки. Увы, этой затее не суждено было осуществиться; и лишь несколько месяцев назад в эти края явился Карл Петерс – создатель Германской Восточно-Африканской компании. Открыв в городе факторию и контору компании, немец принялся работать, как одержимый – чтобы через несколько лет превратить город в административный центр колонии германская Восточная Африка. А дальше будет и строительство Центральной железной дороги, и сухой док, который сделает Дар-Эс-Салам важнейшим военным портом, и вторжение англичан в 1916-м, города во время Первой Мировой. А пока – этот населённый пункт представляет из себя скопище лачуг и пакгаузов, сгрудившихся вокруг недостроенного дворца султана Маджида ибн-Саида. Но и в этом качестве Дар-Эс-Салам вполне справляется с ролью базы, откуда начинает путь любая европейская экспедиция в Восточную Африку. Там путешественникам предстояло расставание с любезной хозяйкой яхты; дальше путь экспедиции лежал в неизвестность, через равнины Масаи, плато Серенгети, к берегам залива Спик озера Виктория. И в конечном счёте – навстречу тайне, которую скрывали в себе загадочные металлические листы Скитальцев, оставившей где-то дебрях Восточного Конго посмертный подарок жителям Земли.

– Мсье Семёнофф?

Олег Иванович обернулся. Берта. Подошла неслышно, а он, погружённый в свои мысли, ничего не заметил. Невежливо – хозяйка роскошной яхты, по своему капризу решившая подбросить подозрительных иностранцев буквально «за три моря» могла рассчитывать на большее внимание к своей персоне.

– Кхм… простите, мадемуазель, задумался. Мы все так устали от этого недельного штиля…

– Я понимаю. – мягко ответила женщина и облокотилась о фальшборт рядом с Олегом Ивановичем. – Нет-нет, мсье Семёнофф, не беспокойтесь. Я с удовольствием разделю с вами ваше уединение – если вы, конечно, не против.

«Уединение – на борту судна, где кроме них двоих, ещё полтора десятка душ? – в смятении подумал Олег Иванович. – Хотя, кто их разберёт, этих природных аристократок?»

Порой ему казалось, что Берта создаёт вокруг себя некий «хрустальный купол тишины», за тонкой плёнкой которого гаснут посторонние звуки – разумеется, из числа издаваемых человеческими существами. Те же, что порождаются природой, или неживой материей – шум волн, крики чаек, хлопанье парусов, скрип тросов бегучего такелажа проникают черех эту волшебную завесу свободно. И это лишь подчёркивает прелесть уединения с царственно-прекрасной собеседницей, хотя в полудюжине шагов беседует о чём-то с урядником Садыков, матерно отчитывает провинившегося грека Кондрат Филимоныч, или тянет бесконечные гортанные рулады рулевой-тиролец.

А запах… лаванда? Жимолость? Кто его знает… на ветру все запахи должны мгновенно улетучиваться, но, похоже, хрустальный купол удерживал и их, окутывая собеседником облаком легчайшего аромата.

«Я, кажется, теряю голову, – в замешательстве подумал Семёнов. – Что за ерунда! Мужик под пятьдесят, а тут… нет, эти сантименты надо решительно гнать от себя!»

Мысль эта оказалась такой неуместной и раздражающей, что он даже помотал в досаде головой. Берта понимающе улыбнулась.

«Она что, мысли читает? – опешил начальник экспедиции. – Нет, отставить панику, я просто раскис из-за вынужденного безделья. Вот придём в Занзибар, и там закрутится – надо будет искать лошадей, собирать караван для экспедиции, закупать припасы…»

– Я давно хотела спросить вас, мсье Олег, – голос женщины был глубоким, низким, проникновенным… – вы ведь собираетесь далее путешествовать по суше? Понимаете, я давно мечтала увидеть большие африканские озёра. Но – слабой женщине опасно пускаться в такое странствие без надёжных и, главное, отважных попутчиков… попутчика. Не так ли?

«Берта превосходно говорит по-русски. А ещё – на полудюжине европейских языков и, кажется, на фарси, или хинди… так, кажется она рассказывала? Хинди… Индия… Мата Хари тоже танцевала индийские танцы? Фу ты чёрт, что за мысли лезут в голову, в самом-то деле…»

Олег Иванович обнаружил, что мямлит в ответ – что-то про опасности пути, про малярию, племена Ньям-ньям, замеченных, как ему точно известно, в людоедстве, о невыносимых для европейской дамы условиях африканской экспедиции. В ответ Берта поведала, что во время путешествия по Австралии (Господи! Да где она только не побывала?) она пересекла пол-материка в фургоне, сплавлялась на плоту по горным речкам Новой Зеландии и даже провела три месяца на полинезийском острове в обществе аборигенов. При этих словах на лице Берты мелькнула мечтательная улыбка – и Олег Иваныч поперхнулся вопросом. В самом деле, не по своей же воле она… может, кораблекрушение?

– Я отлично стреляю, мсье Семёнов, – продолжала меж хозяйка яхты, – и пять лет назад пришла второй на Малом Дерби. Поверьте, я не буду вам обузой!

Семёнов молчал, беспомощно озираясь по сторонам. Садыков, Садыков… куда, чёрт возьми, делся поручик? Шляется не пойми где, когда начальника экспедиции бессовестно охмуряют! Но нет, хрустальный купол надёжно скрывает их двоих…

«Помощи не будет, в отчаянии подумал Семёнов. – Сейчас он откашляется, и…»

– Кхм… простите, мадемуазель Берта. Если вы настаиваете, то, конечно… должен заметить, это весьма опрометчиво с вашей…

Прохладная рука легла поверх ладони мужчины. Олег Иванович до судорог в суставах вцепился в полированное дерево фальшборта – нет, нельзя, нельзя!

– Право же, мсье Олег – Берта неожиданно заговорила капризно-шаловливым тоном, более подходящим гимназистке, нежели европейской аристократке. – Это, наконец, нелюбезно – вы могли бы, согласиться хотя бы из чувства благодарности. И, к тому же – как можно расстраивать слабую женщину?

Она оторвала ладонь от его руки и зябко повела плечами, кутаясь в лёгкую кремового цвета шаль.

«Откуда оно взялась? – мелькнула мысль. – Соткалась из вечерних сумерек? А ведь и правда, посвежело…»

– Мне что-то зябко. – заявила Берта. – если вы не против, может продолжим беседу у меня в каюте? Стюарт подаст нам лёгкий ужин – за ним и обсудим все детали подготовки к НАШЕЙ экспедиции.

«Пропал. – понял Семёнов. – Как есть пропал, и никуда теперь не денусь.

Ноги сами несли его к ступенькам, вниз, откуда чарующе пахнуло – то ли лавандой, то ли жимолостью. Хрустальный купол, на мгновение дрогнул, пропуская гортанный возглас рулевого – и снова сомкнулся, отрезая всё и вся. Только вода шуршала за бортом, да слегка подрагивали, в такт мягким ударам волн, доски обшивки.

Тишина…

Туман над Темзой… штамп, не так ли? Сколько повестей, романов, рассказов, да и самых обычных путеводителей по Лондону содержат эту фразу? Несть им числа.

А что ещё можно написать, если над Темзой и правда туман? Сквозь него то и дело пробиваются гудки – то короткие, требовательные, то длинные, заунывные. Буксиры, катера, пароходики, баржи… вдоль берегов тянутся вереницы тусклых огоньков. Их две – одна неподвижная, равномерная: выныривает из тумана и тает в нём, подсвечивая белёсую хмарь тускло-жёлтым. Это цепочка фонарей на набережной. Электрических, конечно – никакого газа, мы с вами в Лондоне, джентльмены, а здесь, как известно, средоточие мировой цивилизации. Как только появляется на свете нечто новое, прогрессивное – его в первую очередь внедрят здесь. Правда, из-за океана уже скалит зубы молодой хищник, возомнивший о себе Нью-Йорк, вчерашняя колония, выкупленная когда-то у краснокожих аборигенов за 60 гульденов. А потом разросшаяся на виргинском табаке, хлопке с низовий Миссисипи, на калифорнийском золоте, на поте и крови ирландских, польских, шотландских и бог ещё знает каких эмигрантов. Её время ещё придёт, но потом, потом… А пока – над Темзой туман.

Считается, что джентльменам полагается обсуждать щекотливые дела в респектабельном клубе. Но у стен, как известно есть уши – даже если стены эти пропитаны духом самого что ни на есть британского аристократизма; даже если в них отродясь не было ни одной женщины; даже если покой посетителей оберегают строгие, важные как министры Её Величества ливрейные лакеи, движущиеся столь бесшумно, что не всякий услышит их, сидя возле громадного камина в удобнейшем кресле. Эти стены тоже могут проявить нескромность, и тогда прозвучавшие здесь слова долетают до тех, кому они вовсе не предназначены.

А потому – двое беседовали на чистом воздухе. Если можно, конечно назвать так смесь тумана, угольного дыма, ароматов креозота, навоза и всепроникающего запаха гниющей литорали – того самого, который романтически настроенные литераторы именуют «запахом моря». Под арками моста несет мутные струи Темза; ниже по течению, за башней Тауэра, высятся быки недавно заложенного Тауэрского моста; огни бакенов, обозначающих опасный участок, еле-еле пробиваются сквозь молочную пелену.

Но – джентльменам не до строительства, коль скоро дела заставили их покинуть уютные стены лондонских особняков. До моста ли тут – Королевства?

– Воля ваша, сэр Рэндольф, но египетским фиаско мы обязаны вашему ведомству! – говорил один из беседующих, тот, что повыше. – Мы имели глупость положиться на вас – и вот, пожалуйста, эта глупейшая история! Русские сбежали, причём не с пустыми руками, это мы знаем точно. Хорошо хоть…

– «…хорошо хоть мы теперь избавлены от этого надоедливого пруссака», – хотите вы сказать? – заметил второй, коренастый господин в цилиндре (первый носил котелок – этот головной убор всё больше входил в моду).

– Не буду отрицать, Бурхардт создавал нам немало проблем. И не только нам: насколько мне известно, он не допускал к собранию хедива даже посланцев «Теософского общества мадам Блаватской. Но вы же не будете отрицать, что от исчезновения Бурхардта выиграли не только учёные-оккультисты, но и английские строительные подрядчики?

Мужчина, которого назвали лордом Рэндольфом согласно наклонил голову.

– Не могу не согласиться, мистер Уэсткотт: хранитель собрания создал немало помех своей смехотворной заботой о так называемых «древностях Египта». Из-за введенных его стараниями ограничений добропорядочные подданные Её Величества потеряли не менее четырёхсот пятидесяти тысяч полновесных английских фунтов – и это, заметьте, только прямые потери! И, тем не менее – даже такие убытки не заставили бы нас пойти на столь радикальные шаги. Так что, не будем выяснять, кто выиграл больше; возблагодарим судьбу за то, что герр Бурхардт больше не будет вмешиваться ни в наши, ни в ваши дела.

– Поблагодарить, кончено, можно – недовольно буркнул Уэскотт. Но, если вспомнить, во что обошлась нам эта «удача»…

Ну-ну, не стоит жаловаться, друг мой! – сэр Рэндольф добродушно потрепал собеседника по плечу. – В конце концов, услуги отборных людей и оплачиваются отборно – не думали же вы, что с таким делом справятся проходимцы из портового кабака? Возможно, оно на первый взгляд и кажется проваленным – но ведь это только гамбит, розыгрыш партии. А умелый шахматист, как известно, просчитывает игру на много ходов вперед.

Так вы хотите сказать, что предвидели бегство русских? – встрепенулся мужчина в котелке. – То есть, александрийская эскапада…

– …помогла подвести к ним нашего человека. – закончил за Уэскотта собеседник. – Только, давайте договоримся, что ваши…хм… коллеги так и будут считать, что мы потерпели неудачу и вынуждены довольствоваться утешительным призом в виде головы этого надоедливого немца. Так будет лучше и для наших планов и для вашего дела. Кстати, вы ведь ожидаете известий из России?

– Ожидаем. – кивнул Уэскотт. – В их столице, слава Творцу, немало тех, кто сочувствует Ордену… и вообще нашему Делу.

– Вот и хорошо. Прикрытие со стороны посольства по-прежнему требуется?

– Было бы очень хорошо, сэр Рэндольф, если бы вы его обеспечили. Мы, конечно, и так справимся – вчера брат Сэмюэль отправился в Стокгольм, чтобы подготовить кое-какие нюансы предстоящей операции. Если всё сложится удачно, через месяц можно ждать добрых новостей.

– «Брат Сэмюэль…» – слегка нахмурился лорд Рэндольф. – Вы, вероятно, имеете в виду мистера МакГрегора? Честно говоря, мне он показался несколько… увлекающимся для серьёзного дела.

– Уверяю вас, брат Сэмюэль отлично справится с возложенной на него миссией. А на заключительном этапе руководство примет другой наш эмиссар, кстати – отставной офицер Королевского флота. Он уже в Швеции, а с ним – трое его бывших сослуживцев, мы их тоже наняли. Скоро я и сам отправлюсь в Петербург, так что не беспокойтесь – Орден за всем приглядит.

– В вас я нисколько не сомневаюсь, дорогой мой Уэскотт. Надеюсь, и мистер МакГрегор не забудет, насколько важна в этом деле секретность? Учтите, мы рискуем не только репутацией дипломатического чиновника Её Величества; ставки слишком высоки, чтобы допустить даже малейший срыв. ТОТ господин из Петербурга… – и лорд Рэндольф сделал многозначительную паузу, – уже прибыл в Лондон и успел многое порассказать. Не буду утомлять вас излишними подробностями, Уэскотт, но если то, что он говорит, правда хотя бы наполовину, то над Британией, – больше того, над всем англосаксонским миром – нависла самая серьёзная угроза со времён Великой Армады. И сейчас от вас зависит, скатится ли наша родина в ничтожество, или Юнион Джек по прежнему будет править морями[44]?

Гардемарин Овчинников нарушал. Причём нарушал злостно – прятался ото всех глаз в зачехлённой шлюпке, вывешенной на шлюпбалках по левому борту, между кургузой, скошенной назад трубой и единственной, тоже слегка наклонённой в сторону кормы мачтой. Убежище казалось надёжным – шлюпка висела выше уровня палубы, и даже с крыла мостика заглянуть внутрь неё было невозможно. Правда, присмотревшись внимательнее, можно обнаружить, что чехол, затягивающий шлюпку сверху, не натянут, как положено – идеально, без единой морщинки, на радость боцману – а вмят внутрь. Но вахтенному начальнику лейтенанту Шамову[45], стоявшему на левом крыле мостика, возле револьверной пушки «Гочкис», сейчас не до мелких упущений в корабельном хозяйстве. Величественно заложив руки за спину, он озирает панораму Транзунского рейда, куда канонерка пришла три дня назад – и застряла из-за пустяковой поломки в холодильниках. Командир «Дождя», капитан второго ранга Константинов, решил произвести ремонт своими силами, здесь же, на рейде. В результате канлодка уже который день торчит в семи с четвертью кабельтовых от «обсервационной» баржи, и гардемарины ежеутренне наблюдают на её палубе знакомую суету.

Николка точно знал расстояние до баржи – вчера днём, закончив перетаскивать на «Дождь» оборудование, он опробовал на ней лазерный дальномер. Прибор доставил на «Дождь» Никонов – капитан второго ранга вчера утром явился на рейд на приданной Отряду миноноске № 141; вместе с ним пришёл пароход «Вайткуле», наскоро переоборудованный в минный транспорт. Пароход тянул на буксире барказ для постановки мин, и теперь на Транзунском рейде собрался весь «Особый отряд минного комитета»

Часа в три пополудни принялись за дело: брали засечки по створовым знакам и рыбацким лачугам. Штурман «Дождя», молоденький, похожий на девицу мичман Посьет пересчитывал показания, сверяясь с таблицами, удивляясь точности измерений.

Поупражнявшись на береговых объектах, приступили ко второму этапу. Дали сигнал на миноноску; Никонов называл ориентиры, миноноска шла от одного буя к другому, а Посьет старательно фиксировал команды, отмечая её курс. Георгий работал с дальномером, Николка репетовал команды по рации. На миноноске с рацией работал Иван; кораблик выполнял повороты и менял курс за несколько секунд до того, как сигнальщик успевал отмахать команду флажками. Никонов довольно улыбался, а Посьет недоумённо хмурился, черкая в блокноте.

Описав три широкие циркуляции, миноноска подошла к «Дождю». Это было забавное судёнышко – узкое, длинное, похожее на гоночную гребную восьмёрку. Построенная десять лет назад на Балтийском заводе, она поначалу носила имя «Коноплянка» и была вооружена шестовыми и буксируемыми минами. Но прогресс не стоит на месте – два года назад «Коноплянку» переименовали, заменив имя безликим номером и перевооружили, воткнув на судёнышко два метательных минных аппарата. Иван немало подивился, разглядывая эти творения военно-технической мысли.

Сигарообразные, двух с половиной метров в длину, метательные мины, несмотря на название, походили скорее на артиллерийские снаряды, нежели на «мины Уайтхеда» – так здесь называли торпеды. Своего двигателя у метательной мины не имелось; ее выстреливали зарядом пороха из трубы пусковой установки, после чего снаряд шёл к цели по инерции.

Чтобы ударить такой миной по вражескому кораблю, требовалось подойти к нему на сто двадцать футов, или сорок метров; начинку мины составляли полтора пуда динамита или пироксилина. Осмотрев это грозное оружие, Иван поведал товарищам, как в начале двадцатого века, при осаде далёкой китайской крепости Порт-Артур из таких вот «миномётов» русские солдаты обстреливать минами японские окопы. Николка тут же припомнил недавний рассказ Корфа: первый миномёт уже доводят до ума на Тульском оружейном заводе.

На этом гидрографические изыскания первого дня закончились. С утра машинная команда «Дождя» возилась с разборкой холодильников, матерно понося халтурщиков Балтийского завода и свою нелёгкую долю. С «Вайткуле» на минный барказ передавали конические мины Герца и тщательно укутанные мешковиной новые шаровые «якорные мины с тележкой» системы капитана Никонова. Их предстояло опробовать на следующий день, причём никоновские изделия будут ставить и с миноноски, на корме которой наскоро приспособили рельсовый слип, вмещавший три минные тележки, и с барказа, оснащённого грузовой стрелой. Промеров и прочих гидрографических работ на сегодня не предвиделось, так что мальчики, устроившись, кто где, занялись зубрёжкой – через две недели предстояли испытания по морской практике. Принимать их должен старший офицер «Дождя», тот самый мичман, что торчит сейчас на мостике, возле прикрытой парусиновым чехлом револьверной пушки.

Николка вздохнул и открыл учебник:

«Вооруженiе военныхъ судовъ», капитанъ 1 ранга К. Посьетъ. Санкт-Петербургъ, въ типографiи Морскаго кадетскаго корпуса. 1859 год.

«Интересно, а кем приходится автор нашему штурману? – лениво подумал мальчик. – Судя по году выпуска – отцом, или, может, дядей? Но как же зубрить неохота…

И с тяжким вздохом открыл раздел «Такелажныя работы»:

«… Пробу смоленаго новаго такелажа, при прiемѣ съ заводовъ и отъ поставщиковъ, производить посредствомъ навѣшенной тяжести на нитяхъ 6-и футовой длины и рвать ихъ порознь, дѣлая для каждаго троса не менѣе 10-ти пробъ, и если таковой длины нити, или каболки № 20-го (*) выдержатъ вѣсъ въ сложности на каждую каболку въ тросовой работѣ въ 3 пуда 30 фунтовъ, въ кабельной въ 3 пуда 20 фунтовъ, а в ликъ-тросовой № 37-го въ 2 пуда 30 фунтовъ, то таковые тросы, кабельтовы и ликъ-тросы признавать к употребленiю благонадежными…»

Свихнуться можно… а что делать?

– Так отец твой сейчас в Египте? Древности ищет?

Иван покосился на источник голоса. Справа, на песке возлегает гардемарин второго специального класса Воленька Игнациус. Голландка, вместо того, чтобы украшать торс гардемарина, снята и подсунута кулём под голову. Воленька с утра отряжён в команду для производства «работ по особому Минному комитету», а именно – фотографической съёмку минной постановки. Снимали и на видеокамеру на громоздкий, заряжаемый стеклянными пластинками фотоаппарат, с которым Воленька отлично умел обращаться. К тому же, в Морском училище он числился фельдфебелем роты, в которой состояли мальчики – так что и здесь, на практике, ему пришлось присматривать за необычными кадетами.

Чтобы не рисковать опытными «никоновскими» минами, которых имелось всего шесть штук, место выбрали недалеко от берега – там, где мелководье сменяет подходящая для минной постановки глубина. Длинная каменистая коса, та самая, на которую выскочил злосчастный «Дождь», прикрывало акваторию от волны из залива – иначе дорогущие мины могло унести в открытое море.

Никонов, смирившись с тем, что из-за «Дождя» отряду предстоит еще долго торчать на Транзунском рейде, договорился с училищным начальством, и теперь привлекал к работам гардемаринов с обсервационной лоханки. Так что училищные ялы-шестёрки с вымпелами Морского училища с утра нащупывали промерами кромку песчаной мели, за которой дно шло на глубину и обозначали её красными пробковыми буйками.

Промеры полагалось делать особым шестом, «намёткой» – крашеной футовыми отрезками в бело-красный цвет пятиметровой сосновой жердью, нижний конец которой снабжён двухдюймовой латунной трубкой для взятия проб грунта. Но гардемарины отлично обходились даже без этого нехитрого приспособления. С отмели доносились бодрые юношеские голоса:

– Капрочка, мон шер ами, извольте скинуть портки, сигать в воду и маячить!

Гардемарин Алёша Капнист[46], полуголый, в одних бязевых кальсонах, прыгал в воду и «маячил» – измерял глубину собственным телом, подавая результаты промера примерно так:

– Эй, на яле! Здесь по колено!

– Иди правее!

Через некоторое время:

– На яле! Здесь по пол-ляжки!

– Иди еще!

Наконец, раздается желательное:

– Эй, на катере! Здесь по брюхо!

С яла доносится насмешливое:

– Как вы полагаете, мон шер, брюхо нашего графочки соответствует трёхфутовой отметке?

– Нет – слышалось в ответ. – Мелковат. Пишем – «два фута и три четверти по намётке». Капочка, что встал, шагай дальше!

– Так что, Семёнов? В Египте, или где? – продолжал настаивать Воленька. – Рассказал бы, а то такая скука…

Иван перевернулся на живот.

– Отец сейчас в Александрии. Там у него знакомый, немецкий археолог – смотритель собрания тамошнего правителя.

– Хедива? – лениво осведомился Игнациус. – Это которому англичашки в запрошлый год помогли раздолбить мятежников? Вроде, «Сьюперб» с «Инвисиблем» по берегу главным калибром садили? Представляю, что осталось от этого «собрания» – после таких-то бомб…

– Да всё там цело. – отозвался Иван. – Видел я Александрию – ни одного разрушенного дома. А собрание вообще в подземелье дворца, я сам там был.

В подземелье? Настоящем? – завистливо ахнул Воленька. – А мумии видел? Высушенные, про которые в учебнике?

– А я слышал забавную историю о мумиях. – встрял в разговор Георгий. Второй сын Государя Императора Всероссийского валялся на песке полуголый, подстелив под себя голландку, и наслаждался жарким июньским деньком.

– Один генерал-адъютант рара, князь… в общем, один генерал, как раз тогда побывал в Египте – состоял, во время кампании при штабе адмирала Сеймура. И когда всё закончилось, поднялся с группой англичан по Нилу, до самого Асуана – и купил там голову самой настоящей мумии. Ему наплели, что это голова немыслимой красавицы принцессы, фараоновой дочери, которая, будто бы, жила четыре с половиной тысячи лет назад. Генерал поверил и выложил за ссохшуюся дрянь триста пятьдесят рублей серебром.

– Так много? – поразился Воленька. – За вяленую голову? Это же…

– А что вы хотели? Все же четыре с половиной десятка веков, это вам не жук чихнул. – рассудительно заметил Георгий. Молодой человек был неизменно вежлив с однокашниками, обращаясь ко всем, исключительно на «вы». Ваня подозревал, что делает он это для того, чтобы избавить товарищей от неловкости; не могли же те «тыкать» царскому сыну?

– Так вот, – слегка кашлянув продолжал Георгий. – Генерал вернулся в Россию на коммерческом пароходе, как обычный пассажир. И представьте, имел по поводу своего приобретения немалые хлопоты с одесской таможней. Там никак не могли взять в толк, под какую статью тарифа «сию часть мертвого тела» подвести. Дальше – больше; вмешалась одесская полиция, и у генерала потребовали разъяснений, откуда он «сию мертвую голову» получил и не кроется ли тут убийства? Так бы и терзали его, если бы рара… пока из Петербурга не пришёл приказ оставить генерала в покое. И что бы вы думали? Пока тянулось всё это крючкотворство, голову, хранившуюся в таможенной конторе, сожрали крысы!

Мальчишки засмеялись, да так заливисто, что их немедленно окликнули со шлюпки:

– Эй, на берегу! Игнациус, Семёнов! Хватит ржать, давайте сюда, и извольте поторопиться! А то наш графочка уже посинел от холода!

Иван тяжко вздохнул, поднялся с песка и принялся стаскивать штаны.

Житья нет от угольной пыли! Она вездесуща: палубы и надстройки покрыты отвратной смесью сырости и чёрного налёта; она облипала лицо, набивалась в волосы, хрустела на зубах. Пыль сводила Воленьку с ума – а погрузка только началась!

Машинная команда «Дождя» закончила перебирать холодильники к вечеру, когда мальчики уже вернулись с берега. Никонов объявил, что назавтра отряд покидает рейд, и лейтенант Константинов велел дополнительно принять с «Вайткуле» уголь. И на следующий день, с утра, между судами засновали шлюпки: полуголые матросы, выстроившись в цепочку, подавали мешки с углём, опорожняя их в коффердамы. Канонерка стремительно теряла нарядный вид; Воленька подозревал, что разгром на палубе продлится, самое меньшее, до вечера. А за погрузкой неизбежно последует приборка. Юноша тоскливо озирался, прикидывая, куда бы спрятаться – иначе боцман и для него отыщет занятие по вкусу. По своему, боцманскому вкусу, разумеется.

Гардемарины, выполнявшие задачи связистов, обычно бывали избавлены от прелестей угольной погрузки. Никонов, оценивший преимущества радиосвязи, разогнал мальчиков по судам отряда, и теперь сигнальщики махали флажками лишь для виду – переговоры шли в эфире. Георгий обеспечивал связью «Дождь»; Воленька, не успевший освоить премудрости каналов и частот, валял дурака, а Николка отправился на миноноску. Ивану достался «Вайткуле» – гардемарин Семёнов только что передал, что на транспорте готовы принять на борт очередную партию мин.

Никонов не хотел перевозить мины на палубе канонерки. Ещё меньше к этому приспособлена бывшая «Коноплянка»; конечно, мины не несли положенных десятипудовых пироксилиновых зарядов, замененных по случаю испытаний песком по весу, но размах качки вполне мог сорвать деликатный груз со стопоров. Так что мины было велено сдать обратно на транспорт. Миноноске оказалось проще – она шустро подбежала к «Вайткуле», отшвартовалась у борта, и грузовая стрела быстро перекидала железные конусы на палубу транспорта. На «Дожде» всё ещё возились с холодильниками; канонерка не могла дать ход, и пришлось, проклиная всё на свете, перегружать мины сначала на барказ, а уже с него передавать на пароход.

Как раз этим сейчас и занимались; Никонов с озабоченным видом ходил вдоль ряда мин Герца на деревянных поддонах; те, как пасхальные яйца на подставке, сидели на выпуклом чугунном основании – якоре. Чтобы передать мину на барказ, нужно зацепить её талью[47], поднять, аккуратно перенести и поставить на настил.

Барказ, вставший у левой раковины[48] канонерки, являл собой довольно нелепое сооружение: большая гребная шлюпка и паровой катер, сцепленные на манер катамарана. Из тонкой, закопченной трубы катера вьется лёгкий дымок; возле масляно отсвечивающего кожуха машины возятся двое полуголых, в саже и жирной смазке, механиков. Поперёк барказа поперечные брусья – бимсы, скрепляющие всю конструкцию; на брусья уложен дощатый настил. На корме высится грузовая стрела в форме буквы «Л» с талью и ручной лебёдкой. С этой стрелы и ставят подводные снаряды – она выдерживает мину Герца вместе с чугунным якорем. Это судёнышко было построено специально для постановки мин; иногда оно использовалось для водолазных работ.

Увидав Никонова, прохаживающегося по дощатому кормовому слипу, Воленька приблизился. Он был взят в Особый отряд за знание фотографии, но здесь увлёкся минным делом – и теперь пользовался случаем, чтобы набраться практического опыта. Гардемарин надеялся остаться на «Дожде» на всю практику – живое, интересное дело, а не нудное сидение на обсервационной барже!

Старший брат Воленьки, лейтенант Василий Васильевич Игнациус[49], служивший на Тихом Океане, на клипере «Вестник», тоже был минёром, и даже успел покомандовать миноносками «Курица» и Ястреб». Воленька, обожавший старшего брата, собирался идти по его стопам.

Дело не ладилось. У минного барказа обнаружились неполадки с машиной, и он уже добрых полтора часа болтался рядом с канонеркой. Помочь им ничем не могли – инженер-механик «Дождя» уже сутки не вылезал из кочегарки, а командовавший передачей мин лейтенант Шамов, как назло, сильно поранил руку. Мины надо было перегружать, уголь – принимать; рабочих рук отчаянно не хватало, но Никонов не стал пристраивать бездельничающего гардемарина Игнациуса к полезному делу, а принялся рассказывать о своих драгоценных минах.

На корме «Дождя», на временном дощатом слипе, выстроились три мины; остальные уже были на барказе или на «Вайткуле». Никонов провёл пальцем по тросовому плетению стопора, подёргал сосновый брусок-подпорку, и выжидающе глянул на Воленьку. Тот понял намёк – подошёл, проверил узлы, убедился, что мина крепко держится поверх якорного «блина». Дело было важное – якорь мины должен быть надёжно принайтовлен; стоит ему слететь при подъёме, и многопудовый чугунный блин, рухнув в воду, сорвёт с петель вьюшку, закреплённую в нижней части мины.

– В мине системы Герца, как и в системе Нобеля, длину минрепа устанавливают вручную. А в новой конструкции… – Никонов говорил тихо, будто не объяснял, а отвечал урок:

– … в новой конструкции применён штерто-грузовой метод. Вы, надеюсь, уже знаете, что это такое?

Конструкции гальваноударных мин в училище еще не проходили; ни принятых на флоте системах Герца и Нобеля, ни более ранней, времён турецкой войны, мины Якоби. Но за время пребывания на «Особом отряде», Воленька успел поинтересоваться и старыми системами, и новинками – и теперь спешил блеснуть знаниями.

– Так точно, господин капитан второго ранга! При использовании этого ме… простите, метода лейтенанта Азарова[50], вьюшка с минрепом крепится не на корпусе мины, а на якоре, и оснащается стопором, состоящим из щеколды и штерта с грузом. Когда мину сбрасывают за борт, она остаётся на плаву. Штерт под действием груза оттягивает щеколду, позволяя минрепу сматываться с вьюшки. Якорь тонет, разматывая минреп; груз на штерте касается дна раньше его, – тогда натяжение ослабевает, и щеколда стопорит вьюшку. Якорь тем временем продолжает тонуть, увлекая мину на глубину, которая соответствует длине штерта с грузом. А её можно установить заранее, на палубе – и никакие промеры не нужны!

Никонов внимательно выслушал и удовлетворённо кивнул.

– Прикажете закрыть? – вытянулся Воленька, указывая на жёсткий брезентовый чехол, аккуратно уложенный на угол деревянного поддона.

– Будьте так любезны. А потом – проверьте и зачехлите оставшиеся две.

Прошло полчаса; машина на барказе наконец затарахтела, и он неспешно, на пятиузловом ходу, пополз к «Вайткуле». Воленька вслед за Никоновым спустился в кают-компанию «Дождя». Помещение было тесным – едва-едва устроиться офицерам канонерки да немногим гостям. За узким, покрытым деревянной решёткой столом, пристроился командир лодки. С палубы доносился зычный голос мичмана Посьета, командовавшего к приборке – угольная погрузка закончилась.

Константинов поздоровался с минёром, удостоил кивка Воленьку и вернулся к бумагам. Он предпочитал работать здесь, благо, на малых кораблях традиции кают-компании были не столь строги, как на броненосных фрегатах – сказывалась всеобщая теснота. Никонов пододвинул стул и сел, указав Воленьке на место рядом с собой.

– Значит, хотите пойти по минной части, гардемарин? Похвально; дело это новое, развиваться – сделаете карьеру, если хорошо его изучите. Скучать не придётся – на миноносцах служба самая лихая, за этими корабликами будущее. Кто у вас преподаёт гальваническую часть?

– Старший инженер-механик[51] Лессер.

– Знаменитый Лёнчик? Хотя какая разница – всё равно ни гвоздя не знаете, сужу по своим гардемаринским годам. Но – не беда, научитесь. Главное, не стесняйтесь спрашивать, и тогда я из вас сделаю минёра!

– Есть! – ответил Воленька, возликовав в душе. – Разрешите закурить?

– Запомните, юноша – заговорил вдруг из своего угла командир. – В кают-компании для этого ничьего разрешения вам не требуется.

– Держите спички. – Никонов усмехнулся смущенному гардемарину.

– Благодарю, господин капитан второго ранга!

Никонов поднял голову к подволоку и густо выпустил дым.

– Опять неверно: Сергей Алексеевич. Традиции кают-компании незыблемы, юноша, даже на самых скромных кораблях. Вне службы – только без чинов, по имени-отчеству.

– Ясно, госп… Сергей Алексеевич! – радостно отчеканил Воленька.

По трапу простучали башмаки и в дверь влетел встрёпанный гардемарин Романов. Никонов удивлённо поднял брови – вид у царского отпрыска был далеко не парадный. Раскраснелся, щека поцарапана, голландка в угольной пыли. В руке – чёрный пластиковый чехол с рацией. Увидев офицеров, юноша подобрался:

– Дозвольте обратиться… господин лейтенант?

Константинов отложил бумаги.

– В чём дело, гардемарин?

Георгий повертел в руках рацию и выпалил:

– Господин штурман передаёт, что свободных людей нет, некому мыть шлюпки после угольной погрузки.

– Нехорошо, – согласился Константинов и поглядел на Воленьку. – О минном деле вы потом побеседуете, а пока…

Тот обречённо кивнул. Обычно за шлюпками занимаются приписанные к ним матросы, но сегодня угольный аврал, да ещё и поломка холодильника, и мины… похоже, сегодня ему не судьба отвертеться от приборки.

– Да и вы, гардемарин, – обратился к Георгию командир. – оставьте пока ваше… устройство, помогите товарищу. Сергей Алексеевич, вы обойдётесь некоторое время без этого беспроволочного телефона?

– Угольную погрузку мы закончили, мины с барказа на пароход приняты. Пока обойдёмся флажками, не горит. Ступайте, господа. – кивнул он мальчикам.

Георгий с Воленькой переглянулись, чётко, по уставному повернулись через левое плечо и полезли на палубу. Служба продолжалась.

Из путевых записок О. И. Семёнова.

Песок скрипнул под килем. «Элеонора», подталкиваемая руками пятерки дюжих негров, скользнула на свободную воду. Гребцы ловко вскарабкались на борт и принялись разбирать тонкие вёсла. Старший над гребцами негр что-то гортанно заорал, и «команда», побросав вёсла, кинулась ставить невысокую мачту с длинным, косо висящим реем. Я вздохнул, повернулся к озеру спиной и пошёл к груде барахла, сваленного на траве, шагах в ста от уреза воды.

Озеро Виктория, или Виктория-Ньянза – как именовал его в дневниках Юнкер – надоело нам хуже горькой редьки. А ведь недавно ещё мы замирали от восхищения при виде невозможных закатов над водной гладью, любовался ибисами и чёрными цаплями, высматривал в камышах парочки робких болотных антилоп сиатаунга! Но стада экзотических животных приелись ещё по пути, и к озеру мы добрались с изрядно притупленными ощущениями. Меня, помнится, поразило великое множество крокодилов – и в воде, и на берегах. Они косяками тянулись за лодкой; казачки сперва стреляли чешуйчатых гадов, но оценив масштаб задачи, оставили эту затею – разве что особо нахальная тварь, подобравшись слишком близко, получала багром по плоской башке и, обидевшись, отваливала.

На «Элеоноре», принадлежащей английскому миссионерскому обществу, перебирался когда-то через Викторию и Василий Юнкер; эта лодка регулярно делает неспешные каботажные заплывы между заливом Спик на юго-восточной оконечности Виктории и селением Рубаги на северо-западе. Для обрусевшего немца этот участок пути финальным этапом его семилетних странствий. А вот для нас, второй русской экспедиции в эти края, всё только начинается.

Хотя, экспедиция не чисто русская. Мадемуазель Берта внесла в наши ряды толику европейского колорита; подданная бельгийской короны, она походила на кого угодно, только не на уроженку Фландрии или Валлони. Южная кровь даёт о себе знать – пылкая и порывистая, молодая женщина очаровала всех. Лишь кондуктор Кондрат Филимоныч косился на иностранку с подозрением, но и он, после того как та пристрелила молодого льва, подобравшегося ночью к коновязи, сменил гнев на милость.

Остались позади заросшие высокой травой плато Серенгети и равнины Масаи с громадными стадами антилоп и слонов. Животных этих хватает и на берегах Виктории – но не в таких немыслимых количествах. Я немало пересмотрел в своё время документалок БиБиСи, посвящённых дикой природе, но даже близко не представлял, СКОЛЬКО всякой живой твари обитало в этих краях какие-то сто тридцать лет назад. Да, сафари, внедорожники, штуцеры «нитроэкспресс» и глобальный товарооборот, охотно потребляющий экзотические шкуры зебр, импал, жирафов, драгоценнуюслоновую кость и кожу гиппопотамов, жестоко обошлись с африканским зверьём. От былого великолепия остались жалкие крохи; и хотя я всегда относился к призывам всякого рода экологов – от «Гринпис» до Всемирного Фонда дикой природы – с изрядной долей предубеждения, теперь, пожалуй, готов пересмотреть эту позицию.

Сойдя на берег в Дар-эс-Саламе, экспедиция попала в железные объятия Второго Рейха. Сразу припомнились и душевный друг Курт Вентцель и немецкая строительная «фактория» Басры с её локомобилями и колючей проволокой. Здесь, по счастью, вогабитов нет; султан Занзибара, (оставаясь правоверным магометанином и пять раз на дню преклоняя колени на молитвенный коврик), воинствующего ислама на одобряет. И порядки в широкой прибрежной полосе от океана и до озера Танганьика устанавливают подданные кайзера Фридриха Третьего.

Материковые владения султана – территория будущей Танзании – представляют сейчас одно сплошное белое пятно. Прибрежные районы формально пренадлежат султану Занзибара; во внутренних же белый человек почти не появлялся. Ещё недавно Занзибар был крупным центром работорговли; несмотря на ее запрет в 1873-м году, ежемесячно отсюда в португальские колонии вывозили до пяти тысяч чернокожих невольников.

Но в октябре 1884-го на Занзибар прибыло трое немцев: Карл Юлке, Карл Петерс и Иоахим Граф фон Пфейль. Путешественники, приехавшие под чужими именами, сразу представились германскому консулу. Помощи от него добиться не удалось, как ни ссылалась лихая троица на самого Бисмарка; меж тем, терять время было нельзя – важно было опередить бельгийцев, тоже готовивших экспедицию с целью изучения и, разумеется, захвата этого лакомого кусочка Восточной Африки.

Денег у Карла Петерса не было. Но впереди у сына протестантского пастора, бывшего студента Гёттингенского университета и авантюриста маячила амбициозная цель – основать в Африке «новую Германию». Петерс охотно подписался бы под не сочинёнными ещё строками английского поэта, не зря именуемого певцом британского империализма – тех самых, насчёт Бремени Белых[52].

Петерс свято верил, что он, как европеец, несёт свет цивилизации в дебри африканских джунглей, обитатели которых тоже, кончено, люди – но, как бы это сказать, «не совсем».

К тому же этот господин, как сказали бы в иные времена, «страдал пангерманизмом в острой форме». Мне довелось полистать его дневники, опубликованные в середине двадцатого века:

«Я полагаю, что наша раса является единственной на Земле, которая может возглавить все человечество. (…) Если мы, немцы, упустим свой шанс, то англосаксы распространятся на весь мир и не оставят нам в нем места».

Каково? А ведь в пророческом даре Петерсу не откажешь – в итоге, так оно всё и вышло…

Но – вернёмся в девятнадцатый век. Энергии и решимости немцу было не занимать. В марте 1884-го он основал в Рейхе Германское колониальное общество, и дело пошло!

Прибыв в ноябре того же года в Африку, Петерс принялся действовать быстро и всегда по одной и той же схеме: встречался с вождями племён, одаривал их бросовыми бумажными тканями, мелким жемчугом, добытым в Персидском заливе и купленным за бесценок в Адене, старыми кремнёвыми ружьями, помнившими Наполеоновские войны, – а взамен требовал поставить подписать пустяковую с виду бумажку. Негритянские вожди не отказывали щедрому гостю – тем более, что бумажка была на немецком. Ценить пустующие земли аборигены не привыкли, в их обиходе попросту не имелось такого понятия как «недвижимость».

Но для европейцев это роли не играло. В бумажке содержалось соглашение о передаче суверенных прав на территорию племени в пользу лично Карла Петерса. В силу чего эти земли попадали под юрисдикцию Второго Рейха, подданным которого и был этот проходимец.

Всего за три недели Петерс сделался обладателем ста сорока тысяч квадратных километров земли – о чём довольно скоро было сообщено Бисмарку. Железный канцлер отреагировал с воодушевлением:

«Получается, что захват территорий в Восточной Африке легок до безобразия: достаточно парочки проходимцев и немного бумаги, украшенной оттисками пальцев вождей дикарей».

Через год Петерса с помпой принимали в Берлине; там как раз началась международная европейская конференция по Конго, и на которой был окончательно узаконен раздел Африки. Уехал он оттуда не с пустыми руками – Бисмарк убедил кайзера подписать манифест о взятии приобретенных Петерсом территорий под защиту.

Так ушлый баварец стал правителем целой страны – причём с неограниченными полномочиями. Попечительством кайзера было основано Германское общество Восточной Африки, комиссары которого получили право создавать торговые фактории, собирать с туземцев налоги и вообще, нести им свет европейской культуры.

Правда, у султана Занзибара Саида Баргаша оказалось своё мнение на этот счёт – всё же речь шла о его владениях. Проблема была решена в стиле входившей тогда в моду «дипломатии канонерок». В августе 1886-го на рейде перед султанским дворцом появился отряд германских крейсеров. Занзибарскому владыке хватило пары холостых залпов, чтобы осознать нелепость своих притязаний и навсегда забыть о правах на спорные территории.

Вот так и вышло, что на побережье, от океана и до озера Танганьика хозяйничают теперь немцы. Они железной рукой наводят свои порядки там, куда могут дотянуться, устраивая островки европейской цивилизации в безбрежном море трав, антилоп и негров с ассагаями. Но у немцев всё впереди – они ещё построят здесь железную дорогу, выставят из Восточной Африки бельгийцев и даже сцепятся с англичанами. И потеряют всё это через каких-то неполных три десятка лет, когда грянет Первая Мировая.

А пока присутствие немцев идёт этим краям на пользу – до озера Виктория мы добрались без особых помех. В Дар-Эс-Саламе удалось купить лошадей; цену за них заломили безбожную, зато через масайские равнины Масаи и плато Серенгети мы оставили позади меньше, чем за две недели. Недаром Юнкер, которому любой переход в Центральной Африке давался потом и кровью, уделил отрезку пути от Виктории до океана лишь полторы строчки в своих дневниках.

Василь Васильевичн путешествовал один, а нас смеро вооружённых белых (девять, если считать мадемуазель Берту и её слугу). По местным меркам – почти карательный отряд, от которого здешним племенам полагается в ужасе разбегаться. Они бы и разбегались, но мы старались вести себя корректно и предупредительно, расплачиваясь серебряными арабскими монетами и за свежее мясо, и за услуги проводника. Так что слава о «добрых белых» достигла озера Виктория раньше нас.

На берегу залива Спик пришлось застрять на две недели, пока дожидались «Элеонору». Других судов здесь днём с огнём не сыскать; лодчонки местных рыбаков годятся лишь для недолгих плаваний у кромки камышей и не могут нести сколько-нибудь серьёзный груз. Дни вынужденного отдыха заполняли, кто во что горазд: казачки гонялись по саванне за антилопами и даже подстрелили молодого слона; Берта составляла им компанию. Я, отдав должное прелестям африканского сафари, принялся приводить в порядок дневники. Садыков вел жизнь созерцательную: любезничал с нашей спутницей и совершал долгие моционы по берегам залива в обществе кондуктора.

Кстати, о Берте. После неожиданного сближения на яхте, у нас с ней установились тёплые, я бы даже сказал – дружеские («три раза «ха!», как сказал бы Иван) отношения. Ночи она проводила в своей палатке, на людях вела себя со мной ровно и приветливо. Наедине нам за всё это время остаться не удалось ни разу – Берта мягко, но решительно отклоняла все попытки к сближению. Поначалу меня это огорчало; но позже я оценил мудрость этого решения. В самом деле – если дама, путешествующая в мужской компании, станет демонстративно оказывать предпочтение одному… тут не поможет и статус начальника.

Через тринадцать дней ожидания на горизонте возник коричневый парус «Элеоноры». И вот мы стоим на западном берегу озера Виктория рядом с горой багажа; из-за прибрежных холмиков поднимаются дымки. Рубага[53]. Это не деревня и не город, а холмистая местность с многочисленными поселениями. Здесь же располагается резиденция короля Буганды Мванги. Личность эта весьма неоднозначная; довольно сказать, что он несколько месяцев продержал в почётном плену Юнкера, решая, отпустить загадочного иностранца – не англичанина, не бельгийца, не купца и даже не миссионера, – или всё-таки зарезать? Милосердие победило; сочтя, что русский – это вам не какой-нибудь британский проходимец, король Василия Василевича отпустил. Тем более, что пришёл он с запада, а с той стороны Мванга не ожидал для своего королевства опасности.

Но мы-то явились наоборот, с востока, со стороны океана – а в Рубаге недолюбливают гостей из-за озера. Мванга справедливо полагает, что оттуда добрые люди не приходят – только миссионеры да прочие проходимцы, жаждущие захватить его владения. Так что, как нас встретят – это ещё вопрос…»

– …и избы тут чудные – круглые, а крыши острые, торчком! Зайдёшь – ни угла, ни лавки, одни подстилки плетёные, из травы, а в их кишат засекомые. И как тут живут?

Молодой казак, дивившийся облику африканских хижин, сидел у костра. Напротив, на войлочной кошме, брошенной на охапку тростника, устроился забайкалец постарше, по имени Степан; рядом с ним сидел на свёрнутой попоне кондуктор. Между коленями у него стояла винтовка Генри; Кондрат Филимоныч опирался на ствол щекой, от чего его мужественная физиономия моряка слегка перекосилась.

– А у вас, в тятькиной избе тараканы не кишат? – ответил пожилой. В чёрной его бороде заметно пробивалась седина. – Мало ли, какие где крыши? У китайцев, вон, и вовсе уголками вверх загнуты. А на Полтавщине – что не крыша, то копна соломенная. Главное, чтобы под ентими крышами добрые люди обитали.

– Да какие ж они добрые, коли в бога не веруют? – удивился молодой забайкалец.

– Веруют, а как же? Людям без веры никак невозможно, а то не люди быдто, а звери, вроде абезьянов хвостатых. Энти, которые здесь жительствуют – они магомедане, на манер наших татар али чеченов. Только не такие лютые и вовсе чёрные на морды. Есть среди них и ворьё, а как же – вон, у меня в Дар-Саладове кисет спёрли, – а есть и добрые люди. С виду правда, лютые, особливо которые масаи. Как они на меня зубами своими треугольными, спиленными, оскалились – ну всё, решил, смерть настала, схарчат чичас! А ничего, жив покудова; народ как народ, не хуже иных прочих.

– Ну да, не хуже… – прогудел через костёр Кондрат Филимоныч. Кондуктор не спал – очень уж хорошо сиделось и говорилось под угольно-чёрным небом, усеянным чужими звёздами. – Таких лютых ещё поискать! Вон, ихний король, Маванов его прозывают, тоже магометанской веры. Он, злыдень, всех, которые в Христа веруют, как есть режет! Господин поручик давеча рассказывали: три года назад папаша Мванова помер – так сынок велел своим нукерам похватать воспитанников аглицкой миссии и головы им отрезать. А после тоже злодейство учинил – велел убить аглицкого епископа, Харингтона.

– Что, так и убил? – опасливо ахнул молодой казак. Он носил имя Прохор; забайкальцы за молодостью лет величали его Пронькой. – И схарчил, небось, нехристь?

– Не… – лениво отозвался Кондрат Филимоныч. – Господин поручик сказывали, что людоеды дальше, в болотах да чащобах. Вот там самые злодейские люди обитают, имя им подходящее – нямнямы.

– Это что ж, вроде наших самоедов, что ли, которые в Пермской губернии, у Ледовитого моря?

– Дярёвня! – хмыкнул седобородый Степан. – Откуда здесь тебе самоеды? Те, хоть и языческой веры, но тихие да смирные, и закон уважают. Украсть, конешное дело, способные, но чтоб смертоубийство – ни-ни. А едят всё больше рыбу мороженую да строганину из оленьего мяса.

– Здешним тоже закон людей есть не дозволяет. – добавил Кондрат Филимоныч. – Магометане – они хоша бывают люты и на мучительства всякие горазды, но чтобы человечину жрать – такого нет. Вон, у меня кум в 77-м году в Болгарии воевал – ни о чём таком не рассказывал. Хотя – животы, да, резали, было…

– Ну, животы не одни они горазды резать. – хмыкнул Пронька. – В запрошлый год, под Читой ловили мы спиртонош – дык потом…

– А ты брось мести, помело. – недовольно зыркнул на молодого Степан. – Было – и было, быльём поросло. Нашёл чем хвастаться, живорезством… забыл, что все под богом ходим?

Пронька смущённо умолк.

Кондратий Филимоныч выждал приличное время; потом, поняв, что продолжения занимательной истории не будет, принялся рассказывать дальше:

– Так вот. Опосля, как король Маванов, аглицкого попа зарезал, его по всем соседним странам ославили злодеем. Потому как дело это у негрских народов невиданное. Съесть они, может и могут, или там ограбить; а вот чтобы за Божье слово жизни решать – тут так не заведено. А всё потому, что аглицкие попы мало того, что нергитянцев в свою веру обращают – так ещё и под присягу своей королеве подводят. А потом купчины ихние приезжают и обдирают всех до нитки.

– Ну, тогда он толково всё делает, Маванов-то! – рассудительно заметил пожилой казак. – Кому ж такое беззаконие понравится? Хошь про бога рассказывать – говори, люди послушают. Плохо станешь говорить – могут и в морду дать, а ежели нет, так и на здоровьичко. А под присягу заморскую загонять – это озорство. Правильно Маванов-король того попа порешил!

– А вот вы, дядя Кондрат, говорили давеча, что Маванов всем, кто христианской веры, запрещает в свои границы вступать? – встрял Пронька. – А как же нас пустят? Мы ведь тоже Христу-богу молимся!

Казаки помолчали – ответа на остро поставленный вопрос бывалый Кондрат Филимоныч дать не мог.

– Не то плохо, что те нехристи людей жрут, – прервал затянувшуюся паузу пожилой казак. – а то плохо, что во всей стране Буганде́е самого завалящего конька днём с огнём не сыскать. Прежних лощадёнок, что у немцев куплены, пришлось продать, прежде чем через озеро плыть – а где новых возьмёшь? Вчера мы с урядником весь базар обошли, так лошадей ни единой не сыскали, одни ишаки да волы. Придётся нам дальше конными по-пешему.

– А ин ладно. – махнул рукой кондуктор. – Далее по карте сплошные болота, энти, как их…. папирусные. Это камыш такой здешний. По болотам и пешком-то не очень пройдёшь, а для скота местные людишки навострились гати бить – из вязанок камыша, который папирус. Застилают им топь, а потом пускают коз. Хоть они и мелкие, но всё равно кажинный раз новую гать приходится настилать. Человек пройдёт, осёл – тоже, а вот конь – уже никак, провалится. А дале сплошные леса, джунглями прозываются. Леса те непростые – неба над ними не видать, а на земле кусты с травой не растут, всё падает да гниёт, потому как деревья солнечные лучи вниз не пропускают. А всяких ядовитых гадов там столько, что лошадь и дня не проживёт!

– А людей енти гады жалят? – опасливо осведомился Пронька.

– Такого дурака как ты, непременно ужалят в самые твои причиндалы! – строго ответил кондуктор. – А будешь сидеть, разинув хлебало, да дурь всякую спрашивать – так и вовсе сожрут. Помнишь, небось, какие на озере змеюки водятся – антилопу целиком сглатывают? В тех лесах и поболе страшилы есть, такие и казака заглотнут!

– Ну да, вместе с конём. – хихикнул Пронька. – Бросьте пугать, дядя Кондрат, непужливые…

Кондуктор прислушался и вдруг вскочил, клацнув скобой винчестера. По другую сторону огня нарисовался неясный силуэт.

– Ты, Кондрат Филимоныч, с винтом-то не балуй, неровён час стрельнет. – раздался добродушный бас. Кондуктор сразу обмяк – к костру шёл урядник. Ему, видно, тоже не спалось – выбрался из палатки в исподней рубахе, без сапог, одни шаровары натянул. Но – наган за поясом, бдит…

– К ты Пронька, ступай, обозную скотинку посмотри, коли такой непужливый. Они, хоть и ослы, а нам ишшо пригодятся. А то мало ли кто тут в темноте шастает? Может зверь леопард, а может и лихой человек. Конокрады – они, знаешь, и в Африке конокрады…

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«Здравствуй на долгие годы, друг мой Картошкин! Вот и сменили мы морские дороги на сухопутье; уже месяц, как под ногами у нас земля Чёрной Африки. Арабов и берберцев здесь нет в помине; сплошные негры, да не простые. За Озером Виктория, на равнинах, именуемых саваннами, где вместо сусликов да диких лошадей стадами бегают слоны и жирафы, живут масаи. Все, как один воины, при железных копьях с наконечниками листом, в две ладони шириной. Теми копьями ловко запарывают антилоп, а если придётся, то и льва. Народ это храбрый, можно сказать – гордый; нас приняли радушно и даже выделили проводника, который и довёл экспедицию до самого озера Виктория-Ньяза. Здесь он, получив обещанную плату, не оставил нас ожидать миссионерскую лодку, а днями скакал по степи с казачками, приучая тех охотиться на жирафу и зебру. То есть скакали казаки; негритянец же исхитрялся не отставать от конных на своих двоих. Да так ловко, что по вечерам, у костра, урядник говорил о нём с нескрываемым уважением.

Проводника этого зовут Кабанга; сам он не масай, а выходец из народа суахели, что обитает на восточном побережье. Кабанга подрядился проводить экспедицию только до озера, но, видно, мы пришлись ему по душе. Вчера он подошёл к начальнику экспедиции господину Семёнову и на ломаном немецком – только так мы с ним и объясняемся, ибо наречия местного ни в зуб ногой, – попросился сопровождать нас и дальше. Семёнов согласился; обрадовались и казачки, успевшие сдружиться с проводником. Кабанга оказался человеком бесценным; а когда Кондрат Филимоныч, заведующий оружейным хозяйством экспедиции, выдал ему бельгийский карабин центрального боя – долго бормотал благодарности на своём наречии и хватал кондуктора за руки. Глаза суахельца при этом излучали такую преданность, что казалось, скажи – и сейчас кинется на слона безо всякого ассагая.

Вернёмся немного назад, то есть в Дар-эс-Салам, я откуда отправил предыдущую депешу. Городишко сей гнусен до чрезвычайности; но по счастью в нём имеется представитель немецкого Ллойда, которому мы и сдали корреспонденцию. Немцы – нард аккуратный, особенно в казённых делах, так что смею надеяться, письмо попадёт к тебе в срок.

И это будет последнее послание, отосланное с дороги, дорогой Картошкин; теперь, подобно юношам, творящим свои бессмертные шедевры по ночам, при тусклой свече, я обречён писать «в стол». Точнее – в заплечный мешок, ибо и стола здесь не сыскать до самого восточного побережья. С тех пор, как мы сошли с «Леопольдины» на берег, я только и делаю, что отвыкаю от дурных привычек, навязанных цивилизацией: сплю на охапке камыша, ем из котелка и забыл уже, как выглядит зеркало. Оно, правда, в отряде имеется, и надо думать, не одно – вряд ли мадмуазель Берта производит утренний туалет, глядя в лужи. Но мне неловко просить у дамы в пользование столь деликатный предмет, вот и обхожусь как могу, подстригая бородёнку на ощупь. О бритье мы давно позабыли, и только кондукто́р Кондрат Филимоныч хранит верность флотскому обычаю и носит одни усы. Бреет его урядник, а Кабанга всякий раз устраивается в сторонке, чтобы посмотреть на этот ритуал. Судя тому, с каким благоговением наш суахелец взирает, как казак сначала разводит в плошке мыльную пену, а потом, как заправский цирюльник, скребёт щетину клиента, деликатно взяв того двумя пальцами за кончик носа – Кабанга считает бритьё чем-то вроде религиозного обряда, сродни жертвоприношению. У него самого борода с усами не растут вовсе; для здешних обитателей это дело обычное.

Прости великодушно, опять я отвлекся; наша нынешняя жизнь способствует неспешному течению мысли, так что та нередко уходит в сторону. Глядь – а уже и забыл, с чего начал рассказ, перейдя на какой-нибудь подвернувшийся к слову предмет.

С яхтой мы расстались в Дар-эс-Саламе; мадемуазель Берта велела капитану (никак не могу запомнить фамилию этого господина с лошадиной физиономией; ну да бог с ним совсем) идти вокруг африканского континента с Востока на Запад, из Индийского Оияну в Атлантический. Сначала «Леопольдина» должна встать на ремонт в городишке Кейптаун, на мысе Доброй Надежды; потом, пройдя на север, ждать нас у западного берега Конго. Потому как путь наш лежит теперь за озера Виктория-Ньяза и Альберт-Нианца, в верховья реки Уэлле, и далее, вниз, до реки Убанги, в бельгийские владения. О цели путешествия господин Семёнов если и говорит, то недомолвками. С некоторых пор я уже ни чему не удивляюсь; объявит, что предстоит раздобыть сокровища негритянской царицы или свитки Пресвитера Иоанна – поверю с лёгкостью и отправлюсь на поиски. Хотя, кажется, оный древний муж обитал не в этих краях а много севернее, в Абиссинии…

В Дар-эс-Саламе мы сменили гардероб. Представь, брат Картошкин, я одет теперь как форменный прощелыга: в короткие, чуть ниже колена, портки, кургузый пиджачишко без рукавов, зато с большим количеством карманов для часов, патронов, компаса, записной книжки и прочего мелкого имущества. Такое платье продают в немецкой фактории специально для белых, работающих в дикой местности; на него идёт крепкая серая ткань. К дорожному снаряжению относятся также красные и синие карандаши. Я ношу их как компас или часы – на шнурках, свисающих с пуговичных петель. Шнурки нарочно делаю разной длины, так что в руки без ошибки попадает нужный предмет. Вместо привычных кепи мы обзавелись колониальными французскими шлемами; обувь – высокие, до середины икры, английские башмаки рыжей кожи на толстенной подошве. Надобно видеть физиономии наших казачков, когда им предложили эдакое непотребство: станичники только что не плевались. Тем не менее, климат вскорости взял своё, и забайкальцы, вслед за нами, сменили фуражки на пробковые каски, а шаровары – на короткие портки европейских охотников на бегемотов. Только урядник остался верен шароварам из казённого сукна, и упорно сносит насмешки сослуживцев по поводу преющих…хм, ну, ты понимаешь чего.

Господин Семёнов и здесь меня удивил – его собственная одежда и амуниция, привезенная с собой хоть и напоминает купленную, а всё же сильно от неё отличается. И сделана до того добротно и необычно, что мне остаётся лишь удивляться по себя, а казачкам – восхищённо цокать языками да завидовать.

Когда Олег Иваныч распаковал большие кофры, каждому из нас достались всякого рода полезные мелочи, которые теперь сильно облегчают нам жизнь. Например, удивительная гальваническая лампа; ночью она светит ярче самого мощного калильного фонаря, а днём господин Семёнов подпитывает её электричеством, добывая его из солнечного света. Для этого он расстилает на земле блестящую, как зеркало, переливающуюся радужными разводами ткан, и подключает к ней лампу особым проводком. Полежав несколько часов на солнцепёке, лампа светит потом всю ночь. И чего только не придумают люди!

Нам с урядником достались маленькие плоские чёрные коробочки; господин начальник экспедиции навал их «рации». Поверь, брат Картошкин, вот где настоящее чудодейство! Через эьт коробочки можно переговариваться друг с другом на расстоянии нескольких вёрст, а если на открытой равнине – так и того дальше. Голос слышен хорошо, хотя порой и перебивается хрипами, как в новомодном телефоне господина Белла; только нет ни жестяных раструбов, ни вертячих ручек. Коробочек всего три – у меня, у урядника и у самого господина Семёнова; их велено беречь пуще глазу и без нужды не показывать даже другим членам экспедиции. Работают коробочки тоже от гальванизма, от тех же радужных полотнищ; полного заряда, если говорить не слишком часто, хватает дня на два, а то и поболе.

Перед тем, как отправиться в путь, господин Семёнов напичкал всех нас пилюлями. Вроде – в предупреждение опасных лихорадок, которых в этих краях превеликое множество. А ещё больше всякой заразы будет там, куда мы направляемся – в дождевых джунглях бассейнов рек Арувими, Уэлле, Конго. Так что, если неведомые пилюли столь же хороши, как и эти «рации» – остаётся поблагодарить Бога и Николая-угодника за эдакую удачу.

Пожалуй, скажу пару слов на тему, относящуюся к моей профессии, а именно – картографии. Как раз для неё и нужны разноцветные карандаши: синий употребляется для обозначения рек и воды, красный – для возделанных полей и селений. Дорога же, земельные угодья, горы и все остальное удостаивается простого карандаша. Для съемки дороги здесь, в Африки лишь в особых случаях применяются углы пеленгования, так как местные тропы и пешеходные дороги никогда не следуют по прямой, но непрерывно извиваются. В высокой траве видно не дальше пяти шагов; что же до ориентиров для пеленгования, то их в саванне сыскать мудрено. А потому, дорогу приходится наносить по ориентировочным углам, выводя их в среднем, как сумму наблюдённых углов, как итог непрерывного слежения за магнитной стрелкой.

Что ж, друг мой Картошкин – пора заканчивать сию эпистолу. И ляжет она во внутренний карман заплечного мешка и будет храниться там, пока не доберёмся мы до цивилизованных мест – а случится это, боюсь, ой как не скоро…»

Ну что за спешка, дорогой барон? – спросил Каретников, входя в кабинет начальника Департамента Особых Проектов. – Нет-нет, не стоит, я сам…

Предупредительный порученец в лазоревом мундире – у Департамента пока не было своей высочайше утверждённой формы, – щёлкнул каблуками и вернулся за столик у двери. По положению о внутреннем распорядке Д. О. П. шефа департамента на службе ни на минуту не сдедует оставлять одного.

– Да, Григорий Константинович, спасибо. И пусть нам подадут чаю, если вас не затруднит…

Жандарм снова щёлкнул каблуками и удалился. Устав не нарушен – Андрей Макарович Каретников числится одним из заместителей Корфа, лицо, безусловно, доверенное.

– Присаживайтесь, Андрей Макарыч – Корф указал на кресло напротив монументального стола. Серебристый «МакЭйр» смотрелся на нём чужеродно, даже дико. – В ногах правды нет, разговор предстоит длинный.

Каретников уселся, отметив про себя, что барон заметно сдал: глаза запали, под ними обозначились тёмные мешки, в лице – нездоровая одутловатость. «Не высыпается. Да и по вечерам, на приёмах и в клубе, надо понимать, позволяет себе. Тревожно: полгода такой жизни – и во что превратится подтянутый, сухой и крепкий как тетива фехтовальщик, не замечавший до сих пор своих сорока с лишком годов?»

Но – виду не подал; состроил любезную мину и потянул из-за отворота кожаный футляр с сигарами. Барон придвинул гостю зажигательницу, смахивающую на керосиновую лампу: стеклянный пузырь поверх медной банки с металлическим краником.

Каретников покосился на это приспособление с некоторой опаской – внутри «огнива Дёберейнера» пряталась цинковая пластина, порождающая в реакции с серной кислотой водород. Горючий газ, попадая на губку катализатора воспламенялся, и от зажигательницы можно было прикуривать даже сигары. Каретникову уже был знаком этот прибор, производящийся аж с 1823 года; отчаянно хотелось вытащить привычную пьезо-зажигалку, а не прибегать к алхимическим опытам. Останавливало уважение к хозяину кабинета. Каретников со вздохом потянулся к «огниву», прикурил и поспешно прикрутил бронзовый краник. Огонь погас; давление в стеклянном пузыре выросло, отжав кислоту от цинка, и выделение газа прекратилось. «Интересно, если уронить – рванёт или нет?» – прикинул доктор, бережно отодвигая опасное приспособление подальше от края стола.

Корф с лёгкой насмешкой следил за манипуляциями гостя.

– А вы, Андрей Макарыч, по-прежнему не доверяете нашей технике? Ну, может оно и верно…

Барон в свою очередь, раскурил сигару. Примерно с полминуты мужчины попыхивали гаванами, наслаждаясь изысканным вкусом. Это был своего рода ритуал – минуты через две вернётся порученец и поставит на маленький столик пузатый фарфоровый чайник с заваренным до черноты китайским чаем, блюдца с тонко нарезанным лимоном, баранками, и удалится. Барон крякнет, вылезет из-за стола и достанет из бюро початую бутылку коньяка. Серьёзный разговор начнётся только после половины кружки «адмиральского» чая – смеси густой чёрной заварки и крепкого янтарного напитка, причём пропорция прямо зависела от важности предполагаемой беседы. Если говорить предстояло на общие темы – коньяка будет много; если же тема предполагается экстренная – его вкус будет едва угадываться.

На этот раз ритуал оказался нарушен с самого начала.

Барон перегнулся через стол и повернул к посетителю ноутбук. Каретников вгляделся – на экране красовалась скверная, явно местного происхождения фотография мужчины лет тридцати пяти, уже начинающего лысеть. Бородка из числа тех, что принято называть козлиными, пенсне… поверх фотокарточки красовалась лиловая печать с буквами Д. О. П., готическим шрифтом.

«Из личного дела сотрудника Департамента. – подумал Каретников. – А тема-то и правда, серьёзная…»

– Рыгайло Вениамин Елистратович. – с заметным отвращением выговорил барон. – С середины марта месяца – сотрудник нашей конторы. Можно сказать, стоял у истоков. Вчера вечером выловлен из Малой Невки, в районе Аптекарской набережной с ножом в печени. А вот донесение жандармского филёра. По моей просьбе они выборочно проверяют наших сотрудников – в профилактических, так сказать, целях. И вот, нате вам поверили.

– Выходит, покойного вели от дома госпожи Майгель? – поинтересовался Каретников, просмотрев донесение. – Что-то такое припоминаю…

– Известная дамочка. – усмехнулся Корф. – Душевная подруга жены английского посланника; её дом – настоящее гнездо столичных англофилов. Даже Великие князья бывают, а как же… хотя, поклонникам туманного Альбиона у нас с некоторых пор неуютно.

– Потому этим Рыгайло и заинтересовались? Да, в самом деле, для сотрудника вашего департамента – знакомство предосудительное.

– Нет, Андрей Макарыч. – покачал головой Корф. – Плановая проверка, всего лишь. Как вы и советовали.

Каретников кивнул. Ещё в апреле, обсуждая с бароном структуру будущего Департамента Особых Проектов, он особо напирал на режим секретности. Дела с вопросом государственной тайны в России, и особенно, в Петербурге, обстояли из рук вон плохо – в столице ни один секрет не удаётся сохранить дольше чем дня на три. Но начинать с чего-то надо, и этим «чем-то» как раз и стал аппарат Д. О. П. Одной из предложенных Каретниковым мер стали внеплановые, бессистемные проверки сотрудников департамента жандармской «наружкой».

– Значит, попалась птичка… – задумчиво протянул Каретников. – Из дома госпожи Майгель этот Рыгайло вышел один?

– Лдин. И, пройдя два квартала встретился с Джеймсом Крейсоном, вторым секретарём английского посольства. Британец вышел от Майгелей получасом раньше и видимо, поджидал нашего покойничка.

– И догнать его, филёр, конечно, не смог. А через пару часов Рыгайло вылавливают из Малой Невки…

– Да, со вспоротой печенью. – подтвердил барон. – Но филёра я не виню; на Фонтанке в это время непросто поймать извозчика, да и лошади у мистера Крейсона на удивление хороши. Не гонки же им устраивать по Петербургу?

– Так, может это совпадение? – осторожно предположил Каретников. – Ну, поговорил с англичанином, потом решил пройтись – и нарвался на лихого человека?

– Бумажник на месте. – развеял иллюзии Корф. – Часы – тоже, золотой брегет. А во внутреннем кармане сюртука… он порылся в ящике и выложил на стол мокрую пачку беловатых купюр. – Две тысячи фунтов, бумажка к бумажке. Каково?

Каретников, не сдержавшись, присвистнул. Две тысячи фунтов – сумма более чем солидная.

– А теперь самое скверное. – выдержав паузу, произнёс барон. – Получив сообщение о смерти Рыгайло, дежурный офицер, как и положено, осмотрел его кабинет. Ничего подозрительного там не нашлось; в дежурной части нашлась запись, что за сутки до этого печального происшествия покойный Вениамин Елистратович посещал спецхранилище. Мы, конечно, тут же поинтересовались – и что вы думаете? На месте не оказалось ноутбука, двух зарядных устройств и… – он близоруко наклонился к листку… – «…дисков оптических, номера хранения с 2001-го по 2014-й, всего – тринадцать штук». Сборники трудов по истории и популярные энциклопедии военной техники.

Каретников опешил:

– Он что, вышел из департамента с ноутбуком и охапкой дисков? Барон, что там у вас творится?

– Дежурный офицер, жандармский поручик Мамертинов признался, что примерно в это время играл в штосс с корнетом Еремеевым, и мог не заметить, как Рыгайло покинул департамент. Оба арестованы, но…

– Понимаю. Поздно пить боржоми… значит, компьютер и диски в посольстве? Да, оттуда их теперь никаким манером не извлечь…

– Очень сомневаюсь. – ответил Корф. – Посольскими с утра занимается Вершинин. Оказывается, вчера Крейтон в посольстве не появлялся, дома не ночевал; ночью похожий господин нанял у Николаевского моста паровой катер и отправился вниз по Неве.

– Удрал? – ахнул Каретников. – На катере, в Финляндию?

– Нет. Катер мы уже нашли. Его хозяин, мещанин Тугодумов, показывает, что «господина с нерусским говором» забрала с катера шведская шхуна. Без флагов и вымпелов, название замазано извёсткой – не опознать. Но упомянутый Тугодумов уверяет, что встречал эту шхуну, и каждый раз – под разными именами. Это точно шведы, контрабандисты, они уже третий год ходят к нам. И как только ещё не попались?

– Не простые это контрабандисты. – покачал головой Каретников. – Что-то мне подсказывает, что мы больше эту посудину в Петербурге не увидим. Как и вообще в Финском заливе.

– Мы дали знать пограничникам. – Корф потянулся за бутылкой и долил себе рома. – И военным в Кронштадте – тоже. Но, как назло, над морем туман, и штиль. Моряки уверяют – такая погода продержится не меньше двух дней. На шхуну Крейтон пересел сегодня утром; часов десять хода – и она уже минует Выборг. А там, ещё сутки – и всё, здравствуй, Швеция!

Значит, шхуна паровая? – уточнил доктор.

– То-то и оно! Была бы парусная – как миленькие, дрейфовали бы где-нибудь в тумане, посреди Маркизовой лужи. А так…

– Зато паровую проще отыскать. Описание, я полагаю, имеется?

– И самое подробное. – заверил собеседника барон. – Этот Тугодумов на всякий случай сидит у меня в караулке; пока сидел – мы сняли с него все подробности касательно этой посудины. Теперь, если увидим – не ошибёмся; только как её сыскать в таком тумане? Моряки – те руками разводят: говорят, разве что нарочно повезёт и прямо на неё выскочишь. А вообще-то они не рвутся на поиски. Боятся в тумане, ночью, все мели пересчитать. Шведы, небось, не дурни – на главный судовой ход не сунутся, пойдут под финским берегом. А дальше – мимо полуострова Ханко, к Аландам, и домой…

Доктор поглядел на карту.

– А если попробуют южнее? Решат, то мы там их не ждём. Не думали?

– Хорошо бы… – усмехнулся барон. – У эстляндского берега тумана почти нет, да и береговых постов поболе; враз попадутся, голубчики. Нет, доктор, они идут под финским берегом, к гадалке не ходи!

Барон позвонил в колокольчик. На зов явился давешний жандармский поручик – подтянутый, внимательный, вежливый.

– Вот что, Григорий Константинович. Что там моряки – ну, я вас просил?..

– Всё готово, ваша светлость. Катер ждёт у Адмиралтейской пристани. Пролётка готова.

– Поехали, Андрей Макарыч. – барон принялся выбираться из стола. Я попросил подготовить для нас кораблик пошустрее – пойдём прямиком Морским каналом, а потом фарватером, через весь залив. Встанем напротив Выборга и посмотрим. Еще не вечер, как говорит наш дорогой Олег Иваныч, верно? Да, кстати, я велед оставить на корабль рацию – вы с этой техникой хорошо знакомы? Роман Дмитриевич, как назло, в Москве, а Виктору у меня доверия нет. Поработаете радиотелеграфистом?

– Воля ваша, Евгений Петрович, но вы зря так нервничаете. Никак они раньше нас в Выборгском заливе не окажутся, невозможно-с… У шведской шхуны много, если десять узлов парадный ход; обычно такие посудины дают пять-шесть, на экономическом. Да и на море что делается… – и командир крейсера обвёл рукой вокруг себя.

– Сами полюбуйтесь: сплошь молоко, ни видать ни зги. В туман, под берегом, среди мелей и островов идти надо узлах на трёх, а лучше – еще и со шлюпкой, с промерами. Нет, батенька, если ваши злодеи не прут по фарватеру, не жалея угля и машины – у Биоркских островов они раньше чем через двое суток не окажутся, тут и думать нечего.

– А нельзя их как-нибудь по пути перехватить? – озабоченно спросил Корф. – Пусть канонерки обшарят финский берег…

– Э-э-э, Евгений Петрович, сразу видно, что вы не моряк! В такой туман к берегу соваться – это или на мель сесть, или днище пропороть о камни. Мы ведь, признаться честно, далеко не всё там знаем. В позапрошлую навигацию, пришлось мне подойти на старичке «Ерше» к самому берегу: так шли на двух узлах, всё время дно щупали – и это без всякого тумана! На карте половины мелей нет, ну их к чёрту… Нет, Евгений Петрович, ни один их командиров к берегу сейчас не полезет, и разжалованием вы никого не напугаете. Кому охота с мели стаскиваться и рапорта писать?

– Спозвольте, вашсокородие? – влез в разговор Тугодумов, невысокий, крепкий, поперёк себя шире. Его, вместе с Корфом и Каретниковым, доставили на «Лейтенанта Ильина». Тугодумов отслужил 15 лет на Балтике и вышел в отставку боцманом с броненосного фрегата «Адмирал Сенявин». Поднакопил деньжонок, купил вскладчину с сослуживцем большой паровой катер, и уже три года возил публику по Маркизовой луже, забираясь до самого Выборга, Двинска и Либавы[54]

– Шведов ентих я хорошо знаю. Их тута всё знают – таких ушлых ещё поискать! Мутные людишки, держатся наособицу, и дела у их мутные. Но от своих – поди, укройся… все знают – они в любой туман вдоль берега пролезут и дно не заденут. Шкипер ихний уже лет тридцать шхерами ходит, а в команде у него братья, кумовья да сынки. Они мели нюхом чуют! Вот, как-то было дело – в такой же туман шли от Або…

– А ты, небось, с ними-то и ходил? – с насмешкой поинтересовался капитан. – Знаю я вас, храпоидолов! Вы, ваша светлость, можете быть уверены – эта публика под круговой порукой, и все, как один, балуются контрабандой. Кто из Финляндии, а кто из самой Швеции. Что, скажешь не так? – снова обратился он к Тугодумову. Тот вжал голову в плечи, буркнул что-то и спрятался за спину сигнальщика.

– А вообще-то сей прохвост прав. – продолжал офицер. – Ловить ваших беглецов надо на возле Биоркских островов[55]. Я так думаю, пойдут они проливом Биорк-зунд, а там, в узостях, можно расставить береговые посты с солдатами и шлюпками. Если не проспят – машину в тумане далеко слышно…

– Мы послали миноноску в Выборг, с депешей начальнику гарнизона. – ответил Корф. – Только на них у меня надежды нет – пока получат, пока поймут, что делать, пока догребут до места на своих шаландах… хорошо, если сами в тумане не заблудятся! Пограничники уверяют – не было ещё такого, чтобы контрабандистов на воде, в туман ловили! Так что расчёт у меня только на флот.

– Флот… что ж, флот постарается не подвести. – ответил капитан. – Мористее, вдоль берега дежурят два миноносца и канонерка. А мы встанем у входа в Выборгский залив. А в всё же я бы на вашем месте особо не рассчитывал. У Биоркских островов их караулить надо, или уж в самом заливе. Говорите, туда они непременно сунутся?

«Лейтенант Ильин», новенький минный крейсер[56], только в этом году принятый в казну после ходовых испытаний, лихо резал волну.

Далеко выступающий вперед таран нёс огромный пенный бурун. Когда Корф с Каретниковым подходили к кораблю на катере, доктор, увидев столь выдающееся и столь же архаичное украшение, пошутил: если они догонят шведскую шхуну, то и стрелять не придётся – надо будет просто расколоть неприятеля надвое. Мичман, командовавший паровым катером, тут же объяснил – хотя таран и пригоден для своей главной задачи, но пользоваться им стоит лишь в крайнем случае. И тут же, словно в подтверждение этих слов, передняя часть таранного выступа откинулась вверх, наподобие колпака кабины истребителя, и под ней обнаружились трубы минных аппаратов.

Капитан второго ранга Бирилёв принял новенький корабль для испытаний с Балтийского завода. Название «Лейтенант Ильин» получил в память героя Чесменского боя 1770-го года. Первый в Российском флоте представитель класса минных крейсеров, обводами напоминал французский «Кордор» – но при половинном, в сравнении с французом, водоизмещении нёс броневую палубу вдвое большей толщины. Характерная деталь, сильно откинутые назад трубы, пощволяли узнать силуэт «Ильина» с любой дистанции.

Очертаниями корпус минного крейсера напоминал о парусниках прежних времён: изящный прогиб – «седловатость», как говорят моряки; ют и бак, соединённые сплошным фальшбортом, мачты, несущие парусное вооружение. Главным украшением служил огромный таран, в котором прятались аппараты для стрельбы минами Уайтхеда. Всего таких аппаратов было семь; кроме них, крейсер нёс семь сорокасеми– и двенадцать тридцатисемимиллиметровых револьверных пушек.

Бирилёв намучился с модной новинкой – всю навигацию прошлого, 1886-го года он пытался выжать из кораблика его паспортные двадцать два узла. Но даже после замены винтов на новые, трёхлопастные, «Лейтенант Ильин» смог показать только девятнадцать с половиной. В итоге минный крейсер приняли в казну, но с унизительной оговоркой – «не удовлетворяет в полной мере ни одному из возможных назначений». Бирилёв был с этим категорически не согласен – он успел полюбить свой корабль и полагал, что «Лейтенант Ильин» сочетает качества отличного разведывательного судна и «преследователя миноносок». А если придётся – может принять участие и в эскадренном бою.

Как раз за качества разведчика и преследователя кораблик выбрали для сегодняшнего, особо ответственного задания. Бирилёв, принявший под команду наскоро собранных отряд из нескольких миноносок и канонерок, получил с самого верха приказ: «помогать барону Корфу, начальнику загадочного «Департамента Особых Проектов», сколь это представится возможным».

Нельзя сказать, что капитан второго ранга обрадовался. Конечно, приятно, когда начальство верит в тебя и твой корабль, но ловить в прескверную погоду крошечную шхуну в финских шхерах… в общем, задание более всего напоминало сакраментальное «поди туда – не знаю куда». И оправданий в случае провала никто, разумеется, слушать не станет.

Пройдя Толбухин маяк[57], «Лейтенант Ильин» развил ход в 10 узлов. Опасаясь тумана, Бирилёв не решился поднимать обороты; крейсер бежал по фарватеру, то и дело завывая туманным горном. Сердце было не на месте; он ждал, что вот-вот хрустнет под скулой скорлупка рыбацкого барказа или таран с размаху ударит под корму финского пароходика, которые во множестве бегают по этой оживлённой морской дороге. Риск чрезвычайный – так что командир остался на мостике, присоветовав пассажирам укрыться в кают-компании. Корф с Каретниковым совету вняли; наверху, несмотря на июль месяц, до костей пробирал студёный балтийский ветер, от сырости одежда сразу становилась волглой, тяжёлой, неудобной.

В кают-компании пусто; неизвестно как втиснутый в эту тесноту маленький кабинетный рояль прикрыт полотняным чехлом. Стулья, в ожидании качки, задвинуты под общий стол. Вестовой принёс жестяной чайник с крепким чаем и склянку с ромом: осведомившись, «не желают ли господа ещё чего», потоптался возле буфета, перебрал без надобности салфетки и удалился.

Глухо шумят винты; из-за переборок доносился стук машины. Стаканы в буфете дребезжат в такт ударам корпуса о волны; дребезжание сливается с шумом воды за тонким бортом.

– А может мы зря переживаем, Евгений Петрович? Сорвались невесть куда, флот переполошили… – заметил Каретников, щедро сдабривая чай ромом. – Ну, получат англичане ноутбук, и что с того? Эту технику сразу не освоишь, а учить их, слава богу, некому. Да и Ванька с Николкой на все компьютеры собирались поставить пароли. Не знаю, успели или нет…

– Может и успели. – проворчал барон. – Только зря вы, доктор, обольщаетесь насчёт «некому научить». По моим сведениям – очень даже есть кому.

– Это вы о Веронике? – спросил Каретников. – Ну так она в Париже. Да и вообще, дамочка самостоятельная, на такую где сядешь, там и слезешь. Хотя, конечно, джентльмены умеют делать предложения от которых нельзя отказаться…

– О Веронике не беспокойтесь, за ней присмотрят. – покачал головой Корф. – Яша не зря в Париж собрался. Я думаю, насчёт этой девицы мы скоро услышим что-нибудь обнадёживающее. Нет, Андрей Макарыч, у меня сведения потревожнее. Получается, что наш общий друг Геннадий тогда, в марте, из Санкт-Петербурга не выезжал!

– Это как? – удивился Каретников. – Я хорошо помню, Яша докладывал, что всю столицу обшарил – нету его! Да и ротмистр Вершинин…

– Совершенно верно. – подтвердил Корф. – Но – вот, смотрите сами, что пишет тот же Вершинин… – барон порылся во внутреннем кармане и извлёк на свет сложенный вчетверо листок.

– «Двухмесячные поиски в княжестве Финляндском, как и позже, в Швеции, ничего не дали – Геннадий Войтюк там не появлялся, это установлено наверняка».

– Значит, сбежал через Польшу или Ригу. Раз нет в Петербурге – куда ж ещё ему деться? Не в Москву же, там он как на ладони…

– Мог, например, в Архангельск податься. Но у нас с Яковом возникли другие подозрения. Я как раз собирался с вами поделиться, а тут эта история…. в общем, нельзя исключать, что Геннадий укрылся в британском посольстве.

Где? – удивился Каретников. – В посольстве? А что, вполне возможно, знаете ли! Ход в духе нашего времени – помнится, некий тип в Лондоне два года прятался от полиции и американской контрразведки в эквадорском посольстве. И ничего не попишешь – экстерриториальность! У вас, конечно, нравы попроще, но английское посольство – это не эквадорское, никто ради Геннадия врываться туда не станет.

– Вот-вот. – кивнул Корф. – Похоже, так он и рассудил. А ротмистр с коллегами благополучно прошляпили, уж очень это нетипично для нашего времени. Ну не принято у нас так…

– И вы полагаете, что Войтюк до сих пор сидит у англичан?

– Сомневаюсь. Есть все основания полагать, что Геннадия вывезли из России где-то в середине мая – предварительно загримировав, и с чужими бумагами, конечно. Дождались, когда шумиха уляжется, и отправили морем, в Англию. А уж что он им успел порассказать…

– И покойник Рыгайло точно знал, что брать. – задумчиво произнёс Каретников. – Что ж, похоже. Особенно если вспомнить, как целенаправленно и безжалостно действует наш противник – чувствуется знакомство с иными реалиями. Значит, Геннадий работает на британцев… вы правы барон – эту шхуну выпускать в Швецию никак нельзя. Конечно, один ноут погоды не сделает, но всё же – зачем облегчать противнику задачу?

В дверь постучали, и в кают-компании сразу сделалось тесно – боцман с матросом внесли большой, зашитый в просмолённую парусину ящик, поставили на стол и, ни говоря ни слова, удалились.

– Ну вот, Андрей Макарыч, ваша аппаратура. – весело сказал барон. – Судя по тому, что рассказал мне этот проходимец Виктор, мощности этой радиостанции довольно, чтобы установить связь на расстоянии в несколько сотен вёрст. Я вот что подумал: отряд Никонова до сих пор где-то поблизости от Выборга, верно? А на «Дожде» этот, как его называют… радар. Радиостанция тоже есть, хоть и послабее этой. Пусть Иван налаживает аппаратуру, а «Дождь» тем временем выйдет к Биоркским островам и подождёт там «Ильина». С его радаром мы злодеев непременно поймаем! Так что – допивайте чаёк, дорогой доктор, и за дело. Кроме вас, на борту никто в этой хитрой машинерии ни пса не понимает, так что уж, не подведите, душевно прошу!

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«Второй месяц вокруг нас бесконечное море трав – африканская саванна. На горизонте горы; западный берег Виктории, от которого мы уже порядочно отдалились, с непрерывной, высоко вздымающейся горной цепью, ясно виден: в полдень он различается с огромного расстояния и все время кажется окутанным, как газовым флером, синей дымкой.

Области Буганда и Буниоро – обширное плато между двумя озёрами. Местность здесь холмистая и пересекается многочисленными гористыми цепями. Лошадей в Рубаге не нашлось; поначалу мне казалось, что это козни короля Буганды, Мванги. Узнав о прибытии экспедиции, он сначала задумал нас задержать, для чего прислал чиновника, одетого в арабское платье. Но, выслушав доклад посланника о составе экспедиции, задумался. Королю очень не хотелось пропускать подозрительных европейцев на запад; как раз началась очередная война между Бугандой и Буниоро, из-за солеварен и соляных источников на берегу озера Альберта – и Мванга опасался, как бы белые не стали помогать его врагам.

Лошадей в Буганде днём с огнём не сыщешь, а те, что есть – не на продажу. Пришлось довольствоваться ослами; всего их у нас десять голов: семь под вьюками, а на трёх других мы по очереди едем верхом. Одного осла, повыше других, было решено отдать Берте, но та решительно отказалась, и теперь шагает впереди каравана со штуцером на плече. Ружьё у неё примечательное; приклад из драгоценного палисандра, два нарезных ствола крупного калибра, а под ними – третий, под обычный винтовочный патрон. Штуцер сделан для африканской охоты на крупного зверя, и обладает исключительно сильным боем. Конечно не «нитроэкспресс», легендарный слонобой двадцатого века, но, похоже, его недалёкий предок.

Итак, Мванга не решился нас задержать; возможно, сыграло роль и письмо, переданное с нами Владимиром Владимировичем Юнкером. Русский путешественник оставил по себе добрую память – ну и мы постарались не подкачать. После нашего отъезда Мванга разбогател на отличный цейссовский бинокль и два капсюльных пистолета тонкой работы в сандаловом ящичке; я купил их на рынке, в Адене как раз на подобный случай. И добавил к ним новенькую пьезо-зажигалку (невосполнимый ресурс, однако…). Надо было видеть, физиономию Мванги, когда он увидал её острый ярко-голубой огонёк.

Не буду утомлять читателей описанием церемониалов при бугандийском королевском дворе. И без того ясно, что зрелище это крайне экзотическое; любой желающий может ознакомиться со всеми подробностями, полистав книгу Юнкера «Путешествие по Африке».

Дорога от Виктории до Альберт-Нианца оказалась недолгой, но полной не слишком приятных приключений. В здешних краях бушует война – если можно назвать так череду случайных стычек чернокожих воинов, из которых много если каждый десятый вооружён кремнёвым самопалом. Мы прошли через эти беспокойные земли как раскалённый нож сквозь кусок масла. К сожалению, вовсе без стрельбы не обошлось: в нечаянной стычке получил лёгкое ранение поручик Садыков.

Добравшись до берега Альберт-Нианца мы приготовились к долгому ожиданию, как это уже было на восточном берегу Виктория-Ньяза; собирались даже обустроить временный блокгауз, для защиты от вооружённых шаек, которыми кишит восточное побережье. И вдруг с озера раздался ангельский звук – судовой гудок! Мы не поверили своим ушам, но всего через полчаса из-за длинной, поросшей кустарником косы, показался маленький колёсный пароходик. Выстрелами в воздух мы привлекли к себе внимание; это оказалась «Нианца», судёнышко, доставленное на озеро экспедицией Стэнли.

Для нас появление «Нианцы» стало большой удачей: путь через озеро Альберта сократился, да и обошёлся без неизбежных в иной ситуации трудностей.

Отчалив, «Нианца» около часа держалась близ восточного берега; потом приняла западнее. Низкий берег тонул в дымке, зато на западе, в невообразимом далеке ясно проступили горные массивы. Легкий голубой туман искажает расстояния – в действительности ширина озера едва достигает тридцати километров.

Примерно на полпути к устью Соммерсет-Нила лежит несколько плоских песчаных островов; из-за обширных отмелей их приходится обходить по широкой дуге. На одном из островов стоит крупное, по местным меркам, рыбацкое поселение. На подходе к нему мы увидали две большие, на полсотни человек каждая, военные лодки племени баганда – вроде тех, что мы уже встречали на Виктории. Остается гадать, как чернокожие сумели переправить их сюда?

Лодки подходили к острову; вскоре на песчаном берегу глухо застучал барабан, забегали вооружённые негры. Надо полагать, это был набег, и целью его выбрана несчастная рыбацкая деревушка. Но на это раз разбойником не повезло: «Нианца» слегка отклонилась от курса, и в сторону лодок с носа парохода выпалила маленькая медная пушечка. Ядро чёрным мячиком запрыгало по глади озера; хотя оно не причинило лодкам не малейшего вреда, те немедленно кинулись в разные стороны. С парохода их проводили ружейными выстрелами.

Так, без остановок, по хорошей погоде, мы дошли до Боки, прелдолев за пять часов полсотни километров. Опасаясь противного ветра, «Нианца» встала на якорь далеко от прибрежного мелководья, а нас вместе с нашим грузом, несколькими рейсами больших плоских лодок перевезли на западный берег».

Берта хлопотала вокруг поручика, перематывая ему руку бинтом. Садыков изо всех сил пытался сохранить равнодушие. Получалось плохо: то он кривился, когда бельгийка делала неловкое движение, тревожа простреленное в мякоти плечо, то вздрагивал, когда она невзначай наклонялась слишком низко.

По случаю жары самозваная участница экспедиции обходилась минимумом деталей туалета, положенного особам её пола – так что зрелище поручику открывалось преувлекательное. Вот и теперь – Берта наклонилась к руке раненого героя, чтобы зубами затянуть узел, и…

– Ну вот и всё, мон шер. – Молодая женщина слегка потрепала офицера по шевелюре. – Спасибо господину Семёнову, надеюсь, его волшебный порошок спасёт вас от заражения. Сама по себе рана неопасна, да и крови вы потеряли совсем немного…

Запас стрептоцида в аптечке таял с пугающей скоростью – им, во избежание заражений и нагноений, присыпали любую царапину. «Что-то будет дальше? – беспокоился Олег Иванович. – Запасы противомалярийных препаратов конечно, имеются, но стоит кому-то из нас слечь всерьёз…»

Уже здесь, на подходах к заболоченному восточному берегу Альберт-Нианца в воздухе ощущалась нездоровая, тяжёлая сырость; что же будет, когда придётся идти по дождевым джунглям? Нет, всё же к экспедиции готовились наспех, нельзя так…. а с другой стороны – Юнкер странствовал в этих краях чуть ли не в одиночку, с единственным осликом. И ничего – вернулся живой и на первый взгляд, даже почти здоровый.

Руку Садыкову царапнула случайная пуля; когда экспедиция в очередной раз отказалась платить бакшиш банде из трёх десятков чернокожих воителей-мангабатту, те обиделись и попытались навести социальную справедливость с поощью ассагаев и пары мушкетов. Семёнов категорически запретил казакам учинять смертоубийство – и те с угрюмым видом палили поверх голов завывающих дикарей. Пока пуля, выпущенная шагов с полутораста – предельная для древних самопалов дистанция – ударила Садыкова в мякоть плеча.

Рана оказалась пустяковой; в других обстоятельствах поручик не обратил бы на неё внимания. Но в тропиках любая царапина чревата серьёзными неприятностями; к тому же, урядник, которому другая пуля пробила пробковый французский шлем и скользнула по волосам, чувствительно обжёгши кожу головы, всерьёз рассвирепел.

Казак сидел на вьючном седле, поставленном на попа и мрачно косился туда, где скрылись пару часов назад мангбатту. Из-за рощицы корявых дынных деревьев, что островками торчат посреди высоченной травы, доносились заунывные вопли и грохот барабана с диковинным названием «там-там».

– Как бы снова не сунулись. – озабоченно сказал забайкальцу Семёнов. – Ты бы, Ерофеич, проверил своих – не спят ли на постах?

Урядник недовольно глянул на начальство.

– Умный ты мужик, Олег Иваныч, но порой удивляюсь я тебе – чисто дитя малое! Взялся, понимаш, казака учить стражу нести в чужой степи? Небось не заснут, коли жизнь дорога; знают, как сонные караулы ножиками резать, сами не раз баловались таким душегубством. Не боись, казаки всё как надо сладят…

Семёнов вздохнул и отошёл. Отношения с урядником у него сложились самые уважительные – этот мужик, напоминавший Олегу Иванычу незабвенного Сухова, казалось, ни чему не удивлялся и готов был справиться с любой передрягой. Урядник Семёнова тоже уважал – во-первых начальство, а во-вторых за то, что тот мог ответить на любой вопрос – и насчёт земель, через которые пришлось проходить, и насчёт обычаев их обитателей. И о божественном порассуждать может – забайкалец, происходивший из старообрядцев, оказался падок до бесед о Боге, и к тому же, оценил то, что Семёнов не пытался попрекать его старым чином и двоеперстием.

Казак проводил взглядом начальство и недовольно покачал головой. Уважение кончено, уважением, но в воинских делах начальник – сущее дитя. Нет, не дело это – коли уж поставили его, урядника, беречь учёных людей, так уж извольте не мешать делать своё дело. А то командиров развелось – плюнуть некуда. Вон, ихнее благородие, поручик Садыков – тоже во всякий момент готов верещать – «Не убивайте их, да не убивайте!» А как не убивать, коли озоруют? Вот и доверещался – пуля в руку, и хорошо ещё, что вскользь. А то у энтих самопалов такой зверообразный калибр – могло бы и вовсе руку оторвать.

А что завтра будет? Нет, пора с этим заканчивать. Не хватало еще, чтобы петербургский профессор учил казаков службу справлять!

Скрипнуло под ногами.

– Пронька? – не оборачиваясь спросил урядник.

Подошедший кивнул.

– Ты вот что… – тихо произнёс урядник. – Когда стемнеет – чтоб оба были готовы, как я велел. И наденьте чекмени, шаровары да фураньки – хоть и жарко, а в темноте не белеется, как эта, прости господи, одёжа…

Казак с отвращением повертел в руках простреленный тропический шлем, отшвырнул в сторону.

– И штоб при бебутах оба, и патронов поболе – смотрите у меня! Шашки не берём, незачем; а впрочем, кто как пожелает, чего вас учить, жеребцы стоялые! Как луна над той горушкой поднимется – жду за палатками. И смотрите у меня – ни-ни, молчок!

Пронька понятливо кивнул и нырнул за кусты. Урядник уселся поудобнее. Стало легче на душе – решение принято, гадать более не надо. «Ну, господа негритянские душегубцы, сегодня ночью посмотрите, каковы в лихом деле забайкальские казачки! Идолов своих будете на помощь звать, да только не помогут они, идолы. Потому как казацкая едрёна мать супротив ваших божков завсегда брать будет…»

Посреди поляны пылал огромный костёр. В самом жару трещат поленья; порой звук был особенно сильным – и тогда в небо взлетают снопы золотых и багряных искр. На фоне костра извиваются чёрные, как эбеновое дерево, тела; воины мангбатту в танце изображают смертельную схватку с невидимым врагом. Вот трое повернулись спинами к костру, высоко подпрыгнули, издали гортанный вопль – и крутанувшись на месте, швырнули ассагаи сквозь огонь, в темноту, в чернеющие на краю лагеря кустарники.

Остальные мангбатту хором взвыли и вскинули руки; в правой у каждого ассагай, а в левой – узкий миндалевидный щит, зажатый в кулаке вместе с пучком запасных копий, как носят их и азанде, и ваниоро, и племена ваганда, и очень, очень многие на Чёрном континенте.

Воины, метнувшие ассагаи, принялись отступать от воображаемого противника, делая вид, что прикрываются щитами. При этом они извивались, принимая разные позы, как бы наблюдая за брошенными в ответ копьями и уклоняясь извивами тела и прыжками от летящих смертоносных снарядов. Когда все трое скрылись в темноте, их место заняла новая тройка: двое такие же, со щитами и пучками ассагаев, а третий – с длинным, украшенным цветными ленточками кремнёвым ружьём. Сцена повторилась, только владелец ружья, не стал стрелять, а лишь вскинул его к плечу.

– Да убери ты дурную голову, продырявят! – прошипел урядник, дёргая Проньку за рукав. Ассагаи – уже третий или четвёртый «залп»! – пронзали плотную завесу листвы над головами затаившихся забайкальцев. Тот, что пролетел пониже, сбил с головы урядника фуражку.

Казаки долго, стараясь не шелохнуть ни веточки, ни былинки, подползали к становищу. В любой момент можно было напороться на дозорного; Пронька, ползший впереди, нарочно вымазал физиономию золой из костра, чтобы не белела в угольной черноте африканской ночи.

Дозорного не оказалось; казачки, добравшись до становища схоронились в кустах. Мангбатту не собирались униматься; наоборот, только-только разошлись, и заунывно пели, хлебали что-то из фляг – выдолбленных сушёных тыкв, называемых калебасами, – и время от времени принимались отплясывать. Казаки решили обождать когда нехристи умаются и залягут спать – и вот на тебе, попали чуть ли не под обстрел!

Очередная троица мангбатту вышла к костру, взмахнула ассагаями, и…

– Всё, станичники. – сплюнул урядник. – Нету более моего терпения. Бей нехристей, кто в бога верует!

Олег Иванович, как встрёпанный, вскочил с кошмы, брошенной на охапку тростника – из-за недалёкой рощицы, откуда целый вечер раздавались гортанные вопли и тамтамы давешних налётчиков, доносилась частая стрельба. Мимо костра кубарем пролетел Кондрат Филимоныч; кондуктор выскочил из палатки в одних подштанниках, зато с винчестером и патронташем, висящим на шее, на манер банного полотенца. В глубине, у белой шёлковой палатки мелькнул светлый силуэт – мадемуазель Берта. Даже в такой тревожный момент одета с идеальным вкусом и изяществом…

Негромкие французские реплики и масляное клацанье стволов штуцера – владелица «Леопольдны» изготовилась к бою. И стюард Жиль рядом – как всегда безупречен, аж скулы сводит… и, как полагается верному слуге на африканской охоте, страхует «белую госпожу» с карабином в руках. Вот только дичь сегодня особая, отстреливается, понимаешь ли…

– Барин, отошли бы вы от костра! А то, неровён час, из темноты пальнут!

Это Антип. Отставной лейб-улан босиком, в подвёрнутых до колен портках и распахнутой тропической рубахе-безрукавке. Он и сейчас не забывает заботиться о хозяине. Вон – в одной руке «ремингтон», а другой протягивает хозяйский «лебель». Оптика, как и положено, замотана платком-куфией, приобретённой ещё в Египте. За спиной Антипа – Кабанга в обнимку со своим драгоценным карабином. Суахеле перепуганно озирался и крупно дрожал.

– Будто ждали… – мелькнуло в голове. – Будто и не спал никто. Один кондукто́р в подштанниках, да и тот…

Хотя, отчего же «будто»? После дневной стычки и ранения Садыкова, после того, как мангбатту нарочито устроились в полутора километрах от лагеря, путешественники ни на минуту не расставались с оружием.

Стрельба участилась. Всё громче неслись вопли – странные, вибрирующие, будто кричала в кустах стая невиданных птиц. Бухнуло, перекрывая другие звуки, ружьё – кто-то из чернокожих воинов успел подсыпать затравку на полку мушкета. Россыпь винтовочных выстрелов на несколько секунд затихла – и снова отозвалась перестуком. «Птичьи» вопли заглохли, утонули в гортанных проклятиях на чужом языке, в криках ужаса и боли.

– Господин Семёнов, за мной! – к Олегу Ивановичу подскочил Садыков. Рука на перевязи, наган в здоровой руке, в глазах – решимость и недоумение. – Надо занять оборону за палатками, в кустах. И где, чёрт возьми, урядник с казачками?

– Похоже, воюет. – ответил Семёнов, вышагивая за офицером. – А он вам что, не доложился? Вот уж не ожидал от станичников таких вольностей!

Даже в темноте, со спины, Олег Иванович увидел – или угадал? – как покраснел Садыков. Ещё бы – начальник ставил по сомнения его качества офицера и командира.

«То-то, голубчик, терпи, – злорадно подумал Семёнов. – Распустил подчинённых, вот они и решили проявить инициативу. Ну и пограбить заодно, а как же? Вон как жадно смотрел Пронька на грубые золотые браслеты и ожерелья мангбатту. Да и урядник косился, чего уж там… казачки есть казачки – да простят меня иные-прочие, но страсть к разбою у этой публики на генетическом уровне. Но – храбры, этого не отнять, даже жаль несчастных мангбатту. У негритянских воинов нет ни единого шанса – и дело тут не в современных винтовках и револьверах.

Пальба затихла. Треснули с неравными интервалами ещё несколько выстрелов – они звучали по-другому, короче и как-то суше. «Револьверные. – подумал с отвращением Семёнов. – Раненых добивают. Что это казачки разлютовались? Не дай Бог, кого из них подстрелили… ну, урядник, ну щучий сын, вернись только – я тебе устрою степную волю и воинскую дисциплину! Ты у меня узнаешь, как родину любить, Ермак недоделанный…»

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«Ну вот, дружище Картошкин, и не обошла меня горькая планида. Пишу тебе левой рукой, ибо правая висит не перевязи и отчаянно болит – вчера пуля разбойника-мангбатту на излёте стукнула меня чуть повыше локтя и вырвала изрядный кусок мяса. Спасибо, что не ниже; попади этот жакан в сустав или кость – быть бы твоему гимназическому товарищу без руки, а то и вовсе лежать в сухой африканской землице на радость гиенам и прочим трупоядцам.

Но – по порядку. Местность, через которую мы пробираемся от самого озера Виктория, охвачена войной. Ваганда режут ваниоро, те отвечают им такой же любезностью. Причиной ссоры, как и заведено в этих краях, стали соляные варницы в северной части другого большого озера, к востоку и северу от Виктории – Альберт Нианца или Ньяса, как называют его разные здешние племена. Соль добывают в ущельях, образованных многолетним сносом верхних слоев земли и напоминающих высохшее глубокое речное русло. В крутых откосах здесь бьют горячие источники; вода из них отведена в особые каналы, ровно прорезающие ущелье. Каналы эти устроены невесть сколько лет назад и с тех пор поддерживаются туземцами в порядке. Почва здесь повсюду пропитана солью; туземцы взрыхляют ее тонкий верхний слой и смачивают рыхлую землю водой из каналов. А наутро, когда земля просыхает, соскребают выделившуюся, но всё же смешанную с почвой соль. Повсюду в крутых склонах устроены маленькие, полукруглые, открытые в сторону ущелья шахты. В каждой, один над другим, стоят два горшка. Верхний содержит соляную земляную корку, смешанную с водой, и эта вода, с помощью особого приспособления, стекает в нижний горшок. Так из крутого рассола выпаривают ценный минерал.

Негры остро нуждаются в соли; за горсть её дают не меньше двух мешков зерна пшеницы или кукурузы. Почва в ущельях непригодна для посевов; ощущается сильный недостаток даже в дровах. Их доставляют издалека с плато Буниоро. Кроме того, за соль туземцы покупают бананы, бататы, зерно дурры и телебуна[58].

Торговля солью не раз становилась причиной войн между Бугандой и племенами, населяющими плато Буниоро. Мы стали свидетелями очередного обострения: во время нашего визита к королю Буганды, Мванге, прибыли гонцы, вернувшиеся из Буниоро, которые (может быть, их нарочно подучили говорить именно так) громко повторяли, что Кабрега, вождь ваниоро, якобы поносил народ ваганда. Рассказывали о разных насилиях, чинящихся на границе. Пока гонцы вопили, заглушая друг друга, окружающие Мвангу ваганда всячески выказывали возбуждение, перерастающее во всеобщую экзальтацию – и это, по видимому, нравилось деспоту.

Вскоре гонцы выдохлись – не в человеческих силах долго надрывать вот так лёгкие и голосовые связки; про уши слушателей умолчу. Мванга дождался, когда смолкнут гневные вопли, и сказал своё королевское слово: военному походу на Буниоро быть! Решение было принято с бурным восторгом, будто король оказал подданным неслыханную милость; почтенное голозадое собрание многократно проскандировало «Нианзи! Ни-анзи! Нианзи!»

Позже нам по секрету шепнули, что очередная война разгорелась единственно из-за самодурства верховного вождя ваниоро, Кабреги. Он, сочтя себя чем-то обиженным (чем именно – мы так и не поняли, не имея охоты вдаваться в тонкости туземного этикета) запретил торговцам возить в Буганду соль из Буниоро. Начальник экспедиции усмехнулся, услыхав про такой оборот и прокомментировал: «санкции, значит…» – сославшись не неизвестный мне случай, когда Североамериканские Соединённые Штаты ввели торговые санкции против Российской Империи. Я, право же, не понял, чем таким важным торгует Америка – разве что хлопком и табаком виргинских сортов? Увы, в ответ на мои расспросы господин Семёнов лишь загадочно ухмылялся.

Так и вышло, что наша экспедиция отправилась в путь, на несколько дней опережая королевскую рать. Приближающаяся война наводнила земли между озёрами Альберт и Виктория разбойничьими шайками. Одна из них, относящаяся, по уверениям нашего проводника, к племени мангбатту, попыталась нас ограбить. Дело закончилось перестрелкой; казачки, выполняя приказ, поначалу палили поверх голов, но и этого хватило, чтобы лиходеи в панике отступили. Увы, далеко они не ушли; встали лагерем за соседней рощей и принялись оглашать окрестности дикими завываниями и грохотом тамтамов.

Мне не повезло; в рядах противника (всего их было три-четыре десятка) нашлось не более четырёх, вооружённых ружьями. Стреляют туземцы чрезвычайно скверно; подобно солдатам наполеоновских войн они зажмуриваются и отворачиваются в момент вспышки пороха на полке, а потому в цель попадают лишь случайно. Вот эта случайность и выпала на мою долю – должно быть, стрелок изрядно удивился своей удаче. Наш проводник, Кабанга поведал, что многие негры полагают, будто цель поражает не пуля, вылетающая из ствола ружья, а особая магия, порождаемая грохотом выстрела – а оттого бегут от одного только грома ружейной пальбы.

Итак, мангбатту встали лагерем неподалёку; Олег Иванович велел быть особо бдительными, да мы и так не оставляли ружей в ожидании нападения. И верно, среди ночи мы – те кто сумел хотя бы глаз сомкнуть под далёкие барабаны и уханье дикарей, – были разбужены отчаянной канонадой. Лагерь тут же ощетинился стволами; к моему удивлению, в рядах защитников не оказалось казаков.

Загадка разрешилась быстро – оказывается, урядник, разозлённый дневным нападением, решил с наступлением темноты нанести супостатам ответный визит. И, заодно, упредить возможную ночную вылазку. Забайкальцы зря беспокоились – Кабанга позже объяснил, что в этих краях не принято вести военные действия по ночам. Туземцы считают ночь временем злых духов, вселившихся в хищников саванны; негры отчаянно боятся темноты, никогда не воюют по ночам и даже не выставляют постов. Ни один, самый смелый африканский воин не рискнет оказаться один во враждебном мраке, даже и до зубов вооружённый. Разбойничьи отряды, подобные тому, что напал на нас, оказавшись ночью вне пределов поселения, разводят костры и поднимают неимоверный шум, сопровождаемый воинственными плясками, призванными отогнать злых созданий. Этот шум мы и приняли за приготовления к атаке.

Но наши варнаки этих тонкостей не ведали; подобравшись в темноте к становищу несчастных мангбатту, они в упор расстреляли чернокожих воинов; тех, кто в панике побросал оружие – перерезали бебутами, дострелили из наганов. Спаслись немногие; по словам урядника, подранкам, нарочно дали уйти, чтобы те поведали прочим любителям лёгкой наживы, каково связываться с русской экспедицией.

Так оно и вышло. Жуткая слава о белых воинах, превращающихся по ночам в леопардов, но не расстающихся при этом со своими страшными ружьями, далеко опередила нашу скромную компанию. До самого Альберта-Нианца нам не попалась ни единая разбойничья шайка. Я же по сей день щеголяю с рукой на перевязи – несмотря на чудодейственный порошок господина Семёнова, спасший руку от заражения, рана заживает плохо. Начальник экспедиции неожиданно проявил крутой нрав: сначала устроил мне распеканку за то, что я не сумел удержать забайкальцев, а потом потребовал объяснений у их урядника. Получив же – учинил нечто такое, чего от него не ожидал ни я сам, ни кто другой в экспедиции: отвозил дюжего казака по морде в кровь. Да, не так-то он прост наш господин Семёнов; хотя, мне и раньше это было очевидно, правда – с несколько иной точки зрения.

Изобиженный урядник обиды не держать не стал и сразу после расправы («Олег Иваныч».. ваше выскобродие… ну за шо сразу в зубы-то?!»), хлюпая разбитым носом, подошёл ко мне и долго извинялся за непотребство и душегубство, учинённое из лучших побуждений. При этом казак упирал на то, что я был ранен, и, как они полагали, не дотяну до утра. Врал, конечно; тем не менее, происшествие было решено предать забвению – при условии, что ни один из забайкальцев более не позволит себе ничего противоуставного.

Я, несмотря на некоторый боевой опыт, рриобретённый в Туркестане, скорее учёный-географ, нежели военный. И приказ, так огорчивший наших казачков – стрелять поверх голов, щадя злосчастных негритянцев, – был решением учёного, думавшего не о военной целесообразности и чести мундира, а о том, что мы, по сути ничего не знаем об традициях этого племени. Юнкер, человек сугубо мирный, наблюдал воинские обычаи местных племён издали и в своих дневниках не оставил пояснений на их счёт. А вдруг у мангбатту в обычае кровная месть, как у кавказских горцев или диких испанских басконцев? Начальник экспедиции разделял мои сомнения – потому я и старался, пока это возможно, избегать пролития крови. И то, что своевольная выходка действия станичников неожиданно послужила на пользу экспедиции пути – никак не моей заслуга, а следствие несостоятельности, как воинского начальника…»

Писано в июле сего, 1887-го года, на плато Буниоро, к востоку от озера Альберт-Нтанца, будь оно трижды неладно».

Подъём флага! Как написано в одной из любимых книжек отца – «коли в восемь часов не поднимут флага и господа офицеры не отрапортуют – то, значит, в восемь часов одну минуту случится светопреставление…»[59]

А нашем «Дожде» о конце света никто не задумывается. Подъем флага, как и прочие корабельные церемонии происходит точно в положенный срок, и ни минутой позже. После этого команду разводят по судовым работам: разного рода починки, покраски, а так же возня с минным хозяйством, где постоянно что-нибудь требует матросских рук.

Работы продолжаются до одиннадцати тридцати, то есть до седьмой склянки. И наступает один из самых приятных моментов корабельной жизни – «пробы». Офицеры, собиравшиеся не в тесной кают-компании, а позади мостика – и с нетерпением ожидающие, когда кок принесет на подносе особую – «опытовую», как её именовали на «Дожде» – кастрюльку с крышечкой. Сначала щи, сваренные для команды пробует командир. Проба тоже является ритуалом – сначала полагается ополовинить рюмку водки, после чего следуют две-три ложки щей и ломтик черного хлеба с грубой солью – и оставшаяся водка следует занавесом спектакля. И вкусно – и пригляд за питанием команды: любое упущение кока сразу очевидно, виновный немедленно получает нахлобучку. О том, что провизия может быть испорченной, речи быть не может; узнав, что ритуал этот происходит на всех судах русского флота, я усомнился в правдивости истории с червями, представленной в своё время Эйзенштейном[60].

Обедать садятся в полдень. Щи команде дают без ограничений – ешь до отвала. Хлебают деревянными ложками из общих медных лужёных баков; варёное мясо, порезанное кусками выкладывают отдельно, на крытый оцинкованным листом стол. Каждому полагается своя пайка. Хлеба тоже вдоволь – «бери – не хочу».

Водка матросам отпускается в виде винной порции, она же – «чарка». Этот пережиток времён парусного флота: на деревянных судах, нельзя разводить огня для спасения от сырости, и ежедневная порция «белого хлебного вина» служила профилактике от простудных хворей. Сейчас чарка считается действеннейшей мерой поощрения нижних чинов, общепринятой наградой за лихость и мелкие отличия по службе.

Зачем я так подробно это описываю? А затем, что как раз между подъёмом флага и трелями боцманских дудок «к пробе», и началась вся эта чехарда.

Рация ожила неожиданно. Большая рация, а не карманный переговорник, который я постоянно таскаю на поясе. Тот подавал голос постоянно – Никонов, и командиры судов Особого минного отряда так привыкли к удобной новинке, что совсем перестали обращать внимание на сигналы флажками или фонарём Ратьера. Особенно в такую вот погоду, когда на море непроницаемый туман, штиль – и все это прихотливо сочетается с крупной зыбью, идущей со стороны Финского залива.

До стационарного передатчика, способного добить отсюда и до Питера руки дошли только сегодня; я наладил его после того, как откалибровал локатор. Белое коромысло «Фурумы» теперь безостановочно крутится на единственной кургузой мачте «Дождя», а возле специально сооружённой на мостике тумбы с монитором безотлучно дежурит часовой с винтовкой. Когда локатор выключен, тумбу накрывают от сырости чехлом из просмолённой парусины.

Так о чем это я? Ах да, рация… на мачту протянули антенну, я пощёлкал кнопками, вызывая миноноску. Потом поболтал с Жорой (так мы промеж себя называем Георгия), попытался поймать Питер – пусто. Но я и не ожидал ничего: из наших в городе сейчас только дядя Макар с бароном, да арестант Виктор – и вряд ли именно сейчас кто-то из них надумает выйти в эфир. И – перебросил тумблер на «ждущий» режим; на Транзунском рейде, корабли Отряда стоят в прямой видимости, так что обходимся переговорниками.

Когда в динамике раздался голос доктора Каретникова, а потом и главного начальника Д. О. П. а, барона Корфа, я несказанно удивился. Причём, сигнал был на редкость отчётливый, будто передатчик находился милях в двадцати, не дальше. Я погнал вестового за Никоновым – связисту позволены вещи, немыслимые для обычных гардемаринов, – а сам принялся карябать карандашом, записывая срочное сообщение.

Миноноска № 141 бежит на зюйд, оставив «Дождь» позади. Туман – хоть глаз выколи; он оседает скользкой водяной плёнкой на железе палубного настила, крупными каплями покрывает поручни и стеклянные части приборов. Будто и не лето – люди кутаются в клеёнчатые штормовые накидки; брызги из-под форштевня барабанят по парусиновым обвесам. Эта хилая защита от буйства стихий тянется от крошечного мостика, размерами с кафедру университетской аудитории, до единственной малокалиберной пушечки на корме.

Болтало всё сильнее. Командир миноноски, Евгений Янович Криницкий[61], сам встал к штурвалу. Этот высокий, худой как жердь мичман служил раньше на Тихом Океане, на броненосном фрегате «Дмитрий Донской». Когда фрегат вернулся на Балтику, Криницкий получил под команду свой первый корабль – миноноску № 141. Оттого и не уступает рулевому место у штурвала – окостенел от ответственности…

«Право три» – затрещало в динамике. Георгий отрепетовал, полученную с «Дождя» команду. Там, на мостике канонерки Никонов видит и линию берега, и идущие по фарватеру корабли Особого отряда так ясно, будто дождя и вовсе нет – на экранчике прибора с чудным названием «радар». Всех офицеров отряда возили на канонерку и демонстрировали его действие…

Несмотря на это, мичман Криницкий нервничает. Очень уж страшно и непривычно – вот так, в сплошном молоке, вести хрупкое судёнышко на 10-ти узлах, там, где ползти бы на трёх, да ещё с тузиком впереди, непрерывно сигналя гудками.

Но – нельзя! Где-то под сплошным пологом тумана прячется цель – шведская шхуна, команда которой уж конечно, не стала затыкать себе уши воском. Туман съедает звуки, но протяжный вой туманного горна пробивается сквозь ватную пелену, разносясь куда дальше, чем стук машины контрабандистов. Так что, шуметь не стоит – вся надежда теперь на волшебный прибор, который и в тумане позволяет различать контуры берега и корабли. Жаль, опыта в «слепом хождении» – кот наплакал; покрутились вчера пару часов под берегом – и всё.

Днём с «Дождя» неожиданно скомандовали сниматься с якоря. Приказ с передал гардемарин Игнациус; Георгий с Николкой, дежурившие на миноноске, безуспешно требовали от него хоть каких-то объяснений. Воленька не отвечал; тогда Николка, гордившийся умением обращаться с техникой пришельцев, настроился на частоту мощной стационарной рации канонерки.

Через четверть часа всё стало ясно. Суда Отряда срочно требовались у входа в Выборгский залив – для ловли шхуны контрабандистов, на которой уплывало за границу украденное из Д. О. П. а бесценное оборудование.

Пришлось забыть о правилах судовождения в тумане и переть наугад. Благо, фарватер хорошо известен; пользуясь показаниями радара «Дождь» и пристроившаяся мателотом миноноска покинули Транзундский рейд и резвым семиузловым ходом пошли на зюйд. Через два часа в динамике снова раздался голос Корфа – крейсер «Лейтенант Ильин», с которого барон собирался руководить ловлей злоумышленников, болтался где-то в пределах десятка морских миль, дальше компактные рации не брали. С «Дождя» тут же дали знать – «Лейтенант Ильин» в пяти с четвертью милях, на Вест-Зюйд-Вест, идёт осторожным трёхузловым ходом. В кильватер за минным крейсером следует ещё одна миноноска и старая канонерка «Ёрш», ставшая в своё время прототипом для постройки «Дождя». Ещё две миноноски и номерное посыльное судно скрывались где-то в тумане, и ближе, за отсутствием связи, подходить не решались.

Торопиться было некуда; шхуна контрабандистов ещё только шлёпала вдоль берега, едва преодолев две трети расстояния до Биоркских островов, небольшого архипелага, лежащего у восточной кромки Выбргского залива. Ловить её в тумане – нечего было и думать. Корф, посовещавшись с Никоновым решил остаться на «Лейтенанте Ильине». Минный крейсер и миноноски должны были встать дугой мористее Биоркских островов, переговариваясь в тумане пронзительными гудками и сигнальными выстрелами. Расчёт был сделан на то, что контрабандисты не рискнут прорываться чистой водой, южнее островов. Скорее всего, они прокрадутся проливом Биорк-зунд; глубины там подходящие и для плаванья и для якорной стоянки. Возле южной оконечности острова Койвусаари, у входа в пролив, должен стоять пост таможенной стражи. Команда о том дана вовремя, но уверенности у Корфа не было никакой. Барон не мог даже послать миноноску на усиление погранцам – не выделять же для её проводки «Дождь» с локатором? А так, почти что вслепую, миноноска доберётся до места к морковкиному заговенью.

Потому – приняли соломоново решение: к Биорк-ё[62] послали мичмана на гребном вельботе с пятью матросами; доберётся – хорошо, нет – не беда. Выборгский залив все равно перекрыт так, что выбравшиеся из лабиринта проток шведы непременно угодят в объятия русских моряков.

Вся надежда теперь на локатор «Дождя»; без него нечего и думать поймать злоумышленников. Николка с Георгием представили, как потеет от ответственности Иван в тесной «радиорубке» – от того, как он справится с хитрой аппаратурой, зависит успех всей операции.

К полуночи «Дождь» встал посреди пролива, на траверзе островка Писаари[63]. Миноноска принялась вычерчивать стрелы курсов поперёк залива; особой спешки пока не было, и Криницкий экономил уголь, осваиваясь потихоньку в хождении по указаниям с радара. Туман густел; несмотря на отсутствие ветра, зыбь с Финского залива нещадно валяла узкое судёнышко. Миноноска попеременно ложилась то на один, то на другой борт и, перед тем как выпрямиться, задерживалась, точно раздумывая – выпрямляться, или валиться в крен дальше. На палубе приходилось хвататься за что попало – размахом качки человека вполне могло вышвырнуть за борт.

Качка усиливалась. Зыбь становилась круче, волны накрывали миноноску, разбиваясь о кафедру-мостик, судёнышко двигалось чуть ли не под водой. Николка, вцепившись в полу шинели мичмана, не отрывал взляд от жестяного сектора креномера. Скоро размах качки достиг тридцати шести градусов на сторону; мальчик насчитал по 14 колебаний в минуту. Порой кренило так, что Николке казалось – утлая скорлупка вот-вот перевернётся.

– Господин мичман – это Георгий, сзади, от орудия. – С «Дождя» передают – поворот на три румба на вест, ход развить до полного! Неизвестное судно в проливе!

– Гардемарин, связь с крейсером!

Я лихорадочно защелкал кнопками.

– Скорее! – зарычал Никонов. – Что вы там копаетесь, Семёнов?

В наушнике зашипело, затрещало, через треск помех (откуда они здесь в таком количестве?) – пробился монотонный голос Каретникова:

– Я – «Ильин», я «Ильин», вызываю «Дождь», Я «Ильин», вызываю…

– Есть, Сергей Алекс… простите, есть, господин капитан второго ранга! Связь с крейсером!

Офицер чуть не вырвал у меня гарнитуру. Мама дорогая… и куда девался интеллигентный, мягкий Сергей Алексеич?

– Вызывает «Дождь»… Евгений Петрович, ты?

– Серж? – Это уже барон. – Серж, что там у вас? Куда вы, мать вашу через коромысло, пропадаете?

– Обнаружили цель, легли на курс преследования, как поняли? Цель – на вест-зюйд-вест от нас, дистанция по радару… гардемарин?

– Дистанция восемь с четвертью. Скорость… – я навёл курсор на отметку, обозначающую шхуну контрабандистов, и рядом с яркой точкой тут же появилось окошко с рядом цифр и букв.

– Скорость пять, курс зюйд двадцать… отставить, цель меняет курс, повернула на вест, скорость шесть и растёт! Уже семь с половиной!

Никонов нехорошо выругался.

– Гардемарин, дистанция от цели до крейсера?

Да что я вам робот, что ли? Или профи-диспетчер?

– Сейчас, я только…

– Дистанцию, гардемарин! – зарычал Никонов. – Живо!

– Двадцать четыре мили и меньше! – выпалил я. – Цель сближается с «Ильиным»!

– Евгений Петрович, шхуна идёт на вас. – сказал Никонов в микрофон почти спокойно. – Курс вест-зюйд-вест, скорость… о, чёрт, восемь узлов! Что за машина на этом шведском корыте?

«Дождь» трясётся всем корпусом. Канонерку бьёт крупная дрожь; в машинное отделение отряжены матросы в помощь кочегарам. Младший инженер-механик[64] Федосеев, хозяин машинного отделения «Дождя», не вылезает из низов, чередуя молитвы Николе Угоднику с матерными руладами, о всё равно стрелка счётчика механического лага никак не желает переползти за семь с половиной. Где-то там, в тумане, ползёт через пролив шведская шхуна; на перехват её, надрывая машины, летит «Лейтенант Ильин». Но уже ясно, что не поспеть – ходкая посудина шмыгнёт в лабиринт шхер задолго до того, как с «Ильина» ее увидят. Еще бы – в таком-то тумане…

– Что там у Криницкого? Гардемарин Игнациус!

Воленька коротко проорал в переговорник и протянул Никольскому коробочку рации. Тот скривился, будто от зубной боли, взял, нажал тангенту:

– Гардемарин Романов? Докладывайте.

В рации снова затрещало. Жора, лопух, канал уходит!

– Эй, на миноноске! Не слышу ни пса! Гардемарин, мать вашу…м-м-м… гардемарин Семёнов, в чём дело!

Ну конечно, я ещё и виноват! Нашли крайнего! Ну да, не царского же сынка матюкать?..

– Один-четыре, как слышишь? Жора, третий канал, проверь….

Вот теперь – ясно и чётко!

– Говорите, господин капитан второго ранга, один-четыре на связи.

– Гардемарин Романов? Передайте мичману – идти прежним курсом, обороты до полного. Сейчас только вы сможете перехватить шхуну. Мы не догоняем, «Ильин» далеко. Отожмите её с веста на зюйд, пусть повернёт на нас – тогда точно поймаем. Как поняли, на миноноске?

– Поняли вас, «Дождь», исполняем. Отбой.

Я выдохнул. Хоть связь нормальная, и то хлеб…

Когда на экране появилась засветка от неопознанного судна, на мостике «Дождя» приободрились – вот она, цель! Чужак ре зво бежит поперёк залива; судя по всему, выскочил из-за острова Писаари, милях в пяти под нашей кормой. Почему мы не увидели его раньше – бог весть; злодеи ушли к весту, и таким ходом непременно оторвались бы от тихоходной канонерки. Пробили боевую тревогу; в машине подняли обороты до полных. В конце концов, на шхуне о нас не знают – в таком тумане вообще-то логично было бы ползти неспешно, на мягких лапках. Но – то ли шведский шкипер непоколебимо уверен в себе, то ли груз его и правда такой «горячий», что он не хочет ждать лишней минуты – а только шхуна летит поперёк Выборгского залива так, будто видимость «миллион на миллион». Чёрт, а может у них тоже радар? Нет, бред – в наша аппаратура «увидела» б сигнатуру постороннего радара; раз уж «Фурума» до сих пор не отозвалась курлыкающей трелью – значит ничего такого нет в природе. Да и откуда у шведов лакатор? Фу ты, ну и чертовщина лезет в голову…

Никонов отодвинулся от стойки монитора.

– Гардемарин, если цель сменит курс – немедленно докладывать. А вы, лейтенант, проследите, чтобы обороты довели до полного.

Константинов кивнул и, хватаясь за поручни, полез с мостика. Канонерку мотало всё сильнее – с зюйда шла крупная зыбь.

– Сергей Алексеевич, мне мерещится, или туман становится реже? И, вроде, ветерок? – обратился к начальнику отряда Посьет. – Нет, определённо – ещё час-полтора и развиднеется!

Отметка шхуны на экране мигнула, пунктир предполагаемого курса резко вильнул вправо: цель поворачивала.

– Господин капитан второго ранга, шхуна повернула на…. на три с половиной румба к весту! Идёт прямо в берег, дистанция – четырнадцать миль!

Никонов потёр ладони.

– Отлично! Следуем тем же курсом, тогда они окажутся между нами и миноноской. Ещё полчаса – и ложимся на курс сближения, зажмём голубчиков в клещи.

– А не уйдут? – озабоченно спросил Константинов. – Что-то уж слишком резвые.

– Не переживайте, Ермей Листратыч, – успокоил командира канонерки Никонов. – Шхуна – не военное судно. Это мы, грешные, хоть пару раз за выход ходим на полных; у нас и кочегары привычны подолгу уголёк шустро в топки кидать. Да и матросов – вот, как сейчас, – в помощь им даём. Команда своё дело знает; если машина не подведёт, можно подолгу держать высокие обороты. А торгаш – что с него взять? Машина у него может, и хорошая, да только обычно ходят экономическим ходом. К долгим авралам кочегары не привыкли, пусть надрывают силы – надолго их не хватит. А то и машина сдаст, вряд ли они часто бегают на таких оборотах, всё больше по шхерам, тишком да ползком, на самом малом…

– Это у кого ещё раньше сдаст. – проворчал Константинов. – Сами знаете, Сергей Алексеич, у нас поломка за поломкой. Двух недель не прошло как холодильники перебирали…

– Не каркайте, Ермей Листратыч, глядишь – и пронесёт. Пока, вроде бы, стучит, спасибо вашему меху!..

За мостиком, позади ходовой рубки (на «Дожде» её называют непочтительно – курятником; сейчас половина курятника, отгороженная парусиновой ширмой отведена под радио – хозяйство и гордо именуется радиорубка) гудит тонкая, высокая дымовая труба. Временами из нее вырываются огромные клубы черного дыма. Константинов поморщился: туман – туманом, а все же, мало ли? Того гляди, шлейф угольного дыма увидят на шхуне, и тогда погоня, в лучшем случае, затянется.

– Еремеев! Спроси в кочегарке, зачем дымят?

Еремеев, сигнальный кондуктор, которому по случаю тумана и локатора делать совершено нечего, бодро отвечает «Есть!» и мячиком скатывается с мостика.

На правом крыле мостика возвышается коническая железная тумба с револьверной пушкой системы Гочкис. Рядом уложены брезенты, на них – аккуратно прикрытые от сырости кранцы первых выстрелов: два десятка тридцатисемимиллиметровых патронов с медными гильзами. Огонь, в случае чего, можно открыть секунд через тридцать. Боевая тревога пробита, расчёт бдит у митральезы, и, вздумай шведы шутки шутить – им не поздоровится. А нечего тырить!

Погоня продолжается уже полтора часа. Шхуна упрямо шпарит прежним курсом – каждый оборот винтов приближает её к болотистому, испещрённому мелкими заливчиками, пестрящему островками, мелями и каменистыми косами, финскому берегу. Он опасно близко; но ни мы, ни остальные участники туманной гонки не сбавляют ход. На мостике царит напряжённая тишина, изредка прерываемая короткими репликами, да писком плоттера. Никонов с регулярностью метронома – раз в пять минут, – вызывает миноноску № 141 и «Лейтенанта Ильина». Крейсер не поспевает; с того момента, как шхуна повернула к весту, ему остаётся лишь следовать параллельным курсом, на случай, если контрабандистам придёт в голову снова повернуть в открытое море. Дистанция между кораблями сокращается, но, увы, слишком медленно. Криницкий уже не раз рапортовал, что в корпусе миноноски от вибрации на волне открылась течь; сильно качает, и есть опасность что машину сорвёт с фундамента. Пока помпа справляется, но…. Никонов скривился, велел не разводить паники и добавить оборотов. Я не отрываюсь от монитора – до цели всего ничего, спасибо туману, что они нас не слышат. Хотя, не будь этой молочной пелены – мы бы уже видели наш вожделенный приз!

А туман и правда поредел, прав мичман Посьет! Гладь залива просматривается уже метров на четыреста. Хотя, какая там ещё гладь? С зюйд-веста катят короткие, злые валы, канонерка с шумом врезается в них под острым углом. От каждого удара корпус судна дрожит всеми заклёпками… о, чёрт, это ещё что?

Экран радара мигнул, на картинка мгновение исчезла, потом возникла снова. Очередной удар о встречную волну – экран снова мигнул. И ещё. И снова. И…

– Господин капитан второго… Сергей Лексеич! – в отчаянии ору я. – С антенной что-то, с проводом! Наверное, разъём, от тряски отошёл! Надо…

Волна – не чета прежним, – с размаху бьёт «Дождь» в левую скулу. Канонерская лодка чуть не ложится на борт, и я с ужасом вижу, что прикрученный на живую нитку кабель, в такт качке, мотается вокруг мачты. Экран гаснет и нём появляется: «Источник сигнала не найден».

Что за хрень?! У «Фуруны» разъемы такие, что на этом кабеле вешаться можно; а не вставить его до конца я просто не мог – без полной фиксации радар не заработал бы. Здоровый такой разъём, с четырьмя винтами и защелкой – выдрать его не получится, даже если о кабель споткнуться… неужто перетёрся?! Ну, тогда кирдык, быстро кабель не поменять, да и нет у меня запасного нужной длины… вот ведь засада! Ну да, точно: антенна рации тоже порвана, они у меня скручены в один жгут, вот, наверное, размахами мачты и перетёрло… да что ж это за день такой?!

– «Ильин»! «Ильин»! «Ильин»! Я «Дождь», слышите меня?!

Ничего. Только треск, завывание помех. Антенну мне!!

Выскакиваю из «курятника» – и не верю своим глазам! Пелену тумана будто отдёрнули в сторону движением гигантской руки. В переди по курсу в сероватой дымке тонет финский берег, а на правой раковине, милях в полутора, отчаянно дымит трубой изящное судёнышко – шхуна из всех сил улепётывает, внезапно обнаружив за кормой сразу двух преследователей. Да, точно, на нашем траверзе по волнам стелется жиденький дымок – миноноска.

– Расчёты к орудиям! Артиллерийская тревога!

Тревожно забила рында, по доскам палубного настила заухали матросские башмаки. Наводчик, не дожидаясь, когда номерок втиснет в приёмный короб обойму, разворачивает митральезу, ловя цель.

– Семёнов, шляпа! Дистанцию до цели!

Да что со мной сегодня такое? В «курятнике», в крепко привинченном к палубе железном, обитом изнутри войлоком и пластиком ящике, среди прочего хрупкого хозяйства хранится отличный японский лазерный дальномер. Мы уже практиковались с ним, делая съёмки на Транзунском рейде – и Никонов и артиллерист «Дождя» вполне доверяют этому прибору.

– Есть, господин капитан второго ранга… до цели две тысячи… простите, сейчас…. одиннадцать кабельтовых, семь саженей… с половиной!

А вы попробуйте с ходу, без калькулятора, перевести в морские меры длины 2050 метров[65]! А иначе никак, таблицы артиллерийской стрельбы составлены именно в кабельтовых, милях и саженях. Я горд собой – насобачился за месяц гидрографической практики.

Погодите, они что, из Гочкиса стрелять собрались, по таблицам? Для этой трещотки – дистанция запредельная. Нет, прислуга возится в барбетной установке, возле нашей «Большой Берты» – короткого, будто обрубленного, толстенного в казённой части одиннадцатидюймового орудия, главного калибра канлодки. Точно – подают холщовые, похожие на белые диванные валики, пороховые картузы, полузаряды. Ну, держись…

– Бам-м! Бам-м! Бам-м!

Хоть Гочкис и трещотка – а уши заложило качественно. Наводчик навалился на приклад, второй номер резко крутанул ручку, и револьверная пушка захлопала предупредительной очередью. Куда уж там улетят снаряды – не знаю, но дымок выстрелов на шхуне заметят точно. А когда грохнет Большая Дура? Что там полагается – рот разевать, уши затыкать? Чёрт, вовремя не спросил, как бы теперь не оглохнуть…

На шхуне стрельбу и правда, заметили – судно изменило курс, подставляя преследователям корму. Дым повалил гуще. Уходят?

– Сергей Алексеевич, дальше нельзя таким ходом. Опасно, мели!

Посьет, штурман. Пока работал локатор, он стоял за моим плечом, черкал карандашом по карте и щёлкал клавишами подаренного «Ситизена».

– Иван, голубчик, не дадите дистанцию во-о-он до того мысочка? Тут где-то мель должна быть, крайне неприятная. Не дай бог… пока по локатору шли, я прокладку постоянно делал, а теперь вот – как ослеп…

Торопливо «барабаню» дистанцию, даже не переводя в кабельтовы и сажени – Посьет быстрее прикинет, на калькуляторе. Вот он перестал черкать, замер, словно не веря в то, что написал. И без того бледное лицо его белеет ещё сильнее, и…

Хрр-ясь! С пронзительным скрежетом «Дождь» врезается во что-то подводное. Канонерка ещё несколько мгновений ползёт вперёд, сильно задирая нос; все, кто был на мостике, валятся с ног. Я с размаху впечатываюсь в Посьета и краем глаза вижу, как наводчик револьверной пушки, нелепо размахивая руками, улетает через леер в мутную от взбудораженного ила водицу Выборгского залива.

Миноноска № 141 стала сдавать: помпа не справляется, в щели разболтанного таранными ударами волн корпуса хлещет вода. Растяжка передней трубы лопнула, и теперь жестяной цилиндр, отчаянно извергающий клубы чёрного дыма болтается при каждом размахе качки.

«Дождь» остался позади – прочно сидит на песчаной банке. Запоздало громыхнул главный калибр, крупная латунная картечь с визгом пролетела в опасной близости от миноноски. От грот-мачты шхуны полетели клочья, снесло за борт гафель. Но ход она не сбросила и, вильнув на курсе, выкатилась влево за пределы сектора обстрела страшной одиннацатидюймовки. С канлодки захлопала револьверная пушка, но легкие снарядики лишь вспенили воду в безопасном отдалении от цели.

Усталость отчаянная; удерживаться на мотающемся туда-сюда низком, почти вровень с водой, судёнышке – это почти цирковой трюк. Не до того – ведь впереди, прямо перед форштевнем, в кабельтове с небольшим, маячит корма беглянки. Но не приближается; на высоких оборотах вода хлещет через щели в обшивке с удвоенной силой, «стосорокчетвёртая» садится носом. Скрепя сердце, Криницкий скомандовал убавить обороты и крутанул штурвал. Нос покатился влево, наводчик кормовой тридцатисемимиллиметровки поймал шхуну в прицел, и… Удар, тряска, снаряд уходит «в молоко» – миноноска с разгону проскребла днищем по песчаной отмели и чудом проскочила на чистую воду. К толчкам волн добавилась неприятная вибрация в корме.

– Вал погнуло! – орёт машинный кондукто́р. Свесившись вниз, он пытается разглядеть что-то в буруне под кормой. Крайницкий выругался, возвращая судно на курс. Форштевень снова смотрит точно в корму беглецов – они теперь в мёртвой зоне, снарядом не достать. Но вариантов нет: кругом мели, а шведский шкипер знает здешние фарватеры как «отче наш». Дистанция до шхуны то сокращается, то наоборот растёт; и вдруг с высокой, слегка приподнятой кормы застучали ружейные выстрелы.

Мичман мешком повалился на палубу; шинель на его груди топорщилась, пробитая в двух местах. Николка, по волосам которого ширкнуло раскалённым металлом, кинулся было к мичману, но в этот момент миноноска покатила вправо, и мальчик вцепился в штурвал, возвращая судёнышко на курс. Выстрелы гремели не переставая; пули с жестяным звуком пробивали тонкий металл корпуса. Позади жалобно подстреленный минёр. Николку схватили за плечо. Он обернулся – Георгий. Царский сын смотрит бешеными глазами, в руке – какие-то чёрные ошмётки. Николка пригляделся – рация, бесценный переговорник, вдребезги разбитый пулей. По ушам ударил свист пара из простреленного котла, перекрывая вопли обваренного кочегара, полные мучительной боли. Крайницкий лежит ничком – невидящие глаза уставились в низкое небо, на губах опадают кровавые пузыри. «Убит!» – понял Николка, и тут от нового залпа брызнул щепками щепки палубный настил.

Миноноску затрясло сильнее. «Что делать, вашбродие? – заорал с кормы кондукто́р. – Дейдвуд[66] разбило вибрацией, вода так и хлещет! Потопнем!»

«Стосорокпервая» садилась кормой, быстро теряя ход. Корма шхуны быстро отдаляется, до неё было уже шагов тридцать. Николка втянул плечи в голову. Отчаянно захотелось назад, на берег, на горячий песок дюн…

– Принимаю командование! – фальцетом заорал Георгий. – Нико́л, держи курс под корму!

И, запнувшись о тело мичмана, кинулся на нос.

«Хочет ударить миной – догадался Николка. – Дистанция подходящая, но как же…»

Георгий уже возился возле ребристой трубы метательного аппарата, подкручивая винт вертикальной наводки. Ладони Николки вдруг вспотели; мальчик вцепился в рукоятки штурвала, их лаковая гладкость стала вдруг раздражающе-скользкой. Корма шхуны, на которой то и дело взвиваются ружейные дымки, снова покатилась влево. Георгий выпрямился, отскочил; Николка увидел в руке у него обшитый кожей шнур спускового механизма.

«Вот сейчас!..» – Георгий пригнулся, резко подавшись назад, дёрнул. Хлопок, облако дымного пороха окутало нос кораблика; мелькнуло и плюхнулось впереди остроконечное тело метательной мины. На шхуне испуганно закричали, и Николка, заледенев, принялся считать вслух – «Раз, два, три…»

На счет «двенадцать» мальчик шумно выдохнул. Взрыва не было. Корма шхуны еще отдалилась, дым от сгоревшего вышибного заряда унесло в сторону.

«Промазали!» – горестно вскрикнул Георгий и кинулся ко второму аппарату, приткнувшемуся между дымовыми трубами. Николка, не дожидаясь команды, принял вправо; миноноска вильнула, открывая Георгию линию стрельбы.

Николку толкнули – мимо, зажимая простреленную руку, проковылял минный квартирмейстер[67].

– Выше бери, вашбродь! – орал он. – Мина в полутора саженях под водой идёт и болтается вверх-вниз на пол-сажени – вот и нырнула под киль! Выше бери, пущай поверху поскачет, по волне, и в самое ихнее подлое брюхо!

Георгий присел у аппарата; набежавший минёр принялся подсоблять. Снова хлопнуло, палубу заволок серый пороховой дым, смешиваясь с чёрным, угольным из ближней трубы. Николка снова затаил дыхание – «… три… четыре… пять…» Грохнуло, под кормой шхуны вырос водяной столб, осел каскадом пенной воды на палубу. Мальчик навалился на ручки штурвала, торопливо закрутил; быстро теряя ход, миноноска медленно покатилась в сторону, мимо оседающей в воду шхуны. Корма оторвана, в воде плавают вперемешку бочонки, обломки, вопящие не по-русски люди.

– К берегу, Никол! – скомандовал Георгий. – Выкидывайтесь, пока и мы не нахлебались!

И, сорвав с леера плоский пробковый круг с большими цифрами «141», швырнул барахтающимся в волнах шведам.

Из путевых записок О. И. Семёнова

«… Двенадцатый день, как весь личный состав экспедиции не выпускает из рук лопаты и грубо кованые из железа мотыги, служащие нам вместо кирок. Носильщики, которых я собирался использовать, как землекопов, остались в трёх дневных переходах к северу, на берегу жалкой речонки Кенго.

Если мне не изменяет память – в дневниках и кроках Юнкера эта река обозначена как Момбу; именно так и называют её хозяева этих земель, племена азанде.

Европейцам, как и пришельцам с севера, арабам, азанде известны под прозвищем «ньям-ньям», полученным за распространённый когда-то в этих краях каннибализм. Казачки, узнав, что мы вошли в земли самых взаправдашних людоедов, сразу подобрались, и теперь с подозрением глядят на любого туземца. По нужде – и то отлучаются с карабинами.

Соседи Азанде, племена идио и бомбе, гордо носят прозвания «макарака», что означает «пожиратели людей». Как видим, окружение у нас весёлое; спасибо, репутация места, куда нас занесло, хранит от туземцев получше иного форта с мортирами.

Кабанга валялся у меня в ногах и выл, когда узнал, куда собираются бестолковые белые господа. Положение его – хуже губернаторского; среди азанде Кабангу, как природного суахеле, не ожидает ничего, кроме неприятностей. Съесть его, может и не съедят – хотя, кто знает? В деревнях азанде полно коз, джунгли кишат дичью – но не стоит забывать, что каннибализм у этих народов носит, в первую очередь, ритуальный характер.

Впрочем, грех жаловаться на гостеприимство аборигенов: мы остановились в селении вождя Ма-Дибдо, брата Нбассани, у которого когда-то гостил и Юнкер. Ма-Дибро – вождь маленького племени апакелле, тоже причисляющих себя к азанде (те являются, скорее не племенем, а племенным союзом, наподобие ирокезов Великих озёр Канады). Туземцы приняли нас дружелюбно; то ли Юнкер оставил по себе добрую память, то ли слух о «людях-леопардах» успел долететь и в эти края.

Ма-Дибдо достались от меня подарки: охотничий нож, головной арабский платок-куфия, шарф, украинская рубаха-вышиванка, невесть как оказавшаяся у одного из забайкальцев и новые бязевые кальсоны. Возжь пришёл в восторг и не замедлил показаться народу в этом костюме. Мы изо всех сил пытались сдержать смех, когда увидели Ма-Дибдо в обновках.

Подданные Ма-Дибдо вились вокруг нас, подобно стае мух. Спасаясь от их назойливости, мы перебрались в отдельно стоящую хижину, но это мало помогло. Я с тревогой ждал, что либо туземцы сопрут что-нибудь из имущества экспедиции, либо истосковавшиеся по женскому телу забайкальцы нарвутся на неприятности, добиваясь благосклонности чернокожих Венер. Но – обошлось; все происходило ко взаимному удовлетворению. Жители деревни хвастали друг перед другом стреляными гильзами, бисером, платками и прочей европейской мелочёвкой, а представительницы прекрасной половины племени еженощно ублажали станишников при полном согласии мужей и братьев. Здесь к этому относятся весьма прагматично – племя кичится перед соседями детьми, прижитыми от могучих чужеземцев. Местные красотки весьма фигуристы темпераментны и совершенно не ведают стыдливости. И, если бы не общество Берты… впрочем, умолкаю, хотя бы из соображений приличия. Садыков тоже держится – как я понимаю, ради поддержания авторитета. Ему особенно тяжело; невеста, конечно, дело святое, но долгое воздержание в двадцать пять лет с небольшим – испытание нешуточное, особенно, когда юные тела цвета эбенового дерева так доступны, так вызывающе притягательны…

Раздать, что ли, казачкам известные резинотехнические изделия? Я захватил несколько упаковок, памятуя о том, как британские спецназовцы сохраняли с помощью кондомов стволы своих автоматических винтовок от песка и пыли. Всё же Чёрная Африка, мало ли какой СПИД таится здесь до поры-до времени? Нет, не стоит. Не поймут меня станишники…

В гостях у апакелле мы прожили больше недели; за это время я выяснил, куда нам предстоит отправиться дальше.

Углубляясь в страну азанде, я настраивался на многомесячные поиски; недаром ведь Юнкер провёл в этих краях больше пяти лет, но ни словом не упоминал о месте, которое нам предстоит найти. Теперь-то я понимаю, что он поступил так, не желая поднимать ненужный ажиотаж; область Нгеттуа-Бели-Бели известна всем азанде, любой ребенок охотно объяснит вам, почему ходить туда не стоит.

Табу или иной формы запрета на посещение Нгеттуа-Бели-Бели нет – иди, если жизнь не дорога. Туземцы не посещали «нехорошей земли» (так с одного из племенных наречий переводится «Нгеттуа-Бели-Бели») на протяжении жизни десятков поколений. Не сомневаюсь, что Василий Васильевич, человек пытливый и любопытный, пытался пробраться и туда, но, скорее всего, не сумел найти проводника. С той же проблемой столкнулись и мы; однако при переходе через земли азанде, и ещё раньше, странствуя по плато Буниоро и владениям короля ваниоро, Кабреги, мы сумели сохранить вьючный транспорт – осликов. Мсестные носильщики проводят нас примерно до половины пути, ну а там и нашему длинноухому обозу и нам самим придётся поднапрячься.

А с лопатами, как я полагал, как-нибудь и сами справимся. Теперь, после двух недель земляных работ, я уже не испытываю прежнего оптимизма; справились, конечно, куда бы мы делись – но посмотрели бы вы на мои руки!

Неделю мы шли вглубь Нгеттуа-Бели-Бели; это стоило экспедиции двух ослов из пяти и немалой убыли огнеприпасов. Живность в этих краях чрезвычайно обильна и совершено не пугана; особенно много ядовитых змей и пауков. Все члены экспедиции, включая мадемуазель Берту, облачились в брюки из плотной парусины, чем-то напоминающие джинсы, высокие шнурованные ботинки и твёрдые, будто из дерева, кожаные краги до колен. Это спасает от змей; но вот насекомые-кровососы висят над нашим маленьким караваном зудящим, жалящим облаком.

Холм, описанный в александрийской «картотеке», отыскался неожиданно легко; к вечеру девятого дня мы разбили у его подножия лагерь.

Посреди лагеря постоянно горит большой костёр, и ещё три, поменьше, по периметру. Поверх углей дежурный наваливает сырые ветви – для дыма. Иного спасения от летающего гнуса здесь нет, а скудный запас репеллентов я берегу. Впереди неизбежное странствие на запад, вниз по реке Конго – а на плоту костёр не очень-то разведешь…

Вчера Кабанга с Пронькой подстрелили бородавочника. Несмотря на диковинный вид, на вкус он оказался не хуже кабана из европейских лесов. С его сырокопчёного окорока и началось для нас сидение в Нгеттуа-Бели-Бели. Следующий день ушёл на обустройство лагеря и недолгий отдых, а на утро второго дня экспедиция в полном составе приступила к земляным работам. Лишь дежурный, сменяемый раз в три часа, нёс караул в лёгкой будочке на вершине заветного холма – с морским биноклем и винтовкой. Мадемуазель Берта и её стюард от копания в земле были, разумеется, избавлены – на них легло обустройство лагерного быта. Разумеется, госпожа немедленно взвалила хозяйственные заботы на слугу, и целыми днями пропадала на раскопе.

Итак, наконец наши лопаты и мотыги ударили в сухую – даже здесь, в джунглях, сухую! – красноватую, африканскую землю. Знать бы ещё, сколько кубов грунта предстоит перекидать, прежде чем мы доберёмся до цели? А заодно – что это, собственно, за цель?»

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура

«Привет тебе, дружище Картошкин! Вот и добрались мы до самого сердца Чёрной Африки, до верховий реки Уэлле, в земли диких племён самой людоедской сущности. Хотя – есть надежда, что местные обитатели давно уже бросили эти скверные привычки; да и господин Юнкер, чьи труды я вспоминаю в каждом письме, с обычаем каннибализма самолично не сталкивался, а только пересказывает с чужих слов.

Местные жители вообще мало едят мяса, несмотря на обилие живности. Питаются они, в основном, зёрнами, дурры и бататами. Пойманная полевая крыса вызывает у наших носильщиков шумную радость: негры охотно употребляют в пищу всякую ползучую и летающую тварь. Стоит им обнаружить, что в травяной подстилке для сна притаилась мелкая зверушка – скажем змея или ящерица-варан – как на неё открывается всеобщая бешеная охота. Действо это сопровождается громким хохотом и дикими криками; преследуемое существо чаще всего спасается от погони. А негры и рады – повеселились!

А нас самих в достатке отличного свежего мяса. Только вчера, при переправе через безымянную речушку, Пронька подстрелил молодого жирафа. Животное пришло, вероятно, на водопой; мяса теперь вдоволь, и у огня, посреди наскоро разбитого по такому случаю лагеря, закипела работа.

Надо отдать должное Мсье Жилю, стюарду Берты: сей тип, избегавший обыкновенно сближения с товарищами по экспедиции, оказался знатным кулинаром. Язык и котлеты из мяса жирафа, приготовленные им, превосходны; одну ногумсье Жиль разрезал на куски и закоптил над огнем. Так поступают кочевники-арабы из пустынь Северной Африки – они называют вяленное мясо «шармут», что означает «лоскут». Шармут подолгу сохраняется в дороге и совершено не портится даже на сильнейшей жаре.

Я тоже принял в стряпне посильное участие – до глубокой ночи поддерживал огонь под импровизированной коптильней, которую Кондрат Филимоныч соорудил из веток и коры какого-то местного дерева.

Все мы, включая носильщиков, (их теперь у нас немало; путь от Виктории изрядно уменьшил наш обоз – из дюжины с лишним вьючных осликов осталась дай бог, треть) получили вдоволь мяса; негры лакомились им до глубокой ночи. Эта публика даже во время голодовок вполне сохраняет жизнерадостность – а уж когда горшки полны и на углях шкворчат куски свежей жирафятины, оптимизм их перерастает в безудержное ликование.

Стоило экспедиции пересечь границы племен азанде – начались обычные для этих широт дожди. В здешних краях времена года разделяются на два дождливых периода – большой и малый. Малый, нерегулярный, длится с марта до апреля; большой начинается, как правило, в середине мая и тянется до октября. По счастью, пока дело ограничивается незначительными осадками, земля сухая, и не доставляет нам в пути дополнительных неудобств.

В этом году, как заявил Кабанга, дождливый сезон сильно припоздал; вот и сегодня сухо, хоть горизонт и затянут грозовыми тучами. Такая задержка оборачивается порой для азанде бедой: на носу новый период засухи продолжительностью в несколько месяцев, а значит, посевы дурры и хлебные деревья сорго, долго ещё не получат живительной влаги.

Финальный переход перед деревней апакелле завершился горестным происшествием: запах свежего мяса привлёк к нашему становищу льва. Пол-ночи нам не давало спать его рыканье, пока внезапно лагерь не огласился испуганными воплями носильщиков и сопровождавших их женщин – оказывается, царь зверей добыл себе в жертву одну из этих несчастных. Поутру негры были молчаливы и напуганы; все, как один, а особенно чернокожие дамы, боязливо жались к казакам, с опаской косясь в сторону деревьев тьму – не притаился ли там царственный разбойник? Предвижу, что на очередной ночёвке забайкальцев ждёт повышенное внимание со стороны местных красоток; впрочем, они и так не отказывают белокожим господам ни в чём.

У апакелле мы прожили не менее дюжины дней, набираясь сил. Господин Семёнов полон энтузиазма и целыми днями расспрашивает (через Кабангу, разумеется) местных обитателей о «нехороших землях». Всякий вечер в селении праздник; для меня пребывание здесь ознаменовалось курьёзным происшествием.

Рассказы о нас далеко опередили экспедицию: местные жители теперь знают, что мы путешествуем, не обижая туземцев и не требуя невольников для выполнения тяжелых работ. Так что многие, в том числе и вожди, без опасения приходят к апаккеле, чтобы подивиться нас. Наше гостевание превратилось для обитателей деревни в сплошной праздник; прибытие очередной группки «паломников» шумно отмечается – с кушаньями, возлияниями и неизменными плясками.

Один из таких гостей, вождь крохотного племени, название коего я за недосугом теперь и не вспомню, (их селение в трёх днях пути к юго-западу от «нашей» деревушки) положил глаз на мою винтовку. Сначала негр долго объяснял – знаками, конечно, – как мечтает владеть таким оружием, высказывал ко мне расположение, и даже подарил свой трумбаш – особый, красиво отделанный серповидный метательный нож со множеством ответвлений на клинке.

И каково же было моё удивление и возмущение, когда на следующий день этот чернокожий совершенно изменился! Явившись в нашу хижину в сопровождение трёх соплеменников (в чьи обязанности, похоже, входило поддакивать после каждой фразы вождя), он держал себя отталкивающе алчно и дерзко, полагая запугать меня. Но я встретил его спокойно. Войдя в хижину, гость не сел на покрытый мешковиной чурбак, как вчера, а опустился прямо на устилающие пол циновки из стеблей дурры. Это, несомненно, должно было что-то обозначать – и я предложил ему устроиться поудобнее, указав на чурбак. Предложение было отвергнуть – визитёр жестами дал понять, что сердит на меня, поскольку до сих пор не получил хорошего подарка – то есть винтовки. Спутники вождя одобрительно закивали головами, что-то ему нашептывая.

Столь откровенное вымогательство возмутило меня; я кликнул Кабангу. И когда тот явился в сопровождении Кондрат Филимоныча, велел произнести следующую речь: «Я не „бахара“ (так здесь называют хитрых бродячих торговцев), и не принадлежу к его родне, которая постоянно лжет; я уже объяснял, что имею всего одну винтовку. Неужели вождь верит, что я отдам ему это оружие, необходимое мне для защиты своей жизни и охоты?»

Я добавил, что скорее дам убить себя, чем отдам винтовку; если же вождь считает, что подарив мне трумбаш, он получил право требовать, что захочет – то пусть забирает нож обратно. С этими словами я положил трумбаш перед ним. И заявил, что имел намерение дать ему еще некоторые вещи – но теперь, видя, чего стоит его дружба, не желаю более водить с ним знакомство.

Резкость эта вполне подействовала на наглеца. Он присмирел, пообещал больше не говорить о ружье и просил не прогонять его, а также оставить подарок у себя. Не желая вовсе портить отношения, я предложил вождю коробочку пистонов (у него было старенькое английское дульнозарядное ружьецо). Тот обрадовался – не ожидал такой удачи. И – больше ни разу не заикался о вожделенной винтовке.

В остальном – неделя прошла беззаботно. Правда, нам досаждала назойливость любопытных негров; даже когда хижина была закрыта, плотные группки аборигенов скапливались перед дырой в стене, которая заменяет здесь окно, загораживая мне и без того скудный свет.

Но всё когда-нибудь заканчивается; закончился и наш отдых у апакелле. Узнав, что белые пришельцы собрались в Нгеттуа-Бели-Бели, местные жители подняли горестный вой. Они искренне сожалели о наших напрасно погубленных жизнях – а более того – о множестве полезных и дорогих предметах, которым сгинуть без всякой пользы в джунглях – ибо никто из туземцев не рискнёт приблизиться к Нгеттуа-Бели-Бели, хоть под страхом расправы, хоть корысти ради. Чем вызван такой страх, мы так и не дознались; в результате, экспедиция осталась без носильщиков, и пришлось нам подставлять спины под тяжёлые тюки со снаряжением и припасами.

Накануне выхода господин Семёнов открыл мне истинную цель нашей экспедиции. Ты уж прости, друг Картошкин, что я не стану доверять её бумаге. Уж больно велика и необычна эта тайна; если бог даст вернуться, я когда-нибудь поведаю тебе эту занимательную историю.

Неделю мы шли на юг, переправляясь через бесчисленные речки, пока не открылся перед нами холм Бели-Бели во всей красе. Он был совершенно таков, как описывал старик-негр из деревни Ма-Дибдо; это тем более удивительно, что, если верить рассказам апакелле, никто из ныне живущих туземцев в глаза его не видел. Очень правильной конической формы, он высится на образованном аллювиальными отложениями на берегу крошечной речки, – что, несомненно, свидетельствует о его естественном происхождении. Лес, сплошным ковром укрывающий берега, отступает от него шагов на полтораста, образуя почти правильный круг, прорезанный речкой. Внутри круга растут лишь травы да редкие кустарники.

Начальник экспедиции вне себя от радости; с утра он бросился размечать место под раскоп. С ним повсюду ходит мадемуазель Берта; интерес этой дамочки к нашим делам удивителен. Несмотря на мои опасения, господин Семёнов открыл ей то же, что и мне – удивительно, что неуместное в такой ситуации влечение способно сделать с умным, но увы, немолодым мужчиной!

Казачкам холмик не понравился; кондуктор Кондрат Филимоныч и Кабанга полностью с этим согласны. Да и у меня он вызывает неприятные чувства; в чем дело понять не могу, а только не нравится, и всё! Кабанга вовсе решил ночевать бы в лесу, откуда не видно подозрительного возвышения. Забайкальцы сразу прозвали поляну с холмом «чёртовым урочищем» и стараются лишний раз не приближаться к нехорошему месту.

Но – придётся; нам предстоит провести в «чёртовом урочише» не одну неделю. В полдень распаковали шанцевый инструмент, а с утра заготавливаем в лесу нетолстые брёвнышки под крепи. Итак, мне суждено превратиться в копателя и археолога, надеюсь, ненадолго – не хочется терзать ладони рукоятью заступа или мотыги. Но я человек военный; прикажут – и ложками раскопаем…

Писано какого-то (бог весть-какого) ноября, в стране Азанде, в Чёртовом Урочище, будь оно трижды неладно.»

Вконец умаявшийся Семёнов, сидел под полотняным навесом. Смена закончилась час назад; сейчас в раскопе маялись кондукто́р с Антипом. Работали они под чутким руководством Садыкова; самому поручику, по случаю недавнего ранения, за лопату браться не велено, что изрядно его смущает.

Руки нестерпимо ныли; неделя упражнений с лопатой, в его 45 с бо-ольшим гаком – это не шутки. Хотя, не стоит прибедняться, он уже давно не был в такой хорошей форме, как сейчас. Путешествие выгнало лишний жир из тела, струнами натянуло мускулы, выдубило кожу. Сейчас он смог бы дать фору многим своим тридцатилетним знакомым – из той, прежней жизни, в которой мобильные телефоны, пластиковые карты и автомобильные пробки. Стоит ли жалеть о потерянном рае? Пожалуй, нет – во всяком случае, пока не иссякнет запас антибиотиков и обеззараживающих средств в походной аптечке.

«Кажется, становлюсь романтиком…» – лениво подумал Олег Иванович, отгоняя назойливого москита. Кровососы досаждали умеренно – Кабанга отыскал кору какого-то местного дерева, и она, тлея на манер зелёных противо-комариных спиралей, неплохо отгоняла летучую мерзость.

Хотя, почему – «становлюсь»? Давно уже стал; откуда иначе эти жюльверновские путешествия? Два – за год, и впереди ещё полАфрики?

А если вот сейчас, с последним ударом мотыги появятся из-под земли какие-нибудь «Звёздные Врата», портал в иное измерение? Стоп-стоп, тормозим воображение, а то, пожалуй, накличешь – мало ли какие что оттуда повылезает? Нет, не всё так просто с этими «Скитальцами» – ни с того ни с сего на чужих планетах не прячутся, тем более, из-за абстрактной «потери интереса к жизни»…

Романтика, значит… а чем плохо? Плюнуть на весь мир, перекинуть через плечо карабин – и двинуть, куда глаза глядят, точно зная, что на карте много ещё белых пятен. И в глухом городишке, куда завтра придёт караван, нет ни «Макдоналдса», ни типовой, как обёртка от одноразового шприца, бензоколонки, ни офиса ЮПиЭс. Можно, дышать полной грудью, радоваться полной радостью – и ничегошеньки теперь не страшно, лишь бы в затвор «лебеля» не попал не вовремя песок.

«Гумилёвщина» – усмехнулся про себя начальник экспедиции. – «Так припечатывали литературные критики в моё время – «гумилёвщина». И это был приговор – не такой страшный, как «диссидентщина», но всё же, некое постыдное клеймо. И всё равно пропускали то здесь то там – строчку, строфу, абзац…

Так, кажется, поёт девушка в Центральном посту звездолёта из далёкого коммунистического послезавтра? Впрочем, «Час быка» тоже не относился к числу книг, обласканных официозом. После знаменитого издания 70-го года в «Молодой Гварди» о роман убрали на полку предпочли на долгих девятнадцать лет. А там – девяностые с их маниакальным стремлением перекрашивать чёрное в белое и наоборот… «читающая» публика стыдливо забыла Ефремова, этого вдохновенного певца коммунистического будущего, которому совсем недавно безоглядно поверило их собственное поколение.

Позвольте, когда же сам Семёнов прочёл «Час быка?» В седьмом, что ли, классе – когда взял манеру просиживать вечера в Некрасовской библиотеке, проглатывая всю фантастику, которая нашлась? Узкий, длинный зал на втором этаже невысокого дома, выходящего торцом на Пушкинскую площадь…

Он просиживал в читальном зале до закрытия. А потом не спеша шёл вдоль улицы Горького в сторону Маяковки, и на углу (примерно там где через десять лет открыли первый в стране «МакДональдс») выстаивалась длинная очередь к тележке, с которой в разлив продавали заморскую диковину, «Фанту», появившуюся в самом преддверии Олимпиады. Помнится, школьники из Черёмушек, или с его родного Речного Вокзала ездили за апельсиновой шипучкой сюда, на недавно открывшуюся «Горьковскую», ныне «Тверскую». Интересно, отучится он когда-нибудь от старых, советских названий улиц и станций метро?

«Вот вам и «гумилёвшина»! – усмехнулся Семёнов. – Чем, в конце концов, Чёрная Африка отличается от Абиссинии? А мир впереди – такой же непознанный… пожалуй, даже в большей степени, поскольку в том мире, поэт не знал, что будет дальше. А он знает – и постарается сделать всё, чтобы так не было. Или – это слишком тяжкая ноша для человека?»

– Олег Иваныч! – За спиной забухали башмаки. Семёнов обернулся – от раскопа бежал Пронька.

– Олег Иваныч! – на бегу надрывался казак. – Олег Иваныч, там Антип с Кондрат Филимонычем стенку продолбили, а за ей пещера с стеклянной истуканой! Скорей, Олег Иваныч, а то господин поручик уже всех наружу повыгоняли и никого пускать не велят! Нельзя, грит, армеуты вы эдакие, соваться, пока господин начальник искпидиции не пожалуют самолично!

В коридорах Морского Училища непривычно тихо и пусто. На улице – последние летние деньки; после окончания практического плавания воспитанники разъехались по домам в недолгий отпуск. Коридоры и ротные комнаты пустуют; в высоченных залах не слышно топота ног и мальчишеских голосов. Во всём здании училища не нашлось бы и двух десятков кадетов – воспитанники спешили насладиться последними денёчками отдыха.

К двум комнаткам под обсерваторской бочкой, это, похоже, не относилось. Они уже с полгода как разительно выбились из общего строгого облика Училища, напоминая то ли берлогу начинающего хакера, то ли клетушку системного администратора. Столы заставлены системными блоками и ноутбуками; рядом красуется мятый жестяной чайник и латунная спиртовка на гнутых ножках и грязные стаканы. НА бумажке – засохший бутерброд с колбасой. В углу, на стойке, в которой угадывалась вчерашняя конторка, гудит сервер. На стеллажах, наскоро сколоченных из досок громоздятся картонные коробки и бухты проводов. На небольшом, обитом жестью верстачке в углу, дымит паяльник; в комнате резко пахнет канифолью. По стенам на крючках подвешены электрические провода, на них болтаются пластиковые пеналы удлинителей; кабели от них тянутся к источникам бесперебойного питания. За стенкой, в соседней комнате гудит бензиновый генератор, а в углу приткнулся топчан, кое-как прикрытый казённым шерстяным одеялом.

Судя по пыли и мелкому мусору на полу, вход в эту комнату заказан не только воспитанникам и служителям, но даже и училищным офицерам – о чём предупреждает строгая табличка на двери. А напрасно – уж те-то не потерпели бы столь вопиющего безобразия! Конечно, Морское Училище не отличается строгой муштрой, как Николаевское кавалерийское или Павловское; но уж сверкающая чистота «палубы» (так именуют здесь паркетные полы), и отсутствие даже малейшего намёка на пыль воспринимается как нечто само собой разумеющееся. А тут – просто слов нет! Ужас, безобразие, форменная распущенность!

Ничуть не лучше выглядели и обитатели комнаты. Все трое казённых форменках, – у того, что постарше, даже унтер-офицерские нашивки! – но… закатанные рукава, перемазанные руки, мятые штаны – решительно, здесь попираются вековые устои дисциплины!

Впрочем, один из присутствующих – гардемарин, то есть воспитанник, состоящий в одном из «специальных» классов, – выглядел вполне по-уставному.

В 1887-м году, который значился в висящем на стене календаре, искусство фотографии ещё не получило повсеместно распространения. Тем не менее, лицо этого юноши нет-нет, да и мелькало в тех разделах газет, что посвящались жизни императорской семьи. Впрочем, надо признать – средний сын императора Александра III-го не так хорошо известен публике, как цесаревич Николай.

Но увы, титулованный воспитанник не спешил призвать обитателей неопрятной комнаты к порядку. Склонившись над раскрытым ноутбуком, он елозил мышкой по куску кожи, заменявшему «мышиный» коврик.

Один из кадетов, одетый самым возмутительным образом – в полосатую нательную рубаху с высоко, до локтей, закатанными рукавами, – стоя за спиной августейшего посетителя и давал пояснения.

– Вот, смотрите! И всё изложено простым языком. Я показывал минному офицеру с «Ильина». Он сказал: кое-что не вполне понятно, конечно – термины непривычные, единицы измерения, – но разобраться можно.

Георгий пощелкал мышкой, пролистывая странички PDF-файла.

И – прихотливая завитушка, внизу титульного листа.

– Мало ли что тебе наговорили… – пробурчал Воленька Игнациус, третий обитатель подозрительной комнаты. – Может, он и не понял ничего, просто признаваться не хотел – честь мундира, то-сё… Всё же двадцать лет – срок немалый. Ты, Иван, говорил, что техника будет развиваться очень быстро. Может, наши инженеры не владеют такими сложными понятиями?

Иван повернул к себе ноутбук.

– Не владеют, говоришь? А вот, сам послушай:

– Ну, дальше оглавление, это неважно… – Иван промотал ещё страничку. – Вот, нашёл!

– Написано не для офицеров и студентов Технического Института, а для унтер-офицерских курсов! Понял?! То есть считается, что «сложные» схемы» вполне понятны вчерашнему матросу – ведь по таким книжкам учили радиотелеграфистов при минной школе Балтийского флота. Конструкция радиостанции, принцип работы – всё разжёвано, разложено по полочкам. Думаешь, через двадцать лет флотские унтера будут сильно умнее нынешних инженеров? Технический язык начала двадцатого века, для них близок и понятен. Так что – никуда не денутся, разберутся, – тем более, что мы постараемся отобрать самых лучших.

– Да кто ж нам их даст, лучших-то? Они, небось… – встрял Николка, но Георгий не дал ему договорить:

– Дадут. Пусть попробуют не дать! Кто, вы говорили, у вас там радио придумал? Надо срочно разыскать этого господина.

– Попов. – ответил Иван. – Только он, наверное, ещё этим не занимается. Он его изобрёл… то есть изобретёт… нет, не припомню. Надо посмотреть. Но первые опыты состоятся, по-моему, только через несколько лет.

– Не занимался – так займётся. Всё равно человек талантливый, раз с нуля придумать изобрести сумел – а тут задачка-то попроще, всего лишь разобраться по написанному. Я рара не оставлю в покое: сколько понадобится буду повторять, как мы в тумане этих мерзавцев ловили. Меня чуть не подстрелили, трое раненых… мичман Криницкий, отличный офицер, погиб! А будь на всех наших кораблях такие устройства… э, да что там говорить!

– Да где ж их его было взять… – попытался, было возражать Иван, ошарашенный таким напором государева сына, но тот не слушал возражений:

– Простите, Иван Олегыч, но я вот давно заметил – ни на одной из ваших замечательных штучек нет русских надписей! А если и есть, то на каких-то несерьёзных ярлычках: налепили, перед тем как на прилавок выставить!

И ткнул в неприметную полоску с надписью «Техносила» на крышке ноутбука.

– По моему, раз уж нам выпала такая удача – то лет через двадцать по всему миру на таких приборах должны быть только русские ярлыки! А то придумали какой-то «Телефункен!» Нет, пусть уж в немецком флоте изучают новейшие радиопередающие установки, скажем…

– «Русский эфир» – нашёлся Иван. – А что? Сокращённо – то «Русэфир», тк всякий запомнит. Говорящий такой бренд… в смысле название звонкое, и сразу будет понятно – это русский аппарат эфирной связи. Радиотехническая фабрика «Русэфир» – чем плохо? Я вам ваше высоч… Георгий Александрыч, распечатал кое-что по развитию радиодела, посмотрите, когда время будет. Чтобы получить, так сказать, общее представление – особых знаний не требует, разберётесь.

– Непременно изучу, сегодня же вечером. – кивнул Георгий, принимая пачку листков. – И завтра, господа, жду вас обоих в Гатчине; будем говорить с рара… то есть, с Государем. Я пришлю экипаж часам к десяти утра – успеете собраться?

Мальчики переглянулись.

– А Сергей Алекс… капитан второго ранга Никонов возражать не будет? – осторожно осведомился Николка. – Нововведения по морской части – его епархия. …

– С господином Никоновым я договорюсь. – уверено заявил Георгий. – Все же, я Великий князь, а не какой-нибудь письмоводитель! Пусть только попробуют отмахнуться от «августейшего пожелания»!

И уже у двери, прощаясь с однокашниками, Георгий ещё раз обвёл взглядом высокотехнологичную помойку и заметил с лёгким укором:

– Иван Олегыч, друг мой, я понимаю, может у вас, в будущем так принято… опять же – секретный режим, швейцара со шваброй сюда не запустишь, да и дел у вас невпроворот. Так вы бы хоть гардемарина Игнациуса припрягли к влажной приборочке? А то неудобно, право слово. Да и машинкам вашим эдакая густопсовая пылища вряд ли на пользу пойдёт…

Знали бы безвременно погибшие шведы, – или англичане, кем они там оказались? – какого джинна они выпускают из бутылки! И ведь – как изменился Георгий; стоило паре пуль свистнуть над головой – и всё, не узнать! Раненые матросы, Криницкий… к тому же царский отпрыск князь сам, своими руками отправил на тот свет чуть не полдюжины народу – это ведь чего-нибудь, да стоит?

Интересно, как давно русские императоры самолично стреляли в неприятеля? Чего не знаю, того не знаю; но лишь одному из них пришлось сойтись на пистолетный выстрел с чужим кораблём. Интересно, тогда, у минного аппарата, Жора не вспомнил Петра Алексеевича? А что, можно сказать – история повторяется: снова Финский залив, шведы, пули над головой, взрывчатые снаряды…[68] Войны, правда, нет, но это – дело наживное…

Но что это я? Георгий наш свет-Алексаныч не император и, скорее всего, императором никогда не будет; а Великие Князья за эти почти что три сотни лет, что царствует нынешняя Династия, наверняка не раз бывали в боях – и морских и иных прочих. Хотя – не поручусь, может и не бывали.

В общем, Жора нас удивил. Я бы еще понял, если после той баталии он, скажем, заинтересовался бы минами, как наш душка Игнациус. И потребовал бы от нас чертежи лучших миноносцев или торпедных катеров – чтобы клепать их силами Балтийского завода. Но царский отпрыск выбрал радиодело, или, как называли раньше, беспроволочный телеграф. И ведь на что как замахнулся – честное слово, аплодирую стоя! Российскую электронику ему подавай! Приоритет России в этой на сто лет вперед! А что, вполне реально, если вспомнить, сколько ещё не совершённых открытий и не сделанных изобретений хранятся жёстких дисках и дивидишках! Только распечатывай, да подсовывай нужным людям для изучения, освоения и внедрения.

Я мало интересовался историей русской науки. Знаю только, что талантливые учёные в России есть, а вот чтобы внедрить их открытия, или там, изобретения – извините, это не к нам. Промышленники везут станки с запада; адмиралы, кому по должности чином положено строить флот, пилят бабло и меряются авторитетами. А лучшие корабли заказывают за границей, как перед войной с японцами.

Короче – всё, как у нас, в двадцать первом веке. Традиция, однако – причём безрадостная. В последнее время, правда, наметились кой-какие сдвиги: вон, и лодки атомные строят, и «Армата», и французы вовремя с «Мистралями кинули» – но всё равно….

Вот я и думаю – а может сбить Жору с проторенного пути? Ну её, к свиньям, военную карьеру; военных среди Великих князей и без него полно. Ну, закончит Училище; ну дадут ему крейсер, потом эскадру… Станет ещё одним адмиралом, – и не факт что самым лучшим. Макаров, который сейчас вокруг света плавает, не сразу ведь стал талантливым флотоводцем: он и с турками повоевал, и наукой занимался, а сейчас вон, вокруг света плывёт… вряд ли у царского сынка так получится, ему карьеру на блюдечке поднесут. А толку?

А что, вот если Великий князь самолично займётся внедрением новинок из будущего – «прогрессорством», как это называют отец с доктором Каретниковым. А что? Совсем недавно царь-реформатор дал народу гражданские свободы, изменив весь уклад российской жизни. Это сделал дед Георгия, Александр Второй Освободитель. Почему бы теперь Георгию не стать реформатором науки и промышленности? Может, это не столь эффектно, как взять Константинополь или отменить крепостное право – но пользы, уж точно, принесет не меньше. Правда, императором нашему другу не быть, наследник трона сейчас Николай. Досадно, что и говорить…

На факультативе по физике нам рассказывали про Манхэттенский проект. Это был первый случай, когда государство бросило огромные силы на важную научную и производственную задачу – и добилось того, о чём остальные могли только мечтать. Лаврентий Палыч Берия, охаянный нашими горе-историками, действовал примерно так же, когда речь зашла о атомном и ракетном проектах СССР.

Ракетами и прочими смертоносными штучками займутся и без нас – тот же Никонов со своими минами. А вот электроника и радиотехника – это дело полезное, это будущее. И не только для применения в военном деле. Если посоветовать Георгию мысль сделать темы первый российский научно-производственный проект под его личным патронажем… приобрести организационный опыт, кадры подготовить, а там и ещё за что-нибудь взяться. Скажем, за телевидение…

«Остапа понесло», как говорит в таких случаях отец. Похоже, я перечитал фантастики… хотя – почему бы и нет?

Обсудить, что ли, с бароном? Нет уж, это мы сами как-нибудь провернём. Главное – чтобы Жора не передумал. НИ один из венценосцев самолично вопросами науки и производства не занимался, начиная с Петра Великого. Что, впрочем, не помешало ему и на войне покомандовать. А что, отличный пример – так и намекнём нашему Великому князю…

Есть у меня в компе отличная книжка – «Ярче тысячи солнц», американца Юнга. Как раз про Манхэттенский проект. Пусть Георгий читает и думает, как поставить науку на службу Державе – и без всякой кустарщины и самодеятельности. «Департамент Особых Проектов», говорите? Будет вам «особый проект», да какой!..

Решено. Переводить невосполнимый тонер не будем – закачаю книжку на планшет и да отдам завтра царскому сынку. Пусть почитает, а потом обсудим; вопросов у Жоры наверняка будет море.

А пока – надо посоветоваться с Николкой. Взрослых посвящать в наши планы пока не будем, рано. Вот если начнёт что-нибудь вырисовываться…

И вообще – с чего я решил, что Георгий не будет царём? В конце концов, его батя тоже был вторым сыном[69]…

Всё, чур меня, чур – такие мыслишки тянут на государственную измену. Николай, слава богу, жив, и умирать, подобно своему тёзке, не собирается, это как раз Жора должен был скончаться от чахотки. Но, спасибо противотуберкулёзным пилюлям Каретникова – о кашле он и думать забыл: за всё лето даже ни разу не простудился на балтийских сквозняках. Классный всё же парень Жорка Романов! Уж он не будет рубить дрова, когда Империя погибает[70]…

Вот, кстати, еще задачка. У нас огромное количество информации из будущего – десятки, если не сотни терабайт, и на жёстких и на оптических дисках, по многим областям деятельности – от политической истории и до ядерной физики до алмазных россыпей в Якутии. Чего там только нет! Но, вот беда – своя аппаратура, способная извлечь все эти сокровища мысли из цифровых кладовых, появится здесь еще очень нескоро, как бы мы ни старались приблизить этот момент. Так что рассчитывать можно лишь на то, что мы прихватили с собой. Это, конечно, немало – одних ноутов у нас десятка два. Но ведь вся эта китайская шняга на американских процессорах рано или поздно выходит из строя. Где-то я читал, что процессор мобильного телефона начинает вырождаться лет через пять-семь. Не знаю, относится ли это к начинке компов и принтеров – но, так или иначе, наша электроника рано или поздно посыплется. Причём скорее рано – если учесть, как напряжёно она у нас работает.

Казалось бы, всё просто – надо поскорее распечатать всё, что есть на дисках. Ан нет – принтеры у нас не самые крутые, рассчитаны на весьма ограниченное количество копий. А ещё раньше закончатся запасы картриджей. Ну ладно, краску наверное, можно и здесь изготовить – но сами-то принтеры накроются раньше, чем мы распечатаем и тысячную долю информации…

И что остаётся? Отбирать наиболее ценную информацию, рискуя тем, что оценки твои окажутся неправильными? Специалисты мы ещё те – отец историк, дядя Макар – врач, Виктор – недоучившийся-то важное.

Можно вручную снимать данные с экрана – здесь ведь уже есть печатные машинки? Можно даже пересъёмку попробовать – фотоаппараты есть, хоть и жутко примитивные, со стеклянными пластинками вместо плёнки.

В-общем, проблемой этой надо заняться – и лучше поскорее. И, пари держу – ни дядя Макар, ни уж тем более, Корф с Никоновым об этом до сих пор не задумывались.

Конец второй части.

Над скаковым полем висит неумолчный гул. Публики полно: праздные зеваки, завсегдатаи тотализатора, жучки-букмекеры, знатоки разнообразных «трио», «квартетов» и «квинтетов плюс»[71]. Дамы в шляпках, цилиндры, военные кепи, котелки. Крики, крики – горестные, разочарованные, восторженные… и все, как один – полные неподдельного азарта высшей, девяносто девятой пробы. Поверх этого гомона – дробная россыпь галопирующих копыт; тому, кто стоит в первом ряду, возле самого ограждения дорожек, слышны звяканья подков друг о друга – когда группа всадников, стоя на стременах, нд нелепыми, размером со школьную тетрадку, жокейскими сёдлами, проносится мимо.

Вот они, вытянулись в линейку, все, как один – в белых бриджах из плотного шёлка, в двухцветных кургузых камзольчиках. Первый, в лимонном и синем, посылает лошадь на препятствие из берёзовых жердей. Рыжая легко, без натуги берёт барьер, зависнув над ним в изящном прыжке. Трибуны взревели, а впереди уже виден финишный столб ипподрома Лоудерри – заезд окончен!

Скаковые лошади – такой же символ Империи, как золотые кругляши соверенов, как привычка исчислять стоимость некоторых «особых» товаров – фамильных драгоценностей, скакунов, яхт, – не в фунтах стерлингов, а в гинеях; такой же, как силуэты лайнеров и махины броненосцев на Спитхедском рейде. Корабли, золото и… скачки. Вот оно, зримое великолепие ДЕРЖАВЫ, простирающей свою мощь над половиной мира.

Паддок, как и скаковое поле, тонул в сентябрьском тумане – старая добрая английская погода! В это молоке всхрапывают лошади, скрипит кожа, брякает железо – служители рассёдлывают скакунов, участвовавших в только что завершившемся заезде.

Двое джентльменов прогуливались вдоль паддока – где ещё наслаждаться прелестями скакового уикенда, как не здесь, где это великолепие особенно близко – только руку протяни?

– «Принцесса Индии» могла прийти первой, если бы её не придержали перед последним препятствием – горячился высокий господин с благородным лицом с аккуратной седоватой бородкой. – Куда смотрят распорядители скачек? Это очевидное мошенничество – так вот и убивают спортивный дух! Кому захочется делать ставки, если игра сыграна заранее и результаты известны?

Его собеседник – с простоватым круглым лицом, украшенным пышными усами, кончики которых, вытянутые «в нитку» были слегка подкручены вверх, – тонко улыбнулся.

– Вот уж не думал, дорогой Уэскотт что вы столь азартны… на ипподроме. Хотя, в жизни игра идёт точно так же – ходы и ставки предугаданы заранее, но в последний момент вмешивается некий фактор и все расчёты летят к черту. И куш срывает тот, у кого хватит хладнокровия дождаться финала и не бросить игру, не так ли?

Уэскотт скривился, как от зубной боли:

– Я понимаю вашу иронию, лорд Рэндольф. Вы хотите сказать, что игра на востоке не вполне проиграна и Братство слишком рано поддалось панике?

– Игра на востоке вовсе не проиграна, Уильям. Скажу больше – мы не потерпели даже временной неудачи. Пожертвована фигура, и противник охотно принял жертву, не догадываясь, что партия просчитана на много ходов вперед.

– Ваша страсть к шахматам хорошо известна, лорд Рэндольф. – отозвался высокий. – Хотя, не могу не заметить – в этой благородной игре нет места случайностям, а ведь именно они порой всё и определяют, когда речь идёт о человеческих страстях.

– Вы ошибаетесь, Уильям. – покачал головой аристократ. – Случайностям есть место везде. Даже великие шахматисты – всего лишь люди. Они могут быть нездоровы, подвержены житейским треволнениям… да мало ли? Истинное мастерство не в том, чтобы исключить случайности, а в том, чтобы ставить их себе на службу.

– И чем же нам послужит этот нелепый казус на Балтике? – осведомился Уильям. – Ведь тут речь идёт именно о случайности – чем ещё можно объяснить то, как легко русские отыскали наших агентов в тумане, в этом жутком лабиринте прибрежных шхер? Меня уверяли, что это невозможно, однако – нате вам!

– Если и случайность – то, несомненно, счастливая. – отозвался лорд Рандольф. – Теперь русская охранка не сомневается, что пресекла враждебную вылазку. Они, конечно, усилят меры безопасности, но это будет уже, как говорят охотники, «в пустой след»: мы своей цели добились, не так ли? Предметы, которые переправлялись на погибшей шхуне, конечно, уникальны – но привычка не класть яйца в одну корзину, в который уже раз сослужила нам добрую службу. Главный приз по прежнему в наших руках, и теперь, когда русские уверены, что сорвали наши планы, вывезти его не составит труда. А человек, умеющий обращаться с ним, у нас есть. А это главное, не так ли?

Высокий пожал плечами, потом неохотно кивнул.

– И вот что, Уильям. – продолжил круглолицый. – я решительно не понимаю, почему вы отменили визит в Петербург? Какие усилия не предпринимали бы наши…хм… сотрудники – без ваших связей по линии русских масонов и не обойтись. Я хотел бы получить твёрдые гарантии что вы отправитесь в русскую Пальмиру в самое ближайшее время.

Уэскотт вздохнул.

– Наверное, придётся, лорд Рэндольф. Хотя – я рассчитывал дождаться здесь, в Лондоне, каких-либо результатов по второму, африканскому этапу нашего плана. Или, на крайний случай, съездить в Брюссель.

– Сейчас сентябрь. – отозвался собеседник. – В этом году сезон дождей несколько запаздывает – так что по крайней мере до октября нечего и надеяться получить вести из Конго. Поверьте, Уильям, вы зря потеряете время.

– И всё же – вы недавно упоминали о письме, которое сумел передать ваш человек. Почему бы ему не воспользоваться прежним каналом связи, чтобы держать нас в курсе?

– Невозможно, дорогой Уильям. – покачал головой лорд Рэндольф. – Письмо было переслано через евангелистскую миссию в Буганде, на озере Виктория. С тех пор русская экспедиция углубилась в совершеннейшую глушь. Туда не то что миссионеры – туда даже арабские купцы с севера, из Судана не рискуют забираться. Да и в Судане неспокойно, так что этот способ связи нам недоступен. Но не отчаивайтесь – по нашим подсчётам примерно к декабрю русские доберутся до верховий Конго, – а там уже можно встретить бельгийцев, и… в общем, не стоит терять времени. К декабрю вы успеете уладить наши дела в Санкт-Петербурге и вернуться.

За паддоками звякнул сигнальный колокол.

– Новый заезд. – оживился лорд Рэндольф. – Пойдёмте, Уильям, посмотрим, чем на этот раз порадует нас «Принцесса Индии»?

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«Оправданием лишениям, которые выпадают на долю человека, обыкновенно служит целесообразность поставленной задачи – той, во имя которой и претерпевались эти лишения». Уже не припомню. Кому принадлежит эта цитата. Но в своё время она заняла место в моём блокноте – а, значит, произнесла эти слова некая заметная личность. Была у меня в свой время страсть к собиранию цитат и афоризмов.

Не могу сказать, что нашей экспедиции выпали какие-то уж особые трудности. Приключения – да, в том числе и опасные; но, как говорится, «они знали, на что шли» – жалоб мне до сих пор слышать не приходилось.

А целесообразность – вот она. Неровная дыра в земляном тупике тоннеля, пробитого в недрах странного конусообразного холма на берегу безвестной речонки, в самом сердце Африки. То, к чему я стремился последние полгода; то, что углядели в хитросплетениях ино-мирных символов Евсеин и покойный ныне Бурхардт. Земляные комья с сухим шорохом осыпаются с неровных краёв дыры; из черноты, вместо сырости и плесени, которые вполне подошли бы таинственному подземелью, тянет сухой, пергаментной пылью. Невольно лезут в голову байки о «проклятии фараонов»; в бытность мою редактором закадровой озвучки в Останкино, я записал немало фильмов для телеканала «ТВ-3» – того самого, «настоящего мистического», – и уж о чем другом, а о «проклятиях гробниц», законсервированных на тысячелетия смертоносных токсинах и прочих чупакабрах, наслушался лет на двадцать вперёд. С тех пор у меня выработался иронический взгляд на разного рода таинственную шелуху – но ирония эта выставляется напоказ, для внешнего, так сказать употребления. А в глубине души по-прежнему живёт детская мечта о том, что рухнет однажды под ударом кирки тонкая земляная преграда, и в луче походного фонаря откроется зал, набитый сокровищами неведомой расы. Но не поздновато ли на пороге полувекового юбилея предаваться мальчишеским мечтам о том, чтобы вырывать тайны у древности с помощью кнута и револьвера?

«– Ты не тот, кого я знала десять лет назад.

– Дело не во времени, детка. Дело в пробеге»[72].

Что ж, будем надеяться, что у меня пробег еще не успел накопиться настолько, чтобы подумывать о сдаче в утиль…

Видимо, смятение ясно отразилось у меня на лице – Садыков, охранявший лаз с револьвером в одной руке и с фонарём в другой, осторожно осведомился:

– Вы здоровы, Олег Иванович? А то, может отложим осмотр на завтра? Сейчас прикажу Кондрат Филимонычу сколотить деревянный щит; закупорим эту нору, приставим караул, а сами отдохнём и соберёмся с мыслями. А уж завтра, свежими силами…

Я усмехнулся.

– Бросьте, поручик! Я, конечно, благодарен вам за заботу, но неужели вы думаете, что я смогу расслабиться и отдохнуть, когда тут… нет уж, чему быть, тому не миновать. Готовы? Тогда пойдёмте!

Я извлёк из набедренной кобуры револьвер – спасибо Ваньке, который ещё в сирийской поездке приучил меня к удобному тактическому снаряжению! – и обернулся. До входа в тоннель – шагов двадцать; столб солнечного света падает в нашу импровизированную штольню. В этом столбе танцуют пылинки, мельтешит разная крылатая мелочь; лучи мощных светодиодных фонарей бледнеют и почти что исчезают. Всё, ждать нельзя – а то сбегу отсюда и не остановлюсь до самого океана!

Я повернулся к лазу, широко перекрестился – наверное, в первый раз после того, как за моей спиной обрушились стены Александрийской библиотеки – и шагнул в пролом».

– И вот за этим мы топали сюда за пол-Африки? – не доу мё нно спросил Садыков. – Нет, я ничего не имею против, Олег Иваныч, наверное, это вещи нужные, возможно, даже незаменимые. Но позвольте осведомиться – что это?

– Ещё какие незаменимые, дюша мой! – усмехнулся начальник. – Могу поклясться, ничего подобного в целом мире больше не сыщется. А вот касательно того, что это такое… тут, боюсь, полезен быть не смогу. Ибо – сам не знаю. Точнее, знаю, но далеко не всё.

Они стояли посреди невысокой залы – в неё привёл лаз, пробитый в конусообразном кургане. Зала расположилась примерно на уровне грунта, в основании холма, в самом его центре – и занимала, по прикидкам, от трети до половины его диаметра. Тоннель мы начали прорыли точно с севера, сообразуясь с расшифрованными листами Скитальцев. Покойный археолог не ошибся, и остается лишь удивляться, с какой точностью нам удалось вывести тоннель к единственному отверстию в стене подземного помещения.

Полусферическое, идеальной формы; сены, словно из бетона, отлиты из мутно-фиолетовой полупрозрачной массы. Точно на север – полукруглый, вровень с полом проход, примерно в человеческий рост. Здесь можно воочию убедиться, что толщина стенок загадочной полусферы составляет не меньше двух футов. Семёнов, поковыряв ножом стекловидный материал усмехнулся: «Ну, точно, Скитальцы… вернее Странники. Будто нарочно, по «Полдню», только с цветом промашка вышла[73]… но пояснять своё замечание не стал. Не до того было – посреди зала, на невысоком шестигранном постаменте, отлитом из той же самой зеленоватой массы стояла ОНА. Невысокая, не более четырёх футов в высоту, фигура – точнее, скульптура, выполненная на первый взгляд из хрусталя. На первый взгляд – человеческая, закутанная в некое подобие тоги: складки одеяния ниспадают до самого пола и кажутся такими острыми, что о них можно даже порезаться. Лица у фигуры нет – лишь глубокий, сливающийся с тогой капюшон, под которым притаилась прозрачная мгла. Руки разведены в стороны и слегка согнуты в локтях. А в ладонях…

В левой – чаша из того же материала, что и сама скульптура. Казалось, она составляет одно целое с рукой; но хрустальная, без единой царапинки и выщербинки, полусфера просто лежала в ней; прозрачные пальцы охватывают сосуд, составляя с ним единое целое.

Чаша наполнена тёмными, неровными зёрнышками – Семёнов тотчас узнал их. Он и сам носил точно такое же на шее, на крепком шёлковом шнурке. Шарик от коптских чёток, ключик, открывающий проход между мирами, волшебный «сим-сим», с которого и начались их удивительные приключения…

Семёнов пригляделся: на горке зёрнышек будто бы сохранились следы пальцев. Как будто чья-то рука аккуратно, щепотью, ухватила несколько десятков бусин, не потревожив остальные. Да нет, это только кажется… Олег Иванович провёл пальцем, выравнивая зёрнышки. Вот они, значит, откуда…

Потом аккуратно, самыми кончиками пальцев, обхватил чашу – и потянул вверх. Она легко отделилась от ладони статуи. Значит, кажущаяся монолитность фигуры – иллюзия?

– Господин… гхм… господин поручик! – голос Семёнова был глух, в горле отчаянно першило – оба наглотались в тоннеле пыли. – Будьте любезны, попросите Антипа, – вон он, у входа, не решается войти, – пусть принесёт принести мою сумку. А то меня что-то ноги не держат.

Садыков кивнул и направился поторопился к выходу, косясь на хрустальную статую, будто та могла соскочить с постамента и броситься вдогонку. А Олег Иванович, подняв повыше фонарь, принялся рассматривать находку со всех сторон.

В правой руке фигуры помещался металлический прямоугольник, обрезанный по верхнему краю дугой. Как и чаша, он точно подходил к изгибам хрустальных пальцев – и так же легко от них отделялся. А вот сама рука… что-то неправильное было в этой узкой, прозрачной кисти… Бог ты мой, да у неведомых Скитальцев – если, конечно, статуя изображает представителя этой сгинувшей в незапамятные времена расы, – по четыре пальца, вместо пяти, как у людей!

Семёнов усилием воли подавил внезапную дрожь. Вот оно, первое доказательство нечеловеческой сущности хозяев порталов. Да, всё верно – четыре пальца, как и на другой руке… на месте мизинца торчит вбок остроконечный треугольный отросток – не палец, скорее, шпора. Да и запястья не похожи на человеческие – узловатые, жилистые, и вместе с тем слишком тонкие. Или что существо, послужившее моделью древнему скульптору, было старым и дряхлым? Ладно, не время гадать, да и смысла пока тоже не густо – всё равно ничего не ясно.

Материал пластины он узнал сразу – тот самый неведомый металл – титан, не титан? – из которого сделаны пластины «картотеки Скитальцев». Кстати, и размеров находка оказалась вполне подходящих – точно как пластины. Поверхность «планшета» – так Олег Иванович решил пока именовать артефакт – на ощупь оказалась шершавой. Поднеся артефакт поближе к свету, он разглядел, что тот покрыт узорами из крошечных отверстий – меньше миллиметра в глубину, но не сквозные. Семёнов ощупал края; щелкнуло, верхняя кромка подалась и выехала вверх, вытягивая за собой металлическую пластину – такую же, как и те, из александрийской «картотеки». Только надписей на ней что-то не видно…

Зато нашлось нечто другое – при извлечении пластины из «планшета», сквозь отверстия, которыми испещрена его поверхность, стал виден свет. Дырочки оказались сквозными, а вставленная на место пластина перекрывала их. Олег Иванович поставил лампу на постамент, рядом с ногами статуи, раздвинул «планшет» и, посмотрев на свет сквозь бесчисленные дырочки, начал осторожно вдвигать «вкладыш» на место. Что-то это ему напоминало… что-то до боли знакомое и совершенно здесь неуместное…

Вернувшийся Садыков передал Семёнову экспедиционную сумку. Покосившись на дырчатую пластину, он заложил руки за спину и принялся осматривать статую. Было видно, что молодой офицер ожидал что в кургане окажется что-то чего-то более понятное – скажем, стопки рукописей, свитки папируса, или древние украшения из золота и самоцветов.

Поручик уже видел загадочную «картотеку», и даже помогал вытаскивать её из подземелья. Он помнил рассказы Бурхардта о загадочной расе Скитальцев и знал, что цель экспедиции – поиск оставленного ими артефакта. Но уж очень неромантичными оказались находки – горсть зёрнышек и странная дырчатая железяка!

Зал озарила ослепительная мертвенно-белая вспышка. Поручик поморщился от неожиданности, прикрыл глаза ладонью – а вспышки следовали одна за другой с секундным интервалом. Олег Иванович направил на статую маленькую, отливающую серебром коробочку. Садыков знал что это такое – фотографическая камера будущего, сразу показывающая цветное изображение на задней, стеклянной стенке. Семёнов уже запечатлел на коробочку и членов экспедиции, и много из того, что попадалось им на пути. Поначалу и сам Садыков, и казачки, и попутчики – Берта с ее стюардом, – надивиться не могли на это техническое чудо. Но потом привыкли – уж очень много диковин нашлось в закромах экспедиции.

Жёсткие импульсы пронизывали хрусталь – фигура будто преображалась в звенящий контур, одетый в слепящий ореол магниевого света. Это продолжалось, наверное, минуту – Семёнов снимал фигуру с разных сторон, то отходя к стенке, чтобы захватить общий план, то поднося камеру ближе к руке или голове, скрытой прозрачными складками капюшона. Потом вспышки прекратились; в глазах у поручика ещё долго плавали фиолетовые и зелёные пятна, а лучи фонарей казались тускло-ничтожными в сравнении с ослепляющей точкой фотовспышки. Семёнов убрал фотокамеру и принялся делать пометки в блокноте, время от времени сверяясь с плоской коробочкой компаса.

– Смотрите, как интересно, поручик! – обратился он к офицеру. – Компас-то здесь – того-с… врёт.

Садыков подошёл. Верно – возле загадочной фигуры стрелка принималась крутиться как сумасшедшая, показывая куда угодно, только не на север. Поручик обошёл фигуру – ничего похожего на массы железа или на гальванические устройства. массе Может, в основании статуи скрывается сильный магнит? Вот, в постаменте подходящая щель…

– Олег Иванович! У вас не найдётся ножа? Тут щель узкая, никак подцепить на могу…

– Да, разумеется, сейчас… – Семёнов торопливо завозился в экспедиционной сумке. Извлёк блестящий мультитул, щёлкнул:

– Вот, прошу вас…

Садыков засунул лезвие в щель, осторожно – не сломать бы нож! – нажал. Брусок мутно-фиолетовой стекловидной массы подался, отскочил; за ним обнаружилась узкая ниша. Поручик засунул в неё руку, пошарил и торжествующе вскрикнул: «Есть!»

Из тайника появился длинный ящичек, битком набитый знакомыми металлическими пластинами.

– Ну вот, дюша мой! – Олег Иванович широко улыбнулся. – А вы сомневались! Ради такого можно забраться и подальше!

– Да уж куда дальше-то! – проворчал Садыков. Он скрючился, по локоть засунул руку в тайник. – И так уж к самым людоедам и… как там у Тредиаковского? «Элефанты и леонты и лесные сраки» – мама дорогая, за что нам такая жисть?..

Семёнов усмехнулся – на самом деле, поручик донельзя доволен выпавшими на их долю приключениями, и лишь неистребимая ирония не позволяет ему проявлять эмоции. Ну да ничего, господин военный топограф, то ли ещё будет…

– Пусто. – Садыков поднялся на ноги, отряхнул измазанные пылью колени. – Больше ничего. Кстати, любопытно, а что внизу, под этой залой? Вряд ли этот купол этот просто так стоит на грунте.

– Вот и я так думаю. – кивнул Олег Иванович. – Вот вытащим статую – и прикинем, как бы под него подкопаться – а вдруг там ещё залы, на подземных уровнях?

– Сомнительно. – отозвался Садыков. – Если даже они там и есть – то запечатанные, так просто туда не попасть. Сами посудите, Олег Иванович – холмик стоит на берегу ручья, водоносные слои здесь у самой поверхности. Мы и трёх футов не прокопаем, как наткнёмся на воду. Нет, если под землёй и есть помещения – они давным-давно затоплены. Так что, думается мне, ничего мы не найдём. Хотя, покопать, конечно надо – очень уж интересно, что там внизу? Кстати, вы уверены, что стоит сего идола отсюда вытаскивать? – поручик кивнул на хрустальную фигуру. – Увесистая статуэтка, пудов на восемь потянет, не меньше…

Уверен. – кивнул Олег Иванович. – Что-то мне подсказывает, поручик, что иных диковин нам не найти; так уж постараемся вывезти то, что есть. Хотя, статуя может оказаться простой подставкой для этих артефактов. А может самая суть как раз в ней! Не тащиться же нам за ней снова в Африку, если это выяснится?

– Кстати, а как мы будем выбираться отсюда с таким грузом – вы подумали? – поинтересовался Садыков. – Этот прозрачный идол так путает магнитный компас, что нам придётся искать дорогу по звёздам, да молиться Николе Угоднику, чтобы не заплутать. Карты наши – сами знаете…

Семёнов озадаченно нахмурился.

– А ведь вы правы, поручик! А если сумеем дотащить эту штуковину до корабля – она там все магнитные компаса попутает, надо будет не забыть предупредить капитана. Одна надежда, – что дело всё же не в самой статуе, а в том, что скрыто под полом, или в основании.

– Мсье Семенофф, какая красота, мон дьё!

Мужчины обернулись. В проходе, подсвеченная со спины фонарями урядника и Кондрат Филимоныча, – стояла Берта.

«Наверное, это у неё на уровне инстинкта – подумал начальник экспедиции. – Выбрать самый выигрышный ракурс, сильнее всего подчеркивающий ее красоту. Даже здесь, в подземном тайнике… хотя – почему «даже»? Обстановка тайны, светящийся ореол вокруг силуэта женщины создавали ощущение неизъяснимой прелести, а отблески света от хрустальной статуи лишь усиливали его. Две прекрасные фигуры: одна – из глубины веков, изваянная из хрусталя, другая – живая, из крови и плоти… из таой прекрасной и доступной плоти, стоит только руку протянуть…»

«Да что это со мной? – тряхнул головой Олегу Иванович. – Нашёл время и, главное, место, чтобы восхищаться женскими прелестями!»

Берта шагнула в сторону, волшебный ореол исчез. Вместо него из лаза били лучи светодиодных фонарей, да торчали любопытные физиономии забайкальцев. Отблески метались по стенам в такт их движениям ламп.

– Изумительно! – Берта обошла статую. Поручик предусмотрительно отшагнул в сторону, освобождая дорогу. – Это и есть ваши пришельцы из другого мира, мсье Олег?

Еще до того, как экспедиция покинули плато Серенгети и земли Буганды, Семёнов решился открыть Садыкову и Берте правду о себе.

Известие о том, что начальник на самом деле – пришелец из будущего, поручик принял сдержанно. Слишком много накопилось странностей, и объяснение это расставляло всё по своим местам. загадочных неурядиц, а эта новость расставляла всё по своим местам. Берта же пришла в восторг и смотрела теперь на Семёнова не вежливо-свысока, – как и подобало аристократке и владелице роскошной яхты, замка и бог его знает чего еще, – а восторженно, наивно – как смотрела бы гимназистка на рыцаря в сверкающих латах, сошедшего к ней со страниц романа сэра Вальтера Скотта. Отношение Берты к экспедиции с этого дня резко поменялось. Если раньше она не забывала лишний раз напомнить, что её участие в путешествии – каприз, причуда, возможно, во исполнение некоего пари, заключённого в лондонской гостиной, подобие восьмидесятидневного странствия Филеаса Фогта – то теперь она стала подлинной энтузиасткой экспедиции. Берта и раньше не жаловалась на тяготы пути; теперь же, отбросив в сторону аристократическое показное высокомерие, она запросто общалась и с казаками и с кондуктором. Единственный, с кем она оставалась холодной леди из высшего общества – её стюард и камердинер Жиль; видимо отношения, сложившиеся между хозяйкой и слугой не могли изменить никакие посторонние сторонние обстоятельства.

– Как интересно! – щебетала Берта, в который раз обходя статую. – И как жаль, что лицо этого таинственного монаха скрыто капюшоном! Как вы думаете, мсье Олег, можно будет разглядеть его черты – или хоть потрогать? – и она вспрыгнула на краешек постамента. – Ой, а это что?

И потянулась к чаше с зёрнышками.

– Это…. не трогайте, Берта, дорогая, я потом вам всё подробно объясню. – Олег Иванович поспешно отвёл её руку и извлёк чашу из прозрачной ладони. Завозился, шаря в сумке, потом извлёк полиэтиленовый пакет и ссыпал туда содержимое. Освобождённый от тёмных шариков, сосуд ярко блеснул.

– И вообще – давайте подумаем, как извлечь это сокровище отсюда. Господин поручик, как полагаете – мы вчетвером сумеем приподнять статую? Хотя бы одну, без постамента?

– Боюсь, – хрупкая она очень. – покачал головой Садыков. – Хотя, если обвязать верёвками и сколотить хороший ящик…

– Так ить ни досточки нет, вашсокородите! – подал голос из лаза хорунжий. Ни он, ни остальные забайкальцы, не решались войти в подозрительный зал. – Конешное дело, можно напилить деревцев потоньше, да и сколотить клеть. Тяжелее, чем из досок, зато – крепко. А чтобы не побилось – мы пальмовых листьев напихаем, которые в палатках под одеяла кладём – чтобы, значит, не на голой земле спать. Опять же, у ручья тростник сухой – его нарубим. И поедет ентот ваш стату́й как у Христа за пазухой до самого Санкт-Петербурга…

– Вот, братец, и займись. – кивнул Семёнов. – А мы с вами, господин поручик, давайте прикинем – как бы под купол подкопаться? Может вы и правы насчёт водоносных слоёв – но попробовать всё-таки надо. Вы со мной согласны?

Садыков лишь вздохнул в ответ.

В кабинете вовсю пылал камин. Зная любовь Каретникова к живому огню, Департамента Особых Проектов велел принести канделябры со свечами, прикрутив, предварительно газовые рожки. И теперь барон с доктором предавались полюбившемуся с некоторых пор занятию – рассуждали о высоких материях за бутылочкой коньяка.

– Знаете, Евгений Петрович, в наше время в определённых кругах считалось хорошим тоном презирать интеллигенцию и либерализм. Принятодумать, что они и есть первопричина развала Российской Империи, как, впрочем, и пришедшего ей на смену Советского Союза. Дошло до того, что слово «интеллигент» стало не то чтобы ругательным – унизительным. То есть – либо пустобрёх, бездельник, живущий в выдуманном мире, либо – рассчётливый циник, придающий Родину за иностранные гранты.

– Гранты? – озадаченно переспросил удивился Корф. – Простите, боюсь я не совсем…

– Средства, выделяемые зарубежными спонсорами… простите, меценатами на творческую, научную деятельность. Или на общественную; скажем – правозащитную. В общем, раз и интеллигент или, паче того, либерал – то непременно предаёт Россию за зарубежные деньги.

– Но это же, Андрей Макарыч, нонсенс, простите за резкость суждения! – искренне возмутился Корф. – Подобное извинительно для охотнорядского сидельца, но человек культурный, образованный должен понимать, что державе не обойтись без интеллигенции – врачей, инженеров, учёных?

– Это в ваши благословенные времена, барон любой человек с образованием уже причисляется к интеллигенции. У нас же об этом судить не по уровню образования, а по… недовольству властями, что ли. По эдакому брюзгливому фрондерству. Откройте «Британику», статью о русской интеллигенции – и пожалуйста: «неспособность к компромиссам, признание только своей точки зрения». И касается это в первую очередь творческой интеллигенции, «гуманитариев», так сказать. Ну и «офисных работников» – это наш аналог приказчиков, служащих богатых купцов. Что до «технической» интеллигенции – это инженеры, геологи, физики и им подобные – считается, что они меньше подвержены подобным умонастроения.

– Пожалуй, это можно понять. – кивнул Корф, покачивая в ладони рюмку с коньяком; барон, как и полагалось, ждал, когда благородный напиток нагреется от тепла руки, чтобы насладиться тонким ароматом.

– В конце концов, у нас отнюдь не все в восторге от господ Добролюбова, Чернышевского с Некрасовым, да и графа Толстого, если уж на то пошло. Но что делать, если та же самая, как вы изволили выразиться, «техническая интеллигенция» не может существовать в той же среде, что и скажем, мастеровые или извозчики? Им нужны другие книги, спектакли, газетные статьи. А создают, формируют это всё как раз «гуманитарии» как вы из назвали…

– Увы, дорогой барон… – вздохнул Каретников. – Многие у нас воспринимают творческую публику – бомонд, богему, «креативов», как их там ещё называют – как паразитов. Книг, которые они пишут, «технари» не читают, «концептуальных» фильмов не смотрят, на выставки и спектакли и прочие биеннале не ходят. И знаете что? Правильно делают – видели бы вы «инсталляции» и «перформансы» иных «актуальных художничков»… – Каретникова невольно передёрнуло.

– Именно потребление в неумеренных количествах различных интеллектуальных и творческих вывертов и есть отличительная черта нашего либерала. А инженеры, учёные – те, кто реально работает в своей профессии, а не занимается словоблудием – блюдо это не переваривают. И в глазах наших «творцов» они никакая не интеллигенция, а быдло, вроде мастеровых и извозчиков. В итоге – эти две ветви образованных россиян друг друга не слишком-то любят, а порой и презирают. Бывают, конечно, исключения, но…

– Ну, это как раз не ново. – заметил Корф. И у нас «Анну Каренину» поначалу объявили чуть не призывом к разврату. Меня другое занимает. «Гуманитарная интеллигенция» – тьфу ты, прямо масло масленое! – это ведь не только люди искусства, верно? Это и адвокаты, и юристы, те же экономисты, в конце концов! Их-то вы куда денете?

– С этими всё вообще плохо, Евгений Петрович. Это у вас пока встречаются энтузиасты, которые видят в институте присяжных поверенных – по-нашему говоря, адвокатов, – шанс на равенство всех перед законом. А у нас считается, что адвокат – это самая циничная и продажная из профессий.

– Но, как же так? – удивился барон. – Если у ваших адвокатов такая скверная репутация – то на что они живут? Кто доверит свои дела проходимцам?

– Времена меняются. – развёл руками доктор. – Главная задача ваших адвокатов – убеждать присяжных. Помнится, господин Кони, известнейший юрист, говорил, что адвокатское ремесло в России стало сродни лицедейству. Главное – выдавить слезу из коллегии присяжных и сорвать аплодисменты. А у нас всё давным-давно не так, эмоции зала никого не интересуют. Ценятся связи, умение договариваться со следствием, знание лазеек в законодательстве – чтобы, к примеру, развалить очевидное всем дело, придравшись к пустяковому поводу. А экономистам после реформ девяностых у нас в стране вообще веры нет. Барон скептически покачал головой.

– Вечно вы, доктор, самые очевидные вещи наизнанку выворачиваете…

– Так ведь не я их вывернул! – сокрушённо вздохнул Каретников. – Вы и представить себе не можете, Евгений Петрович, до чего сильно расколото наше общество. По сравнению с нами, у вас царит трогательное единомыслие – несмотря на господ народовольцев. Хотя – основа всех этих безобразий закладывалась как раз в ваши благословенные времена. Есть такой писатель – Чехов, Антон Павлович. Весьма известен как беллетрист, рассказы у него замечательные…. Так вот, он как-то сказал:

И Каретников процитировал по памяти:

– «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже. когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верю в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало.»

– Так что, дорогой барон, почти полтора века прошло – а будто, ничего не изменилось!

Некоторое время собеседники молчали. Корф снова посмотрел сквозь недопитый коньяк на огонь и одним глотком прикончил рюмку, будто и не благородный напиток был там, а так – белое хлебное вино, в просторечии именуемое водкой.

– Ладно, Андрей Макарыч. Как бы то ни было, надо думать о наших умниках. Эти господа – наша с вами головная боль, ни на кого эту заботу не спихнёшь. Отсюда сугубо российский, интелигентский вопрос: что делать? Сами знаете, какие разговоры ходят по столице.

Каретников задумался. Он знал, конечно, что во всех клубах и собраниях Петербурга, за каждым ломберным столом только и говорят, что о «Наследии потомков». Ни сам Катерников, ни Корф, не надеялись надолго сохранить историю с гостями из будущего в тайне – но чтобы такая стремительная и широкая огласка? Разговоры, слухи, газетные статьи… предметом сплетен стала даже история с кражей из спецхрана Д. О. П.

Как раз вчера доктору попалась на глаза подобная статейка. Её автор, весьма известный в столичных кругах, уверждал, что главная задача новоявленного «Департамента Особых проектов» – не изучение информации из будущего, а попытка скрыть её от всего мира. Скрыть – и употребить во зло, то есть, «поставить на службу самодержавию»

В заключение, автор требовал от властей передать эти сокровища знаний всему человечеству – разумеется, в лице правительств и общественности «просвещённых стран». Каких именно – нетрудно догадаться: Англия, САСШ, Франция… В ещё списке значились Голландия, Италия, Швеция и с полдесятка иных стран, помельче. Что характерно – ни Германию, ни Австро-Венгрию автор не счёл достойными «Наследия потомков».

«Тоже несправедливость – подумал Каретников. – Уж кто-кто, а немецкие учёные сделали для развития научной мысли 20-го века побольше иных прочих». Так что – выбор этот ясно указывает на политические пристрастия автора, и без того очевидные…»

Итак, Петербург бурлил; ведущие издания наперегонки печатали статейки на тему «Наследия потомков». Провинция, как водится, отмалчивалась, даже Москва пока не отозвалась на столичные веяния. Тему подхватили несколько варшавских газет и еженедельник, выходящий в Гельсингфорсе – и это лишь отголоски надвигающейся грозы. Корф недаром беспокоится, срочно надо что-то предпринимать…

– А что тут посоветуешь, Евгений Петрович? – вздохнул доктор. – Ну запретите вы это издание – что, болтать меньше станут? Наоборот, еще больше разорутся. А уж какой шабаш в иностранной прессе начнётся – и думать не хочется…

– Пока молчат. Как воды в рот набрали, даже удивительно. Так, пара незаметных статеек во второразрядных журнальчиках. Но, полагаю, скоро прорвёт.

– Да уж будьте уверены. – усмехнулся Каретников. Не сомневаюсь, этот спектакль кем-то умело срежиссирова, и…

– И режиссёр – за границей? – подхватил барон. – Всё-то вы, батенька, об иностранных заговорах…

– Уж, простите, Евгений Петрович, что отбиваю хлеб у наших жандармов, но – сами посудите…

И Катерников извлёк из бювара тонкую пачку газетных вырезок.

– Вот это – статьи по нашей тематике. «Петербургские ведомости»…» Слово»…. «Русская мысль»… «Петербургский телеграф». А это – сообщение о прибытии в столицу разных интересных фигур иноземного подданства. Вот это – особо интересно, смотрите…

На стол легла газетная вырезка, исчёрканная зелёным маркером.

– Так…. «21-го августа сего, 1887-го года, в наш город прибыл проездом из Лондона, некий Уильям Уинни Уэсткотт. Доктор юриспруденции, служивший ранее коронером, известен сейчас как масон, облачённый степенью мастера Ложи, а так же Секретарь-генерал Общества Розенкрейцеров Англии и основатель «Ордена Золотой Зари» – оккультной организации, призванной поддерживать и возрождать традиции европейского гностицизма. В честь прибытия доктора Уэскотта был дан обед в купеческом собрании Санкт-Петербурга. На обеде присутствовали…»

– Опять масоны, дорогой доктор? – усмехнулся Корф. – Ну сколько можно, право же? Вот и государь, куда не взгляни, всюду видит козни масонов – прямо как его покойный дедушка, Николай Первый.

– Так может государь прав? Вы не забывайте, дорогой барон, у династии Романовых с масонством давние счёты. Государь может и пристрастен в этом отношении, но, поверьте – он осведомлён поучше нас вами. Семейная традиция, знаете ли… масонство – своего рода «пунктик» династии Романовых, начиная ещё с Екатерины Великой. А тут такое совпадение: является Уэскотт в столицу, и тут же начинается газетная шумиха!. К тому же, история со шведской шхуной… вы ведь старались скрыть от газетчиков английский след в этом деле?

Корф поморщился.

– А что нам оставалось? Заяви мы, что это происки вечно гадящей англичанки – тут же обвинят во всех смертных грехах. Мы-де пытаемся ошельмовать публикации о пришельцах из будущего, вводим общественность в заблуждение, и вообще – валим с больной головы на здоровую. Сами знаете, сколько в Петербурге англофилов да англоманов, и не в самых мелких чинах. А цензура у нас, в сущности, беззубая, что бы ни говорили господа либералы. Нет прямого призыва «долой царя» – так и сойдёт….

– Вы правы, конечно. – вздохнул Каретников. – Но, согласитесь – многовато совпадений. Вы ведь сами мне не так давно рассказывали об интересе господ из «Золотой Зари», а заодно и лорда Рэндольфа Черчилля, к нашим делам. Доктор Уэскотт мутит воду в Петербурге, а мы – так будем смотреть и благосклонно кивать? Это называется – «информационная война», барон. В наши дни дело обычное; но мне интересно – кто это у наших контрагентов такой умный, что позаимствовал из будущего эти методы?

– А что ж не позаимствовать, если вещь полезная? – хмыкнул барон. – Вот, наш друг Яша – освоил же подслушиваюшие приборчики! Жаль, кстати, что он в отъезде – присмотрел бы сейчас за этим мистером Уэскоттом.

– Так у вас есть Виктор. Я понимаю, Евгений Петрович, доверия ему нет, но, сами рассудите – куда он денется? Вспомните, он и для Яши налаживал аппаратуру, и в «Д. О. П. е» с техникой работает, и пользу приносит! Доказал, можно сказать, лояльность…

– С техникой как раз сложностей нет. – вздохнул Корф. – Подумаешь – пара жучков! А вот чтобы правильно их установить, да ещё и там, где это нужно – тут нужны особые навыки. У Виктора их нет, он техник, а не оперативный работник.

«Оперативный работник? – усмехнулся про себя Каретников. – А барон быстро осваивает новую терминологию. Того и гляди – пойдут «крыши», «пианисты» и прочие «ошибки резидентов»…

– Я вот о чём подумал, – продолжал барон. – Может, привлечь тех ребят, полицейских из вашего времени? Помните – они попали к нам случайно, во время той ужасной перестрелки в Москве? Один из них, кажется, занимался «техническими средствами обеспечения безопасности». Это не близко к тому, что нам надо?

– Не просто близко, а можно сказать – попадание в десятку! – обрадовался Каретников. – Те же камеры и микрофоны. Если парень имел с ними дело – то и в нашем хозяйстве разберётся. А раз служил в полиции, то и навыки оперативной работы есть. Где он у вас сейчас?

– Пока приписали их обоих к Гвардейскому флотскому экипажу. – Подальше от посторонних глаз, в Кронштадт. Они там обучают наших агентов своим приёмам рукопашного боя. Не бог весть что, конечно, – но у нас раньше и того не было. Я побывал на паре занятий – ничего, польза есть.

И вот ещё что. Один из этих ребят до службы в полиции был снайпером – контрактником в морской пехоте, Думаю использовать его «по специальности». Я почитал кое-что о терроре и покушениях на «первых лиц» в вашем двадцатом веке – не поверите, такая жуть взяла.

– Очень даже поверю, барон. Я тут выяснил, как поставлена охрана Государя, так диву дался – как его до сих пор не грохнули? Мало ли что англичане задумают, или наши, доморощенные террористы…

Барон плеснул себе ещё немного коньяку.

– Наши – вряд ли. После мартовских событий террористы в России крайне непопулярны. Уж на что я был против вашего, доктор, предложения, а и то признаю: после статей господина Гиляровского об погибших в Москве гимназистах – с фотографиями и прочими подробностями, – дело чуть не закончилось погромами. Теперь в Москве, Киеве, Нижнем на рынках и в трактирах попроще, в студенческой шинели и не появляйся – побьют.

– Оно и к лучшему – отозвался доктор. – Всех проблем это, конечно, не решит – тут другой подход нужен, причём на всех уровнях сразу, – но хоть шушеру эту с бомбами перестанут считать героями. Не все, конечно – но хоть кто-то! Мёртвые мальчишки и расстрелянные из пулемёта барышни на Троицкой площади Петербурга – это, знаете ли, убедительно для самого упёртого либерала.

– Кстати, о террористах – припомнил барон. – Помнится, вы осведомлялись о судьбе Александра Ульянова? Того, что один, из всей шайки народовольцев, сумел улизнуть из Петербурга? Так вот, представьте – этого злодея его же «товарищи» прикончили в Женеве! Агент сообщили: был суд, на котором Александра Ульянова объявили провокатором – и постановили казнить. На следующий день беднягу нашли повесившимся в номере. Он, вроде, оставил записку, что-де не выдержал угрызений нечистой совести. Но что-то мне подсказывает, что ему помогли.

– Вот как? Значит, братец Саша закончил-таки жизнь в петле? – удивился Каретников. – Вот уж, воистину, от судьбы не уйдешь! Не забыть рассказать Олегычу, когда вернётся – он сию иронию оценит. Да, кстати, Евгений Петрович, а что там известно по его младшему брату? Его зовут Володя, я просил подполковника Вершинина озаботится судьбой этого вьюноша.

– Вершинин – служака отчётливый. Вчера изучил его отчёт по Владимиру Ильичу Ульянову. Молодой человек впал в глубокую депрессию, не стал потупать в университет – а всё из-за позора, который навлёк на семью брат-предатель. Сами понимаете, слухи в провинции быстро расходятся… – и Корф зловеще ухмыльнулся.

– Подполковник Вершинин – молодчина. – улыбнулся в ответ Каретников. – Надеюсь он и дальше….з-з-з…. не позволит забыть Володеньке и его близким о судьбе брата Саши? Кажется, ещё чингизхановы монголы полагали, что склонность к вероломству передаётся по наследству. Может, познакомить симбирскую публику с этим тезисом?

– Ох и иезуит вы, Андрей Макарыч! Думаете, я забыл, кем в вашей истории стал Володя Ульянов? Нет уж, мы этого молодого человека из поля зрения не выпустим.

Мужчины немного помолчали, продолжая дегустировать коньяк.

– Все это, конечно, замечательно, барон. – продолжил Каретников, перекатывая в рюмке остатки янтарной жидкости. – Можно «позаботиться» о паре-тройке потенциально опасных личностей, о будущих революционерах или бомбистах – но революцию вы такоим образом не предотвратите. Этих уберёте – другие найдутся, ещё и похлеще. Непременно полыхнёт, рано или поздно – и как бы ещё не сильнее чем в нашей истории. Геннадий Войтюк – отнюдь не дурак. И в теории революции разбирается получше нас с Олегычем – все же профильное образование, историк-философ…

Да, убить Александра не сумели. А если он бросит эти шалости с бомбами и всерьёз займётся пропагандой? На английские-то деньги – отчего не попробовать? Прецеденты есть, методики тоже…

Каретников помолчал, плеснул из полупустой уже бутылки себе – а заодно и барону. И тут же опорожнил рюмку, не смакуя, как обычную водку.

– Кое-какое оборудование и материалы из будущего у него наверняка есть. Подобрать фотографии, лозунги накидать – чтоб коротко, ясно, дозодчиво. В наше время этому специально учили. «Рабочие, хотите так жить? Хотите нормальной доли для своих детей? Крестьяне хотите, что бы половина ваших детей не умирала в младенчестве? Не надоело жрать лебеду от голодухи через каждые три года?»

И все, барон – больше ничего ему делать не придётся. Иа же самая российская интеллигенция за него всё доделает! И заметьте – без всяких братьев Ульяновых, Азефа, Савинкова, Плеханова, Троцкого, Сталина. Чего-чего, а бунтарей в России на сто лет запасено. Как и дураков, готовых за ними идти.

Корф кивнул, не отводя взгляда от затухающих в камине углей.

– Вот о чем надо думать, барон – а жандармские и сыскные дела оставьте Вершинину и нашему дорогому Яше – у них это, право же, неплохо получается…

Он помолчал, поворошил в угольях кочергой – взлетел сноп искр, огонь запылал ярче.

– Кстати, Андрей Макарыч, о наших мальчишках. Слышали про их новые подвиги? Они, вместе с царевичем Георгием, составили целую программу по радиоделу – да такую, что Государь самолично повелеть соизволил: «оказывать всяческое содействие».

– И что, оказываете? – осведомился Каретников.

– А куда деться? – хмыкнул Корф. – Дело полезное, пускай стараются! Самого Попова привлекли, того самого, который у вас радио изобрёл. Вручили ему пачку бумаг, и теперь он целыми днями просиживает в Морском Училище. А на днях потребовал устроить новую лабораторию с тремя сотрудниками и зачем-то ещё с мастером-стеклодувом. Я так думаю, будет у нас скоро радио…

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«Почему я не сразу обратил внимание на то, пальцы рук статуи сложены как-то странно? Скорее всего, дело в четырёхпалости. Хотя, кто их, тетрадигитусов, знает? Дело ведь не только в количестве пальцев – еще и в расположении мышц и костей и прочих мелких, и не только анатомических нюансах: к примеру, привычные положения пальцев скрипача всегда будут заметно отличаться от таковых у какого-нибудь шпалоукладчика.

Кто такие террадигитусы? Это и есть «четырёхпалые» – только по латыни. Мне надоело всякий раз кривиться от неуместного пафоса, пользуя запущенный бедолагой Бурхардтом термин «Скитальцы» – так что сия особенность неведомых хозяев портала пришлась очень даже кстати. Учёный я или где, в конце концов? Тетрадигитусы так тетрадигитусы – почти что трицератопсы. И те и другие давно вымерли, так что – пойдёт.

Зачем я так подробно рассказываю о пальцах статуи? Попробуйте взять в руку скажем, полную пиалу. Заметили? Пальцы получается сложить только одним, строго определённым образом. Они сами оказываются в нужной позиции – если, конечно, не задумываться об этом специально. Нет, конечно, можно и по другому – например, свести вместе, поддерживая пиалу под самое донце, или скрючить на манер когтей – но это всё будут неестественно.

Так вот, прозрачный тетрадигитус держал чашу на неестественно вытянутых вверх дигитусах, то есть пальцах. «С чего бы это?» – задумался я и принялся вертеть чашу, прилаживая её и так, и эдак. И – почти сразу отыскалась разгадка.

Чаша казалась выполненной из единого куска с рукой, но я легко вынул её из прозрачной кисти. А когда попытался пристроить обратно, то обнаружил, что она устойчиво держится только в одном положении, кроме изначального – донцем, в сторону второй руки.

Тогда я попробовал повторить те же манипуляции с «планшетом» – и сразу добился успеха. Он сидел в четырёхпалой кисти, как влитой – плоскостью к чаше-линзе, причём ось её проходила через центр прямоугольника.

Это не могло быть случайностью. Я подцепил двумя пальцами вложенную в планшет пластину и осторожно вытянул её из дырчатой «обложки».

Ничего не произошло. Я несколько раз щёлкнул пластиной, вдвигая-выдвигая её – и тут меня будто током ударило. Ну конечно! А я-то гадал, что мне напоминает это приспособление?!

«Друг! Скажите номер вашей планеты в тентуре? Или хотя бы номер галактики в Спирали… А то я перепутал контакты и теперь не могу вернуться домой…»

Вспомнили? Правда, на планшете не было спиралевидного рисунка, как в бессмертном творении режиссёра Данелии – но всё равно сходство было поразительно велико. Хотя – дело, конечно, не в том, что артефакт так похож на «машинку перемещений» галактического бомжа из фильма «Кин-дза-дза», а вот в этом самом двояком его положении в руке статуи.

– Поручик! – я высунулся из-под тента. Мы потратили два дня, на то чтобы сколотить клеть, упаковать прозрачного тетрадигитуса и со всеми предосторожностями вытащить его наружу. После чего – водрузили вертикально посреди большого экспедиционного шатра, служившего раньше столовой. Принимать пищу приходится теперь где попало, зато прозрачный стату́й придаёт лагерю что-то индиана-джонсовское.

– Поручик! Не подойдёте на пару минут? Я тут обнаружил нечто интересное.

Садыков выбрался из раскопа. Он сильно загорел, оброс и как будто даже раздался в плечах. Ещё бы – сколько пришлось помахать лопатами да мотыгами! Но, увы – всё впустую: на глубине полутора метров, мы наткнулись на водносный слой, и раскоп затопило. Пробовали отчёрпывать воду вёдрами – куда там, лна поступала так быстро, что пожалуй, не справилась бы и мотопомпа.

Мы оставили эту затею. Требовалось срыть заветный холмик целиком и подкапываться под основание купола сразу, со всех сторон. Но для этого нужно, самое малое, полусотни землекопов – а где их взять, скажите на милость, если жители близлежащих деревень услышав «Нгеттуа-Бели-Бели» затыкают уши, крупно дрожат, а то и просто убегают?

Мы потратили больше недели на то, скрыть результаты нашего труда – завалили штольню ведущую в зал статуи, и, как могли, по замаскировали место раскопа. Неделя-другая, пара хороших дождей – и местная растительность надёжно скроет все следы.

Садыков сразу оценил моё открытие и тут же согласился, что из всех возможных комбинаций положений артефактов – чаши и планшета, – имеет смысл только одна: чаша стоит в кисти статуи вертикально и ось её смотрит точно в центр «тентуры» (так я теперь стал называть дырчатый планшет). Дальнейшие наши действия предугадать несложно: мы опустили полы шатра, привалив их снаружи для верности, землёй, плотно задраили полог и принялись дожидаться темноты. Нам повезло – оставалось всего два дня до новолуния, так что мрак на улице стоял – хоть глаз выколи.

Казачки, притихнув, наблюдали за нашими манипуляциями; Берта, разумеется, немедленно присоединилась. Никто и не подумал возражать; в конце концов, наша прелестная спутница уже стала полноправным членом экспедиции.

Садыков подкрутил регулятор аккумуляторной лампы (мы берегли батарейки, расстилая днём радужные полотнища фотоэлементной плёнки). Я встал рядом со статуей; по сигналу поручик выключил освещение. Воцарилась тьма кромешная; я слышал только взволнованное дыхание Берты и негромкие разговоры казачков снаружи. Я выждал несколько секунд, щёлкнул выключателем мощного тактического фонаря и нашарил его узким лучом чашу.

Я ожидал чего-то подобного – но все равно у меня екнуло в груди, когда яркий, узкий луч фонаря, преломившись в чаше, упал на «тентуру» и развернулся за ней дрожащим фиолетовым полотнищем голограммы.

Берта ахнула, тонкие пальцы вцепились мне в ладонь. Садыков шёпотом выругался. Рука, держащая фонарь, дрогнула – и изображение мгновенно рассыпалось, смазавшись в туманную полосу. Я поспешно зашарил лучом: голограмма восстановилась, и в её глубине отчётливо проступила величественная галактическая спираль…»

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«Здравствуй до скончания земных лет, братец Картошкин! События наши пречудесны и преудивительны; оттого только и пишу, что знаю: письмо сие надёжно упокоится в моём дорожном мешке до конца нашего путешествия. Да и куда его отправлять – вокруг одни только звери абзьяны и прочие жирафы, а так же людоеды нямнямовы, как называют здешних обитателей наши казачки. Людоеды они или нет – сказать не могу, Бог миловал от того, чтобы выяснить это наверняка; но ближайшая почта в тысяче с лишком вёрст, так что скоро тебе моего послания не прочесть. Надо полагать, придётся самому рассказывать историю нашего удивительного странствия – если, конечно, нам суждено выбраться из здешних гнилых чащоб, именуемых джунглями.

Закончив раскопки – то, что отыскали мы в местечке, именуемом у нямнямов «Нгеттуа-Бели-Бели» столь удивительно, что я не решаюсь доверить описание бумаге, – мы двинулись на юг, в сторону самой большой в этих краях реки Уэлле; добрались без приключений и, соорудив плоты, пустились вниз по течению. Вторую неделю идут дожди; река вздулась и несёт нас со всей возможной быстротой – знай уворачивайся от коряг да гиппопотамов, коих здесь великое множество. Судоходства на Уэлле отродясь не было, разве что аборигены плавают от деревни к деревне на утлых челноках. Всякий поворот течения или речной перекат забиты топляками. На эти заломы нанесло землю, мусор, плавник – и на получившихся островках бурно поднялись кустарники и дале небольшие деревья. Мы то и дело мы слезаем в воду, и пока один из забайкальцев стоит на страже с винтовкою наготове (крокодилы, брат, тут зевать не приходится!), руками выталкиваем плоты на чистую воду. А потом отдираем самых неподходящих мест здоровенных жирных пиявок, не подхватить которых здесь решительно невозможно.

Гнуса над рекой неимоверное количество. В небольших костерках, разведённых прямо на плотах, тлдеют куски особой местной коры, чей дым должен отгонять летучих кровососов. Помогает так себе – ветер, дующий над водной гладью, сносит спасительный дымок в сторону, но почему-то не оказывает такого же действия на тучи жужжащей и жалящей мерзости. Приходится усиленно обкуривать друг друга трубками да остервенело отмахиваться пальмовыми листьями.

Мадемуазель Берта стойко переносит невыносимые для молодой женщины её воспитания тяготы путешествия. Она (как и твой покорный слуга) захвачена нашей удивительной находкой. И теперь мы днями напролёт говорим об удивительных возможностях, что Господь, или воля случая, дали нам в руки.

По словам господина Семёнова выходит, что теперь людям – всем людям! – будут доступны самые дальние горизонты Мироздания. Отправляйся куда хочешь – и не просто за окоём моря-окияна, как уплыл когда-то португалец Васко-да-Гама или генуэзец Колумб, а неизмеримо дальше, к чужим звёздам, в края невиданные и неслыханные. Олег Иванович уверен, что найденные диковины позволят нам установить сообщение с далёкими мирами. Можешь ли представить себе это, друг мой Картошкин: наша Земля, связанная с планетами чужих звёзд – да так, что попасть туда сможет кто угодно, сделав всего два шага – и точно так же легко вернуться назад!

Как-то вечером у костра, Олег Иванович размечтался, как мы вручим по одному «порталу», ведущему в один из неведомых миров, каждой из великих наций Европы – и этим навсегда устраним соперничество за территории, плодородные земли, залежи руд, заморские владения, ради которых наша планета обагряется кровью и озаряется пламенем военных пожаров. Ни войн, ни ссор между народами больше не будет. Зачем? – ведь любая нация, даже самая непоседливая и жадная, вроде нынешних подданных королевы Виктории получит простор для расселения и развития вширь, не ущемляя при этом соседей и не истощая силы на броненосцы, пушки и прочие орудия войны.

Наступит ли тогда Золотой век человечества, расселившегося по далёким звездам – или это всего лишь прекрасный сон, видение, пригрезившееся во мраке африканской ночи? Семёнов истово верит, что это сбудется, надо лишь разобраться с находками, что везём мы на стылые берега Невы. Но что, если окажется, что всё это – лишь недостижимая утопия, достойная мечтателей и фантазёров вроде Жюля Верна или Джонатана Свифта? Как жить дальше тому, кого утопия на мгновение поманила из своего звездного далека? Как вернуться к привычным будням – с вечно недовольным начальством, ежемесячным жалованием, городовым на перекрёстке и гиппопотамами посреди гнилой реки Уэлле? Какая неизбывная тоска настанет тогда, братец Картошкин…

Наверное, прочтя эти строки, ты обвинишь меня в чрезмерном романтизме, друг мой. Что ж, не стану спорить – но как не стать неисправимым романтиком и мечтателем, когда творятся такие удивительные вещи? Время нас рассудит; если господин Семёнов прав хотя бы наполовину, то через несколько лет мы с тобой не узнаем нашего маленького мира.

Писано 5-го января сего, 1887-го года, на плоту посреди речки Уэлле, в Экваториальной Африке.

– До середины этого века Конго было как бы сердцем независимой Африки – рассказывал Олег Иванович. Казаки, кондуктор Кондрат Филимоныч, ординарец начальника Антип – все собрались у костра и, затаив дыхание слушали. Даже Кабанга, проводник-суахеле, забравшийся вместе с экспедицией далеко от родных краёв – завороженно слушал «Белого Мгангу». По русски Кабанга понимал всего два-три слова, но всё равно сидел, не шевелясь и впитывал каждый звук. В тёмных, навыкате, глазах суахеле отплясывали языки пламени; они же играли на отростках лезвия трумбаша, метательного ножа, с которым Кабанга не расстаётся ни на мгновение.

Садыков устроился в стороне от костерка, с винчестером на коленях. Он нарочно отпустил Проньку с караула, чтобы малый набрался ума, слушая лекции начальника, ставшие с некоторых пор ежевечерними.

– Европейцы в джунгли лезть не торопились – сами видите, почему. И дело не только в жестоком сопротивлении, что оказывают белым – как, впрочем, и арабам – уже знакомые нам азанде. В бассейне Конго много племен: банту, базунды, убанги, дикие людоеды бакуто, бассонго и бакуба; имеется даже раса карликов-пигмеев. Самая большая помеха – малярийные болота и сонная болезнь. Хорошо, есть хинин или иезуитская кора, как раньше называли это средство. Только он и позволяет европейцам продвигаться вглубь экваториальной Африки и устраивать тут свои фактории.

– А что им надо? – задалл вопрос Кондрат Филимоныч. – Глушь ведь! Али какую руду в этой земле копают?

– Дярёвня! – усмехнулся урядник. – А зуб слоновий? Из его в Европах бильярдные шары делают, да набалдашники к тростям – каких, небось, деньжищ стоит! А нямнямы готовы отдать цельный бивень за горсть пороха, а то и за яркий лоскут!

– Верно – кивнул Семёнов. – С торговли слоновьей костью всё и началось. А когда в Конго стали выращивать привезённое из Южной Америки каучуковое дерево – из его сока делают гуттаперчу, то есть резину – возник куда более серьёзный интерес. Из-за Конго начались споры между европейскими державами, пока в 1876-м году, бельгийский король Леопольд Второй не основал Международную ассоциацию для исследования и цивилизации Центральной Африки – и назначил себя её председателем.

– Циви… чой-та? – удивился малограмотный Пронька.

– Цихфилизация – это по нашему обустройство жизни и порядок. – пояснил образованный урядник – Чтоб города были или сёла, чтобы люди не корешки и червяков жрали, а выращивали хлебушко. Нам господин поручик ишо на яхте растолковал. А ты, неуч, меньше бы на чаек тогда пялился да за Бертой подгладывал, как та в срамном виде греется на солнышке!

Сконфуженный Пронька умолк, и Олег Иванович, улыбнувшись такому объяснению, продолжил:

– Так вот, о Леопольде Втором. Кстати, папаша его, первый король Бельгии, был генерал-лейтенантом на русской службе, командовал лейб-гвардии Кирасирским полком и в наполеоновских войнах, получил за храбрость золотую шпагу. Сынок этого лейб-кирасира засылал к местным племенам агентов, под видом миссионеров и учёных, чтобы те навязывали вождям кабальные договоры. Агентами этими нередко были иззвестные учёные и путешественники, например, Генри Мортона Стэнли. Как раз он и привлёк внимание короля к бассейну реки Конго – раньше европейцы о нем и знать не знали.

Хитрый король пользуясь тем, что британцы никак не могли договориться ни с французами ни с пруссаками, подгрёб под себя огромные территории. Два года назад в Берлине европейские державы признали Леопольда Второго «сувереном» – вроде как, единоличным правителем – захваченной территории, получившей отныне название «Свободное государство Конго». Но свободой в тех краях и поныне не пахнет: бельгийцы принялись покорять местных негров, да так жестоко, что кровь полилась рекой.

Казаки притихли – всем было интересно послушать про зверства подозрительного нерусского короля.

– Народу в бассейне рек Конго, Уэлле, Убанги и Арувими – как листьев в лесу. – рассказывал начальник экспедиции. – Миллионы и миллионы! Чтобы держать их в покорности, Леопольд создал из разного местного сброда «Общественные силы», а командовать ими поставил европейцев-наёмников. Свою частную армию король вооружил бельгийскими винтовками и револьверами, и принялся грабить местное население.

– От кровопийца! – охнул Антип, живо сочувствовавший несчастным конголезцам. – Креста на ём нет, на энтом Леопольде!

– Насчёт креста не скажу, а вот совести точно никогда не было. – подтвердил Семёнов. – Чиновники Леопольда посылают вглубь страны вооружённые отряды, берут с племён дань бивнями, а если те воспротивятся – жгут деревни. Дальше – больше; когда колонизаторам понадобились работники на каучуковые плантации, они стали силой сгонять туда местных обитателей. Дело привычное – из этих мест ещё триста лет назад вывозили в большом количестве невольников. Чернокожие жители нынешних Североамериканских Штатов как раз и есть потомки привезённых отсюда рабов. Правда, тогда европейцы не сами их ловили, а покупали у прибрежных племён, которые несколько веков жили одной работорговлей.

– Это что ж, своих же в неволю сдавали? – удивился урядник. – Вот уж истинно, нехристи!

– А что, у нас такого не было? – буркнул в ответ кондуктор. – Вона, родитель мой рассказывал, как при запрошлом анператоре людей как собак продавали…

– Так это у вас, в Расее – высокомерно хмыкнул казак. – А у нас, в Сибири, такого не было заведено!

– Так вот – продолжал Олег Иванович – Отряды «Общественной армии» опустошают огромные территории, и никто не может им сопротивляться. Условия работы на каучуковых плантациях ужасающие, негры тысячами тысяч гибнут от голода и болезней. А чтоб не бунтовали, власти берут до конца сезона работ заложников – женщин, детей, стариков. И, чуть что – рубят головы. Зато каучук хлынул в Европу – Леопольд Второй богатеет на глазах. Только в этом году из Конго вывезли две тысячи пудов. А бельгийские плантаторы до того люты, что запрещают работникам-африканцам молиться не только своим богам, но даже и Христу.

– Да как же это? – поразился уже урядник. – Как же их после такого земля носит?

– Да вот так и носит. – невесело усмехнулся Олег Иванович. – Народу перевели – не счесть! Три года назад в Конго обитало миллионов тридцать; теперь уже на четверть меньше. А дальше… – и он безнадёжно махнул рукой.

– В общем, на плантациях с неграми обращаются хуже чем со скотом. За малейшую провинность работников калечат и убивают а солдат этих самых «Общественных сил», для подтверждения того, что те не зря переводят патроны, требуют предъявлять отрубленные руки убитых.

– Вот изверги…. – пробормотал урядник. – А деньжищи-то куда идут? Небось, бельгийский король в казну складывает?

– Если бы! – невесело усмехнулся Олег Иванович. – Тут вот ведь какая штука: казна Бельгии – это казна Бельгии, а Конго, как и доходы с него – личное владение короля Леопольда. Так что казне не достаётся ровным счётом ничего; на деньги, полученные кровью местных негров корольсодержит любовницу, Бланш Делакруа, прозванную европейскими газетчиками «королевой Конго». А всякий раз, когда короля обвиняют в том, что его люди творят в Африке безобразные жестокости – его комиссары заявляют, что это необходимо для усмирения племен людоедов!

– Как вам не стыдно, мсье Олег – раздался из-за костра недовольный голосок Берты. – Сколько можно повторять эти отвратительные сплетни? Я лично знаю короля Леопольда – это милейший и прекрасно воспитанный человек! Я уверена, что он неспособен делать все те ужасные вещи, о которых вы рассказываете с таким пылом!

Семёнов смутился и запнулся; казаки недовольно загудели – рассказ начальника экспедиции произвел на них сильное впечатление. Ободрённый поддержкой, Олег Иванович ответил:

– Ваш культурный Леопольд, мадемуазель Берта, ведёт себя в Конго как кровавый деспот. Ни Калигула, ни Нерон, ни иные тираны древности, вместе взятые, не сделали того, что совершил в Африке скромный конституционный монарх маленькой Бельгии. Он, по сути, ввёл здесь самое лютое крепостничество – такого и при Хмельницком на Украине не было, не то что в России! У него на плантации работника за малую повинность могут не выпороть, а просто съесть – а вы мне рассказываете о воспитании! К тому же у вашего «короля-суверена» мания величия – он того и гляди, заставит негров молиться на свои статуи. Дажестолицу назвал своим именем – «Леопольдвилль».

– Ваш знаменитый царь Пётр, насколько я помню, тоже назвал столицу своим именем – отпарировала, нимало не смутясь, Берта. – И вообще, господа – не забывайте, что я подданная этого короля. Хотя бы из уважения ко мне не отзывайтесь о нём дурно в моём присутствии!

На угольно-чёрном небе полно звёзд – чужих, но успевших стать такими привычными звёзд Южного полушария. Вон он, Южный Крест, сокровище экваториального неба…

– Беркус, Аркус, Гаркус, Деркус – поручик перехватил, взгляд Семёнова, направленный на главный ориентир звёздного свода. – Забавные названия, непривычные для европейского уха.

– Ну, имена звёздам Южного креста дали как раз европейцы. Без всякой романтической шелухи, в строгом античном стиле: греческая буква – альфа, бета, гамма, дельта – плюс слово «крест» по латыни. Просто и практично.

– Экий вы циник, Олег Иванович! – посетовал топограф. – Вот так, запросто, взяли и разбили хрустальную мечту! А я-то вообразил, что названия эти необыкновенные происходят… ну, скажем, от языка наших Скитальцев, которых вы упорно именуете тетрадигитусами. Уж извините, по моему нет на свете ничего гнуснее латыни и греческого!

– Это у вас гимназическая отрыжка, поручик. – с усмешкой ответил Семёнов. – но, вообще-то я вас понимаю. Мне, слава богу, латынь с греческим учить не пришлось – но о том, как гимназисты эти предметы обожают – наслушался, благодарю покорно.

– А у вас, в будущем латынь не учат? – немного помолчав, спросил Садыков. Олег Иванович удивлённо покосился на собеседника. После того памятного дня, когда он поведал поручику о своём происхождении, тот в первый раз заговорил о будущем.

– Почему же не учат? Учат – те, кому это может пригодиться в профессии. Медики, лингвисты, историки, биологи. Священники, разумеется – они у нас тоже есть, да-да, не удивляйтесь, поручик! А в школах преподают английский или ещё какой-нибудь из европейских языков. Французский или, скажем, немецкий.

– Главное – чтобы не латынь. – вздохнул Садыков. – Как вспомню нашего латиниста…

Некоторое время оба задумчиво созерцали небосклон. Посмотреть было на что: Семёнов, хотя и пребывал в экваториальных широтах уже несколько месяцев, всё не мог привыкнуть к звёздному костру, в который превращалось безлунными ночами африканское небо. «Да, удивительно… – думал он. – уже скоро полгода как мы с поручиком живём бок о бок, делим кусок хлеба – а что я, в сущности, о нём знаю? Военный топограф, отличный учёный, несмотря на молодость. Умница, любит своё дело. Тонок, ироничен, созерцателен – немного похож на «простофилю Вильсона» из повести Марка Твена. О таком собеседнике можно только мечтать.

К сожалению, сближению мешала субординация – Садыков корректно держал с начальством дистанцию, редко пускаясь в приватные, неслужебные беседы. Но после того, как перед ними обоими вспыхнула звёздная спираль, возникшая из глубины загадочной «тентуры» – поручика словно подменили. Интересно, насчёт названий на языке Скитальцев – это всерьёз? Да нет, быть не может – он же картограф, а значит наверняка знаком с системой обозначений Байера[74], по которой, собственно, и получили имена главные звёзды Южного креста…

– Вы позволите задать вопрос, господин Семёнов? – нарушил тишину поручик. Вопрос, не был риторическим: не получив ответа, Садыков не станет продолжать, тактично промолчит и отойдёт в сторону, не делая попыток продолжить разговор. Субординация, яти её… Олег Иванович кивнул и выжидающе глянул на собеседника.

– Зачем вы столь подробно рассказываете нашим казачкам о зверствах бельгийцев? Будто мы собираемся не проехать эти края насквозь, а развернуть тут освободительную войну – и вы заранее настраиваете наших казачков против неприятеля.

– Нет конечно, поручик. – улыбнулся начальник экспедиции – Просто не хочу, чтобы они столкнулись с этими мерзостями внезапно – нос к носу, так сказать. Конечно, забайкальцы – отнюдь не монахини, крови не боятся, но и у них могут сдать нервы. Не пришлось бы нам с вами тогда и вправду войну устраивать!

Садыков кивнул.

– К тому же – продолжил Семёнов, – тут ещё один момент. Понимаете, опасаюсь я что-то… вот, наша мадемуазель Берта – нет, вы не подумайте, я не подозреваю её в шпионаже, упаси господь. Просто…

– А вот я как раз подозреваю – сухо отозвался Садыков. – Вы простите, Олег Иванович, но брать с собой иностранную подданную, при том, что предмет наших поисков столь деликатен… не понимаю я вас! Тем более, нам предстоит пробираться через владения их короля – а это, в сочетании с тем, что вы нам давеча изложили…

– С одной стороны вы правы – покачал головой Семенов. Поручик слегка поднял брови – начальство изволило говорить неуверенным тоном. – А с другой – ну сами посудите, как я мог отказать? Мадемуазель Берта выручила нас в Александрии, доставила экспедицию в Занзибар со всеми удобствами! С моей стороны было бы неучтиво…

Поручик поморщился – речь начальника его не убедила.

– И к тому же, – нашёлся Олег Иванович. – есть ещё одно соображение. Представим, к примеру, что она – и правда чей то агент и следит за нами. Не возьми мы её с собой – что ей стоит нанять несколько белых авантюристов, найти проводников из числа суахеле или арабов, благо, в Дар-эс-Саламе хватает и тех и других – и пуститься бы за нами вдогонку? А здесь она одна, – если не считать стюарда – и всё время под нашим присмотром. Может, так оно и спокойнее?

– Ну, если только под присмотром… неопределённо протянул Садыков. – Тогда, конечно… тогда да, спокойнее.

Поручик старался, чтобы в голосе не мелькнуло ни тени иронии. Видимо, получилось не слишком хорошо: Семёнов отвернулся и нарочито закашлялся.

«Спасибо хоть темно, как у негра в… тьфу, привязались это гнусное сравненьице! Кто его пустил? Казачки? Антип? Да нет, кажется, сам господин начальник как-то обмолвился – Пронька, помнится, довольно заржал, а урядник погрозил ему кулачищем, на предмет нарушения чинопочитания. В общем – хорошо что темно, а то дражайший Олег Иванович, похоже, покраснел, как гимназистка. Он что, вообразил, что я намекаю на его роман с Бертой? А ведь и правда – намекаю…»

Смутившись, поручик поспешил сменить тему:

– Олег Иваныч, как полагаете, долго нам ещё добираться до реки Конго? А то сказать не могу, как мне надоело по десять раз на дню перетаскивать плоты через завалы! А по Конго, я слышал, бельгийцы даже пароход пустили – стало быть, русло свободно от препятствий.

– Может и пустили – ответил начальник, несказанно обрадованный тем, что поручик ушёл от неудобной материи. – Только сейчас в верховьях Конго сезон дождей. Уверен, и на большой реке нас ждет масса неудобств – хотя, конечно, поменьше, чем на этой Уэлле, будь она трижды неладна. Полагаю, к концу марта доберемся. Хотелось бы к лету уже быть на побережье, в городе Боме – это порт в устье Конго. В любом случае, до слияния Конго и Убанги – в эту реку впадает Уэлле, на которой мы сейчас находимся – добираться по самым осторожным подсчётам, никак не меньше полутора-двух месяцев.

– Вот, господа, прошу любить и жаловать – товарищи моего сына по училищу, Вольф Игнациус. Вы, вероятно, знакомы с его старшим братом, Васильем Васильичем Игнациусом – он сейчас на «Вестнике», в Сибирской флотилии. А это Иван… э-э-э… Семёнов. Несмотря на молодость, они уже успели изрядно отличиться.

При этих словах Воленька покраснел. Он всегда краснел, когда дифирамбы, предназначенные нам, доставались и ему – остро ощущал ничтожность собственных «отличий» на фоне наших медалек «за заслуги» и Николкиного креста за бой со шведами-контрабандистами. Кресты получил весь экипаж миноноски № 141 – и в то числе, гардемарин Морского Училища Георгий Романов, который и командовал судёнышком во время «молодецкой минной атаки» (это не я, так написано в представлении!), заменив убитого мичмана Криницкого. Мы же с Воленькой, как отсидевшиеся в безопасности на «Дожде», довольствовались личной благодарностью Государя.

Этот приём стал нас троих совершенной неожиданностью: днём в корпус примчался вестовой с запиской от Николкиного батюшки – с категорическим требованием вечером, при полном гардемаринском параде, явиться по указанному адресу. Зачем – не уточнялось; Дмитрий Петрович лишь упомянул, что визит устраивается по настоятельной просьбе барона Корфа.

Что ж, надо так надо – отмыв руки от следов праведных трудов, мы втиснулись в парадное гардемаринское обмундирование (к которому, между прочим, прилагается палаш) и, взяв извозчика, покатили на Фонтанку.

С отцом Николки я познакомился перед корабельной практикой, в мае. Дмитрий Петрович, старший брат Николкиного дяди, владельца дома на Гороховской улице в Москве, служил в Севастополе. Он занимал должность старшего офицера на одном из самых необычных кораблей русского флота – круглой броненосной плавучей батарее «Вице-адмирал Попов» – и страстно мечтал об океанах. Капитану второго (теперь уже первого!) ранга Овчинникову было тесно в запертой на замки турецких батарей акватории Черного моря, тем более, что и боевую единицу, на которой он тянул не самую лёгкую во флотском реестре должностей лямку (место старшего офицера всегда считалась собачьей), трудно было назвать «мореходной» в полном смысле этого слова. Да, «поповки» несли черепаший панцирь толстой брони и два орудия солидного калибра, но… достаточно поставить эти творении кораблестроительного гения рядом с самой захудалой гафельной шхуной – и вопросы отпадали сами собой. Удел «поповок» – артиллерийский бой в прикрытиях береговых фортов и крепостных минных заграждений; дальние походы не них.

Так что, можно сказать, Дмитрию Петровичу повезло. Нет, но честно «выплавал» свой ценз в должности старшего офицера и теперь мог получить под командование корабль второго ранга, но… двадцатилетняя кораблестроительная программа стартовала лишь в 1881-м году, и на верфях в Николаеве ещё только строились барбетные броненосцы «Екатерина II», «Чесма», «Синоп» и «Георгий Победоносец».

Кораблей второго ранга тоже немного – уж во всяком случае, куда меньше, чем тех, кому требовалось отплавать положенный ценз. Капитан Овчинников не раз подавал рапорта о переводе на Балтику, но они неизменно отправлялись в долгий ящик. И тут – о, удача! Громкая история с московскими уличными боями и наше с Николкой представление Государю сыграли немалую роль и в судьбе Дмитрия Петровича. В апреле прошлого, 1887-го года новопроизведённый, капитан первого ранга получил предписание сдать дела на «Вице-адмирале Попове» и прибыть в Петербург за новым назначением. Процесс, правда, несколько затянулся – Дмитрий Петрович оказался в столице только к середине лета, и сразу принял под команду клипер «Разбойник».

Тогда Никол и представил меня своему отцу. Они оказались очень похожи: оба невысокого роста, с одинаково острыми чертами лица. В отличие от брата Василия, преподававшего словесность в женской гимназии, Дмитрий Петрович не носил пенсне, спину держал прямо и всем своим существом буквально источал уверенность и властность. При том – он оказался человеком приятным и мягким в общении; в первый же вечер мы разговорились его в гостиничном номере (капитан собирался снять в Санкт-Петербурге хорошую квартиру, как и подобает, морскому офицеру его ранга, но не успел) – и проговорили до утра.

Подобно нашему знакомцу Никонову, Николкин отец оказался настоящим энтузиастом: обо всём, что так или иначе касалось моря, кораблей, морской истории он готов был слушать, затаив дыхание – и только порой сетовал, что сын так долго скрывал это от него. Николка извертелся на стуле – он то краснел, то бледнел; ему было ужасно неловко перед отцом. А того явно задело, что сын всё это время скрывал от него такие удивительные вещи.

Впрчем, Дмитрий Петрович не стал держать обиды на Никола. Мы получили приглашение посетить его корабль. Клипер стоял на ремонте у стенки Балтийского завода, после пяти лет службы на Дальнем Востоке – как здесь говорят, «на Сибирской флотилии».

Приглашение запоздало – на следующее утро нам с Николом предстояло отбыть в Кронштадт; началась наша двухмесячная эпопея, закончившаяся стрельбой в финских шхерах. На «Разбойник» мы попали только в середине сентября – и уже не вдвоём. Видели бы вы, каким гневным взглядом прожёг Дмитрий Петрович сынка, не догадавшегося предупредить, что вместе с ним и прочими его приятелями, на клипер прибудет ещё и ВИП-персона. И не кто-нибудь, а второй сын царя, Великий князь Георгий Александрович! И что с того, что визит носил частный характер – особ Императорской фамилии, в любом случае следует встречать согласно строго проприсанному в уставе церемониалу. Всё это Дмитрий Петрович объяснил нам уже потом, с трудом удерживаясь от экспрессивной лексики. Николкина физиономия пошла красными пятнами – он осознал, что поставил отца в неловкое положение. Я же предпочёл отмолчаться: лезть в конфликт отца с сыном – последнее дело.

Впрочем, корабль оказался в образцовом порядке – ни капитану, ни команде не пришлось краснеть перед высоким гостем. Ремонт был завершён; зиму предстояло провести в Кронштадте, а с открытием навигации 1888-го года, снова отправиться на Дальний Восток. «Разбойник» – парусно-винтовой клипер, отнесённый к крейсерам 2-го ранга, был построен на Невском судостроительном заводе. Спущенный на воду в 1879-м и включённый в состав флота годом спустя, он дважды успел сбегать на Дальний Восток. Поменяв в 1881-м году котлы, он во второй свой визит на Тихоокеанскую станцию, возил дипломатическую миссию в Гонолулу, нёс крейсерскую службу в китайских водах и ловил американских контрабандистов в Чукотском море. Мне сразу припомнились «Котиколовы» Киплинга – прочитанные в кают-компании, стихи эти имели огромный успех. Старший офицер клипера, лейтенант Небогатов до того расчувствовался, что взял с меня обещание списать слова. Я обещал, но на душе было неспокойно – ведь поэт ещё не написал «Балладу о трёх котиколовах», а русский перевод вообще появится только лет через пятьдесят.

Услыхав фамилию старшего офицера, я вздрогнул. Николка, сразу сообразивший что к чему, чувствительно саданул меня локтем в бок. В конце концов, этот лейтенант ещё не сделал ничего плохого – до того горестного дня, когда он приказал спустить флаг на уцелевших кораблях Второй Тихоокеанской эскадры, будущий адмирал Небогатов служил безупречно. Кто знает, как сложится его жизнь в этой реальности? Может это он будет принимать капитуляцию остатков флота адмирала Того, а то и самого Джеллико[75]? Кто знает, какие пути выберет капризная муза альтернативной истории?

За воспоминаниями последовал импровизированный концерт, данный в честь высокого гостя песенниками клипера – должен признать, эти здоровенные, косая сажень в плечах, парни поют на редкость задушевно! Концерт продолжился в кают-компании. Старший артиллерист «Разбойника» оказался классным пианистом – для него в это не слишком просторное помещение втиснули стейнвеевский кабинетный инструмент.

После очередного пассажа, я, не подумав, отпустил шуточку насчёт «русской пианистки» – Георгий с Воленькой Игнациусом как раз недавно посмотрели «Семнадцать мгновений весны», с моими комментариями, разумеется. Присутствующие заинтересовались; пришлось наскоро объяснять, что такое радио и при чём тут, собственно, «пианистка». Слово за слово – и, в итоге, мы покинули клипер, увозя с собой предварительный прожект по переоборудованию «Разбойника» под испытания первой в России – да и во всём мире! – корабельной станции беспроволочного телеграфа. Которую, между прочим, ещё только предстоит создать…

Впрочем, сомнений это не вызывает – создадим, куда денемся! Стартовав с учебного пособия для классов радиотелеграфистов Балтийского флота, 1907 года издания, «радиопроект» развивается невиданными темпами.

К концу октября в его штате числятся, кроме самого Попова, ещё двенадцать человек. На проект работают три мастерские, и Георгий проводит в лаборатории Попова дни и ночи. Мы с Николкой не отстаём, хотя намм и пришлось снова впрячься в занятия Особых офицерских классов. И очень много времени отнимает работа по переводу грандиозных залежей информации из электронного вида в бумажный. Задача оказалась нетривиальной, на долгие годы – в запасниках Д. О. П. хранятся десятки терабайт важной, не очень важной и наоборот, архиважной информации. Распечатать всё содержимое бесчисленных дивидишек и жёстких дисков – нечего и думать; тонера в картриджах, ресурса принтеров не хватит и на тысячную его долю. Переснимать информацию прямо с экранов – делать с помощью фотоаппарата примитивные скриншоты? Но это оказалось легко только на словах. А на деле – знали бы вы, какую прорву неразрешимых на первый взгляд проблем, пришлось решать, чтобы получить картинку приемлемого качества!

На помощь снова пришли российские самородки. Не устаю удивляться, сколько всего было изобретено и впервые воплощено в России – да так и осталось диковинкой, мудрёной и увы, никому не интересной выдумкой одиночки. А потом – либо украдено, либо заново придумано в других странах, оттуда и разошлось по всему миру. Вот и теперь: откуда мне было знать, что изобретатель фотографической плёнки, с успехом заменяющей неудобные, архаичные стеклянные фотопластинки работает в двух шагах от нас, на Литейном проспекте, в фотографическом ателье Деньера?

Знакомьтесь: Болдырев Иван Васильевич – фотограф, художник, изобретатель. Донской казак, увлёкшийся модной новинкой – «светописью». Сирота, пасший скотину, своим трудом и мозгами вышел в люди – и изобрел не только гибкую «смоловидную плёнку-пластинку с броможелатиновой эмульсией и высокой чувствительностью» (1878-й год, между прочим!) но и массу других полезных приспособлений. Например, короткофокусный объектив и моментальный фотозатвор. Проку из этого, как водится, не вышло; русское фотографическое общество отказалось утвердить авторство Болдырева и не соизволило послать новинки на промышленные выставки в Париж и Нижний Новгород. Зря смеетесь, между прочи, никакого глумления вроде «смешенья языков французского с нижегородским», в этой фразе нет. Нижегородская промышленная выставка – грандиозное мероприятие, по размаху и популярности мало уступающее парижской.

Видели бы вы, какими глазами смотрел Иван Васильевич на японскую мыльницу со встроенным же-ка экранчиком! Но ничего, погрустил-погрустил и взялая за дело – берегитесь теперь американские и европейские фотографы! Судьба вам теперь выстраиваться в очередь за лучшими в мире фотоматериалами и камерами фирмы «Болдырев и партнёры». «Партнёры» – это Д. О. П., если кто не понял; во всех патентах, позаимствованных из будущего, изначально оговаривается финансовое участие казны.

В общем, стоит найти денег и пару-тройку ушлых присяжных поверенных (проще говоря – адвокатов), которые и оформят Болдыреву патенты по всему миру – и настанет фирме Кодак полный трындец. Тем более, что тема фотографии выделена в отдельную «папку» и щедро финансируется – это второй, после радиосвязи, «национальный проект», как сказали бы в двадцать первом веке. Только здесь люди занимаются делом, а не парят публике, а заодно и властям мозги мифическими нанотехнологиями. И бабло не пилят – за этим Корф присматривает особенно строго.

Да разве один только Болдырев? Уже на ранней стадии к фотопроекту подключился созданный десять лет назад Пятый, фотографический отдел русского технического общества. Основанный, между прочим, на базе кружка фотографов-любителей, в который входит сам Дмитрий Иванович Менделеев! Кроме него, в Пятом отделе РТО (целиком переподчинённом теперь Д. О. П.) состоят такие, профессионалы-фотографы как Левицкий, Деньер, пионеры русской научной фотографии и фототехники Срезневский и Сабанеев – и ещё полсотни светлых голов.

В общем, дело пошло. Корф нарадоваться не может на первые результаты, выданные участниками фотопроекта – особенно после того, как они ознакомились с материалами «Наследия потомков». Барон только успевает шлёпать этих гениев по рукам. Правило для них установлено жесточайшее: «сначала патенты, публикации потом». Знаем мы, чем это можеткончиться – оглянуться не успеешь, как разработки появятся под именем каких-нибудь братьев Люмьер, защищённые, как полагается, европейскими патентами. И придётся России снова платить золотом за российские же идеи.

Так что, все – не всё, а самую важную информацию мы сохранить сумеем. Надеюсь. Десяток фотографов день и ночь щелкают новёхонькими моментальными затворами системы Болдырева (мы не стали ждать 1889-го года, когда этому изобретению суждено было появиться своим чередом, и заранее подкинули Ивану Васильевичу чертёжик), в трёх лабораториях едвауспевают обрабатывать негативы. Мы с Николкой ходим, провонявшие реактивами, с руками в пятнах от кислот и щелочей. Не отстаёт и Воленька Игнациус, который ещё на корабельной практике был отряжён в нашу тёплую компанию как раз за познания в фотоделе.

А теперь угадайте, где располагается всё это громоздкое хозяйство? Правильно. С некоторых пор среди воспитанников Морского училища распространился небывалый интерес к фотографическому делу, а начальству наоборот, забот прибавилось – изыскивать помещения, обеспечивать охрану, а потом ещё и терпеть в строгих, овеянных священными военно-морскими традициями коридорах толпы неорганизованной «стюцкой» публики. Если бы не личное распоряжение государя – черта с два начальник Училища, контр-адмирал свиты его величества Д. С. Арсеньев, смирился бы с такими безобразиями. Зато стены учебных классов украсились роскошными цветными фотографиями боевых кораблей – в том числе и тех, что сейчас только в постройке (я не пожалел драгоценных картриджей для широкоформатного принтера и специальной фотобумаги). А в учебной программе старшего специального класса Училища появился новый предмет – курс «Общие перспективы развития военно-морского дела». За этим названием стоит история грядущих десятилетий – в приложении в морским наукам, разумеется; это первый результат работы выпускников «Особых офицерских классов». К прохождению курса допускаются только лучшие воспитанники; с этих избранных берут невиданную доселе подписку о неразглашении и строго предупреждают об ответственности за праздную болтовню. В Адмиралтействе, под шпицем, по слухам кипят страсти: приостановлена доработка судостроительной программы, и седовласые адмиралы до хрипоты спорят с напористыми выпускниками «Особых классов» о будущем флота. Адмиралам нелегко – аргументы у оппонентов убойнейшие, и не далее как вчера господин барон объявил, что через месяц в «классах» личным распоряжением Государя будет проведён особый набор – для слушателей не ниже капитана первого ранга. Будто и без того мало забот на наши с Нико́лом гардемаринские головы…

Недели и месяцы улетали незаметно. Я регулярно получал из Москвы письма от Вареньки – в них всё явственнее ощущалось разочарование по случаю долгой разлуки. Учебные дни нанизывались один на другой, как шарики памятных нам коптских чёток. Мы стали своим в доме Никонова, играли с его сыном, которому недавно исполнился год. Ольга раздобрела, округлилась и совершенно перестала напоминать прежнюю порывистую московскую студентку. Что не мешает ей делить домашние заботы с преподаванием на женских медицинских курсах – Каретников заявил, что не намерен разбрасываться такими кадрами, как хирургическая сестра с полным курсом Первого московского меда. В итоге, в медицинской среде столицы Ольга Дмитриевна приобрела не меньшую известность, чем наш доктор. Возглавляемая ею программа по внедрению антисептических средств и мер гигиены в родильных домах даёт отличные результаты: кое-где младенческая смертность уже снизилась больше чем вполовину. Одна беда – Никонов всё чаще жалуется, что почти не видит супругу дома…

Каретникову тоже есть чем похвастаться: в марте нового, 1888-го года получена первая партия изониазида. В нашей истории этот противотуберкулёзный препарат был синтезирован в первой половине двадцатого века и вошёл в широкое употребление только в начале пятидесятых. Простое в изготовлении, это средство против формактивного туберкулёза, появилось здесь почти на семьдесят лет раньше!

Припоминаю, как дядя Макар (простите, экстраординарный профессор Петербургского Императорского университета Каретников) при мне излагал слушателям – признаным светилам российской медицины! – способ «домашнего» получения этого чудодейственного лекарства:

«Засыпаем льдом тазик, потом берем стеклянную бутылку – лучше, конечно, трехгорлую колбу, но и бутылка сойдёт, только надо быть аккуратнее. Наливаем никотиновой кислоты – надеюсь, вам это вещество известно? Вот и отлично. Добавляем спирт, чем чище тем лучше – но и самогон голится. Добавляем серную кислоту, высыпаем лед, наливаем в тазик горячую воду, ждем. Потом – водный раствор аммиака, дихлорэтан. Как – не слышали? У вас он известен под названием «голландская жидкость».

Ставим бутыль в тазик со льдом, доливаем гидразин-гидрат – его придётся пока закупать в Европах. И – вуаля, получаем продукт; спиртом же промываем жидкость от лишних продуктов которые образуются от неточного соблюдения пропорции, или вследствие недостаточной чистоты ингредиентов.

Как, господа, вы не слышали о гидразине? Надо уточнить, может его у вас ещё и не синтезировали? Не беда – берем мочевину и окисляем гипохлоритом, он, слава богу, известен с восемнадцатого века – и готово!»

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. На эксперименты с промышленным синтезом изониазида у доктора Каретникова ушел почти год – зато теперь есть шанс избавить человечество от такого бича, как туберкулёз. А то – ни один чувствительный роман конца девятнадцатого века не обходится без чахоточной героини. Это мы, выходит, что – Ремарку сюжет обломаем[76]?

Ну и ладно, напишет ещё что-нибудь.

По моему скромному мнению, один этот препарат важнее всех остальных наших новинок. На очереди антибиотики, и тут быстрых побед ожидать не приходится. Но – дядя Макар уверяет, что лет через пять пенициллин будут продавать в любой аптеке.

В общем, год промелькнул в трудах и заботах – и так быстро, что мы и охнуть не успели. Выпускные испытания прошли как бы между делом, кадеты нашей роты снова – в последний раз! – разъезжаются на лето по домам. А нас с Николом опять ждёт корабельная практика, только на этот раз посерьёзнее, чем хождение по Транзунскому рейду. И к началу следующего учебного года мы в Петребург не вернёмся.

В Москву отпроситься, что ли, не недельку-другую? Не стоит подвергать терпение юной барышни такому испытанию…

– Итак, молодые люди, вы, я вижу, уже успели познакомиться с моими гостями?

Мальчики обернулись. К небольшому кружку морских офицеров подошли двое. Одного, барона Корфа, начальника всесильного Д. О. П. а они знали; второго же видели впервые.

– На правах хозяина дома я представлюсь сам. – с лёгким поклоном начал мужчина лет сорока пяти в расшитом золотом придворном мундире. – Модест Модестович Корф, к вашим услугам. Гофмейстер двора его императорского величества и кузен этого секретного – кивок на Корфа – господина.

Офицеры поклонились чётко, по военному; мальчишки беспомощно посмотрели друг на друга, а потом на барона – как вести себя со столь высокопоставленной особой? Корф, поймав растерянные взгляды, добродушно рассмеялся:

– Ну-ну, Модест, ты совсем смутил моих юных друзей. С капитаном первого ранга Овчинниковым вы уже знакомы?

– Да, имели удовольствие. – кивнул Модест Модестович.

– Тогда, позволь представить тебе его сына, Николая Овчинникова. Весьма многообещающий молодой человек: в свои 14 лет имеет медаль «За заслуги», крест и личную благодарность венценосца. А это его друзья, Вольф Игнациус и… – барон сделал несколько театральную паузу. – Иван Семёнов. Тот самый.

Пришла очередь Вани смутиться под пристальным взглядом гофмейстера. Тот рассматривал их внимательно, пожалуй – несколько иронично, но, безусловно доброжелательно. Выждав несколько секунд, Модест Модестович протянул ладонь всем по очереди, начиная с Николкиного отца.

«Начал со старшего по званию? – принялся гадать Иван. – Хотел ведь почитать о здешнем этикете, но – некода, некогда! Учёба, компьютеры, фотографический проект – сон времени не хватает. Не до светских правил, простите уж…»

– Очень… кхм… очень рад знакомству господин… ваше превосхо… Иван запутался, смещался и умолк, покраснев, как рак. Больше всего хотелось сейчас провалиться сквозь землю. Николка, тоже смущённый явлением баронова родственника, с беспокойством косился на товарища. Воленька, стоя позади Ивана, лихорадочно вспоминал, как полагается обращаться к гофмейстеру двора:

«Гофмейстер – это третий классный чин в Табели о Рангах, а значит – «превосходительство». Тьфу, он же кузен барона – то есть, если и сам барон, то – «сиятельство…» или все же «превосходительство»? Но обстановка-то неофициальная, а значит… НЕ ПОМНЮ!!!»

Модест Модестович обвёл взглядом немую сцену, и рассмеялся. Натянутость, неловкость разом исчезли, будто и небыло их вовсе.

«А он очень похож на барона! – отметил Иван. – Только барон носит мушкетёрскую бородку, а Модест Модестович обходится усами. А так – одно лицо… ну, не то, чтобы одно, но сходство несомненное!»

– Знаете что, господа, – отсмеявшись, гофмейстер обратился к офицерам. – не будете возражать, если я похищу этих молодых людей? О них столько говорят, что я хотел бы воспользоваться случаем и свести знакомство поближе.

И, нисколько не сомневаясь в ответе, сделал приглашающий жест.

В кабинете Модест Модестович предложил гостям устраиваться в креслах, полукругом расставленных перед огромным, в полстены камином. Уютно потрескивали за кованой решёткой дрова; из-за двери доносились приглушённые голоса гостей – приём шёл своим чередом. Ваня повозился, устраиваясь; ему вдруг стало легко и просто. Воленька наоборот, сидел на самом краешке – напряжённый, прямой, будто аршин проглотил. Он не сводил глаз с хозяина кабинета – гофмейстер двора его Императорского Величества отошёл к буфету и принялся там чем-то стеклянно позвякивать.

– Да сядьте вы поудобнее, юноша! – посоветовал гардемарину Корф.

– И расслабьтесь – мы здесь, так сказать, приватно, без чинов.

– А вы, Евгений Петрович, ни разу не говорили о своих родственниках. – заговорил Николка. – Значит, вы с их превосходительством…

– Без чинов, юноша, без чинов. – прогудел брат Корфа от буфета. – С вашего позволения – Модест Модестович.

Николка смешался, буркнул что-то под нос и замолк.

– Мой батюшка и отец Модеста Модестовича – родные братья. – начал барон, откинувшись на спинку кресла.

– Дядя мой, Модест Андреевич Корф – тоже, кстати, барон – был известным историком и государственным мужем. До семьдесят второго года он даже возглавлял департамент законов Государственного совета Империи. Кстати, закончил Царскосельский лицей вместе с Пушкиным и канцлером Горчаковым.

– Нашёл что помянуть! – отозвался Модест Модестович. – Александр Сергеич батюшку терпеть не мог, и тот отвечал ему полнейшей взаимностью. Один раз у них даже чуть до дуэли не дошло. Светило русской поэзии прислал отцу составленный в резких выражениях вызов, на который тот ответил примерно так:

«Не принимаю Вашего вызова из-за такой безделицы не потому, что вы Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер…»

А безделица была такова: слуга пиита, будучи в подпитии, подрался в передней барона с камердинером; батюшка, не вникая в перипетии скандала, побил того палкой. Обиженнвый слуга пожаловался хозяину, и поэт, углядев в этом покушение на собственную честь, немедленно загорелся.

– Да, было дело. – усмехнулся барон. – Дядя до конца жизни так и не смирился с громкой славой Александра Сергеевича. И, спустя много лет, писал о нем в таких примерно выражениях… – и барон, подняв глаза к потолку, принялся цитировать наизусть:

«В Лицее он решительно ни чему не учился, но как и тогда уже блистал своим дивным талантом, а начальство боялось его едких эпиграмм, то на его эпикурейскую жизнь смотрели сквозь пальцы, и она отозвалась ему только при конце лицейского поприща выпуском его одним из последних. Между товарищами, кроме тех, которые, пописывая сами стихи, искали его одобрения, и, так сказать, покровительства, он не пользовался особой приязнью. Как в школе всякий имеет свой собрикет[77] то мы прозвали его «французом», и хотя это было, конечно, более вследствие особенного знания им французского языка, однако, если вспомнить тогдашнюю, в самую эпоху нашествия французов, ненависть ко всему, носившему их имя, то ясно, что это прозвание не заключало в себе ничего лестного….

Беседы ровной, систематической, связной у него совсем не было; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль, но все это только изредка и урывками, большею же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание, прерываемое иногда, при умном слове другого, диким смехом, чем-то вроде лошадиного ржания…»

Иван слушал барона, затаив дыхание. Для его товарищей-гардемаринов Пушкин был просто известный поэт, современник их дедов и бабок. А для него, школьника двадцать первого века – «наше все», националььная святыня, величайший из великих, о чём неустанно твердили книги, школьные педагоги и дикторы с телеэкранов. А тут – такое скандальное неуважение… и ведь не поспоришь!

– Господа, мы отвлеклись. – Модест Модестович отошёл от секретера, неся на небольшом серебряном подносике два графина и несколько небольших хрустальных рюмок. – Беседа нам предстоит приватная, так что обойдёмся без лакеев. Надеюсь, молодые люди, глоток марсалы вам не повредит? Как-никак, морские волки, да и по врагам пострелять пришлось?

Мальчики неуверенно переглянулись; Николка, не зная, что ответить хозяину кабинета, взглянул на барона. Тот махнул рукой – ладно, чего там… Модест Модестович кивнул и принялся разливать вино.

– А пригласили мы вас, молодые люди, вот зачем, – начал барон. – Моему кузену предстоит заниматься вопросами образования Великого князя Георгия. Это личное распоряжение Государя. Вот мы и решили поинтересоваться у вас – из первых рук, так сказать, – чем сейчас увлечён великий князь? О его увлечении беспроволочным телеграфом Евгений Петрович мне рассказал, правда, в самых общих чертах. Признаюсь, меня это удивило: член царствующей фамилии, проявляющий склонность к точным наукам – такого, пожалуй, не было со времен Петра Великого. Вот, разве, Николай Павлович, дедушка нынешнего венценосца, проявлял некоторый интерес к архитектуре и инженерному делу…

Корф многозначительно улыбнулся и кивнул.

– Встать! Руки за спину! Выходи по одному!

Лающая, отрывистая фраза на немецком – уже вторую неделю каждое утро для узников начиналось одним и тем же. Круглая туземная хижина, обнесённая оградой из шипастой лианы на криво вбитых кольях – ну да, раз уж такого достижения цивилизации, как колючая проволока, под рукой нету…

Интересно, а почему стюард говорит по-немецки? Хотя, что тут удивительного – если вспомнить, сколько столетий Германия – точнее, пёстрый калейдоскоп княжеств, герцогств, микроскопических королевств, который был на месте нынешнего Второго Рейха – поставлял всей Европе офицеров, наёмников и прочих авантюристов? Судя по выговору Жиль, вчерашний слуга мадемуазель Берты, не немец – может, природный фламандец, а то и вовсе выходец из Голландии. Он, как выяснилось и русский знает отлично: именно Жиль одним недобрым утром разбудил экспедицию криком на чистом русском: – «А ну всем встать!» – и выстрелом в воздух. А второй выстрел – в грудь Проньке, который спросонья не понял, как нехорошо оборачиваются дела, схватился за наган – да так и повалился на спину, пуская кровавые пузыри. Олег Иванович еле успел удержать Антипа, метнувшегося к карабину, иначе лежать бы отставному лейб-улану простреленным на берегу проклятой реки Убанги.

Хоронить Проньку не стали – тело сбросили в реку, предоставив все заботы крокодилам. Олег Иванович отвернулся, не в силах заставить себя смотреть, как гребнястые спины обманчиво-медленно заскользили по тёмной утренней воде к месту падения – и как вскипела там илистая муть, подкрашенная багровым.

А вот урядник глядел, не отрываясь, а с ним – второй забайкалец, и кондуктор Кондрат Филимоныч. И такой тёмной злобой наливались их глаза, что Семёнов невольно поёжился – в них была смерть, лютая, неотвратимая, только б добраться до револьвера, шашки или, на худой конец, засапожного ножика. Но черномазые вертухаи знали своё дело – пленникам не позволили прикоснуться к верхней одежде, прежде чем её не перетряс самолично мсье Жиль. Липовый стюард подошёл к делу с редкой старательностью – даже швы прощупал. Всё изъятое у путешественников, начиная с бесценной статуи «тетрадигитуса», заканчивая последним карандашом, было аккуратно увязано в тюки. Олег Иванович с Садыковым видели, как Жиль собственноручно пристрелил своих чернокожего подчинённого, прикарманившего складной ножик поручика.

Лагерь атаковали на рассвете; проклятый Жиль тюкнул по голове караульного-забайкальца поленом, да так ловко, что тот свалился, не издав ни звука. Выскочив из палаток, русские увидели два десятка негров, полудюжины европейцев, стволы карабинов в их руках – и холодную, презрительную усмешку предателя-стюарда. Слава богу, все, кроме Проньки сумели сохранить хладнокровие, иначе трупов могло бы оказаться куда больше. А так – кроме Проньки убили одного Кабангу На проводника даже пули тратить не стали – отвели за палатки, поставили на колени и снесли голову широким, ржавым лезвием, вроде мачете – бельгийским сапёрным тесаком, что болтались на поясе у чернокожих стрелков «Общественных сил». Офицеры были вооружены более изысканно – у того, что командовал разбойничьим отрядом, имелась даже сабля. Правда, он ни разу её доставал, ловко обходясь стэком из чёрного дерева с серебряными накладками. Повинуясь знакам стэка, негры вязали путешественникам руки; одна мадемуазель Берта была избавлена от этой унизительной процедуры. её отвели в сторону – там молодая женщина и стояла, не удостаивая своего стюарда вниманием. На её лице было написано холодное презрение – и лишь раз, когда глаза её встретились со взглядом Семёнова, в них промелькнули страх отчаяние. Берта словно пыталась просить прощения за всё, что творилось…

Семёнов не выдержал, и отвернулся. Планы летели в тартарары; экспедиция в полном составе угодила в плен, двое её членов распростились с жизнью. А он думает лишь о том, причастна ли дамочка к подстроенной им ловушке – или сама оказалась жертвой предательства? Предупредительное отношение к пленнице со стороны налётчиков только запутало ситуацию – Олег Иванович как ни присматривался, не сумел найти в их поведении указания её и истинный статус.

– Эй, русские, выходите! – снова заорал Жиль. Олег Иванович встал, потянулся – за ночь в тесноте хижины все члены тела изрядно затекли, – и, согнувшись в три погибели, выбрался на свет.

– Эвон как по нашему чешет, нехристь, Навуходоносор! – злобно покосился на надсмотрщика Кондрат Филимоныч. – А с нами, небось делал вид, что ни бельмеса не понимает!

– Ничаво, отольются ему наши слёзы. – посулил урядник. – Проньку я этому кату нипочём не прощу. Попомнит, как забайкальцы за обиды спрашивают. И образин энтих не забуду, самолично кровянку сцежу…

Путь до слияния Конго и Убанги занял у отряда, отягощённого пленниками, занял более трёх недель. После полумесяца ожидания в грязной деревушке, где русские совсем было пали духом – от скверной пищи, безжалостных москитов, непрерывных окриков и побоев, – с низовий реки пришли три длинные туземные лодки с гребцами. Каждая могла бы вместить до трёх десятков человек; пленников, разделённых на две группы, загнали на эти скорлупки. На третью посудину, воспользоваться которой решил самолично Жиль, погрузили трофейное имущество. Вместе с лодками прибыл отвратительный груз – цепи с ножными и ручными кандалами; от этого бремени были избавлены только мадемуазель Берта (её Жиль тоже взял на свою лодку), да бедняка Садыков, свалившийся в тропической лихорадке. Поручик бредил, метался в жару и то и дело терял сознание, но Жиль оставался непреклонен – Семёнову было отказано в доступе к экспедиционной аптечке. Настроение у пленников было подавленное – казаки шёпотом молились, а мрачный Кондрат Филимонович бросал на чернокожих конвоиров взгляды, не обещающие тем ничего хорошего. Всем было ясно, что поручик – не жилец; к вечеру второго дня он затих, перестал бредить. Кожа сделалась восковой, прозрачной, черты лица заострились, тело источало сухой жар. Ночью случился кризис – и утром Садыков, слабый как младенец, в насквозь промокшем от пота платье, сам ел жалкую похлёбку, которой кормили узников. Олег Иванович вытребовал у Жиля два одеяла – бельгиец, не мудрствуя, отнял их у своих негритянских вояк. Теперь рядом с поручиком всё время сидел кто-то из товарищей по экспедиции, отгоняя вездесущих москитов. Садыков пытался держаться бодро, шутил и даже пару раз запевал слабым голосом забавные, времён своей кадетской юности, песенки.

Когда пришло время грузиться на пироги, Садыков сумел даже сам доковылять до воды. Кондрат Филимоныч устроил офицера на корме, с наибольшими удобствами – и начался нескончаемый путь вниз по Уэлле, и далее, по Убанге, и до самой Большой реки.

Конго открылась в зарослях камыша, когда лодки миновали обширную заводь, окружённую кустарником. Несколькими милями ниже слияния Конго и Убанги, на южном берегу притулилаись полутора десятков хижин. Рядом – дощатые бараки; над одним в небо уставилась кирпичная труба вполне индустриального вида. За бараками громоздилась решётчатая конструкция, увенчанная громоздким деревянным колесом, поставленным вертикально; трос с колеса уходил в приземистую постройку и, судя по всему – дальше, под землю. Колесо непрерывно вращалось, а из барака с трубой доносилось уханье и лязг, какие обыкновенно издаёт работающий паровик. Бараки окружала колючая проволока, протянутая на аккуратно обструганных столбах. Высились пирамиды из бурого угля; вдоль изгороди прохаживались чернокожие часовые в высоких, на манер фесок, головных уборах, кургузых мундирчиках, и все как один, босые. Вооружены они были старыми бельгийскими винтовками, а на ремнях таскали сапёрные тесаки, вроде того, от которого принял смерть несчастный Кабанга.

Это и была «Центральная станция», о которой пленники так много слышали от своих сторожей. Хижины, разбросанные возле бараков, с трёх сторон были обнесены изгородью из тростника; между постройками и рекой тянулась полоса вонючей грязи. Ничего, напоминающего ворота не имелось – вместо них в изгороди зиял проход. Довольно было одного взгляда на это жалкое поселение, чтобы понять – в туземной части Центральной Станции всем распоряжается чахлый демон лени. Между строениями бродили чернокожие, одетые в невообразимое рваньё. Иногда появлялись и европейцы – один из них, здоровенный малый с длиннейшими, закрученными вверх усами и длинной палкой в руке, увидев лодки, громко завопил, скликая к себе негров. Те вяло поплелись навстречу лодкам, зашли по пояс в воду, взялись за борта, потянули… Плеск воды привлёк крокодилов – их гребенчатые спины замелькали в воде, в опасной близости от людей. Негры переполдолшились; гребцы принялись плашмя колотить вёслами по воде, отпугивая хищных рептилий.

Ниже по реке, в тростниках, приткнулся к берегу покосившийся на левый борт пароходик. Жиль, увидев, его, смачно сплюнул и выругался – оказывается, он собирался незамедлительно отбыть на этой посудине к низовьям реки. Но – судьба обошлась с планами бельгийского пройдохи безжалостно. Из диалога с усачом (беседа велась по-французски; Семёнову, не понимавшему на этом языке ни слова, шёпотом переводил Садыков), выяснилось, что незадолго до прибытия нашего каравана, начальник торговой станции решил предпринять вылазку вверх по реке. Шкипера на пароходе не было, судном командовал доброволец – вот этот самый усач по имени Эмиль. Тронулсь; но, не прошло и двух часов, как пароход наскочил на топляки, сорвал с днища десятлк досок и чуть не затонул под южным берегом. Общими усилиями, отчёрпывая воду, заливающую трюм, удалось довести судёнышко до центральной станции – где он и приткнулся у берега, в камышах. При этом новоявленный судоводитель ухитрился покалечить гребное колесо – и теперь инженер с «прииска» возится с починкой злосчастной посудины.

Обменявшись этой ценной информацией (пару беседа чуть не переросла в рукоприкладство – так энергично Жиль размахивал кулаками вблизи воинственно загнутых усов собеседника), спорщики вспомнили о русских. Чернокожие охранники поленились тащить поклажу на сухое место и свалили её в илистую грязь, сплошь покрывавшую берег. Русским было велено ждать возле тонущих в грязи тюков; конвоиры лениво наблюдали с сухого пригорка, время от времени обмениваясь гортанными возгласами.

– Сколько ж к примеру, на ишо тута гнить, Олег Иваныч? Сил боле нет, давайте уж удумаем что-нить! А то сидим как мышь под веником – и двинуться не моги! Не по нашему это, как хотите…

Забайкальцы совсем приуныли. Посадив пленников под стражу на Центральной станции, Жиль, будто и думать о нас забыл. Скорее всего, дело было в пароходе – ремонт затягивался, а отправлять нас на пирогах Жиль не желал категорически. Дни тянулись невыносимо; по вечерам из-за хижин, занятых неграми, доносился барабан и заунывное пение. Днём – никакого веселья, только жалобные вопли избиваемых палками чернокожих работников да окрики надсмотрщиков. Овчарок только не хватает – а то был бы концлагерь в чистом виде. Ежедневно происходили жестокие расправы, порой выливавшиеся в казни; провинившимся неграм обыкновенно перерезали горло тесаками, а иных вешали столбах, специально вкопанных между хижинами и бараками. Пару раз путешественники стали свидетелями возвращения карательных – а как их ещё назвать? – отрядов; те приплывали на лодках, конвоируя на Центральную станцию партии невольников. Несчастные были в кандалах, все, как один, избиты и крайне истощены. Гибли рабы во множестве; трупы никто не закапывал, предпочитая упрощённую процедуру похорон. Могильщиками служили крокодилы, собирающиеся к гнилому берегу на любой всплеск. Дешево, сердито, и бесплатная охрана: иначе как на лодке, по воде не ускользнёшь – а все лодки под строгим присмотром.

– Зачем бельгийцы устраивают такое мучительство? – допытывался у Семёнова урядник. – Положим, душегубов и у нас хватает, но чтобы так-то над людьми изгаляться – где ж это видано? Насмотрелись мы в Туркестане да в Китае, как тамошние чиновники простой люд тиранят – но чтобы эдак…

– А европейцы негров никогда за людей не считали. – лениво отозвался Садыков. Он лежал рядом с Семёновым на травке, в тени хижины. Делать больше было решительно нечего. О книгах или газетах никто и не вспоинал, понимая нелепость подобных претензий. Один лишь Садыков ухитрился припрятать клочок бумаги и огрызок синего карандаша – и карябал, что-то, таясь от караульных.

Поручик постепенно оправлялся от болезни, и Семёнов начинал уже прикидывать – а не последовать ли совету неугомонного урядника? Их шестеро сильных мужчин; охрана, при всей кажущейся строгости, мышей не ловит. Оружия, правда, нет, но урядник с оставшимся забайкальцем божатся, что в темноте, по тихому, придавят часового, а уж там… Семёнов верил – он насмотрелся на воинские ухватки казачков и понимал, что чернокожие горе-стражники даже пикнуть не успеют.

Останавливали два соображения. Во первых – Берта. С первого дня Жиль поселил свою недавнюю хозяйку отдельно. Путешественники лишь раз-два в день видели, как она выходит на прогулку – всегда под охраной двух здоровенных негров с палками, которые защищали белую госпожу от назойливости чернокожих обитателей станци. Но, решись Семёнов и его товарищи на побег – Берту пришлось бы отбивать.

Вторым соображением была судьба находок – того, ради чего экспедиция и отправилась в эти забытые Богом края. Статуя тетрадигитуса, металлическая картотека, планшет-тинтура, мешочек с «зернышками» – даже под страхом смерти Олег Иванович не стал бы бросать эти сокровища.

Вот и приходится гнить в осточертевшей хижине, кормить москитов, присматриваться, прислушиваться – а вдруг кто-нибудь из конвоиров проблтается о том, где предатель Жиль держит свои трофеи? Призрачная надежда – негры почти не владеют европейскими языками, из отдельных выкриков, вроде «Пошёл»! «Стой!» «Назад!» и обширного набора грязных ругательств, особой пользы не извлечь. Разве что, время убить; кроме этого, единственное доступное развлечение – беседа. О чём? Да о чём угодно.

– Случилось мне как-то пролистать книжонку англичанина Джона Ханта «Место негра в природе». – продолжал рассказывать Садыков, – Так сей учёный муж не стесняясь, утверждает: «Кроме примитивных представлений о металлургии у африканцев нет искусства. Они ментально пассивны и нравственно неразвиты, а также наглы, неосторожны, чувственны, тираничны, имеют хищную натуру, угрюмы, шумливы и общительны».

Казаки не поняли мудрёного слова «ментально» – но внимательно слушали начальство. Урядник, силясь вникнуть в учёную речь, даже приоткрыл рот.

– А другой британец, сэр Чарльз Дилке – между прочим, депутат парламента – так и вовсе заявил: «Постепенное уничтожение низших рас – это не только закон природы, но и благословение для человечества».

– Низшие расы? – Кондрат Филимоныч ожесточённо поскрёб в затылке. – А что, видал я, как английские моряки на банановых да иных кокосовых островах с папуасами обращаются: будто те не люди вовсе. Что хотят – отымают, баб сильничают, жизни решают почём зря. А офицеры аглицкие енти безобразия вовсе не замечают, быдто так и надоть.

– А им только этого и надо! – отозвался поручик. – Даже в газетах пишут без всякого стеснения: «…Ненависть к ниггерам, которая возникла на протяжении жизни всего одного поколения, теперь странно характерна почти для всех англосаксов, за исключением профессиональных и сектантских филантропов»[78]. Филантропы – это те, кто другим помогает, просто так, даром – поспешил пояснить Садыков, заметив тяжкое недоумение на лице кондуктора.

– Христа ради, значить. – глубокомысленно кивнул тот. – О душе радеют. Как же, доводилось повидать…

– Поручик прав – вступил в беседу Семёнов. – Насилие над чернокожими в их родных странах у англичан, да и у бельгийцев – их, можно сказать, дрессированных болонок – преступлением не считается. Некий Карлайл, юрист, так и утверждал: «Только жёсткая диктатура способна дисциплинировать ленивого чёрного «джентльмена» с бутылкой рома в руке, бесштанного, глупого и самодовольного». Или вот слова английского посла в Турции – «…Восточные люди физически и умственно определённо отличаются от нас. У них более низкая организация нервной системы, как у грибов или рыб».

– Так ить мы для них тоже, «восточные люди»? – поинтересовался Антип. Он редко участвовал в беседах, предпочитая отмалчиваться и слушать. – Что ж, православный человек для аглицкого или бельгийского жителя – вроде как поганка или какая иная растения?

– А ты что, сам не заметил? – хмыкнул урядник. – сидим тут в дерьме и киснем – чем не грибы? Вот, однажды Иркутске один мещанин начитался питербурхских журналов и решил у себя в подполе развести энти, как их… шипиньёны. А растить их надоть на свином дерьме пополам с опилками. Так у него дом до того этими шипиньёнами провонял – пройти мимо по улице срамно, хотя в Иркутске и без того улицы господским одеколоном не шибко поливают, всё больше помои выплёскивают. Или золотари – как едут со своей поганой бочкой, так непременно на мостовую энто самое вытрусят. А грибы получились вовсе даже мусорные – мелкие, бледные, на поганки похожи. И вкусу в их никакого – то ли дело грузди солёные! Закуска, доложу я вам, лучше и не придумаешь. И то сказать, экая глупость – грибы в подвале растить! Разве ж их в тайге не хватает?

Разговор перетёк на понятные и близкие темы. Собеседники, как обычно, сошлись на том, что русская пища заведомо лучше любого аглицкого и, паче того, африканского блюда. Жирафий язык, конечно, хорош, но пусть им подавится поганец Жиль; англичане – известное дело ненавистники православного народа, веры им нет и быть не может. Тем более – каким-то там бельгийцам, о которых добрые люди и слыхом не слыхали. Да и зачем это ещё народ такой – бельгийцы? Разве мало на свете иных проходимцев – цыган али полячишек?

Олег Иванович перевернулся на спину и, подложив руки под голову, уставился в белёсо-голубое небо. «Ну вот, ещё один день плена, и что делать дальше – совершенно неясно. Нет, хватит гнить, подобно иркутским шампиньонам – надо только дождаться, когда очередной отряд «Общественных сил» отправится на охоту за невольниками. Тогда на станции будет поменьше вооружённого народа, можно и рискнуть…»

– Герр Семёнофф! Майн готт, вы ли это? Не обманывают ли меня глаза?

Олег Иванович вскочил – и замер, как громом поражённый. За шипастой изгородью, отгораживавшей «тюремную» хижину, стоял Курт Вентцель – дочерна загорелый, осунувшийся, с ног до головы покрытый машинным маслом и угольной сажей.

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«Привет тебе дружище Картошкин. Пишу после долгого перерыва, и письмо это моё может оказаться последним. Дела наши невесёлые; не вдаваясь в подробности, скажу только, что слуга нашей распрекрасной спутницы оказался сущим иудой. И теперь томимся мы в неволе, гадая, когда же «свобода нас встретит радостно у входа». Но дело идёт к тому, что место дамы в античном хитоне займёт размалёванный туземец с ассагаем; только вот радости узникам это, боюсь, не принесёт.

Но – по порядку. Вторую неделю мы сидим пленниками на Центральной станции реки Конго; более отвратительную дыру ещё поискать. Не стану расстраивать тебя здешними грустными обстоятельствами – скажу лишь, что не ожидал от европейцев, граждан такой просвещённой страны, как королевство Бельгия, столь чудовищной жестокости и бесчеловечности. Недаром говорят, что власть и деньги портят любого; в этой стране, где силой оружия можно добыть несметные богатства, власть развращает особенно. В глазах наших тюремщиков жизнь чернокожего аборигена не стоит ровным счётом ничего, и мне остаётся только радоваться своему цвету кожи; в нас эти звери видят хоть и бесправных, но все же человеческих существ, и обращаются с нами с некоторым пиететом. Что, тем не менее, не мешает нам испытывать тяжкие сомнения насчёт своей участи.

В первые дни нас раза три выводили на прогулку за пределы огороженного колючками клочка земли; потом эту манеру оставили, но до той поры я много чего успел увидать. Во время второй прогулки я наткнулся на меленькую вагонетку, на манер железнодорожной, валявшейся в бурьяне вверх колесами. Одного колеса не было; вагонетка напоминала останки странного животного. Далее громоздились ржавые части какой-то машины и сваленные в кучу заржавленные рельсы. Я присмотрелся – непривычно встретить фабричный хлам в африканской глуши, – и тут пронзительно затрубил рожок. Мы живо обернулись: со стороны бараков бежали чернокожие. Раздался глухой гул, удар сотряс землю, облако дыма поднялось из-за решётчатой фермы с колесом. Кажется, там пробивают новую шахту – но более взрывы не повторялись, да и последствия этого единственного остались нам непонятны.

Пока я гадал о причинах взрыва, послышалось тихое позвякивание, заставившее меня оглянуться. По тропинке гуськом шли шестеро чернокожих – и каждый нес на голове небольшую корзинку с землей; тихий звон раздавался в такт шагам. Вокруг бёдер у них были обмотаны грязные тряпки; короткие их концы свисали сзади, словно хвостики. Можно было разглядеть все ребра, все суставы этих невольников – они выпирали, подобно узлам каната. На шее у каждого имелся железный ошейник, и всех шестерых соединяла цепь; её звенья, висящие между несчастными, ритмично брякали. Тяжело вздымались худые чёрные груди, трепетали раздутые ноздри, глаза тупо смотрели под ноги. Они так и прошли на расстоянии вытянутой руки – не посмотрев на нас, с равнодушием, свойственным этим дикарям.

За этими первобытными созданиями уныло шествовал один из «обращенных» – зримый продукт, созданный силами нового порядка европейской цивилизации. Он волок ружье, держа его за середину – как бабы в деревнях носят коромысла без вёдер. Одет он был в грязнейший форменный китель, на котором не хватало половины пуговиц; штаны с успехом заменяла набедренная повязка, обуви не имелось вовсе. Заметив впереди белых, он торопливо вскинул ружье на плечо и постарался принять бравый вид. То была мера предосторожности: издали все белые похожи друг на друга, и стражник, видимо, не сразу узнал в нас пленников. Подойдя ближе, он успокоился, ухмыльнулся, показывая большие белые зубы, бросил взгляд на вверенное ему стадо и нахмурился, словно обращая наше внимание на свою высокую миссию.

Мы обошли огромную яму и приблизились к деревьям, желая немного минутку отдохнуть под сенью их крон. Но не успели мы войти в тень – как увидели нечто такое, что напомнило о самом мрачном круге Дантова ада. Черные скорченные тела лежали и сидели между деревьями, прислоненные к стволам, распластавшись в высохшей траве, полустертые в тусклом свете. Позы этих несчастных свидетельствовали о боли, безнадежности и отчаянии. Эти люди умирали медленной смертью, это было ясно. Они, по сути, уже не были человеческие существа – лишь черные тени болезни и голода в зеленоватом сумраке. В тени деревьев я постепенно различал различать блеск глаз. Потом, бросив взгляд вниз, я увидел около своей руки лицо. Черное тело вытянулось, опираясь плечом о ствол; дрогнули, приподымаясь веки, и на меня уставились тусклые ввалившиеся глаза; огонек, слепой, бесцветный, вспыхнул в них – и медленно угас. Я не могу сказать о возрасте этого страдальца – порой непросто определить его у обитателя Чёрной Африки. Я протянул ему кусок морского сухаря – чёрные пальцы медленно его сжали. Человек не сделал больше ни одного движения, даже не взглянул на меня. Я обратил внимание – на шее несчастного была повязана какая-то белая шерстинка. Зачем? Где он ее взял? Был это отличительный знак, украшение, амулет? Я знал, что бельгийцы запрещают неграм не только отправлять свои языческие культы – но даже и выполнять обеты Христовой веры; и всё же мне казалось, что белая жилка на шее этого бедняги имеет некоторое отношение к его религиозным чувствам.

Неподалеку от дерева сидели, поджав ноги, еще два существа – до того угловатые и костлявые, что напоминали бесов с картин больных разумом художников. Один их этих чернокожих, с остановившимся, невыносимо жутким взглядом, уткнулся подбородком в колено; сосед его опустил голову на руки, как бы измождённый невыносимой усталостью. Вокруг лежали, скорчившись, другие; всё вместе это напоминало изображение чумного города или избиения пленников. Мы застыли поражённые ужасом, и вдруг один из этих несчастных пополз мимо нас, извиваясь, как червяк, не в силах приподняться на руках. Он добрался на реки, напился – и уселся, скрестив ноги, прямо на солнцепеке. Некоторое время спустя курчавая его голова поникла, и человек заснул прямо у уреза воды, нисколько не опасаясь дожидающихся своего часа крокодилов. Наверное, он вовсе не ценил жизнь, данную ему от бога и превращённую другими людьми – называющими себя цивилизованными – в адские муки.

Не знаю, поймёшь ли ты брат Картошкин – такой безнадёжностью повеяло на меня от всего этого – как и от встреченной ранее процессии, где процессии, где раб и оборванец, поставленный чуть выше соплеменников, помыкает ими, и так униженными до последней крайности! Господи, просвети нас – неужели это тоже люди? И неужели мы, подобно им, способны под действием невзгод опуститься до столь же ничтожного состояния?

Но – во всяком мраке рано или поздно забрезжит лучик света. Ты не поверишь, братец Картошкин, но здесь, в самом центре Африки, на забытой богом и цивилизацией Центральной станции реки Конго, нашему начальнику посчастливилось встретить доброго знакомца! Им оказался немецкий инженер-путеец, работавший когда-то в России. Зовут его Курт Вентцель; Олег Иванович познакомился с этим господином в позапрошлом году в турецкой Бассоре при весьма драматических обстоятельствах.

Так вот, этот Вентцель уверяет нас, что на Центральной станции назревает кровавый бунт. Это неудивительно – если вспомнить о жестокостях, которые тут творятся. Герру Вентцелю доподлинно известно, что в окрестностях в ожидании мятежа скапливаются мятежные племена – негры мечтают предать оплот своих мучителей огню. Бельгийцы встревожены – повстанцев возглавляет какой-то местный Емелька Пугачёв, прославившийся кровавыми беспорядками в других областях Свободного государства Конго.

«Вам бы радоваться, – скажешь ты, – ведь повстанцы намерены сокрушить вашу темницу!» Ан нет – заняв станцию, негры перво-наперво предадут смерти всех белых и подвергнутпыткам тех, кому не посчастливится угодить к ним в руки живыми. И вряд ли мы доживём до того светлого мемента, когда эти несчастные поймут, что перед ними – такие же пленниики, жертвы тех же тиранов.

Да и не поймут они, скорее всего ничего; для них любой белокожий – лютый враг; право же, насмотревшись на то, что творят здесь слуги Леопольда, я этому нисколько не удивляюсь. Помяни моё слово, братец Картошкин – ещё не один десяток лет на берегах реки Конго будут взрастать ядовитые всходы из этих проклятых семян.

Нападения племён ожидают со дня на день; герр Вентцель (который и сам возмущается рабскими порядками, заведёнными на станции) как может, торопится с ремонтом пароходика. Это единственный транспорт, на котором можно покинуть обречённую станцию – и, сам понимаешь, дружище Картошкин, все надежды связаны сейчас с этой трухлявой посудиной. Не буду утомлять тебя прощаниями – но если господь не даст нам более свидеться, помяни, при случае, добрым словом своего старинного приятеля.

Писано на центральной станции Конго, в заключении, бог знает какого числа месяца апреля сего, 1888-го года.

«Государь император после осмотра кораблей Особого Тихоокеанского отряда, винтового клипера «Разбойник» и канонерской лодки «Кореец», нашёл их готовыми по всем частям».

Слова эти взяты из приказа по морскому ведомству, объявленному за неделю до того, как наш «Особый отряд» покинул Балтику. Ясным майским днём, обменявшись салютом с батареями форта «Милютин», идущий под шестью котлами «Кореец», на котором мне предстоит служить младшим радиотелеграфистом, пристроился за «Разбойником» – и отправился к берегам Дании, к Борнхольму, где в семи милях от маяка Хаммерн назначено рандеву с императорской яхтой «Держава».

Погода свежеет; ветер разошёлся до шести баллов, и командир канонерки, капитан первого ранга Остолецкий с озабоченным видом продиктовал мне первую эфирную мессагу – «при 80-ти оборотах в машине стали заметны перебои винтов». С клипера, выдержав паузу, отбили в ответ приказ снизить ход; на мачтах, как положено, взвилась гирлянда сигнальных флажков, но прежде чем они доползли до верха, я уже передавал капитану распоряжение флагмана. Хорошая всё-таки штука – радио!

Пока мы работаем голосом, через обычные карманные передатчики – благо дистанция позволяет. Скоро предстоит провести пробный сеанс радиосвязи с помощью корабельных искровых радиотелеграфных станций. Почти в точности скопированные с «Телефункенов» 1906-го года выпуска, агрегаты эти изготовлены в считанных экземплярах – по одному стоит на «Корейце» и «Разбойнике», и ещё один смонтирован на императорской яхте, с которой предстоит установить связь. А ещё четыре станции ждут своего часа в ящиках на борту клипера – их везут на Дальний Восток, чтобы там, на месте поставить на корабли Сибирской флотилии.

Мне уже во сне снится «Перечень составныхъ и запасныхъ часей и установачного матерiала, входяшихъ въ снвбженiе малыхъ радiостанцiй корабельнаго типа образца 1888 г.»:

1. Одноякорный умфомеръ, наиб. Разм. – дл. 40 см, шир. 30 см. выс. 35 см.

2. Двухполюсный выключатель – дл. 20 см. шир. 15.са.

3. Индукторъ.

4. Ключъ типа A, E, G.

5. Регулирующий реостатъ.

6. Пусковой реостатъ.

7. Катушка с добавочнымъ сопротивлениiем.

8. Выключатель.

9. Искровой разрядникъ.

10. Трубчатый приборъ ждя измѣренiя самоиндукцiи.

11. Батарея изъ 16-ти лейденскихъ банокъ.»

И ещё пара сотен пунктов – в том же духе. Да и как забудешь, когда своими руками раскладывал три комплекта этого добра по узким, дубовым ящикам, обитым изнутри от сырости и сотрясений листовым свинцом, кожей и войлоком?

Вместе с грузом, с нами во Владивосток направляется компания молодых специалистов – вчерашние студенты, энтузиасты из поповской «эфирной лаборатории». Этим ребятам, меньше чем за год создавшим для Росиии пятнадцатилетний отрыв от всего мира в области радиосвязи, было сделано предложение, от которого нельзя отказаться. И теперь, надев погоны младших инженеров-механиков (к этому десятому классному чину полагается еще и личное дворянство), они стали первыми морскими радиотелеграфистами. Во время плавания по долгому маршруту – через Атлантику, Магеллановым проливом, и далее, через Тихий Океан, – будущим «богам эфира» предстоит набить руку на ключе, да и вообще, попрактиковаться в новой специальности.

Кроме стажёра-радиста, вчерашнего студента московского Императорского Технического училища Серёжи Затворова, на «Корейце» пребывает еще четверо его коллег, таких же недавних студиозусов. Они будут работать по очереди, чтобы к прибытию на Дальний Восток вполне освоиться с капризной аппаратурой.

Я же, как и в прошлом году, приставлен к «хайтеку»: рации и радиолокатору. Радар пришлось поставить не на флагманском «Разбойнике», а на «Корейце» – у нас не нашлось кабеля достаточной длины, чтобы дотянуть его до фор-марс клипера, где собирались смонтировать вертячее коромысло антенны.

Ещё в моём хозяёстве – пара ноутбуков, видеокамера и цифровой фотик. При проходе Магеллановым проливом, предстоит тщательно фиксировать в цифровом виде результаты промеров глубин и очертания берегов. Русский флот готовится к крейсерской войне с Британией и, если она всё-таки начнётся, то хорошее знание этого неторного пути с Атлантики на Тихий океан станет критически важным.

Вместе со мной при электронике состоит Воленька Игнациус – то есть простите, Вольф Васильевич Игнациус, гардемарин выпускного специального класса Морского Училища. Просился он, правда, на «Разбойник», где десять лет назад служил минным офицером его старший брат – кают-компании клипера до сих пор украшена морским пейзажем его кисти. В настоящее время Василий Васильевич на «Вестнике», на той же Сибирской флотилии. Так что у нашего друга есть все шансы скоро повидать старшего брата.

Итак, Воленька пошёл в кругосветку на борту «Корейца», что будет зачтено ему, как летняя корабельная практика. И, неожиданная радость – выпускные экзамены ему предстоит сдавать не училищным церберам, а офицерам канонерки.

Весь этот год Воленька не вылезал из фотолаборатории Болдырева и мастерских, где Никонов доводил до ума мины и готовил к испытаниям щитовой трал. К огорчению гардемарина Игнациуса, испытания эти состоятся без него; хотя назначение старшим фотографической части Особого отряда вполне искупает это достадное обстоятельство. В нашем багаже – несколько пудов вонючих реактивов, хрупкие фотокамеры, а так же запас новой гибкой фотоплёнки. Её выпуск налажен ещё зимой, в полном соответствии с патентной привилегией господина Болдырева. Летом первые образцы, заменяющие хрупкие стеклянные фотопластинки должны поступить в коммерческую продажу.

Николка с Георгием заведуют элект роникой на «Разбойнике». Радара у них нет, но компьютеры тоже требуют забот, да и с искровой станцией хватает возни. Мы по очереди несём вахту за ключом – знали бы вы, чего мне стоило освоить морзянку и научится работать с этим архаичным приспособлением!

Но я отвлёкся. Расстояние в пятьсот семьдесят семь миль отряд пробежал меньше, чем за трое суток. Связь с императорской яхтой установили с первой попытки, так что в точку рандеву корабли прибыли практически одновременно. Морзянку с «Державы» мы стали принимать почти на двухстах милях – неплохой результат, если учесть, что год назад никто на флоте не слышал о радио. В нашей истории один из первых практических радиосеансов был проведен на расстояние в четырнадцать кэмэ от берега – во время манёвров в 1899 году близ Севастополя удалось поддерживать радиосвязь с броненосцами «Георгий Победоносец», «Три Святителя» и минным крейсером «Капитан Сакен». Наши достижения выглядят посолиднее – а ведь мы идём с опережением в одиннадцать лет!

В пять часов пополудни сигнальщики заметили яхту, идущую девятиузловым ходом под брейд-вымпелом государя. Отряд вступил в кильватер, держась в четырёх кабельтовых за мателотом. Через два часа к нам присоединилась «Царевна»; по сигналу с «Державы» «Кореец» встал в кильватер гостье, и теперь мы следовали двумя параллельными колоннами. Корабли оживлённо обменивались морзянкой – в эфире стоял треск и писк, и только «Царевна», обделённая плодами прогресса, молчала, угрюмо отмахиваясь флажками.

Назавтра пришли в бухту Киогэ, где и встали на якорь. В полдень в бухту вошла третья яхта – на это раз датская «Даннеборг» под брейд-вымпелом короля этой страны. Кроме него, на яхте находилась ещё одна венценосная особа – король Сербии Милан Первый Обренович.

Услышав за пару дней о намечающейся встрече с сербским владыкой, Никол растерялся. Я давно знал, что мой друг находится в отдалённом родстве с династией Обреновечей – его мать, умершая несколько лет назад от чахотки, приходилась племянницей основателю династии, князю Милошу Обреновичу. Нынешний сербский король доводился князю внучатым племянником, а значит, Никол – сколько-то там юродный брат коронованной особы. Ещё на самой заре нашего знакомства он показывал мне фотографию матери: та покинула Сербию вместе с семьёй, спасаясь от преследования турок. Сперва жила в Италии а потом, когда Греция получила свободу – перебралась с родственниками в Афины. И совсем, было, собралась на родину – но тут на рейде появился русский военный корабль.

Отец Николки, нынешний командир «Разбойника», Дмитрий Петрович Овчинников, познакомился с будущей супругой в греческих Афинах, куда двадцатилетний мичман только-только начинавший службу, попал на борту клипера «Крейсер». Их роман был стремителен; несмотря на то, что флотским офицерам запрещалось вступать в брак до двадцати трёх лет (да и потом, до двадцати девяти, на это требовалось разрешение командира, подкреплённое справкой о наличии у жениха в банке пяти тысяч рублей – морской офицер обязан достойно содержать супругу!) история эта завершилась вполне счастливо. Мичман получил личное разрешение Александра Второго на брак: его супруга с тех пор ни разу не покидала Россию и не встречалась со своей сербской роднёй.

Можно не сомневаться, что встреча Николки и его отца с венценосным родственником входит в планы царя. Насколько я понимаю, Россия в обозримом будущем, не откажется от планов на Балканах, так что родственные отношения офицера русского флота с сербской королевской династией наверняка станут скромным, но крепким кирпичиком в грандиозном здании Имперской политики. Авторы жанра альтернативной истории уверяют, что увенчать эту постройку должен крест на куполе Святой Софии – что ж, не имею ничего против…

Если на только что построенном «Корейце» радиоустановка запитывалась от корабельной динамо, то на «Разбойнике», гальваническое хозяйство которого оказалось чрезвычайно сложно приспособить для новых целей, пришлось смонтировать отдельную динамо-машину. Её приводил в действие новенький газовый двигатель системы изобретателя Огнеслава Костовича, серба по национальности. Георгий знал, что работы этого инженера, как и многих других – того же Меллера или Яковлева, – щедро финансировались соответствующим отделом Д. О. П. Этот отдел «раскручивал» – как выразился Иван, – те проекты отечественных изобретателей, что в предыдущей версии истории были востребованы с запозданием, а то и вовсе легли под сукно. Кроме того, этим Кулибиным и Левшам подкидывалась кое-какая техническая информация «на опережение» – в гомеопатических дозах, чтобы не убить в них энтузиазм первопроходцев. В результате, двигатель Костовича был запатентован сразу же по изготовлении первого действующего образца, а уже через пару месяцев появился первый серийный мотор.

Без серьёзных доработок не обошлось – двигатель Костовича в первоначальном варианте имел подогреваемый, на манер котла паровой машины, бензиновый бак (Костович называл его «газовым аппаратом»). Топливо, испаряясь в нём, поступало в «запально-клапанные коробки» между парами горизонтальных оппозитных цилиндров, работавшие одновременно и карбюраторами и камерами сгорания. Система вышла пожароопасной и чрезмерно громоздкой, что и помешало ей получить признание в предыдущей версии истории. Но, изучив схемы бензиновых двигателей потомков, сербский инженер серьезно переработал своё детище. На испытаниях движок уверенно выдал 50 лошадиных сил; изобретатель клялся и божился, что поднимет мощность до ста, уменьшив при этом вес раза в полтора против нынешних пятнадцати пудов.

Серб оказался для Д. О. П. настоящей находкой; сейчас он доводил до ума второй серийный образец двигателя внутреннего сгорания, не прекращая работ над дирижаблем «Россия», для которого этот мотор и создавался. Воздухоплавательный проект (не законченный в нашем варианте из-за чиновничьей волокиты и нехватки средств) развивался полным ходом; перед отплытием Особого Тихоокеанского отряда, на Охтинской верфи достраивали жёсткий каркас воздушного корабля. Костович рассчитывал поднять его в воздух уже осенью, и Георгий надеялся по возвращении из заграничного плавания пролететь над Петербургом на первом русском дирижабле.

Пока же двигатель Костовича приводил в движение динамо-машину на «Разбойнике». Пуск радиопередатчика, или как его называли, «отправительной эфирной станции», всякий раз становится целым событием. Сначала старший радиотелеграфист (инженер-механик Федя Оладушкин, розовощёкий, с девичьим пушком на щеках, до сих пор неловко чувствующий себя в мундире) даёт сигнал мотористу-кондуктору в «генераторную». Там начинался аврал – кондуктор-моторист вместе с приставленным к нему матросом раскручивают большой, похожий на велосипедное колесо маховик. В бронзовых цилиндрах вспыхивает смесь керосина со спиртом и двигатель принимается тарахтеть, плюясь за борт вонючим дымом. Дождавшись, пока мотор прогреется и заработает ровно, кондуктор включает возбуждение генератора, и на щитке загоралается угольная лампа Эдисона.

Наступал черёд Феди – тот включает пусковой реостат и запускал двух с половиной киловаттный умформер. Прибор гудит – сначала басовито как слон, потом всё выше и выше – и телеграфист помалу выводит реостат. Чуть поспешишь – охнуть не успеешь, как сгорят тонкие проволоки обмоток. Придавленный ответственностью Федя покрывается потом, стараясь сдержать невольную дрожь в руках, наизусть, как молитву, шепчет инструкцию:

За стеной тарахтит «газовый мотор», сотрясая тонкие перегородки противной мелкой дрожью. Матросы на палубе озираются на хозяйство Оладушкина с почтением, стараясь на всякий случай, поскорее миновать радиорубку, от которой вверх, через белые грибки фарфоровых изоляторов тянется к мачте металлический тросик. Его жилы, крашеные в чёрный цвет, кое-где вытерты – из-под под краски тускло желтеет бронза. Тросик успел намозолить глаза и боцману и старшему офицеру; матросы без устали проклинали непонятное приспособление. Как известно, любой металл на военном корабле может находиться в двух состояниях – либо надраенным, либо покрашенным. Драить длиннющий тросик, прихотливо развешанный на головокружительной высоте оказалось делом немыслимым; приводить же в порядок лишь ту часть, что висит над самой палубой, не позволяла флотская пунктуальность. Оставалась краска. Но она никак не желала держаться на скрученных жгутом бронзовых жилках; там, куда можно было дотянуться кистью, тросик беспрерывно подкрашивали, но краска быстро облуплялась, бесстыдно обнажая металл. На «Корейце» была та же проблема; Иван как-то заметил, что вопрос с защитой антенны, наверное, как-то решался, да вот беда – в технических документах, с которыми работали создатели радиостанции, об этом нет ни слова. Видимо, когда лейтенант Рейнгартен составлял своё «Описанiе радиостанцiи системы «Телефункенъ» образца 1907 г», это вопрос давно уже был решён, перейдя в категорию очевидных. И вот поди ж ты… а сколько таких «мелких проблем» предстоит ещё решать в процессе освоения «наследия потомков»? И, наверное, поважнее, чем способ окраски корабельной антенны…

Но это всё потом. А пока – визжит умформер; «излучающая сеть» с громом и треском посылает в эфир радиоволны. Оладушкин, убедившись, что деликатное хозяйство исправно работает, берётся за настройку – крутит массивные ручки на массивной деревянной, лакированной панели. Ручки эти таковы, что провернуть их может только взрослый, в полном соку мужчина – вчерашнему студенту приходится нелегко. Время от времени Федя оставляет этот тяжкий труд и принимается трясти тонкими пальцами пианиста.

При самом большом везении, пуск радиотелеграфной станции занимает не меньше четверти часа; в результате всей этой кутерьмы корабли отряда обеспечивалась связью на расстоянии не более полутора сотен морских миль. И Оладушкин и Георгий, всякий раз наблюдавший за ритуалом пуска установки, и остальные «радисты», ожидающие своей очереди поработать, знали, что теоретически для радио нет границ. Но пока в их распоряжении лишь такие примитивные устройства, это так и останется теорией. Эфир ещё только предстоит покорять.

Во время стоянки в Копенгагене клипер посетили датский и сербский короли в сопровождении Российского императора. Всем троим показали станцию «эфирного «беспроволочного телеграфа», каковыми будут оснащаться все корабли и суда Императорского флота – и надо было видетб изумление на лицах гостей! Впрочем, на лице императора Александра было, скорее, выражение торжества – ведь это он сумел преподнести сюрприз своим венценосным собратьям.

Должен признать – если в истории флота и техники я худо-бедно ориентируюсь, то в области политической истории конца девятнадцатого века у меня зияет чёрная дыра. Или белое пятно – как кому нравится. И это, конечно, непростительно – ведь я в этом самом конце девятнадцатого века и живу. Мог бы, кажется, открыть инет и почитать…

Шизофрения, чувствуете? «Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша….»

Я на полном серьёзе полагал, что раз Сербия – то значит братушки-славяне, першие кореша. А датский король вроде как довесок – предоставит площадку для переговоров и отползёт себе в уголок, не отсвечивая.

И – надо было видеть, с каким ехидством поучали меня Волька и Никол! Хорошо хоть, хватило ума не соваться сразу с расспросами к Жоре…. то есть, прощения прошу, к Великому князю Георгию Александровичу. Вот стыдоба-то была бы…

В общем, главным действующим лицом оказался как раз датский король. Это наше время Дания – это так, скульптура Русалочки и Ганс Христиан Андерсен. А в здесь эта страна – довольно весомый субъект мировой политики и, к тому же, она крайне дружественна России. Родственные связи – великое дело: нынешняя императрица, Мария Фёдоровна в девичестве Дангмара Датская, принцесса этого маленького, но гордого государства. С ней я знаком лично – нас представляли императрице в марте прошлого года, после покушения и московских событий. Помнится, она произвела на отца двойственное впечатление, а мне вот показалась симпатичной. Это ей мы с Николом обязаны таким спешным зачислением в Морское училище.

Супруга императора не слабо влияет на политику империи. Дания – давний союзник России, ещё со времён Петра Великого, а охлаждением отношений между с Германией, из которого и получилась в изрядной степени Первая Мировая, мы во многом обязаны именно Дангмаре. Она, видите ли, никак не могла простить злобным тевтонам череды прусско-датских войн из-за герцогств Шлезвиг и Гольштейн, в которые ухитрилась встрять ещё и Австро-Венгрия – где имение, а где вода! Что за бес европейской политики понёс австрияков вокруг всей Европы, в чужие, северные воды, я толком не разобрал, а только вложили им датчане классно – что не помешало подданным Франца-Иосифа объявить морской бой у Гельголанда своей победой.

В-общем, царствующая императрица занимает в Санкт-Петербурге неофициальный пост главы антигерманской партии. И это грустно – учитывая «тёплые» отношения с Британией и всё то, что может принести двадцатый век с его мировыми войнами. Я надеялся, что отец с дядей Макаром смогут повлиять на императора… объяснить ему, что ли…

Не могу сказать, что вовсе потерял эту надежду. Конечно, отец уехал в Африку, а дядя Макар с головой ушёл в свои медицинские проекты – но, насколько мне известно, государь внимательно изучает сведения о мировой политике, полученные из будущего. Вот и сейчас – зуб даю, он не просто так устроил эту встречу с датским королём и этим уродом Обреновичем!

Да простит меня друг Николка за то, что я дурно отзываюсь о его родственниках – но такого упыря ещё поискать! Карточный шулер, убийца, развратник, душитель патриотизма и в довершене списка – мелкий шантажист. Эти милые грешки можно было бы, наверное, простить, а то и обернуть к пользе дела – удобно, когда на главу государства есть столько компромата! – если бы Николкин дальний родич не продался бы с потрохами австриякам. Если история пойдёт своим чередом – в следующем году Милана Обреновича должны избавить от короны и выдворить из страны, так что его присутствие на сегдняшней встрече – нечто вроде сигнала австрийскому императору. Мол, знай, что у нас за вундервафля в рукаве – и заранее трепещи!

В Копенгагене нас с Николкой и Георгием переправили на датскую яхту. В её роскошном салоне мыустроили для коронованных особ лекцию на тему «что такое послание из будущего и с чем его едят». На её фоне особено пикантно прозвучало сообщение Александра о том, что «мой дорогой венценосный брат, вот этот юный гардемарин – на самом деле ваш родственник». Не знаю, что подумал Милан – а у меня в душе шевельнулось эдакое предчувствие. Как говорил один мультяшный персонаж – это «ж-ж-ж» неспроста…

На этом тема родственных связей Николки Овчиникова и династии Обреновичей сошла на нет, а нас засыпали вопросами. Спрашивали в основном, короли, иногда вставлял свои пять копеек Александр. Государь с самого начала заявил, что знания, которыми располагает гардемарин Семёнов во-первых неполны, а вторых – представляют собой важнейшую государственную тайну Российской Империи. И потому мне было дозволено отвечать только на те вопросы, которые сам царь сочтёт уместными. Через полтора часа я был выжат, как лимон. На датского короля жалко было смотреть – он то бледнел, то покрывался красными пятнами, то принимался нервно комкать снятые перчатки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. А вот поганцу Обреновичу хоть бы хны – он, по моему, даже заскучал. Может он, и правда такой дурак, как о нём пишут? На вопросы о личной судьбе любого из европейских монархов батюшка-государь отвечать запретил – и видел бы вы как тревожно забегали глаза у короля Христиана! Мол – знает, знает медведь русский, про всё, что случится на много лет вперёд; знает – и молчит…

Что, страшно, салака датская? Погоди, то ли ещё будет!

А потом я запустил ролик о полётах в космос. Его мы с Никоновым подготовили ещё давно, в Питере, для слушателей особых классов, и теперь Государь решил попотчевать им своих августейших гостей.

Это что, тоже было спланировано заранее? Кто бы сомневался…

Нет, ну точно – «Бриан-голова! Я бы ему палец в рот не положил!»[79]

На шоу, кроме венценосцев присутствовало еще десятка два лразнообразных личностей из свиты монархов. И я не я буду, если завтра же пересказ этой беседы не появится в половине европейских газет, а кое-кто из этих лощеных адъютантиков не заработает на виллу в Швейцарии! Ну или хотя бы на бриллиантовое колье для очередной содержанки. И не может быть, чтобы наш государь об этом не подумал заранее… значит – расчёт? Нет господа мои, политику оставьте себе. А я лучше с радио возиться буду. Или якорь точить. Или макароны продувать. Для нервов, знаете ли, спокойне́е.

Уже на «Корейце», нас с Воленькой порадовали: во время стоянок в иностранных портах нам запрещено сходить на берег, иначе как в сопровождении офицера и двух вооружённых револьверами унтеров.

Не, ну добрые же дяденьки! Могли и в бронированной камере запереть…

Пароходик отполз мили на две вниз по течению. На берегу угрюмо колыхалось багровое зарево – там умирала Центральная Станция реки Конго. Плотная завеса тумана не могла скрыть пламя, бушевавшее на берегу; на фоне огня мелькали люди, и карабин в руках бельгийца-надсмотрщика дёргался, посылая смерть фигурам цвета эбенового дерева, с миндалевидными щитами и связками копий.

В самый последний момент Вентцель всё же заставил пароход сдвинуться с места. Машина запыхтела, проворачивая единственное решётчатое колёсо на корме и судёнышко отошло от берега, подняв со дна клубы илистой мути. Крокодилы, отдыхющие у берега, расползлись подальше от пыхтящего, шлёпающего плицами чудища.

Пока немец заканчивал ремонт, носильщики под присмотром вооружённых бельгийцев (Жиль, отстранивший начальника станции от дел, не доверял чёрным воякам), грузили на судно всё ценное. И в первую очередь – захваченное имущество русской экспедиции. Пленников переправили на борт заранее, и на счастье, не стали запирать в трюме. Ночь предстояло коротать на полубаке, возле кургузой медной мортирки с клиновым затвором, под охраной двух негров с ружьями. Пароход должен был отойти с утра, чтобы при свете дня преодолеть коварные песчаные косы, полусотней миль ниже по течению.

А ночью племена пошли на штурм.

Всех надёжных солдат и, разумеется, всех белых предусмотрительно переправили на пароход, так что мятежникам противостояли вооружённые чем попало работники плантации да пара десятков негров-стрелков со старыми пистонными ружьями. Их смели сразу – и тут же вспыхнули хижины «концлагеря», а вскоре ревущее пламя взметнулось над шахтными бараками. Огонь в считанные минуты охватил вышку подъёмника; с берега неслись адские вопли, завывания, крики боли и ужаса. Но Жиль, как и перепуганный комендант станции, только наблюдали как погибают в огне люди и брошенное имущество. С пароходика вразнобой застучали винтовки – толпа, бросившаяся, было, к берегу, отхлынула. Хотя, можно было и не стрелять: днища пирог предусмотрительно пробиты, а в воды Конго никто не рискнёт сунуться – крокодильи спины не видны в тумане, но они здесь, мерзкие чешуйчатые твари ждут своего часа.

Центральная станция погибала в огне и крови, а пароходик, деловито попыхивая машиной, направился вниз по течению – будто пассажиров его не касалось то, что творилось на берегу.

Судно успело отойти совсем недалеко. Туман в западной стороне поднимался над водой, открывая вид на реку. Устроившиеся на полубаке пленники увидели на середине течения крошечный островок, поросший ярко-зеленой травой и камышами. Посредине торчало низенькое корявое дерево; когда пароход приблизился, стало заметно, что от холмика вниз по течению, тянется длинная песчаная коса, скорее цепь островков, едва-едва поднимающихся над водой – они виднелись отчётливо, как под кожей спины выделяется позвоночный столб. Пароходик принял правее; протока между отмелью и северным берегом реки сузилась, берега вплотную подступили к судну. Охранники тревожно переглядывались, клацая затворами; возле мортирки завозился матрос.

Слева тянулась длинная мель, а справа высился крутой откос, сплошь поросший кустарником. Над ним башнями возвышались деревья; их ветки низко нависали над водой, будто лесные гиганты протягивали с берега сучья – изломанные болезнью руки. До вечера было еще далеко, но лес казался пасмурным; широкая полоса тени лежала на речной ряби.

На нос, перепрыгивая через ноги пленников, пробедал полуголый негр с полосатым красно-белым шестом. Пароходик замедлил ход и теперь еле полз. Из люка доносились голоса и гул пламени в топках – это котлы питали паром машину, установленную ближе к корме. Над палубой высилась надстройка – два домика из тикового дерева, с дверями и окнами. Между ними висела на столбах лёгкая крыша. Высокая, тонкая, крашеная в чёрный цвет труба, протыкала её, а перед трубой приткнулась дощатая будка, служившая рулевой рубкой. За её стёклами мелькал профиль Вентцеля.

Садыков, сидя у правого фальшборта, хорошо видел внутренность рубки. Кроме Вентцеля, там находился рулевой – атлетически сложенный негр, судя по серьгам и украшениям, из какого-то приморского, берегового племени. Он вёл пароход с самоуверенным, даже надменным видом; но стоило немцу отлучиться хоть на минутку, как чернокожий немедленно пугался, принимался вертеть головой, и калека-пароход тут же начинал рыскать на курсе. Поручик всякий раз подбирался, ожидая удара, толчка от посадки на мель – но ничего, обходилось.

Стоящий на носу негр то и дело опускал в воду шест; река становилась мельче, по мере того, как берега подступали к судовому ходу. Вдруг чернокожий матрос без звука растянулся на палубе; шеста он не бросил, и тот, шлёпая, волочился по воде. Рулевой испуганно вскрикнул и присел, втянув голову в плечи, и теперь поручик видел в окне рубки только его макушку. Садыков обернулся к берегу – и в глазах его зарябило. Воздух наполнился мелькающими чёрными палочками – они летели из кустов и, почти все, бессильно падали в воду. Лишь немногие долетали до парохода – свистели над головами пленников, падали к ногам, тыкались в надстройки. На правом берегу, откуда лился этот дождь, стояла угрожающая тишина. Слышались только тяжёлые шлепки колеса о воду да стук долетевших палочек.

– Стрелы! – завопил поручик. – Прячьтесь за надстройку, стреляют только с правого берега! К левому борту, скорее!

Вентцель с револьвером в руке выскочил из машинного отделения; за ним с винтовкой следовали Жиль и ещё трое белых. Дурак рулевой приплясывал возле штурвала, жуя губами, словно взнузданная лошадь. Пароходик полз футах в десяти от берега – стоит рыскнуть вправо, и…

Вентцель метнулся в правому борту и отшатнулся, увидав в листве, на уровне со своим лицом чужую харю: ослепительные на чёрном белки, зрачки в упор. И вдруг кто-то сорвал пелену, застилавшую зрение: инженер увидал в полумраке, посреди переплетённых ветвей обнажённые чёрные торсы, руки, курчавые головы, налитые лютой злобой глаза – в кустах кишели люди. Ветки раскачивались, трещали, из-под их укрытия то и дело брызгали стрелы. Вентцель отскочил в рубку, едва не упал, споткнувшись о высокий порог, и кинулся закрывать ставень на правом окне.

– Прямо держать! – заорал он на рулевого. Тот ещё больше втянул голову в плечи. Казалось – сейчас бросит штурвал и кинется наутёк.

– Давайте мы поможем, герр Вентцель!

Немец недоумённо обернулся; на пороге рубки стоял Семёнов, и с ним ещё один русский – кряжистый, средних лет, здоровяк.

– Мы все в одной лодке, не так ли? Поверьте, нам тоже не хочется попадать к этим скотам.

– Назад! – резкий окрик. Это Жиль; щека расцарапана, «Веблей» пляшет в руке. – А ну, в трюм, а не то…

– Ш-ш-ших – бац!

Жиль едва успел отпрянуть – в фальшборт вонзилось копьё, метко брошенное из кустов. И сразу, молчавший до этой минуты правый берег огласился адской какофонией. Пароход дёрнулся к отмели – негр-рулевой бросил штурвал и, тоскливо завывая, пополз прочь из рубки, Жиль безумными глазами смотрел на него, медленно поднимая револьвер – и тут второй русский бросился на бельгийца. Жиль отпрянул, увернулся от выставленных рук и надавил на спуск. Голова Кондрат Филимоныча мотнулась назад, выбросив облачко кровавых брызг, но револьверная пуля не могла остановить инерцию могучего тела – сбитый с ног, бывший стюард, в обнимку со своей жертвой полетел через ограждение, в воду. Садыков ахнул и кинулся к борту – ничего, только полоса мути между пароходом и опасно близкими отмелями. Лишённое управления, судёнышко катилось влево, рулевой скулил, скребясь ногтями о планширь – тоже хотел прыгнутьза борт. Семёнов, решительно отодвинув впавшего в ступор немца, шагнул в штурвалу.

– Герр Вентцель, командуйте, не стойте столбом! И прикажите раздать моим людям оружие, пока эти павианы не полезли на палубу!

Вентцель в ужасе заорал: «Вы что, умеете править рулем?» но Олег Иванович схватил его за отворот рубашки и хорошенько встряхнул. Инженер опомнился:

– Держите прямо, герр Семёнофф, и, ради бога, подальше от правого берега!

И выскочил из рубки. Стрела клюнула его в плечо, Вентцель смахнул её рукой, как надоедливую муху, три раза выстрелил из «бульдога» в гущу кустов. В ответ раздался свирепый вой, гуще полетели стрелы – и немец нырнул за надстройку.

Что-то мелькнуло, грохнулось в ставень – тот покосился и повис на одной петле. Белый матрос с ружьём, стоявший за ставнем, неуверенно шагнул к фальшборту. Винтовка полетела за борт; её владелец, охнув, повалился поперёк порожка рубки. Олег Иванович, боясь отвести взгляд от реки, крутил штурвал, но через пару секунд босые ноги (обувь у пленников отобрали, опасаясь побега) ощутили тёплое и мокрое. Семёнов глянул вниз – лежащий перевернулся на спину и смотрел прямо на него; обеими руками он сжимал древко копья. Острие вонзилось под ребра, на боку зияла страшная рана. Ступни Семёнова были все в крови, а под колонкой штурвала растекалась блестящая лаковая темно-красная лужа. Умирающий попытался что-то сказать, и тут по телу прошла судорога, голова дёрнулась, дважды ударившись о стену.

Семёнов торопливо отвёл глаза, борясь с подступающей тошнотой – кончено…

Снизу доносился грохот тяжёлых башмаков по железному настилу – на палубувыскочил европеец с охапкой разномастного оружия. Над головой у негосвистнула стрела; пригнувшись, боком, по крабьи, европеец пробрался за рулевую будку и с грохотом свалил ношу на палубу. К нему тут же кинулись забайкальцы с Антипом.

– Господа русские, извольте пропустить даму!

Поручик обернулся. Ну конечно – мадемуазель Берта с великолепным презрением, не обращая внимания на стрелы, шествует вдоль левого фальшборта.

– А ну-ка, позвольте…

Урядник послушно отодвинулся; он успел извлечь из груды шашку и револьвер, и теперь, зажав клинок под мышкой, торопливо насыщал барабан латунными цилиндриками патронов. Берта наклонилась, вытащила из-под других винтовок семёновский «лебель» с телескопом.

– Мсье Олег, надеюсь, вы не против?..

Олег Иванович хотел ответить – и в этот момент на носу парохода грохнуло. Бак затянуло белым, остро воняющим серой, дымом; на берегу завыло, заулюлюкало. «Мортира – подумал Семёнов». – Интересно, попали куда-нибудь? Вряд ли – до берега шагов пятнадцать не больше, не прямой же наводкой стрелять – бухнули наудачу…»

Пароход неожиданно рыскнул вправо. Раздался пронзительный скрежет – посудина с ходу проскребла скулой по затопленной коряге. Семёнов мотнулся, едва удержавшись на ногах, закрутил колесо штурвала… поздно! С нависающих ветвей на палубу уже сыпались полуголые, цвета эбенового дерева, тела.

– А сарынь на кичку![80] – взревел урядник. – Пусти-кося, вашбродь, ща мы их, нехристей обезьянских!

Чернокожие воины, улюлюкая, не по-людски завывая, кинулись в бой. Навстречу захлопали револьверы; трое или четверо упали, остальные в нерешительности замерли, а за их спинами с ветвей на палубу сигали новые фигуры.

– Рубай их в пёси, станишники! – поддержал казака Антип. – Круши в хузары![81]

«Взбесившийся вентилятор… – ошарашенно подумал Семёнов. – Механическая косилка, самолётный пропеллер – вот только диск его почему-то брызгает во все стороны красным…»

Олег Иванович не забыл фехтовальных тренировок с Корфом; в экспедиции он пару раз видел, как казачки, от нечего делать, упражнялись с шашками, да и в той, прошлой жизни немало насмотрелся на мастеров исторического фехтования. Но тут фехтованием и не пахло – по сути, боя вообще не было. Русские будто не заметили чернокожих воинов, пытавшихся с щитами и копьями заступить им дорогу. Веера алых капель, стальная карусель – три шашки вмиг очистили палубу от нападающих. Последние четверо сомкнулись на корме, в отчаянной попытке задержать отставного лейб-улана. Какое там – тот и не заметил сопротивления. На пароходе вдруг сделалось пусто, только нёсся с берега разочарованный, горестный вой, и продолжали густо лететь стрелы. Ими, как странной, мутировавшей растительностью, оброс весь правый борт: десятки чёрных тростинок торчали из стен надстроек, валялись по палубе, трещали под ногами. То и дело стрела клевала в плечо, скользила по волосам или щеке, оставляя кровавую царапину – большинство этих «снарядов» не могли даже пробить плотную ткань.

«Зачем они стреляют? – мелькнула мысль у Садыкова, так и стоящий за рубкой с незаряженным винчестером. – Такой былинкой и кошку не убьёшь… а может, стрелы отравлены? Не дай Бог… хотя, это же не Амазония, ни разу не слышал, чтобы африканские аборигены мазали стрелы ядом…»

– Ну что вы встали как столб, поручик? – раздался недовольный голосок Берты. – Уже всё, давайте, собирайте оружие!

Садыков оглянулся. Коварная отмель осталась позади, пароходик медленно выползал из-под опасного берега на широкий судовой ход.

Садыков посмотрел на начальника экспедиции. Тот не отрывал взгляда от реки; с берега свистнула ещё стрела, попала в окошко рубки и, пролетев её насквозь, канула в реку. Мортира на носу снова бахнула; когда пороховой дым рассеялся, Садыков увидел, что пароход быстро удаляется от враждебного берега – между откосом и бортом было уже не меньше ста ярдов чистой воды. Стрелы по прежнему сыпались из кустов, но ни одна не долетала до борта, бессильно плюхаясь в воду.

Семёнов нащупал над штурвалом шнур, дважды потянул – и просторы реки огласили два длинных свистка. Крики смолкли; из зарослей донесся протяжный вибрирующий стон, исполненный ужаса, тоски, отчаяния. В кустах поднялась суматоха, град стрел внезапно оборвался. Садыков опустился на палубу; ноги не держали, навалилась ватная тишина. До поручика доносились лишь мерные шлепки колеса о воду.

За спиной Садыкова раздался прерывистый вздох. Поручик обернулся – Берта.

– Как это всё нелепо…. Жиль, конечно, негодяй, но чтобы вот так… голос её сорвался. – Послушайте, молодой человек… да ответьте же вы, наконец! И вот что – найдите мне папиросу…

Из путевых записок О. И. Семёнова.

«Ночь мы простояли на якоре, возле судового хода. Впрочем, «судовой ход» – это слишком громко: бакенов на фарватере Конго отродясь не было, и за всё плавание до низовий реки мы видели, разве что, шесты – вехи, воткнутые кое-где для того, чтобы отмечать особо коварные отмели. Ни о каких дноуглубительных работах не слышали даже в устье, куда заходят порой и морские суда.

Путешествуя по Уэлле и Убанге, мы часто передвигались по ночам – оно и понятно, большиинство отмелей были нашим плотам нипочём. Иное дело пароход; груз ценного оборудования и слоновой кости заставил грузовую марку[82] уйти под воду. И если наша посудина сядет на мель или получит пробоину – дальше нам придётся идти пешком.

При нападении, кроме Жиля и кондуктора, погибли ещё трое европейцев – комендант Центральной станции (тот самый, пронзённый копьём на пороге рубки), судовой механик и мастер с шахты. То же самое ожидало и нас, если бы не мясорубка, устроенная Антипом и забайкальцами. Девятнадцать искромсанных трупов – мы до темноты смывали с палубы кровь и сьрасывали в воду мёртвые тела. мрак накрыл реку, я велел отдать якоря и выставить у бортов ночные вахты с факелами из пропитанных машинным маслом «обтирочных концов».

Так уж вышло, что мне пришлось взять на себя командование. Комендант и Жиль погибли; в начале боя попрыгали за борт их помощники из числа негров. Правда, полная уверенность имелась только насчёт коменданта – мы сами предавали его бездыханное тело волнам. Что касается предателя Жиля – мы лишь видели как он, вместе с незабвенным Кондрат Филимонычем, перевалился за фальшборт и скрылся в воде. Увы, славный кондуктор заведомо мёртв – револьверная пуля разнесла ему голову. Это уже третий наш спутник, погибший за время экспедиции – и остаётся лишь желать, чтобы крокодилы свели счёты с негодяем стюардом.

Пленение наше, таким образом, закончилось – и, должен отметить, что Курт Вентцель явно этому рад. Он отказался от должности, заверив, что судовая машина нуждается в постоянном присмотре, иначе скоро нам придётся вооружиться шестами и положиться на волю течения. Я и сам убедился – старенькая машина изношена до такой степени, что это очевидно даже мне, дремучему гуманитарию. Как назло, погиб механик-француз, и при машине оставался один кочегар. Зато – какой! Вентцелю приходится всё время следить за дикарем, исполняющим эти обязанности. Это усовершенствованный образец: он обучен растапливать котел. Я не устаю им любоваться – смотреть на него поучительно, как на разгуливающую на задних лапах собаку в штанах и шляпе с пером. Он всё время косит глазом на манометр и водомерное стекло, стараясь продемонстрировать бесстрашие – как же, он не боится страшных механизмов белых! Кочегар носит ожерелье из зубов; его курчавая шевелюра выбрита так, что образует своего рода узоры, а на щеках красуется по три шрама. На запястье намотан амулет из тряпок, нижнюю губу украшает плоский кусок отполированной кости. Это особый, привилегированный дикарь – белые господа не распространили на него общий запрет отправлять языческие культы. А может быть он сам придумал эти атрибуты своей новой веры в божество Паровой Машины?

Ему бы бить в бубен и плясать у костра, на котором поджаривается белый миссионер – а он вместо этого трудится в поте лица; раб, покорившийся странному волшебству и набиравшийся запретных знаний. А знаетон вот что: если вода в прозрачной трубке исчезнет, злой дух, обитающий в котле, почувствует великую жажду, разгневается, и страшно отомстит. А потому, наш «машинист» старательно кидает в топку дрова и с трепетом следит за водомерным стеклом.

Да, пароход наш ходит на дровах, иодной загрузки хватает примерно на сотню миль пути. Сейчас дров у нас с избытком – вся кормовая палуба и пространство по обеим сторонам кормовой надстройки забиты поленницами. Мы обеспечены топливом миль на триста; прямого хода здесь, по словам Вентцеля, не бывает, особенно – с учётом нашего полнейшего незнания реки. Как бы не пришлось высаживаться и орудовать пилами! Правда, Вентцель уверяет, что по реке во многих местах заготовлены «дровяные станции» – попросту поленницы под открытым небом. Станции эти отмечены на карте.

Первая попалась нам через два дня пути. Там, где и было отмечено на карте, на берегу нашёлся шалаш из камыша. Возле него торчал покосившийся трёхметровый шест; на верхушке – выцветшая тряпка, выполнявшая, по-видимому, роль флага. Радом с этим гордым штандартом красовалась аккуратная поленница, укрытая – я не поверил собственными глазам! – навесом из пальмовых листьев. Пристав к берегу, мы нашли на дровах доску с едва различимой надписью карандашом, по-французски. Она гласила: «Дрова заготовлены для вас. Подходите осторожно».

Находка вселила в нас некоторый оптимизм: хоть с топливом трудностей не будет. Всё же, грузить дрова не в пример проще и быстрее, чем устраивать в этих диких чащобах лесоповал. Пополнив поленницы на палубе, мы продолжили путь.

Следует сказать пару слов о нашем новом спутнике, моём добром приятеле, инженере Курте Вентцеле. Судьба свела меня с ним почти два года назад, в Басоре. Тогда мы вместе выбирались из охваченного кровавым безумием города на самодельном безрельсовом бронепоезде. Позже, в Александрии, Курт – спасибо ему! – познакомил нас с Бурхардтом, и с этого начался новый виток приключений, приведший меня сюда, на берега Конго.

Я, разумеется, не забыл признания археолога в сотрудничестве с германской разведкой – и у меня немало причин полагать, что герр Вентцель так или иначе, причастен к тому же занятию. С чего, иначе, ему так резко менять планы, отказываясь от солидного поста в России в пользу гнилой африканской дыры? Тем не менее, Вентцель здесь – и, насколько я разбираюсь в людях, его вовсе не радует то, что вытворяют на берегах Конго агенты короля Леопольда. Видимо, германский Генеральный штаб считает необъодимым присматривать за леятельностью бельгийцев в этой части Африки… а может, их осведомлённость куда глубже, чем представляется на первый взгляд? И объектом их внимания являемся именно мы, а не колониальная коммерция короля-маклера Леопольда Второго? Впрочем, интересы кайзеровского генштаба многогранны, и Африка всегда занимала в них отнюдь не последнее место. И если Вентцель действительно разведчик – он, конечно, не мог обойти вниманием столь любопытные события.

Я старательно избегаю говорить с Куртом о счастливых совпадениях и внезапных переменах планов. Он прекрасно всё понимает – что ж, молчаливый нейтралитет устраивает нас обоих. К тому же я чувствую себя перед ним в долгу – без помощи Вентцеля мы не сумели бы вырваться с Центральной станции. История Бассоры и парового шушпанцера повторилась, правда в неожиданном ракурсе.

Остаётся, правда, вопрос – а стал бы Курт помогать нам, не случись столь вовремя нападени едикарей? Но это, как говорится, «скрыто туманом неизвестности»; гадать же на пустом месте – занятие неблагодарное и пустое.

Так или иначе, судьба нам улыбнулась; теперь не упустить бы этой счастливой гримасы. На календаре – начало мая 1888-го; разбитый, искалеченный дырявый горшок, именуемый по недоразумению пароходом, ковыляет вниз по реке Конго, а я сижу в чулане, заменяющем капитанский салон и думаю непростую думу – как подгадать наше прибытие в устье к концу месяца? Я до сих пор скрываю от спутников одно важное обстоятельство: в конце мая – начале июня сего года нас будет ожидать в этих водах русский военный клипер. С самого начала мы с Корфом не сомневались, что путь экспедиции будет лежать именно так – по рекам, к западному побережью континента, в Бому – и пусть лучше на родину нас доставит судно под Андреевским флагом. Мы ожидали от этого вояжа необыкновенных находок – и как угадать, кто попробует оспорить нашу добычу?

Наши ожидания оправдались с лихвой – в ящиках, тщательно упакованных с сухими пальмовыми листьями, плывёт величайная великая тайна всех времён – и желающие присвоить её уже сыскались. Можно, кончено, надеяться, что мы избавились от преследователей, и больше нам ничто не угрожает – но, сдаётся мне, впадать в такое прекраснодушие неразумно…»

Из записок поручика Садыкова, адресованных его школьному товарищу, мещанину города Кунгура Картольеву Елистрату Бонифатьевичу.

«Привет, дружище Картошкин! Вот и взялся я снова за письмо. Пожалуй, вернее называть нашу одностороннюю переписку дневником – столько неотправленных посланий скопилось в заветном кармашке моего заплечного мешка. А потому, и писать я буду на манер дневника, начиная текст когда вздумается и обрывая на полуслове.

Признаться, в некий момент я потерял надежду на то, что когда либо продолжу сей труд – настолько ужасны оказались обстоятельства нашего пленения. Но вот удача вернула нам свою благосклонность – ты уж извини, дружище, мне непросто выдерживать милый нам обоим шутливый тон, принятый в нашей переписке. Сколько она уже продолжается? Три, года, четыре? Этой осенью будет пять – с тех пор как я, выпустившись из военно-топографического училища предпочёл штабным зефирам ветры дальних странствий. И ни разу о сём не пожалел; переписка составила с тех пор не менее полутысячи страниц убористого текста.

Все эти годы мы, продолжая традиции нашего славного университетского кружка, избегали в этих эпистолах серьёзного тона, почитая патетику за первый признак дурновкусия. Прошу, будь снисходителен ко мне, братец – события последних недель отвратили меня от шутливости, а потому – надеюсь, ты извинишь избыточную серьёзность моих посланий.

Итак, плавание к западу по Конго продолжается; покинув пепелище Центральной станции, мы будто вернулись к первым дням мироздания, когда на земле буйствовала растительность, а властелинами мира были огромные деревья. Так обстояло дело здесь века, десятки, сотни веков назад – пустынная гладь реки, великое молчание, непроницаемый полог леса… Густой, тёплый воздух, навевающий сонную одурь; полосы воду, уходящие в затенённые протоки; серебристая рябь у песчаных отмелей, на которых бок о бок греются крокодилы и гиппопотамы. Расширяясь к западу, река покрывается множеством островов; порой целый день мы, как слепые щенята, тычемся в мели, тщась найти проход. О полном ходе, который можно выжать из древнего паровика и не вспоминаем – идём с промерами шестом, часто останавливаясь, а то и возвращаясь назад.

И – тишина; великое безмолвие леса в котором – как порой чудится – таятся силы, озлобленные на нас, бледных червей, за то что мы рискнули заползти в их извечные владения.

День за днём наш пароходик следует петлям и извивам реки, между непроницаемыми стенами зелени – от неё эхом отражаются удары плит большого колеса на корме. Деревья, деревья – несчётное множество огромных, неохватных стволов, устремлённых в бездонные, месяцами не видящие облаков небеса. А у подножия этих исполинов, омываемых рекой, пробирается, плюясь копотью, крошечное паровое суденышко – словно беззаботный жук, странствующий между столбами величественной колоннады. Даже в бескрайних просторах Туркестана я не ощущал себя таким маленьким и покинутым – но, как ни странно, это чувство не вызывает во мне душевного угнетения. В конце концов, как ни мала наша скорлупка – жук-коптильщик упрямо ползёт вперёд, а ведь это нам сейчас только и надо.

По ночам, из-за стены лесных великанов доносится далёкий бой тамтамов – он приходит неизвестно откуда и долго висит над рекой. Что это – призыв к войне, миру, молитве? Мы можем только гадать, судорожно сжимая карабины. Как-то раз, когда тамтамы звучали особенно отчётливо, наш славный урядник вознамерился выпалить в ответ холостым зарядом из мортиры, но начальник экспедиции запретил. И я склонен с ним согласиться: тамтамы – древний язык этой земли, столь же привычный, как крокодилы на отмелях, как душная вечерняя хмарь, как зелёные стены по обе стороны ущелья реки. А мы… мы принесли с собой инородные звуки, инородные предметы; да и сами мы здесь чужды, инородны – так стоит ли усугублять содеянное?

Несколько раз за очередным поворотом, на пологом берегу возникали тростниковые стены и островерхие, тростниковые же крыши. Раздавались крики, топот, метались туда-сюда чёрные тела, сверкали белки глаз, хлопали розовые ладони чёрных рук. Доисторические жители проклинали нас, или молились нам, а может и приветствовали; пароход медленно крался мимо них, ощетинясь винтовками, и мы смотрели на это буйство, втайне опасаясь его – как нормальный человек опасается взрыва веселья в сумасшедшем доме. Нам не дано понять их, мы лишь незваные гости во мраке первых веков тех эпох, что прошли, не оставив ни следов, ни воспоминаний…»

К полудню разошёлся «брамсельный» ветерок – слабенький, позволяющий нести третий снизу ряд парусов – брамселя. Но увы, дует он прямо в лоб, в левентик, а потому «Кореец», не слишком резвый парусный ходок, идёт под парами.

Ну а я бездельничаю, наслаждаясь безоблачным днём на формарсе. Память услужливо подкидывает картинку – в позапрошлом году, во время перехода из Одессы в Триполи, я тоже часами торчал на марсе парохода – и наслаждался бессмертным «Моби Диком», приправленным смесью из морских пейзажей и средиземноморского ветра. Правда, там я был не один – на марсе парохода обычно торчал вперёдсмотрящий и кто-то из матросов-греков, скрывающихся от бдительного боцманского ока. На «Корейце» сигнальщики стоят на мостике; к тому же мы с Кронштадта приучили вахтенных офицеров и командира канонерки, капитана первого ранга Остолецкого, к удобству плавания по радару. Службу на мостике по-прежнему несут в полном соответствии с уставом, но скороговорки «сигнальцов» не поспевают за докладами «радиометриста» – так на советский военно-морской манер, называются наши с Воленькой должности. Слово это выловил из наших бездонных архивов Никонов; теперь радиометристы, то есть парочка наглых гардемаринов – весьма уважаемые на канлодке персоны.

На вахте Воленька Игнациус; коромысло локатора вращается парой метров ниже марса, на кронштейне впереди мачтового дерева. А я прохлаждаюсь здесь. Начальство, слава богу, не догадывается, что эвфемизм «проводить тонкую калибровку антенны радара» означает пару часов безделья на полпути между палубой и небом – и не тревожит в столь ответственный момент ценного специалиста, то есть меня. Как же – «калибровка», да еще и «тонкая»! А вдруг непрошеный гость заденет что-нибудь ножищами? И тогда вахтенному офицеру ночью, в туман, придется, как и встарь, полагаться на зоркость сигнальщиков да на «авось» – вместо того, чтобы позёвывая, коситься на светящийся экранчик?

Качки почти нет. Небо бездонно-синее; хочется засунуть подальше планшет и смотреть бездумно в зенит, развалившись на решетке марса. Мысли в голову лезут самые праздные: например о недавнем, перед самым отплытием, визитом в Москву. Но этот раз я отправился один, без Никола, и провёл с Варенькой два восхитительных дня. На прощание она, очаровательно зардевшись, сообщила, что уговорила матушку перевести её в петербургскую женскую гимназию. Я обрадовался: жить девушка будет у Никоновых, под бдительным (три раза «ха!») присмотром его супруги. А значит – конец разлукам длиной в полгода; имею я, наконец, право на личное счастье, или где? Впрочем, не подумайте лишнего; Варенька – существо воздушное, и я не спешу познакомить её со свободными нравами нашего века. Хотя, это ещё кто кого и с чем познакомит – целоваться учила меня она, и я по сей день краснею, вспоминая свои неловкость и смущение в этот сладостный момент.

Горько ошибаются те, кто полагает нынешних девиц наивными простушками, уверенными что коровы испражняются бабочками, а мужчины созданы единственно для того, чтобы читать девушкам стихи. Эмансипация в 1888-м году идёт полным ходом, и если судить по тому, что болтали в Морском училище о столичных курсистках… впрочем, умолкаю. Варенька, слава создателю, далека от новомодных веяний, да и нравы в московской женской гимназии весьма строгие, это вам не женские медицинские курсы…

«Разбойник» идёт вторым мателотом. Это, безусловно, задевает отца Николки: он флагман, да и клипер – это вам не какая-то там канонерка, пусть и недавней постройки. А вот обломитесь – Никонов особо настоял, чтобы радар установили на «Корейце» с его новейшей артиллерией. Проку, на мой взгляд, от этого пока ноль – артиллерийских стрельб с использованием радара в качестве дальномера мы ещё не проводили. Что ж, всё ещё впереди, а пока – артиллерийское хозяйство «Корейца» далеко от идеала.

Есть вещи вечные, незыблемые: египетские пирамиды, Баальбекская платформа – и российское чиновничье тугодумие. За полтора месяца до выхода отряда в море, исполняющий обязанности командира Санкт-Петербургского порта обратился в МТК (Морской Технический Комитет) с таким посланием:

«Командир лодки «Кореец» донёс, что до сего времени не имеется в наличии складов Петербургского и Кронштадтского портов снаряды… для стрельбы из 8-дм. м 6-дм. орудий длиной в 35 калибров. Вследствие чего прощу уведомить меня, какими именно снарядами и в каком количестве должна быть снабжена означенная лодка на заграничное плавание? За неимением в наличии положенных к отпуску, какие будут вновь назначены снаряды, разрывной заряд, и откуда их следует взять?»

Пушки у нас, и правда, отличные – для своего времени, конечно. Новейшие восьмидюймовые тридцатипятикалиберные орудия заставят задуматься командира любого аглицкого крейсера, встреться он нам в немирной обстановке. Но – кому придёт в голову озаботиться тем, чтобы ко времени отправки канонерской лодки на Дальний Восток для неё нашлись бы ещё и новые снаряды? Экий вздор, право же… «бассейн построили – радуйтесь, а коли будете хорошо себя вести, то и воды нальём… потом когда-нибудь».

Наш старший артиллерист и радуется – за три недели до выхода в море, когда пришло время получать из Кронштадтского порта боезапас, выяснилось, что новейшие «длинные» стальные снаряды, заказанные на Обуховском заводе, ещё не начинали изготовлять. Точнее, сделали пять штук для опытовых стрельб – и всё! Чугунные снаряды калибра восемь дюймов и длиной четыре и две десятые калибра имелись в изобилии – целых четыреста штук. Но вот беда – снаряды эти, случалось, давали преждевременные разрывы в стволе орудия и, в силу этого, требовали дополнительных испытаний.

В общем, после унылых склок между портом, МТК и заводами-подрядчиками, на «Кореец» приняли старые, «короткие» стальные и чугунные снаряды длиной три с половиной калибра. Причём первые отпустили разряженными, а вторые – с хилой начинкой из чёрного пороха и старыми дистанционными трубками французского образца. Та же морока вышла и с боекомплектом для ютовой шестидюймовки; только картечи в медном корпусе были поставлены Санкт-Петербургским заводом к сроку. Больно нужны они на море – разве что снова контрабандистов ловить…

Так что, всю первую неделю плавания старший артиллерист ходил мрачнее тучи. Из МТК утешительно сообщили, что «…если использовать заряды применительно к длинным снарядам, то короткие снаряды из-за значительной начальной скорости полёта на коротких дистанциях покажут ту же кучность, что и новые, длинные, поскольку таблицы всех стрельбы составлены для всех типов снарядов, коротких и длинных».

Но старший артиллерист канлодки, крепкий профессионал, души не чающий в своём стреляющем и взрывчатом хозяйстве, понимал, что от него попросту отписались – и собирался за время перехода на Дальний Восток вручную пересчитать таблицы артиллерийской стрельбы. Мы с Воленькой облегчили ему работу при помощи мощного инженерного калькулятора – я прихватил с собой на всякий пожжарный две штуки. Вот и пригодилось. О фицер два дня осваивал новинку, мы с Николом по очереди не вылезали из кают-компании, но потом дело пошло. К тому моменту, когда таранный форштевень «Корейца» вспорол воды Биская, расчёты были готовы, и артиллерист смотрел на нас с Воленькой, как на благодетелей.

Кстати, об англичанах. Помнится, я не раз и не два упоминал о литературе жанра «альтернативная история»? Ещё до печальных Московских событий, навсегда (во всяком случае – надолго) отрезавших нас от «родных» времен, я перечитал все, до чего смог дотянуться из написанного в этом ключе. Из того, что посвежее, разумеется – я наивно полагал, что до девяностых годов в нашей литературе «альтеративки» отсутствовали как явление. Ну, а западные образчики жанра – по большей части, переигранные варианты войны Севера и Юга или Ватерлоо, не слитое Буонапартием – меня не особо интересовали.

Каково же было моё удивление, когда я открыл книжицу, позаимствованную от скуки у «корейского» минёра! С ней я и прохлаждаюсь сейчас на фор-марсе: роман «Крейсер «Русская Надежда», написанный неким Конкевичем, изданный в 1887-м году в Санкт-Петербурге, в издательстве Любавина, оказался типичнейшей альтернативкой – в наше время подобную книгу назвали бы «боевой фантастикой ближнего прицела». Таких книжонок море – со страницы на страницу бравые русские спецназовцы и лётчики отвоёвывают то Арктику, то Калининград, то Донбасс, режут американских «морских котиков», сотнями, как картонные коробки, жгут «Абрамсы», топят авианосцы. При этом и сами несут потери – то ухо у главного героя отстрелят из тяжёлой гаубицы, то покрышку БТР-а пробьют крылатой ркетой. Хотя, это я, пожалуй, зря; в чём-чём, а в описании технических деталей – «заклёпках», как говорят на соответствущих форумах – эти авторы не знают себе равных.

Так вот. «Крейсер Русская надежда» оказался типичным – и, похоже, самым первым! – представителем этого жанра. Оно, кстати, и понятно – в наши времена, как и 1885-м, когда был написан этот роман, отчётливо запахло большой войной. А малая уже шла вовсю – и на Украине, и в Сирии, и в Ираке, и ещё бог знает ещё где. И неудивительно, что схожие ожидания породили схожую литературу – точнее, одноразовый книжный продукт, вполне отвечающий стилю патриотического «милитари».

Открыв творение господина Конкевича примерно с таким настроем, я неожиданно увлёкся сравнением образчиков жанра «боевой фантастики», разделённых ста тридцатью годами. Разумеется, корабль, имя которого носит роман, геройствовал в просторах мирового океана, всячески истребляя главную гадину – Британскую империю. Точнее – её морскую торговлю; как и во многих альтернативках, в основе сюжета лежала актуальная на текущий момент военно-морская доктрина.

Сходства добавляло и то, что здесь, в 1888-м, российский Императорский флот только-только выкарабкался из ничтожного состояния, и громко заявил о себе. Символом «Русской надежды» стали клиперы и корветы – белокрылые гончие морей, призванные держать в страхе английские биржи и пароходные компании. Точно так же после первой чеченской войны российская армия принялась – потихоньку, но неотвратимо – выбираться из гнилого болота девяностых. Только тогда символом этого стали танки и пятнистые банданы спецназа.

Конечно, у книжных «водителей фрегатов» всё получалось как по писанному – снаряды поражали цели, вражеские броненосцы тонули, уцелевшие спускали флаги, а старая базарная торговка Британия колотилась в приступе паники. В общем, шапкозакидательство – хорошим, старым литературным слогом.

А что? Ну неймется России повоевать с англичанами из-за Средней Азии! Наш ответ Чемберлену – или кто у них там, маркиз Солсбери? – давно готов: заблаговременно вывести из Севастополя и Кронштадта корабли, у которых рангоут и парусность достаточны, а индикаторных сил аж шесть с половиной тыщ (эх, во Владивостоке бы базу!); заслать надежных офицеров агентами к нейтралам. А дальше – в нужный момент вскрыть запечатанный пакет и – БИТЬ. По британской торговле, новейшими коническими снарядами, согласно артиллерийским наставлениям. Ага, как же, «новейшими»! Поговорите об этом с нашим старшим артиллеристом, и он вам много чего расскажет – и всё по матери. Всю политику объяснит.

В книге снаряды на крейсер были отпущены и нужного типа и точно в срок. И понеслось – в Индийском океане, в Атлантике: «Пенька, сигары, сахар, чай, кофе, гуттаперча, тик, камфора и прочие ценные материалы вместо лондонских доков шли ко дну или горели среди океана… Попались два драгоценных груза – пароходы «Жардина», оптового торговца опиумом».

Уголь – ерунда, не проблема; углём снабдят дружественные германцы. Раненых же можно оставить на попечение нейтральной Голландии. Блокада Мельбурна, разгром Ванкувера, Бомбей горит «благодаря двойной порции коньяку ничего не понимавшим арабам и усердию своих матросов». Всеобщим восстанием охвачены Ирландия и Индия, русская армия перешла Инд, а эскадра адмирала Кузнецова идет в ставший, отныне и навсегда, русским Гонконг. Ничего не напоминает?

И самое забавное – в судовой библиотеке эта книга имеется в английском, лондонском, этого, 1888-го года издании. Вот они, ростки грядущей политической евро-толерантности!

Фантастика? Пожалуй, что и фантастика. Ну вот скажете – кому придёт в голову, что можно в реальности поставить на колени Британскую империю при помощи четырнадцати пушек и шести торпедных аппаратов? Да кому только не придёт! Официально, высочайше утверждённой, выношенной под шпицем военно-морской доктриной как раз и рекомендовалось, крейсерское «бей и беги» – всеобщая идея фикс девятнадцатого го века, завладевшая умами моряков после подвигов «Алабамы»[83]. А ведь всего пару месяцев назад, я сам – САМ! – предлагал маститым капитанам первого ранга бесспорные, ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ К ПРИНЯТИЮ ВО ВНИМАНИЕ статьи о том, как трижды за весь двадцатый век этот эффектный сценарий давал сбой. И уже в ходе русско-японской войну создатель «Jane fighting ships»[84] обозвал воплощение этой концепции пародией, годной лишь для того, чтобы загружать работой призовые трибуналы.

Можно, конечно, хихикать, упиваясь послезнанием; но куда, скажите на милость, деться от того, что я – здесь и сейчас! – иду вокруг света для того, чтобы, если придётся, воплощать в жизнь именно эту бредятину? А что? Отец, перед тем, как отправиться в Африку, не раз говорил: если информация о «Наследии потомков» дойдёт до европейских кабинетов и там ей поверят – дело вполне может закончиться мировой войной. А сведения эти давно уже не составляют секрета – мне ли не знать этого после лихой погони в Выборгском заливе?

Так что, вполнеив озможно – во время очередного захода в какой-нибудь Вальпараисо капитан первого ранга Остолецкий получит от русского морского агента запечатанный пакет, а то и просто развернёт газету – и, собрав офицеров в кают-компании объявит: «Господа, война Великобритании объявлена; Россия и Государь ждут, что мы честно исполним долг». Матросы дружно гаркнут «ура» – и рано утром мы выйдем на внешний рейд, навстречу застилающим горизонт дымам английской эскадры.

И почему это меня не тянет сейчас насмешничать над военно-морскими альтернативками?

Русские клиперы, корветы и винтовые фрегаты ходят на Тихий океан двумя маршрутами – либо коротким, через Средиземное море, Суэцкий канал и Красное море, либо далёким – вокруг Африки, с заходом на острова Зелёного мыса, и далее, Зондским проливом в Индийский океан. Канонерки и пароходы Доброфлота пользуются исключительно Суэцким каналом.

Особому отряду назначен иной маршрут – от островов Зелёного мыса «Разбойник» с «Корейцем» должны пересечь Атлантику и, зайдя в Рио-де-Жанейро, отправиться на самый юг южноамериканского континента – чтобы узостями Магелланова пролива протиснуться в Тихий океан. Но прежде нам предстоит ещё кое-что – от райского острова Мадейра повернуть не к западу, к берегам Бразилии а на юго-восток, через Гвинейский залив, к устью Конго.

Я, разумеется, с самого начала был в курсе. Ещё бы – отряду предстояло забрать в устье африканской реки экспедицию отца! Три месяца, с мая по июль, «Корейцу» и «Разбойнику» предстояло, сменяя один другого, крейсировать в этих водах, подходя время от времени к самому устью Конго. По нашим расчётам, дальности имеющегося у отца радиомаяка хватит километров на полста. Мощная современная рация, которую, при необходимости можно переместить с одного корабля на другой, легко перехватит этот сигнал – и тогда мы войдем в устье Конго и подберём отцовскую экспедицию.

Мы с ним не виделись больше года – с тех самых пор, как он сел на поезд до Одессы, чтобы, как и в предыдущий раз, отправиться к берегам Леванта[85]. Только на этот раз путь его лежал ещё дальше, в чёрную Африку, в дебри Конго, где до сих пор бродит англичанин Стэнли[86] и, где, если верить фантастам, обитают последние на Земле динозавры.

Но отец собирадся искать в этих дремучих краях отнбдь не древних чещуйчатых гадов. НЕЧТО, способное пролить свет на нашу главную тайну – разумеется, речь идёт о таинственных порталах между мирами. Отец и сам толком не знал, что предстоит искать – хочется верить, что теперь, по прошествии стольких месяцев ясности в этом вопросе прибавилось. У нас события тоже не стояли на месте: Вильгельм Евграфович Евсеин, доцент-историк, нечаянный первооткрыватель порталов, вернувшись из Александрии, рассказал обо всём – и о гибели старика-археолога, и о библиотеке в подземельях хедива, и оь открытиях наших Индиан Джонсов. В том числе – и о загадочной расе Скитальцев, по следам которой отправился отец. Не было для меня секретом и то, что в Свободном государстве Конго – по сути, личной колонии бельгийского короля Леопольда Второго, – хозяйничает наш давний недруг Стрейкер. Авантюрист знал о порталах – можно не сомневаться, что он постарается перехватить экспедицию. Потому отец и решил идти не с запада, через атлантическое побережье Африки и порт Бому, а с востока – через Занзибар, Уганду, мимо озера Виктория. Чтобы исчезнуть для соглядатаев, как под землю нырнуть.

Вернувшись в Россию, Вильгельм Евграфович не стал терять времени даром и добился удивительных результатов. Ну, об этом речь впереди; а пока корабли Особого отряда наматывают на винты милю за милей, с каждым оборотом валов приближаясь к устью Конго.

Внизу мелодично звякнуло – отбили четыре склянки. Я потянулся, засунул планшет в сумку и встал. Пора было и честь знать: через полчаса надо менять Воленьку на вахте у локатора, а до тех пор следует привести себя в порядок. Уважающему себя гардемарину надлежит появляться на мостике опрятным, подтянутым и одетым исключительно по форме…

К весту, на горизонте белеет крошечная запятая – парусник. Увы – картина, призванная будить у романтических юношей и приливы поэтического вдохновения, вызывает у меня лишь раздражение. Когда я займу место у монитора, эта надоедливая отметка все четыре часа вахты будет маячить на траверзе отряда – то уходя вперёд, то отставая, но ни на минуту не уходя за пределы прямой видимости. Капитан Остолецкий, поднявшись на мостик, первым делом спросит – «а как там наш друг?» Вахтенный офицер отрапортует, что «за время его вахты английский корвет «Комюс» всё время наблюдается на правом траверзе отряда, на расстоянии… сейчас пеленг на него…» и так далее, и тому подобное. Капитан вздохнёт, посмотрит на небо, которое, увы, не обещает ни дождя, ни даже пасмурной погоды – ведь тогда мы, пользуясь нашим преимуществом в средствах навигации и свящи, легко оторвались бы от альбионца. А может и нет – «Комюс» почти на узел резвее старины «Разбойника», а у сигнальщиков его, наверное, инфракрасные импланты вместо глаз: которую ночь подряд они ухитряются не терять нас из виду. Конечно, едва начинает темнеть, англичанин приближается – и вновь уходит к горизонту с первыми лучами солнца. Эта игра в кошки-мышки на бесконечной океанской глади продолжается уже неделю; «Комюс» сел нам на хвост на широте Гибралтара, и с тех пор не ослабляет хватки.

Не то чтобы мы опасались англичанина – хотя посудина это отнюдь не проста. Серия стальных корветов, начатая закладкой «Комюса», первой в этом классе кораблей получила броневые палубы. Так что это, по сути, бронепалубный крейсер второго класса, и старичку «Разбойнику» тягаться с ним не по силам – ни в ходкости, ни в калибрах, ни в числе орудий. То ли дело «Кореец» – на пол-узла больше ход, и машины с иголочки. А наши восьмидюймовки, случись что, не оставят англичанину ни единого шанса. Орудия «Комюса», мало того, что заряжаются с дула, из-за чего проигрывают нам по скорострельности, – так ещё и уступают в дальнобойности и кучности стрельбы.

Считается, что английский флот только-только начал обзаводиться современной артиллерией, и проигрывает в этом плане и русским и уж конечно, немцам. И, если бы не наши короткие снаряды… хотя, воевать мы пока не собираемся. А что до слишком навязчивого внимания – ну что ж, пусть таскается за нами по всей Атлантике, если угля не жаль. Конечно, на Мадейре к «Комюсу» может присоединиться посудина посерьёзнее – но, как говорится, «будем решать проблемы по мере их возникновения», Одно хорошо – у англичан заведомо нет радио, так что о нашем курсе приятели английского бронепалубника узнают не скоро.

– В общем, Евгений Петрович, съездил я не зря. Такое змеиное гнездо разворошили – боже ж ты мне, как говаривала тётя Циля из Житомира…

Яша давным-давно освоил правильную московскую речь. Но порой – особенно в настроении раздумчивом, созерцательном, – в его говоре прорывались местечковые нотки. Он сам шутил, что подражает покойному дяде, часовщику Ройзману – правда тот переходил на арго привоза и Молдаванки в минуты раздражения. Корф знал, что при нужде Яша может изобразить хоть сибирский, хоть вологодский, хоть кишинёвский выговор – у молодого человека открылся недюжинный талант к лингвистике.

В мае 1887-го года барон отправил Якова в Париж. Учёбу в русском пансионе, а потом и в Сорбонне, оплачивал Департамент Особых Проектов. Но не стоит полагать, что учёба и некоторые извинительные радости жизни были единственным занятием этого весьма необычного студента.

Необычного? А где это видано, чтобы молодой человек, явившийся из России не говорил по-французски? Тем более, что прехал он не в Ниццу, а в Сорбонну? К концу года Яков уже довольно сносно болтал на языке Дидро и Вольтера, но, увы – его происхождение невозможно было скрыть никакими лингвистическими ухищрениями. В Европе каждая собака знала, что молодые люди еврейской национальности предпочитают учёбу в германских, на худой конец – австрийских университетах. Ну, может ещё итальянских, если речь идёт об изящных искусствах. Но Сорбонна, Париж? Положительно, в этом крылась загадка. Хотя – молодой человек исправно посещал не синагогу в квартале Марэ, а лютеранский собор Сен-Жан…

Разгадывать эти загадки ни у кого охоты не нашлось. Ну, приехал и приехал – его дело. Как говорят забавные русские купцы, выдающие себя за бастардов княжеских кровей – «хозяин-барин, хочет – живёт, а хочет – удавится». Пока молодой человек, которого консьержка и приятели их ближайшей кофейни называли Жакобом, исправно платит за мансарду, вино, кофе с круассанами и место на университетской скамье – он волен делать в столице прекрасной Франции всё, что заблагорассудится. Не выходя за рамки, разумеется.

Благо, здесь, в самом галантном городе мира эти рамки весьма широки – а при некотором старании их всегда можно раздвинуть ещё шире. Хватало бы авантюризма и наличных средств. Деньги, как известно, всегда помогали угождать самым изощрённым – и извращённым – вкусам.

В средствах Жакоб недостатка не испытывал. Нет, мотом, в отличие от иных соотечественников, он не был. Не назовёшь ведь мотовством то, что новоиспечённый студент зачастил на показы «Модельного дома «Вероники», возникшего буквально ниоткуда меньше двух лет года назад, и уже успевшего потрясти европейских дам невиданными образчиками белья и купальных костюмов? Право же, извинительное пристрастие для молодого человека – если учесть, каких красавиц отбирает хозяйка для демонстрации своих изделий.

В общем, ни чем особенным студент Жакоб не выделялся. Проучившись около года на юридическом факультете Сорбонны и сдав положенные экзамены, он отправился на родину – отдохнуть от напряжённой учёбы и навестить родительский дом, как сказал он владельцу пансиона в Латинском квартале. Правда, вздумай тот проследить маршрут мсье Жакоба – то немало удивился бы, узнав, что город с красивым названием Jitomir (в котором, согласно паспорту, увидал свет мсье Жакоб) стоит на берегах Невы, где, как известно любому парижанину, находится русская столица Санкт-Петербург. Но почтенному мэтру Дюкло, уже не первое столетие дававшему кров студентам, конечно, не могла прийти в голову столь нелепая мысль. Зачем? Сказал – домой, значит домой, и нечего совать нос в чужие дела. На то есть тайная полиция и мсье Альфонс Бертильон[87], с его методом – вот пусть и работают!

Сейчас молодой обитатель пансиона мсье Дюкло, счастливо избежав постороннего внимания, сидел у камина, дома у барона Корфа, начальника загадочного Департамента Особых Проектов, и наслаждался заслуженным покоем. Яша тонул в глубоком кресле, щурясь на камин – словно в те незабвенные дни, когда два русских офицера и трое пришельцев из будущего приняли его, еврейского юношу, с амбициями начинающего Пинкертона, в свой круг, как равного. Так же стреляли угольками поленья за кованой решёткой, полукругом громоздились кресла – а комната за их спинками тонула во мраке. Юоже ж мой, как давно это было!

– Ну что ж, Яков, – нарушил молчание Корф. – Департамент вашей работой доволен. Гадючник вы расшевелили знатный, и теперь наша задача – не позволить этим милым змейкам копошиться в нашем гнёздышке. Так что – я вас слушаю.

Яша с сожалением отогнал приятные воспоминания.

– Согласно полученному от вас заданию, я установил наблюдение за окружением госпожи Вероники… э-э-э… Клегельс – так она именуется по новым документам. Уроженка города Либавы, из семьи разорившегося лифляндского помещика. Приехала в Париж более года назад, в обществе известного авантюриста мсье ван дер Стрейкера – кстати, на этого господина у парижской криминальной полиции имеется весьма пухлое досье. Некоторое время считалась содержанкой означенного мсье, после чего выкинула номер – открыла в Париже заведение под названием «Модный дом «Вероника», быстро сделавшее себе громкое имя. Ну, мы ведь с вами понимаем, что стало причиной такого успеха…

Барон кивнул. Строптивая сообщница Геннадия Войтюка, незваного гостя из будущего, организовавшего весной прошлого года покушение на императора Александра – а заодно и безобразия со стрельбой в Москве – не стала дожидаться, когда её приятели обагрят руки кровью. То ли разочаровавшись в их идеях, то ли ужаснувшись методам, а возможно – просто вкусив духа приключений, девушка предпочла сбежать. Сбежать далеко, прочь из России – в Бельгию, а затем, в Париж.

Ещё в Москве бывшая подруга Геннадия, Ольга (ныне – законная супруга капитана 2-го ранга Никонова), изобрела неожиданный способ заработать деньги для боевой группы Геннадия». Другие её приятели занялись банальной уголовщиной – грабили аптечные склады, переправляя героин и кокаин (здесь, в девятнадцатом веке, продающиеся свободно, как средства от кашля и бессонницы), чтобы обменять их в веке двадцать первом на оружие; а вот Ольга предпочла действовать законными методами. Она предложила лучшим московским модисткам особенный това – дешёвые, китайского производства, чулки и женское бельё из двадцать первого века. Эти новинки имели колоссальный успех – вот только Ольга, увлёкшаяся романом с Никоновым, быстро охладела к собственной затее. Вероника же, подхвативэстафету, решила творчески развить идею подруги: не просто возить через портал изящный товар, но здесь, в девятнадцатом веке сделаться новой Коко Шанель. Увы, товарищи по Бригаде не поддержали Веронику – и она предпочла тихо улизнуть за границу [88].

Ван дер Стрейкер к тому моменту крепко сидел на крючке у Геннадия и его подельников. Бельгиец знал о существовании порталов, мало того – он успел побывать будущем, и теперь жаждал завладеть тайной путешествий во времени. Для того и разыграл в Москве хитрую комбинацию, отправив первооткрывателя «червоточин» в психиатрическую клинику.

Но тут фортуна изменила авантюристу. Проиграв схватку с гостями из будущего и их друзьями, Стрейкер едва унёс ноги. Правда, удалось пришлось не с пустыми руками; вместе с ним границу России пересекла очаровательная Вероника. В голове её роились наполеоновские планы покорения столицы мировой моды, а в багаже прятался ноутбук, наполненный бесценной информацией. И не только сканами модных журналов и гигабайтами выкроек в стиле «ретро»; понимая, что с бельгийцем придётся расплачиваться за услуги – а без его помощи начать деле нечего и думать! – Вероника предусмотрительно запаслась кое-какой информацией коммерческого характера. Это были труды по экономике, биржевые сводки на ближайшие 10 лет, и самое главное – карты. Карты африканских стран – Конго, Родезии, Намибии, ЮАР – с подробнейше отмеченными на них медными и вольфрамовыми рудниками, золотыми приисками, кимберлитовыми трубками. Всё что нужнодля того, чтобы сделать миллионное состояние на Чёрном Континенте. Да что там – состояние! В своём компьютере Вероника увозила бомбу, способную взорвать всю европейскую политику. Стрейкер прекрасно знал о багаже спутницы – и помогал ей по мере своих сил и возможностей. А их у агента «короля-маклера» хватало.

Итак, господин ван дер Стрейкер покинул увлёкшуюся модным бизнесом любовницу и отправился в Африку. Вскоре в газетах появились сообщения о геологических изысканиях в бассейне Конго – причём ван дер Стрейкер фигурировал в числе директоров новой компании, соучредителем которой числился и сам Леопольд Второй.

Не понадобилось особых усилий, чтобы выяснить – изыскания ведутся в районе расположения кимберлитовых трубок, разведанных только во второй половине двадцатого века. Момнения у Корфа отпали – Вероника расплатилась сл своим покровителем информацией, и теперь раскручивает свою модную лавочку на деньги короля Леопольда. Стрейкер пропадает в Африке, а, тем временем…

Вот здесь и начиналось самое интересное. Свято место, как известно пусто не бывает – владелица популярного модного дома недолго оставалась на положении соломенной вдовы. Вокруг неё вились разного рода кавалеры – представители парижской богемы, офицеры французской армии, дипломаты, банкиры, золотая молодёжь. Поговаривали о связи шикарной модистки с кем-то из русских Великих князей, привычно прожигавших жизнь в Париже.

За этим «клубом ценителей высокой моды» и присматривал Яша – издали, разумеется. Он, как и сам Корф, не сомневался – рано или поздно на девушку, заигравшуюся в «гостьб из будущего» выйдут очень серьёзные люди. И они будут искать на берегах Сены ниточку, позволяющую распутать клубок событий, скрутившийся на берегах Невы и Москвы-реки.

Времени не было совершенно – если до покушения на царя Веронику воспринимали в Париже как эксцентричную и весьма сомнительную (хотя и не обделённую талантами) особу, то теперь, после «первого марта» картина должна была измениться. Рано или поздно слухи о пришельцах из будущего доберутся и до Берлина и до Вены и до самого Парижа. И уж конечно, до Лондона – и тогда в окружении мадемуазель Вероники появятся господа, заинтересованные не только в её женских прелестях. Те, кому положено делать выводы, быстро сложат два и два – и поймут, что ключик к петербургским загадкам спрятан в будуаре владелицы парижского «модного дома». И тогда – события понесутся со скоростью курьерского поезда.

Собственно, они уже понеслись – и Яше, увы, оставалось лишь глядеть на фонари последнего вагона. Некая газета, выходящая в Стокгольме, надеясь поднять тиражи, затеяла невиданную в Европе (за океаном это давно стало привычным) акцию: конкурс красоты. Заблаговременно – за год с лишним! – издания разных стран запестрели объявлениями; участниц отбирали по присланным в жюри фотографиям. И, конечно, это никак не могло пройти мимо Вероники.

Яшин информатор, молоденький лионский художник, уже месяц, как состоявший очередным пажом мадемуазель, подробно описал Яше всё, что происходило в то утро в её будуаре. Прочитав статью, Вероника нахмурилась, прикусила губку – и тут же, как и была, в коротенькой прозрачной рубашечке, кинулась к телефону. Первых посыльных из газет она принимала, небрежно накинув на очаровательные плечи халат, с милой забывчивостью не завязав пояска. К визиту солидных господ из «Гавас», Телеграфного агентского бюро Вольфа, Русского Телеграфного Агентства, а так же сотрудников Питера Юлиуса Ройтера[89]

– третьего сына кассельского раввина, наречённого при рождении Исраэлем Бер-Йошафатом – она соизволила сменить наряд на последнюю, весьма соблазнительную «домашнюю» модель своего ателье.

На следующий день газеты вышли с кричащими заголовками: «Русская француженка с истинно американским размахом бросает вызов шведским понятиям о приличии!» Тиражи улетали с лотка – редакторы решились сопроводить статью фотографиями с последних показов купальных костюмов «модного дома Вероники». В пику чопорным скандинавам, русская предпринимательница сразу огласила программу своего конкурса: дефиле в вечерних платьях, в национальных костюмах, групповой показ – и наконец, гвоздь программы, дефиле в купальниках! Конечно, никакого «чисто мужского жюри, оценивающего претенденток за закрытыми дверями», как объявили шведы – с самого начала подразумевался аналог каннской «ковровой дорожки». Участниц ждали индивидуальные фотосессии, для чего из России выписали волшебников «фотографического бюро Болдырева»; газеты сулили «специальные приложения» в виде фотографических альбомов. И главное – контракты с «Модным домом Вероники» на европейские и американские турне новоявленных подиумных див!

Затея шведов немедленно стушевалась на фоне кипучей деятельности гостьи из дикой России. Побарахтавшись недели две, они явились к Веронике на поклон. Та оказалась милостива к побеждённым – не пропадать же фотографиям претенденток, скопившимся в стокгольмском почтовом ящике?

Конкурс был сдвинут, но лишь на полгода – Вероника считала, что надо ковать железо, пока оно горячо, и самолично отправилась в Ниццу, дабы на месте заняться приготовлениями к шоу.

Здесь и крылся подвох – Яша никак не мог, не нарушая свою легенду, отправиться вслед за взбалмошной гостьей из будущего! Ну не по чину скромному (хоть и не нищему) студенту баловать себя поездками в Ниццу! И не в деньгах только дело – процесс превращения вчерашнего житомирского приказчика в парижского студиозуса был ещё далёк от завершения. И, если в пансионах Латинского квартала Яша терялся, как жёлтый лист на осенней аллее, то в Нице студент из России, да ещё и с ярко выраженной местечковой внешностью, окажется белой вороной. Так что, здраво оценив ситуацию, Яков Моисеевич поощрил некоторой суммой «пажа», собиравшемуся к тёплому морю вслед за госпожой, обновил знакомства из числа богемных служителей – а сам отправился в Россию, на каникулы.

Он, разумеется, регулярно посылал Корфу отчёты о проделанной работе, но за год с лишним накопилось много такого, что желательно бы передать из рук в руки. К тому же, затея беглянки открывала некоторые перспективы, иих тоже следовало обсудить – причём исключительно в личной беседе. Вот ради этого Яша и появился на берегах Невы. Сдав тонкую (только самое главное!) папку с документами, он, не задержавшись в столице лишнего часа, оправился в Москву. Надо было проверить, как идут дела в «Розыскной конторе Гершензона», обосновавшейся на Варварке, в помещении бывшей часовой лавки Ройзмана. В отсутствие Яши делами там заправляла невзрачная мышка Наталья Георгиевна; компанию ей составлял бывший охотнорядский шпанёнок Сёмка, которого теперь даже городовые не называли, иначе как Семёном Порфирьевичем. Дела у конторы шли великолепно; очередь из солидных клиентов выстраивалась на месяцы вперёд. Кадров отчаянно не хватало, и Наталья Георгиевна уже стала поговаривать о создании при агентстве «школы частного сыска». Сёмка (простите, Семён Порфирьевич) готовился экстерном сдать за первые три класса гимназии, а Роман, опекавший детище Яши от лица Д. О. П., подал Корфу записку о привлечении на практику в контору студентов с юридического факультета Московского Императорского университета.

В Москве Яша пробыл недолго – через три дня он сидел в знаменитом кресле перед камином Корфа. Пока Яков Моисеевич наводил шорох в Первопрестольной, барон успел изучить Яшину папочку. Так что разговор шёл обстоятельный, без излишней в подобных делах спешки. Порфирьич – барон не стал изменять своим привычкам, других слуг в доме не было, – подал кофе, ликёр и сигары. Яша с удовольствием раскурил зеленоватую «гавану» – за время проживания в столице Третьей Республики он пристрастился к этой привычке.

– Что ж, Яков Моисеевич, как я и говорил, Департамент вполне вами доволен. – повторил Корф. – Документы мы изучили, непонятные моменты нам с вами удалось прояснить. Что касается мадемуазель Вероники…

Барон сделал паузу для того, чтобы крошечкой серебряной гильотинкой отрезать кончик сигары. Яша молча ждал.

– Так вот, что касается мадемуазель Вероники – её затея с конкурсом красоты пришлась очень кстати. Дело в том, что у нас тут открылись некоторые… хм… обстоятельства.

Яша понимающе усмехнулся. Он не зря ездил в Москву и был в курсе «обстоятельств».

– Вот-вот, именно это я имел в виду. – кивнул Корф. – Так что мадемуазель Вероникой займусь теперь я сам – разумеется, с привлечением новог сотрудника. То есть – сотрудницы. А для вас, Яков Моисеевич, у нас есть дело иного свойства. Вы не против, как встарь, поработать, так сказать, на внутреннем фронте?

Яша пожал плечами. Ему, конечно, нравилась парижская жизнь, но визит в галантную столицу мира он рассматривал лишь как прелюдию к серьезным делам дома.

– В последнее время в Петербурге активизировались некие круги… скажем так – хорошо забытые. Вам ведь известно, что государь Александр Первый некогда высочайшим рескриптом официально закрыл все масонские ложи России?

– А так же иные тайные общества. – кивнул Яша. – Что, увы, не предотвратило беспорядков на Сенатской площади. Да, конечно, настолько-то я с историей знаком.

– Вот и отлично. Тогда вам, разумеется, известно и то, что в Европе – в Англии и Франции – подобных запретов не было. Там русские масоны активнчали на протяжении всего этого времени.

– Да, разумеется. Французская ложа «Великий Восток» не прекращала своей деятельностии до сих пор интересуется русскими делами.

Барон наклонил голову в знак согласия.

– В последние годы на эзотерических горизонтах появились новые фигуры. Это, прежде всего, мадам Блаватская с её Теософским обществом, а так же некоторые новые лица: мэтр Папюс[90] и…

– … и, вероятно, Уэскотт с его новорождённой «Золотой Зарёй». – подхватил Яша. – Я ещё в Париже наслушался об этом господине. Он ведь, кажется, и в России успел побывать?

– Причём – дважды. – подтвердил Корф. – Дома ему не сидится! Что, кстати, особенно подозрительно, ведь детище мистера Уэскотта ориентировано в основном, на европейскую оккультную традицию. А в наших теософических кругах правят бал птенцы гнезда мадам Блаватской.

– Так их же запретили? – удивился Яша. – То есть не их, конечно, а масонов – но яблоко от яблони…

– Запретили. Но, несмотря на это, деятельность мелких лож в провинции никогда окончательно не прерывалась. Масштабы, разумеется, не те – эти господа либо занимались благотворительностью, либо с головой уходилив спиритуализм. Вот, прошу… – и барон бросил на стол журнальчик в скверной желтоватой обложке.

– «Ребус». Загадочные картинки, вопросы спиритизма, медиумы, «психизм». Издаётся в Санкт-Петербурге с 1881-го года неким господином Прибытковым, Виктором Ивановичем. Сей господин окончил Морской Корпус, отслужил во флоте, но карьеры не сделал – стал журналистом. И вот, увлёкся, как видите, оккультными науками. Активно интересуется спиритуализмом, даже проводит домашние сеансы, гвоздём которых выступает его супруга. Но, самое интересное – именно он стал устроителем лекций мистера Уэскотта в Петербурге.

– Ну, в этом-то как раз нет ничего удивительного. – заметил Яша. – Кому же, как не ему? Яблочко от яблони…

– Оно, конечно, так – усмехнулся барон. – Тем более, что он занимался этим не в одиночку. Тут и его сестрица, Варвара Ивановна – тоже кстати, известный медиум – и киевлянин Самбор и даже варшавский медиум Янек Гузик. Как видите – весьма разношёрстная публика. Но в последнее время на сеансы Прибыткова зачастил вот этот господин…

Барон извлёк из папки стол несколько фотографий. С верхней на Яшу смотрел человек в морской форме.

– Да-да, Яков Моисеевич, снова моряк. – подтвердил Корф. – Капитан второго ранга Дробязгин, Леонид Аркадьевич[91]. Закончил Николаевский Морской корпус, а так же минный офицерский класс в Кронщтадте. Этой зимой он оказался в числе слушателей Особых офицерских классов, которые ведёт наш с вами друг Никонов. Он, кстати, и включил господина Дробязгина в число слушателей, поскольку успел поработать с ним по своей минной программе. Согласно характеристике, данной нашим другом, Дробязгин – толковый офицер и грамотный минёр. В числе увлечений – медиумизм и оккультные науки. И вот – замечен в окружении господина Прибыткова. Собственно, он давно там состоит – но теперь, после окончания Особых классов, Дробязгин попал под пристальное внимание ведомства подполковника Вершинина. Надеюсь, не забыли такого?

– Полковника? – вздёрнул бровь Яша. – Помнится, в марте восемьдесят седьмого он был ротмистром. Быстро, ничего не скажешь…

– Так ведь и дела у него серьёзные – согласился Корф. – И все же – Дробязгина полковник проглядел. Конечно, всякий имеет право на невинные увлечения – хобби, как говорят наши заклятые друзья англичане, – но не всякого следует допускать к секретам Империи.

– Англичане, значит? – протянул Яша. – Ну да, конечно, «Золотая Заря» мистера Уэскотта – сугубо английская ложа…

– Мало того, её основатели – и не один только Уэскотт! – тесно связаны с лордом Рэндольфом Черчиллем. Надеюсь вам, Яков, не надо объяснять кто это такой?

– Как же, наслышан. – кивнул молодой человек. – Бывший министр по делам Индии, ярый консерватор, радикал – но, если верить газетам, человек порядочный.

– Может и порядочный. – скептически хмыкнул барон. – Знаем мы аглицкую порядочность… К тому же, по нашим сведениям лорд Рэндольф активно работает с английской службой «Интеллендженс Сервис». И есть основания полагать, что он опекает Уэскотта с его «Золотой Зарёй» именно по линии разведки.

– А Уэскотт недавно побывал в России…

– …и собирается к нам снова. А в числе устроителей его лекций – не только господин Прибытков с его ребусами, но и капитан второго ранга Дребязгин. Теперь понимаете, откуда у нас интерес к этой спиритуалистической компании?

– Еще бы не понимать, Евгений Петрович. – вздохнул Яша. – значит, вы хотите чтобы я занялся петербургскими оккультистами?

– Приятно иметь с вами дело, Яков Моисеевич. – улыбнулся барон. – На лету схватываете. Но учтите, дело это крайне деликатное. Кроме означенных господ, в спиритический кружок Прибыткова входят несколько весьма высокопоставленных особ. По слухам, даже одна из фрейлин её императорского величества проявляет интерес. Да и Дребязгин не так прост – состоит в переписке с отцом Иоанном Кронштадтским и тоже имеет высокопоставленны покровителей. Так что вы уж, пожалуйста, поосторожнее. Быстрых результатов не жду – но и время терять не стоит. Есть, знаете ли, основания ожидать больших событий – так что следует быть готовым ко всему.

Яша кивнул, не отрывая взгляда от огня. Оранжевые отблески плясали в его черных глазах. Барон внимательно смотрел на молодого собеседника – тому снова предстояла весьма заковыристая работёнка. Ну а когда было иначе?

На фоне бледно-голубого неба распластался в полёте необычный аппарат – треугольный воздушный змей, распяленный тросиками расчалок. Под его полотнищем, в лёгком кресле, укреплённом на трехколёсной тележке, пристроился человек. За спиной у седока – компактный механизм с выступающими ребристыми цилиндрами. Двигатель? Наверное, судя по тому, что его венчает прозрачный диск пропеллера.

Аппарат на картинке выглядел… самоделкой. Именно так – рядовой самоделкой любителя, а вовсе не опытным образцом новой техники, первым шагом в неизвестность, подобно планёрам немецкого изобретателя Лилиенталя[92] – фотографи его «летучих мышей» из бамбука и шёлка публиковали иногда берлинские журналы. Казалось, что этот треугольный летательный аппарат построили забавы ради, на досуге, для необычного спорта, которому ещё только предстоит появиться – лет эдак через восемьдесят.

Под картинкой надпись – «Свыше сорока самодельных летательных аппаратов было представлено на 2-м Всесоюзном смотре-конкурсе СЛА-84».

«Ну да, разумеется – прикинул Георгий. – Ведь и журнал так называется – «Моделист-конструктор». Ещё в Петербурге Иван закачал на планшет подшивку номеров этого журнала – с 1966-го по 1996-й годы. И теперь, в перерывах между вахтами и судовыми работами, обязательными для любого гардемарина, Георгий изучал плоды технической мысли самодельщиков-энтузиастов будущего. Иван оказался прав – журнальны давали неплохое представление о мире потомков. О мире, который уже век идёт по дороге прогресса – по той самой, на которую нынешняя цивилизация только-только вступила и делает первые шаги.

Журнал оказался настоящим кладезем технических идей. Георгий уже две тетрадки исчеркал пометками – «срочно», «обратить внимание», «передать на рассмотрение»… Проекты энтузиастов, сотни готовых решений, остроумные изобретения. А сколько ещё таится в электронных архивах? В журналах оказалась масса сведений по истории техники, в том числе и военной – эти материалы Георгий изучал особенно внимательно. Он уже пережил первый всплеск энтузиазма при виде изображений огромных, стремительных летающих машин, грозных сухопутных броненосцев с мощными пушками, подводных кораблей, несущих оружие невообразимой мощи. Тогда думалось лишь об одном – «вот сейчас, через год, изучим, сделаем – и уж тогда ПОКАЖЕМ всем!»

Но пришло понимание: для того, чтобы простейший их этих механизмов смог появиться на свет, предстоит сделать невообразимо много. Вот, к примеру… Георгий перелистнул на экране несколько страничек. «Самодельный сварочный аппарат». Крайне полезная вещь – даже в таком кустарном исполнении аппарат пригодится в любой мастерской. Или на военном корабле, чтобы с его помощью выполнять мелкий ремонт, заделывать полученные в бою пробоины! Казалось бы, проще простого: стопка плоских металлических рамок, моток проволоки, ручка – держатель электрода, рубильник… Но – проволока должна быть покрыта особым лаком; электрод – не просто стальной прут, а изделие из особого сплава, покрытое хитрой обмазкой. Без этих, простейших с виду, мелочей нечего и мечтать о рабочем сварочном аппарате. Надо создавать целые отрасли индустрии – большую химию, новую металлургию…

И так – во всём: за простейшими решениями стоит работа тысяч, тысяч людей, годы исследований, огромный труд. Куда ни сунься – везде всплывают эти мелочи. От их громадности опускаются руки и безнадёжнойпредставляется любая попытка обогнать время…

– Гардемарин Романов! К командиру! – Голос вахтенного офицера вывел Георгия из раздумий. Он выключил планшет, перелетел через планширь вельбота, в котором прятался от чужих глаз, и сломя голову, кинулся к мостику. На палубу высыпали матросы; вверх поползла гирлянда сигнальных флажков. Дым густо валил из трубы клипера: «Разбойник» набирал ход, его корпус содрогался от ударов о волны. Георгий, взлетая по трапу, обернулся – в пяти-шести кабельтовых по правой раковине[93] маячил «Кореец». На грот-мачте канонерки трепался флажный сигнал, бурун у таранного форштевня на глазах вырос пенным гребнем, захлёстывая клюзы[94]. «Отряду иметь ход двенадцать узлов». Немало, ведь тринадцать – это предел для изношенных машин клипера.

Новёхонькая, год назад сошедшая со стапеля в Швеции канонерская лодка могла выдать и больше, но переход через Бискайский залив не прошёл для неё даром. Погнутый во время шторма винт давал на высоких оборотах неприятное биение, да такое, что командир «Корейца», капитан первого ранга Остолецкий слёзно умолял не развивать без особой необходимости полного хода – вибрация могла раздолбать дейдвуд[95] и повредить опорные подшипники гребного вала. Рассчитывали на стоянку в Рио-де Жанейро – там можно выправить погнутую лопасть – но вместо этого отряд вторую неделю болтается в Гвинейском заливе. Уголь и запасы котельной пресной воды подходят к концу; команда считает дни, когла «Разбойник» уйдёт на бункеровку на острова Зелёного Мыса. «Корейцу» не так повезло – канонерка, оснащённая мощной рацией и локатором, не могла покинуть своего поста.

Интересно, с чего это понадобилось давать полный ход, напрягая и без того уставшие машины?

– Гардемарин, связь с «Корейцем»! – голос Овчинников звучал, как всегда, сухо, отрывисто. Командир клипера ничем не выделял гардемарина Георгия Романова, второго сына Императора Всероссийского Александра 3-го. Разве что, как ценного специалиста – радиотелеграфистов в Российском Императорском Флоте на данный момент четверо, причём двое сейчас как раз на борту «Разбойника». Это если не считать едва нюхнувших моря студентов из группы профессора Попова. Радиодело они, может, и превзошли, а вот до понимания службы им как… хм… ещё далеко. Да, форма и погоны корпуса корабельных инженеров даже из штафирки способны сделать человека, но лишь со временем. А служить, между прочим, надо уже сейчас.

– Гардемарин Романов? – Овчинников обозначил в голосе лёгкое неудовольствие. Оно и понятно – командир корабля вправе ожидать, что гардемарин явится на зов раньше, чем стихнет зычный рык кондутора, репетовавшего команду.

– Голосовую связь, если можно. Сообщение радиотелеграфным кодом получено, надо кое-что уточнить.

Капитан первого ранга помолчал, наблюдая, как Георгий возится с запорами непромокаемого ящика, где нём во время вахт хранился резервный переговорник, и добавил:

– На канлодке поймали сигнал радиомаяка. Похоже, вашего друга Семёнова можно поздравить – скоро его отец будет на борту. Вы ведь с ним знакомы, не так ли?

– Никак нет, господин капитан первого ранга! Не имел удовольствия! – лихо отрапортовал гардемарин, расшнуровывая клапан мешка из просмолённой парусины. Хранившаяся в нём рация была укутана ещё и в плотный полиэтилен – к ней относились с особым пиететом, особенно после того, как в одну ненастную ночь в Северном море радио спасло клипер от гарантированной посадки на камни. Тогда не видно было ни зги; плотный туман преотвратным образом сочетался с короткой, злой зыбью, идущей с Норд-Веста, и с мечущимся по всем румбам пятибалльным ветром. Штурман клипера имел об окружающем самое приблизительное представление пространстве – знал только, что где-то по правому борту, в туманной, промозглой мгле притаилась скальная отмель. Свет обозначенного в лоции маяка не пробивался через сплошную туманную завесу. Локатор канонерки выхватил силуэт гряды, на дальнем конце которой возвышалась маячная башня, буквально в последний момент – и клипер, надрывая машины на реверсе, чудом уклонился от встречи с камнями.

Когда «Кореец» с «Разбойником» шли в прямой видимости, на малом расстоянии друг от друга, связь поддерживали флажными сигналами. На большей дистанции в ход шли искровые аппараты, переговоры велись азбукой Морзе. И лишь в особых случаях командир отряда требовал наладить голосовую связь.

«Нельзя сказать, что событие неожиданное. – подумал Георгий. – Отряд вторую неделю болтается в Гвинейском заливе, в паре десятков миль к западу от эстуария Конго, с британским крейсером на хвосте. Две недели Иван с Воленькой Игнациусом не снимают наушники, пытаясь услышать на коротких волнах писк маячка…»

Вот, значит, и дождались?

– «Кореец», «Кореец», я «Разбойник»! Как слышите?

– «Разбойник», «Кореец» в канале! Слышу ясно, приём!

– «Кореец», капитан Остолецкий на мостике? – и, в ответ на шипение в динамике: – «Разбойник» вызывает капитана Остолецкого, приём!

Георгий протянул рацию Овчинникову:

– Капитан «Корейца» на связи, Дмитрий Петрович, говорите!

Овчинников кивнул и принял рацию. Георгий отошёл к парусиновому обвесу мостика; из радиорубки высунулся Николка, на его физиономии было написано живейшее любопытство.

Вахтенный офицер клипера независимо озирает горизонт; пальцы напряжённо подрагивают на леере – тоже ждёт.

– Да, Павел Полуэктович… сорок миль, говорите? Да, слушаю, то есть, приём… ещё час на том же курсе? Пеленг хотите взять? Ясно… да, благодарю вас, конец связи.

Капитан щёлкнул, как учили, тангентой, поискал глазами Георгия. Тот принял аппаратик, и замер в стороне, возле компасной тумбы. Овчинников откашлялся:

– Так, господа! На «Корейце» принят сигнал радиомаяка экспедиции. Расстояние до источника оценивается в сорок миль, может, немного больше. Чтобы его уточнить, радиотелеграфист «Корейца», гардемарин Семёнов, просит идти пока тем же курсом, чтобы взять несколько пеленгов на работающий маяк. Насколько известно, он может проработать работать ещё около суток. Так что следуем прежним курсом ещё час, после чего – поворот к осту. Вениамин Карлыч, жду предварительную прокладку.

Овчинников называл штурману «Разбойника» череду цифр – пеленги на маяк экспедиции – но Георгий уже не слушал. Он всматривался в горизонт на востоке: там за туманной дымкой лежал громадный, опасный Чёрный континент. Оттуда нёсся сейчас призыв радиомаяка; а в противоположной стороне горизонта, на фоне багровеющего закатным пожаром неба, чернели три чёрточки с поперечинками реев – старый знакомец, «Комус» бдил, не выпуская из поля зрения русские корабли.

Овчинников вынул затычку из амбушюра, сказал что-то в сияющий полированной латунью раструб. Труба не отозвалась. Командир клипера дунул в воронку, бросил еще несколько слов, недовольно обернулся к вахтенному офицеру.

– Гардемарин Романов, оглохли? – рявкнул тот. – Бегом в машинное, пусть мех на полных оборотах винтит на мостик, к кэптену!

На «Разбойнике» с восемьдесят четвертого года, когда клипер стоял с дипломатической миссией в Гонолулу, вошла в обычай некоторая «англезированность». Соседом клипера на рейде оказался тогда британский винтовой фрегат «Клеопатра» – систершип старины «Комюса».

Георгий бросил: «Есть!», козырнул и кубарем скатился по трапу. Служба продолжалась.

Отец и сын устроились на полуюте, справа от кормовой шестидюймовки, на кипе брезентов. Бурная деятельность на палубе канонерки не прекращалась ни на минуту, но, согласно распоряжению капитана первого ранга Остолецкого, гардемарин Семёнову мог считать себя свободным от судовых работ до восьми склянок. Радиохозяйство «Корейца» прелывало в порядке, в радиорубке несли вахту Воленька Игнациус и стажёр-радиотелеграфист, младший инженер-механик Серёжа Затворов. Коромысло локатора замерло в неподвижности – экономя ресурс, «привозную» электронику старались лишний раз не включать. В двадцати милях от береговой черты, где глубины уверенно уходили за отметку в сотню морских саженей[96], сюрпризов не предвиделось.

– Ну, сын, рассказывай, как ты тут служишь?

– Да так и служу, папочка…

Олег Иванович поймал себя на том, что уже несколько раз произносил эту фразу – «Ну, сын, рассказывай, как ты тут служишь?» Он повторял её раз за разом, не думая, а Иван так же, не думая отвечал – «Так и служу, папочка». Но – какое значение имели эти слова? Они не слушали – смотрели друг на друга, и не могли насмотреться.

Им не раз уже случалось расставаться надолго. С третьего класса Ваня каждый год, летом отправлялся к матери, в Штаты или колесил с ней же по Европе – но разве сравнить ту разлуку с нынешней? В любом уголке, куда может занести туристов, есть и связь и беспроводной интернет, или, уж на самый крайний случай – обычный телефон. И нельзя сказать, что отец с сыном не могли долго обходиться, не созвонившись или, на крайний случай, не обменявшись коротенькими текстовыми посланиями. Еще как могли – и, порой, обходились неделями, не находя за суетой времени для простого «привет, у меня всё в порядке». Но, как выяснилось, сама возможность такой мгновенной связи в любой точке мира, сама по себе даёт стойкое ощущение – другой человек на самом-то деле никуда не уехал, а так – занят делами где-то неподалёку. Меньше сделался мир, вот что. Не стало в нём горизонтов, за которыми можно пропасть на месяцы или годы. Любые горизонты можно преодолеть за считанные часы – на реактивных самолётах. И таможенные формальности занимют ничуть не меньше времени, чем перелёт через море.

Олег Иванович с наслаждением притрагивался к сыну. Он ерошил его короткие волосы, все в кристалликах соли; притягивал мальчика к себе, обняв за плечо; проводил пальцем по отвороту голландки. Подумать только: этот военный моряк, крепкий молодой человек, который – сразу видно! – лего взлетает по вантам и ворочает тяжеленным, налитым свинцом вальком весла, кидает в казённик восьмидюймовки цилиндры полузарядов – это его сын, его Ванька, его маленький мальчик!

– Ну, сынок, рассказывай, так ты тут плаваешь?

– Так и плаваю, папочка…

Олег Иванович видел, как лихо управлялся Иван на месте заряжающего. Как он изменился – вырос, возмужал! Куда делся тот по-щенячьи нескладный подросток, которого он оставил на питерском вокзале полтора года назад? Иван раздался в плечах, окреп, нарастил мускулы. Во его взгляде появились цепкость, острота. Движения стали уверенными, голос, ломавшийся тогда, в мае прошлого года, превратился в юношеский басок. Перед Олегом Ивановичем сидел не московский школьник из гуманитарного лицея, а юноша-гардемарин Российского Императорского флота, а чём со всей явственностью свидетельствовала ленточка на бескозырке: «Кореецъ». Уже не мальчик – мужчина, с которым надо уже держаться на равных. Не страшно – следы детского сюсюканья исчезли из их обихода уже давно, и уж точно – после путешествия по Ближнему Востоку и Ираку. Но, несмотря на все эти перемены, теперь, после почти полутора лет разлуки Олег Иванович исподволь желал видеть в сыне того, прежнего второклашку.

– …а когда мы подплывали к устью Конго – по реке мы плыли больше месяца, это отдельная история, куда там Буссенару – Садыков подкинул мне дельную мысль. Мы тогда общими усилиями наладили машину так, чтобы она ломалась не чаше чем раз в двое суток – вот у и появилось время для бесед. В общем, мы вспомнили призрачную картинку, что возникала при просвечивании тентуры лучом, преломлённым в чаше-линзе – и решили повторить опыт. Сказано – сделано; завесили корму брезентами и дождались ночи. И представь – с первого же раза получилось! Видимо, тогда, возле холма, мы установили один из артефактов недостаточно точно, вот картинка и вышла расплывчатой. На этот раз она была чётче – мы даже различали отдельные звёзды.

Ну, хорошо, «планетарий» древней расы мы получили – а дальше что? Звездные карты – вещь, наверняка, бесценная, но только для того, кто может перемещаться между звёздами. А иначе они – не более чем красивая абстракция, не способная обогатить владельца ни чем, кроме отвлечённых знаний.

– И как же вы догадались? – спросил Иван. – Кому пришло в голову использовать вместо фонаря лазер?

– Ну, идея-то напрашивалась сама собой. Вспомни, в скольких фильмах герой просвечивает лазером какую-нибудь полупрозрачную финтифлющку – и на выходе получает цельную голограмму, да ещё и говорящую? Но, увы – это пришло в голову не мне. Спасибо Садыкову – он-то никаких фильмов не смотрел, зато логикой его бог не обидел. Как расскждал поручик? Похоже, неведомые владельцы думали, что щемляне ещё долго не смогут проникнуть в секрет звездных карт – а потому и не стали особо маскировать свой тайник. Ведь оживить голограмму земляне смогут, лишь достигнув определённого уровня развития – недаром любые попытки добиться результата с помощью факела, керосинки, даже калильной лампы, успеха не принесли. А вот светодиодный прожектор – дело другое; его луч дал уже почти чёткую картинку. Вот Садыков и вспомнил о лазерном прицеле на моём нагане.

Насколько было известно поручику, факел, керосиновая или калильная лампы – это лишь ступени по пути развития источников света. А вот лазер – вершина этого пути; так почему бы не попробовать и его? Мне это показалось разумным – я открутил от револьвера ЛЦУ и направил его на линзу.

– И луч тут же распался на тысячу отдельных лучиков? И они образовали конус, так? – подхватил Иван. Он уже в третий раз выслушивал эту историю – с тех пор, как вчера «Кореец» в пятнадцати милях к западу от устья Конго встретил утлую рыбацкую посудину с экспедицией. – И ты сразу все понял?

– Тоже нет. За эту догадку надо сказать спасибо мадемуазель Берте. Она перекрыла один из лучиков пальцем – и конус превратился в карту, да какую! Четкость её была неимоверной; к тому же, оказалось, что прикасаясь к другим лучам, картой можно управлять на манер компьютерной картинки, причём изменения сохраняются, если убрать палец из-под луча. Мы потратили несколько вечеров на то, чтобы хоть немного освоиться с этим удивительным «планетарием». Например, для того, чтобы вернуть карту в изначальное состояние, достаточно провести рукой поперёк пучка лучей у самой линзы, как бы стирая картинку. Работали уже не только мы с Садыковым – кроме Берты, к нашему занятию присоединился и Вентцель. Не могли же мы прятаться от него, после того, как вместе вырвались, можно сказать, с того света? Если бы не инженер – гнить бы пароходу в среднем течении Конго, а нашим головам – торчать на шестах вокруг негритянской деревни. Да и попробуй, спрячь что-то на тесном пароходике…

Так вот. Оперируя отдельными лучиками и их комбинациями, мы выяснили, что звездная карта – это своего рода обложка, не несущая никакой ценной информации. А вот следующий её уровень содержал описание планеты в одной из звёздных систем. В итоге мы наловчились вызывать к жизни не только карту планеты, но и её пейзажи. Нашли даже нечто вроде планетологических справочникрв – цветные объёмные графики и таблицы, составленные из непонятных символов. Они-то и подсказали нам следующий ход – в извлечённом из холма ящичке имелись металлические листы, часть из которых, несомненно, относились к планете с голограммы.

Всего в памяти голографического компьютера – а как его ещё называть? – оказалось ровным счётом девять планет. Мы успели наскоро ознакомиться лишь с тремя, и тут наши исследования были прерваны самым бесцеремонным образом…

Из письма поручика Садыкова, адресованных его школьному товарищу, мещанину города Кунгура Картольеву Елистрату Бонифатьевичу.

«Снова день и снова пища, славный дружище мой Картошкин! Позади остались приключения на Черном континенте, а мы, и в числе оном и твой покорный слуга, до сих пор живы и даже, кажется, здоровы. Что «невредимы» – сказать не рискну, поскольку многие из нас обзавелись шрамами и потеряли не один стакан крови. И все же, злоключения позади; письмо это я пишу, удобно устроившись на бухте троса, на палубе канонерской лодки «Кореец», которая подобрала нас в водах Гвинейского залива.

На подходах к городу Боме – это, чтобы было тебе известно, главный морской порт и наикрупнейший город в Конго – на наш пароход напали. Ну не верилось мне, что злодей Жиль, один раз уже чуть не угробивший экспедицию, погиб: за борт он свалился целёхонек, до берега было всего ничего, футов двадцать, а крокодилов мы распугали мортирной пальбой. Правильно я сомневался – негодяй сумел не просто выплыть из мутных вод, но и раздобыть где-то пироги с неграми-гребцами. И как только он исхитрился обогнать нашу паровую лоханку, неспешно шлёпающую единственным колесом по фарватеру? Хотя – если вспомнить, сколько времени мы блуждали в лабиринтах поток, сколько раз возвращались назад, заблудившись в бесчисленных островах, островках, плёсах, сколько времени потеряли, заставляя работать капризную машину…. На всё это ушла уйма времени; супостат получил вдоволь времени для того чтобы составить кованые планы и подготовить нам очередную ловушку.

Жиль оказался малым не промах – не рискнув устраивать засаду на реке и кидаться на абордаж со своим голозадым воинством, он постарался усыпить нашу бдительность – и не тревожил экспедиции до самого устья. А мы и хороши – проводили дни в тенёчке, под палубным навесом, на манер каких-нибудь аглицких путешественников, любующихся красотами реки Нил, да еще и придумали себе учёное занятие: принялись разгадывать тайны прозрачного статуя, выкопанного из холма Бели-Бели. Не зря же мы тащили хрустального идола через пол-Африки? И, должен тебе сказать – занятие это оказалось на редкость благодарным, равно как и увлекательным; тут я замолкаю, ибо не всякий секрет можно доверить бумаге.

Изыскания эти поглотили нас настолько, что Жиль и его команда головорезов захватила экспедицию «со спущенными штанами» – как говорят бесцеремонные североамериканцы-янки. Мы в очередной раз, забыв обо всём, сидели в сооружённом на корме парохода «планетарии», когда из протоки выскочили три пироги, и на пароходик посыпались пули и стрелы. Мы кинулись к ружьм; но и с другой стороны к пароходу подошла лодка, полная головорезов в пробковых шлемах. Жиль не рискнул доверяться чернокожим воителям и набрал в Боме европейцев – отбившихся от кораблей моряков, отставных солдат и прочий сброд, какого хватает в любом порту.

Не все на пароходе предавались созерцанию светил; не успели супостаты зацепить нас баграми, как по пироге – той, что приближалась с правой стороны – бухнул наш главный калибр. По гроб жизни мы с господином Семёновым – да и все, кто был на борту, – должны теперь благодарить нашего забайкальца-урядника. Этот славный муж, ожидая всяческих пакостных сюрпризов, до половины набил ствол нашей мортирки мелкими камнями, гнутыми гвоздями и гайками – и теперь в упор, шагов с десяти выпалил по идущим на абордаж злыдням. Тех как метлой вымело за борт – страшное зрелище, уж поверь мне дружище! Услыхав грохот орудийного выстрела, гребцы на других пирогах замешкались; это дало нам несколько драгоценных минут. Герр Вентцель, занявший место за штурвалом, твердой рукой направил наш ковчег в берег, туда, где можно было приткнуться к сухой земле, а не завязнуть в илистой отмели. Так и вышло – пока урядник с оставшимся забайкальцем отстреливались, пристроившись за поленницами дров, от нападающих, мы перекидали на сушу то, попалось под руку: боеприпасы, немного продовольствия и, главное, находки, вывезенные из Нгетуа-Бели-Бели.

Увы, истукан-тетрадигитус достался неприятелю – только мы начали спускать его на берег, как вороги решились и пошли на абордаж. Пришлось удирать, несолоно хлебавши; всё остальное мы сумели забрать с собой. И прозрачную чашу-линзу, превращающую красный лучик света в невероятные картины чужих миров, и планшет-тентуру (вот дурацкое слово!), и чёрные зёрнышки, до сих пор нам не пригодившиеся. Самым тяжёлым в этом научном багаже оказался ящик с металлическими пластинами – мы сумели вытащить его на берег буквально под носом у проходимца-Жиля. Мы бы вытащили и статую; но, когда запылал пароход, подожженный напоследок мстительным немцем, пришлось в спешном порядке уносить ноги, уповая на то, что огненная завеса хоть ненадолго задержит преследователей.

Не стану утомлять тебя рассказом о наших мытарствах в Боме; об этом, как и о многом другом, надеюсь поведать тебе лично, у камина, за стаканчиком пунша – как в старые добрые времена. Скажу лишь, что через две с небольшим недели некий чернокожий торговец рыбой лишился своей шаланды. Бедняга безвинно пострадал, ибо мы не имели ни единой серебряной монетки, чтобы возместить ему убытки. Весь состав экспедиции набился в это провонявшее смолой и гнилой треской корыто; помолясь, мы вышли в море. Удалившись версты на три от берега, начальник экспедиции привёл в действие некое устройство, именуемое маяком; по его словам, невидимые лучи, испускаемые этим приспособлением, должны были уловить ожидающие за горизонтом русские военные суда. Так и вышло; всего через сутки (рыбная вонь, качка, нехватка воды, теснота, морская болезнь) чёрный ящичек рации отозвался человеческой речью. И через каких-нибудь два часа на горизонте возник силуэт русской канонерской лодки. И вот – я сижу на бухте троса, чисто отмытый, побрившийся нормально в первый раз за много месяцев, к тому же, облачённый – невиданная роскошь! – в свежее исподнее, и сочиняю тебе послание.

Что ж, хотяглавные приключения и позади – у берегов Конго нас держит некое незавершённое дело. И его надо не довести до конца, иначе все мытарства, все принесённые жертвы – а находки экспедиции увы, обильно политы кровью! – окажутся напрасны.

– Машинное? Ход держать тринадцать узлов. Да, именно. А как хотите – хоть заклепайте предохранительные клапана, хоть масло охлаждённое лейте на подшипники, но парадные тринадцать будьте любезны обеспечить! Нет. Нет. А как угодно. Не желаю слышать. Всё.

Остолецкий поймал ладонью затычку, раскачивающуюся на латунной цепочке, вогнал в амбушюр. Командир был недоволен – пока ветер дул с зюйд-веста, бельгийская яхта, отчаянно кренясь в крутом бейдевинде, выжимала не более одиннадцати узлов – к тому же, её сносило к африканскому берегу, на песчаные отмели, увенчанные гребнями острых рифов. Слабенькая машина «Леопольдины» не вытягивала, и «Кореец» медленно, но верно нагонял её на своих двенадцати узлах – с той минуты, когда отметка возникла на экране радара, расстояние между яхтой и канонеркой сократилось с двенадцати до трёх миль и продолжало таять. Но, видимо, морской бог Нептун сегодня благосклоннее к беглецам – ветер отошёл к весту, и яхта, поймав в паруса бакштаг, прибавила ход до четырнадцати с лишним узлов.

«А «Кореец» и в лучшие дни, с неповреждённым винтом, хорошо если выдавал тринадцать с половиной – прикинул Ивану. – То-то бесится Остолецкий – не хватало ещё, чтобы от его новенькой, с иголочки, канонерки в открытом море удрало прогулочное корыто под парусами! Сраму не оберешься!»

«Хотя – не так всё плохо – утешил себя юноша, косясь на расхаживающего по мостику капитана. – Эта «Леопольдина», конечно, отменно ходит под парусами; стоит ветру ещё немного отойти к бакштагу, и её будет уже не нагнать, как ни колдуй мех в машинном. Но – где-то на закатной стороне горизонта, в вечерней дымке притаился «Разбойник». Клипер идёт беглянке напересечку, и на яхте об этом не знают. Радиосвязь на кораблях – дело невиданное, а ведь на «Корейце» есть ещё и радиолокатор! Дистанция для техники двадцать первого века плёвая – каких-то тридцать пять миль. Вот, на зеленоватом ЖК-экранчике ясно видны две отметки. Возле каждой – группа из букв и цифр, а так же пунктирная линия со стрелкой – курс. Та, что мористее – это «Разбойник». Идёт на пересечку, под острым углом к курсу яхты и, если ветер не изменится, мачты клипера появятся над горизонтом часа через полтора. Интересно, скомандовал ли Николкин батя ставить паруса? Вполне мог: «Разбойник» неплохой парусный бегун, а его угольные ямы вот-вот покажут дно: как раз перед самым появлением экспедиции, капитан Овчинников собирался уводить клипер в Санта-Крус-де-Тенерифе[97], на бункеровку.

Между канонеркой и клипером, маячит ещё одна отметка. «Комюс». Корыто Её величества, королевы Виктории. Недурной ходок, броневая, невиданная раньше сих пор на кораблях такого типа, палуба; по сути, перед нами первенец нового класса бронепалубных крейсеров. Два орудия калибром сто семьдесят восемь мэмэ, дюжина шестидюймовок, десяток малокалиберок и митральез – внушительно в сравнении с тремя шестидюймовками и четырьмя стасемимимиллиметровками «Разбойника». Да и то сказать – что это за пушки? Старые дульнозарядные орудия семидесятых годов выделки. Английские, правда, не лучше – трухлявые «клыки» Королевского флота вызывают у русских моряков презрительные усмешки. Но всё же, двенадцать шестидюймовок – многовато для старика «Разбойника», напрочь лишённого броневой защиты.

А вот «Кореец» выглядит на фоне «Комюса» более чем солидо – даже если забыть о радиолокаторе, безотказно выдающим точнейшие данные о курсе, скорости и дистанции до цели. Новейшие трилцатипятикалиберные восьмидюймовки превосходят английские «канноны» как по дальнобойности, так и по остальным параметрам, не говоря уж о скорострельности: орудия канонерки заряжаются с казённой части. Несущий в качестве защиты лишь лёгкую десятимиллиметровую броневую палубу, «Кореец» имеет все шансы пустить посудину Её Величества ко дну, не подставляясь под ответные залпы. Беда в том, что с «Комюсом», дойди дело до стрельбы, придётся иметь дело сначала «Разбойнику», а старенькому клипера этот явно не по зубам.

Дым из трубы повалил гуще – механик «Корейца» надрывал машины, выполняя приказ. Остолецкий удовлетворённо кивнул и что-то бросил стоящему рядом сигнальщику. Матрос лихо вытянулся, козырнул, скатился с мостика и кинулся на полубак – туда, где у правого борта, рядом с отцом Ивана, виднелась изящная фигурка законной владелицы «Леопольдины».

После встречи экспедиции с русскими кораблями, положение бельгийской аристократки, и без того двусмысленное, стало совсем уж сомнительным. Берта постоянно ощущала на себе косые взгляды – и никакие легкомысленные купальные костюмы тут помочь не могли. На «Корейце» молодую женщину сразу и безоговорочно отнесли к разряду подозрительных чужаков. История её появления, предательство слуги Жиля, плен, побег, нападение на реке, приключения в трущобах Бомы – Семёнов не стал скрывать ничего. Командир особого отряда сгоряча распорядился посадить Берту под арест в одной из офицерских кают, и лишь горячее заступничество Олега Ивановича спасло её от столь незавидной участи. Теперь она ни на шаг не отходила от начальника экспедиции; в его отсутствие роль добровольного надзирателя брал на себя Садыков. Поручик держался с дамой неизменно вежливо, даже приветливо – но его спокойная ирония не могла обмануть бедняжку. На «Корейце» Берта была в плену, и лишь деликатность русских моряков делала это состояние сколько-нибудь терпимым.

Оказавшись в Боме, Олег Иванович и Садыков невесть какими ухищрениями сумели навести справки о Жиле. Бывший стюард, донельзя раздосадованный тем, что добыча в очередной раз ускользнула, готовился покинуть Конго. В одном из колониальных особняков, где проживали богатые европейцы и чиновники Свободной Республики Конго, он имел встречу с неким лицом – и Семёнову хватило одного взгляда, чтобы опознать в собеседнике самого ван дер Стрейкера! Круг замкнулся – теперь не осталось сомнений, что за невзгодами экспедиции, начиная от засады в подземном лабиринте и заканчивая финальным нападением на реке, стоит бельгийский авантюрист. Удалось даже проследить, как из порта в особняк Стрейкера была доставлена тщательно укутанная мещковиной статуя «тетрадигитуса» – для того, чтобы днём спустя отправиться на «Леопольдину».

Медлить было нельзя: стоит статуе покинуть Бому – и ищи её, свищи. Оставалась последняя надежда – прежде, чем след яхты затеряется в Атлантике, надо связаться с русскими кораблями и перехватить «Леопольдину» сразу после выхода в океан. И вот ещё вопрос – откуда проклятый бельгиец и его подручный прознали о планах экспедиции? Олег Иванович рассказал своим спутникам о русских кораблях на пароходике, уже после предательства Жиля, так что злодеи никак не могли об этом узнать…

Опять же – Берта. Чувства, что испытывал Семёнов по отношению к ней, не могли отогнать горьких мыслей: да, хозяйка «Леопольдины» вполне может быть связана со своим бывшим слугой – и тогда именно от неё сведения утекают к противнику.

В Боме Берта безотлучно сидела под охраной – хорунжий не сводил с неё глаз, порой преступая все мыслимые нормы приличия. Иного выхода не было: стоило сведениям просочится наружу, и Бома превратилсь бы для русских в мышеловку. Но – обошлось; на борту «Корейца», Семёнов избавил свою пассию от неусыпного надзора, взяв его на себя.

Олегу Ивановичу нелегко было видеть недоумение в глазах сына. К тому же он просто-напросто стеснялся своего чувства к Берте. И не мог внятно ответить сыну на простейший вопрос – на кой бес сдалась ему эта явственная шпионка? В итоге, оба пришли к молчаливому соглашению: отец ни словом не упоминает о Берте, а Иван делает вид, что в упор её не видит. Берте хватило ума и такта, чтобы не замечать такого положеняи вещей. Дни напролёт она молчала, ограничиваясь короткими репликами по всяким пустяковым надобностям.

– Петр Полуэктович, а стоит ли так насиловать машины? Неровён час, подшипники разобьём, заклиним вал. Вон, у левого винта лопасть погнута, на больших оборотах вибрация ощущается весьма солидно. Может пострелять вдогонку, хоть картечами, пока дистанция позволяет? Глядишь, и паруса порвём, а там уж…

И лейтенант, в подтверждение своих слов положил руку на поручень. Иван, стоя за тумбой терминала локатора, машинально повторил этот жест – да, корпус канлодки пронизывала дрожь.

– Думаете, я сам не понимаю, Богдан Владимирович? – пожал плечами Остолецкий. – А что делать? Таким ходом яхта к темноте оторвётся, и мы не сможем навести на неё клипер. Ничего, если приключитсяполомка – доползём как-нибудь до Мадейры под парусами, а там починимся. Понимаю, не хочется – ну так думаете, мне великая охота калечить новенький корабль? А что делать, батенька? Ещё час такого хода, и мы этих злодеев потеряем. А стрелять – нет, нельзя; на такой дистанции положим картечь по корпусу, поубиваем кого не надо. Нет уж, воздержимся пока от радикальных мер. Негоже нам первыми кровь проливать, пусть уж лучше мех постарается, авось, машина и сдюжит.

Иван, стоявший за тумбой «Фуруны» чуть не выругался. Ну что там плетут эти «господа офицеры»!? Опять три кита русского бытия – «авось, небось и накоси выкуси?» Не по чину гардемарину встревать в беседу старших по чину, да ещё и на мостике – но что делать, если эти самые «старшие» ни хрена не понимают в деле, которое, им поручено? И вот-вот всё испортят? Привыкли, понимаешь, мыслить в пределах видимого горизонта, нет, чтобы зайти в радиорубку да расспросить понимающего человека… И ведь объяснял, язык, можно сказать, стёр – и что?! Яхта у них оторвётся… марсофлоты[98] хреновы…

– Гхм… – откашлялся Ваня. – Позвольте заметить, яхту мы не потеряем, даже если отстанем на десяток миль!

Остолецкий обернулся к дерзкому юнцу.

– Имеете что-то сообщить, гардемарин? – командир пронизывал юношу взглядом. – А что, в Корпусе вам не объяснили, как следует обращаться к старшим по чину в служебной обстановке? Напомните-ка, кто будет принимать у вас испытания по результатам практического плавания?

Иван поперхнулся и пожалел, что не может просочиться сквозь палубный настил. Нрав у командира «Корейца» был крутой: даже сейчас, в разга погони, он ни на секунду не забывал о строгих порядках корабельной службы.

– Виноват, господин капитан первого ранга! Разрешите обратиться, господин капитан первого ранга!

– То-то… – смягчился Остолецкий. – Говорите, Иван Олегович, что там у вас?

– Да вот, господин капитан первого ранга, – зачастил Иван. – Даже если яхта нас далеко обгонит – локатор возьмёт её и за горизонтом. Он же высоко, на марсе… да что там, яхту – на экране сейчас и «Разбойник» и «Комюс» ясно видны! При такой погоде в открытом море «Фуруна»… то есть, простите, локатор бьёт миль на тридцать минимально! Пусть катятся, мы на них клипер наведём, даже если в ляжем дрейф! И незачем машины гробить!

Остолецкий озадаченно переглянулся с вахтенным начальником. Офицеры подошли к Ивану, вгляделись в светящийся экран. Наглый гардемарин прав: отметки всех трёх судов – и «Разбойника», и беглой «Леопольдины» и «Комюса» – исправно светились, причём черточка, отмечающая местоположение бельгийской яхты, помещалась чуть ли не в центре экрана.

– Что ж, юноша, похоже, так оно и есть. – покачал головой Остолецкий. – Поверим вашей технике. Благодарю за службу! – и не слушая молодецкого Ваниного «Рад стараться, господин капитан первого ранга!», обратился к лейтенанту:

– Богдан Владимирович, скажите в машинное – пусть сбавят до одиннадцати. А если вибрация не упадёт – то и до девяти. И проследите, чтобы отбили на «Разбойник» – «снижаем ход, имеем повреждения». Пусть поторопятся. Сейчас только им под силу ущучить эту роскошную дамочку – и он кивнул в сторону маячащей у горизонта «Леопольдины». – Вы уж, Иван… – командир иронически взглянул на гардемарина. – …постарайтесь не подвести нас с вашей радио-премудростью…

Сзади застучали башмаки. Иван обернулся – по трапу поднимался отец. Берта осталась внизу, рядом с ней ненавязчиво ошивался Антип.

Остолецкий держался на мостике подчёркнуто-официально; вот и теперь лишь кивнул гостю на терминал локатора.

– Вот, прошу, Олег Иванович… такова обстановка на данный момент. Это – «Разбойник», это англичанин, до них сейчас…

Семёнов близоруко щурясь, склонился к терминалу. В отличие от сына, он не был силён в компьютерных технологиях, и с трудом разбирал в линиях и точках экране реальную обстановку.

– Позвольте, но ведь крейсер может помешать «Разбойнику» перехватить яхту! Достаточно взять немного левее… – палец Олега Ивановича скользил по стеклу. – И тоогда «Леопольдина сможет уйти!

– Для этого англичанам придётся стрелять. – ответил капитан. – Не думаю чтобы до этого дошло: вряд ли англичанин решится на «казус белли»[99]. Хотя, кто знает, какой у него приказ – может и решиться… В-общем, вы правы, достаточно яхте подойти к крейсеру и поднять британский флаг – все, для нас они недосягаемы. Тогда стрелять придётся уже нам – а при всём уважении к целям вашей экспедиции, капитан Овчинников вряд ли на это пойдёт.

И, немного помедлив, капитан канонерки добавил – уже неофициально:

– Положа руку на сердце, Олег Иванович – неужели эта статуя так важна? Я понимаю, древность – но открывать же ради неё стрельбу?

– Боюсь, Пётр Порфирьевич, вы не вполне ясно оцнениваете ситуацию. Поверьте, я бы первый оставил королеве Виктории статую, если бы речь шла всего лишь об археологической находке. Но тут, к сожалению, дело совсем в ином. Как бы вам это объяснить… да вот, к примеру, это устройство. – и он положил руку на терминал. – Экран, на котором мы видим картинку – лишь средство отображения информации. Сигнал в него поступает оттуда – и он показал пальцем на мачту, где крутилась антенна.

– Прежде чем превратиться в изображение, сигнал с антенны обрабатывается, «обсчитывается», так сказать в особом учтройстве, называемом «процессор». Его не видно, он скрыт в этой тумбе – но, не будь этого устройства – вы бы увидели бестолковое мельтешение точек и линий – и никакой полезной информации. Так вот, у меня есть основания полагать, что статуя – это своего рода процессор, в котором происходит обработка информации, закодированной в металлических листах. Во время наших экспериментов я обратил внимание, что внутри хрустальной фигуры возникал своего рода узор – светящаяся, постоянно меняющая форму световая паутина. Сперва я решил, что это отражение и преломление лучей в прозрачном материале; но присмотревшись, уловил, что трансформация отблесков подчиняется некоей закономерности. В общем, я уверен, что статуя – это устройство для обработки информации, превращающая содержимое тентуры в объемное изображение, и позволяющее к тому же, им управлять. Без неё все наши находки – всего лишь забавные диковины.

– Как и сама статуя – без ваших находок. – уточнил капитан.

– Вы правы. – кивнул Олег Иванович. – Англичане могут поставить её в музей, хоть в личную галерею королевы – иной пользы из этого артефакта им не извлечь. Чаша, тентура и статуя должны быть объединены – и только так можно получить доступ к тайнам Скитальцев. К их базе данных, знаниям…. И, знаете что, Пётр Порфирьевич… – Семёнов сделал паузу, откашлялся, прочищая внезапно возникший комок в горле:

– Я полагаю, что у нас с вами никогда не было дела важнее, чем это. Рискну даже предположить, что судьбы России зависят от результата этой погони. Да что там России – всей нашей цивилизации, если уж на то пошло…

Остолецкий серьёзно взглянул на Семёнова. Офицеры на мостике притихли – начальника экспедиции слышали все.

– Господин капитан первого ранга!

Из радиорубки выглянул Воленька Игнациус. На лице у гардемарина отчётливо читалась тревога:

– Радио с «Разбойника»! «Комюс» дал по клиперу предупредительный выстрел!

Дождевые тучи низко нависли над Спитхедским рейдом. У горизонта серое небо сливалось со свинцовыми водами; между ними, вытянувшись длинными кильватерными колоннами – плоские туши броненосцев. Летняя погода не радует, но джентльменам, устроивщимся на полуюте изящной яхты, это не в новинку. Старая добрая Англия – туман, дождь, клетчатый твид… и броненосцы. И золото, конечно – жёлтым металлом тускло блеснул брегет в руках одного из мужчин – того, что повыше, в цилиндре и плаще-макинтоше. Второй, коренастый, с простоватым круглым лицом, стоял, заложив руки за спину – пальцы нервно тискали шафт дорогой, чёрного дерева, трости. Элегантность и вкус во всём – и в простом круглом набалдашнике из слоновой кости, отделанной скромным серебром, и в изящных линиях винтовых корветов, нарисовавшихся за броненосной шеренгой флота Её Величества.

– Что ж, сэр Рэндольф, – произнёс тот, что в цилиндре, защёлкнув крышку часов; вещица отозвалась мелодичным звоном. – Как бы вы не протестовали против роста ассигнований на флот – теперь они, я полагаю, будут всё же увеличены. Скептики собственными глазами убедились, что в данный момент Королевский флот не в состоянии не только надёжно блокировать чужое побережье, но и противостоять вражескому флоту возле собственных берегов!

– Не согласен с вами, сэр Артур. – отозвался тот, кого назвали лордом Рэндольфом. – Эти манёвры, если что и доказали – так только то, что наши корабли устарели, и уже не соответствуют задачам, которые предстоит решать. Французы из «молодой школы» оказались правы – в условиях применения парового броненосного флота блокада побережья противника невозможна. «Родней» и два крейсера, игравшие за французов, сумели прорваться в море и перерезать океанские коммуникации. Будь это не манёвры, а настоящая война – они бы уже сеяли панику среди прибрежных жителей и налагали бы контрибуции на порты западной Шотландии. Так что Адмиралтейству стоит подумать не о строительстве новых бронированных коробок, а о том, что вы, собственно, собираетесь строить? Ваши броненосцы, дорогой мой, потребляют слишком много угля, а оперативно пополнять его запас в открытом море моряки, оказывается, ещё не умеют. Я уж не говорю о том, какие мытарства выпали командам миноносцев и торпедных канонерок – они совершенно измотаны постоянной болтанкой в открытом море, минимум треть кораблей нуждается в долгом ремонте. В то же время команды миноносцев условного противника прекрасно проводили время в базе и могли атаковать неприятеля, когда им вздумается. Вспомните доклады командиров кораблей блокирующего флота – они издёргались, не спали ночей, ожидая во всякую минуту торпедной атаки. В итоге, уже через несколько дней команды броненосцев из-за бессонницы выглядели как натуральные живые мертвецы. А офицеры до того истрепали себе нервы, что совершали непростительные ошибки при маневрировании. Остаётся только удивляться, что наши «большие мальчики» не перетопили друг друга таранами!

– У королевы много![100] – улыбнулся сэр Артур. И, повернувшись спиной к ветру, принялся раскуривать большую чёрную сигару. – Но вы правы, кое-какие из наших скелетов повылезали из шкафов и вдоволь погремели костями. Да, наши проекты броненосцев небезупречны: низкобортные башенные «Адмиралы», наша надежда, как оказалось, сильно страдают от волнения. Причём боковая и килевая качка столь сильны, что эти корабли не могли эффективно использовать орудия. Признаться, я не удивлён – на башенных кораблях орудия главного калибра расположены так близко к ватерлинии, что это создаёт ненормальные условия у дульных срезов носовых орудий – они зарываются в пену волн, захлёстывающих полубак. Так что, признаюсь честно – Адмиралтейство не возлагает особых надежд на достраивающиеся «Нил» и «Санс Праейль». Вы правы, лорд Рэндольф, нам нужны корабли совсем другого типа.

– А это – снова деньги. – вздохнул усатый. – Радует хотя бы то, что первый морской лорд[101] осознаёт, сколь иллюзорна теперь наша военно-морская мощь. Я уж не говорю об корабельной артиллерии – взять хотя бы позорный эпизод в устье Конго…

Артур Худ поморщился.

– Ну, не будьте так строги, лорд Рэндольф. В конце концов, командир «Комюса» сделал всё, что мог – русскому клиперу тоже изрядно досталось, и не вина нашего офицера, что превосходство в артиллерии было не на стороне «Юнион Джека». В конце концов, два вымпела против одного – и при том наш крейсер выполнил задачу!

– Это явно не флот хедива?[102] – язвительно усмехнулся лорд Рэндольф. Морской лорд укоризненно посмотрел на собеседника, но смолчал. – Что ж, и на том спасибо, не хватало ещё, чтобы чёртовы русские захватили судно, находящееся под нашим покровительством – и это под носом крейсера Её Величества! Достаточно и того, что несчастная яхта превращена в груду обломков.

– Зато груз цел. – ответил Худ. – Это ведь, в конце концов, главное, не так ли? Я готов даже представить командира «Комюса» к награде: точно сориентироваться в непредвиденной ситуации – это, знаете ли, дорогого стоит. А что его крейсер так сильно пострадал – так и русский клипер, насколько мне известно, с трудом дополз до Канаров?

– Большое утешение! – раздражённо фыркнул лорд Рэндольф. – Дюжина шестидюймовок против трёх, и броневая палуба! Русскому корыту полагалось лежать на дне Гвинейского залива, а не утруждать бразильских докеров!

– Вы забываете о канонерке, лорд Рэндольф. Это вам не колониальная скорлупка с парой картечниц. Шведы построили для русских отличный корабль, который несёт броню и новейшую артиллерию – не чета старым клистирам Армстронга. Я уж не говорю о том, как метко они стреляли. Да, крупповские пушки безусловно, хороши – но, изучив рапорт командира «Комюса» я заподозрил, что в Петербурге добились прорыва в технике управления огнём корабельной артиллерии. Чем ещё объяснить столь высокий процент накрытий? Проклятая канонерка буквально растерзала нащ крейсер – и, будь эти русские хоть немного кровожаднее, «Комюс» служил бы сейчас прибежищем для крабов и прочих морских гадов.

– Да, я читал рапорт. – Рэндольф Черчилль перестал терзать трость, упёр её перед собой в тиковые доски палубного настила и стоял, навалившись на круглый набалдашник.

– Но я, увы, не моряк, так что – не сочтите за труд рассказать ещё раз, как разворачивались события? И попроще, если можно, а то я путаюсь в морской терминологии.

– Да, в общем, ничего особо запутанного там не было. Русский отряд из двух кораблей – клипера и канонерской лодки – поджидал бельгийскую яхту у выхода из устья Конго. Капитан надеялся незаметно проскользнуть мимо – и был так уверен в себе, что рискнул выйти в океан среди бела дня, при ясной погоде. Вообще-то я его понимаю: для того, чтобы надёжно перекрыть подходы к устью, двух кораблей недостаточно. Бельгийцу просто не повезло – он наткнулся прямиком на русских и едва успел броситься наутёк. К счастью, ветер был подходящий – на яхте поставили паруса, и она стала отрываться от канонерки. Клипер в это время находился мористее, примерно в сорока милях – и убей меня Бог, если я понимаю, как русские узнали, что надо идти на перехват яхты?

– Зато я понимаю – усмехнулся лорд Рэндольф. – Неужели вы не ознакомились с сообщением нашего военно-морского атташе в Дании? Несколько месяцев назад русские продемонстрировали датскому королю беспроволочный телеграф и ещё массу интереснейших штучек. И происходило это на борту того самого клипера, «Разбойника». Так что, как ни грустно это признавать, русские обладают сейчас немыслимыми для нас возможностями. И касается это, увы, не только устройств беспроволочной телеграфной связи.

– Тогда вам и карты в руки, друг мой! – отпарировал Худ. – вы ведь, насколько я понимаю, возглавляете соответствующую службу…так сказать, неофициально?

– Вы, как всегда, правы, милорд. Более того – именно благодаря расторопности моего департамента «Комюс» оказался на месте в нужное время – мы настояли, чтобы он преследовал русских от самого Гибралтара.

– Не сомневаюсь в вашей предусмотрительности. – морской лорд слегка поклонился собеседнику, не вынимая, впрочем, изо рта монументальной сигары. – Так с вашего позволения продолжу:

Итак, русская канонерка вцепилась в хвост удирающей «Леопольдине» – это название бельгийской яхты – но догнать не сумела. Ветер, как я уже упоминал, был благоприятный, а под парусами эта скорлупка даст фору даже миноносцу. Жаль только, её обломки догнивают сейчас на берегу Гвинейского залива….

Русский клипер пошёл на перехват, и без труда изловил бы яхту, если бы за ним не следовал, как приклеенный, наш крейсер. Увидав «Комюс», яхта изменила курс, пытаясь приблизиться, даже подняла британский флаг, но клипер упорно шел на пересечку курса. Учите – на нашем крейсере не знали ни о грузе яхты, ни об её пассажирах; известно было только, что русские корабли направлены в конголезские воды с секретной миссией.

Капитан «Комюса» оказался в крайне затруднительном положении – он, в отличие от русских, не понимал, что происходит, и вынужден был полагаться на удачу и собственную интуицию. И они его не подвели, хотя, я до сих пор не понимаю, как он решился открыть огонь. Но, так или иначе – «Разбойник» сразу получил серьёзные повреждения – потерял грот-мачту и половину артиллерии. На клипере начался пожар, и он был вынужден отвернуть к югу, прочь от нашего крейсера. Яхта к тому моменту уже шла на ост, в к побережью – стоило прозвучать первым выстрелам, как задор у команды «Леопольдины» улетучился, и они решили спасаться от русских снарядов посуху. Но пока снаряды яхте не грозили – клипер, пылая с носа до кормы, уходил, и капитан «Комюса» скомандовал прибавить обороты, чтобы догнать и добить подранка. Сам крейсер получил лишь лёгкие повреждения – пара пробоин выше ватерлинии и разбитый вельбот в счёт не идут.

– Помнится, вы ругали нашу корабельную артиллерию? – перебил собеседника сэр Рэндольф. – Значит, не так уж всё и скверно?

– Увы, именно так. – вздохнул морской лорд. – «Разбойник» – это клипер старой постройки, орудия на нём тоже устарели. И, когда в игру вступили крупповские стволы русской канонерки…

– Она-то откуда там взялась? вы, кажется, говорили, что яхта оторвалась от погони?

– Это тоже входит в число загадок, друг мой. – пожал плечами Худ. – И дело, поверьте, не в беспроволочном телеграфе – откуда русским было знать, куда повернёт яхта? Судя по всему, к тому моменту русские должны были уже потерять свою добычу из виду.

– Значит, не потеряли. – буркнул сэр Рэндольф. – Хорошо, запишем в разряд загадок. Что же было дальше?

– А дальше с «Комюса» заметили, что яхта взяла к зюйту и прибавила парусов. И догадались, что «Кореец» наконец, появился и пытается перехватить яхту. Что оставалось командиру крейсера? Он скомандовал поворот – надо было выручать бельгийцев.

– Русская канонерка оказалась, как я понимаю, крепким орешком?

– Увы – развёл руками Худ. – «Комюсу» пришлось жарко с первых же залпов, будто на дальномерном посту «Корейца» вместо штатных микрометров Люжоля[103] стоял спиритический хрустальный шар, безошибочно подсказывающий дистанцию до цели и её скорость. Капитан маневрировал, пытаясь вырваться из накрытий, но ничего не помогало – русские канониры угадывали манёвры нашего корабля с какой-то мистической точностью. Через полчаса «Комюс» примерил на себя шкуру избитого снарядами клипера – лишившись двух мачт и дымовой трубы, он отстреливался из двух уцелевших орудий, но без всякого проку – снаряды ложились с большим недолётом. А на «Разбойнике», между прочим, зевать не собирались – пожар был потушен, и клипер лёг на обратный курс. Видимо, русский беспроволочный телеграф работал, и на клипере прекрасно представляли себе ситуацию. «Разбойник» не пошёл на гром выстрелов, а повернул на перехват «Леопольдины». Но было уже поздно – перепуганный бельгийский капитан, вместо того, чтобы прорываться под берегом на всех парусах, предпочёл выкинуться на камни. И, когда «Разбойник», наконец, подошёл к яхте, её команда и пассажиры были уже на берегу.

– И – отнюдь не с пустыми руками. – добавил лорд Рэндольф. – Поверьте, дорогой друг, то, что они сумели вывезти на своих шлюпках, оправдало бы в наших глазах потерю не одного только «Комюса».

– В общем, избитый до неузнаваемости крейсер едва-едва доковылял до Мадейры. – закончил рассказ морской лорд. – «Разбойнику», как я уже говорил, тоже досталось, но русские корабли повели себя более чем странно. Вместо того, чтобы следовать в Рио-де-Жанейро, где можно было быстро отремонтировать клипер, отряд разделился: «Разбойник» пополз в Бразилию, а канонерка на всех парах побежала обратно – к острову Тенерифе и дальше, в Европу. На островах Зелёного мыса русские оказались на три дня раньше «Комюса». «Кореец» забункеровался и не стал задерживаться в порту лишнего дня – и слава Создателю, поскольку не прошло и суток, как на рейд вполз «Комюс». Вид у крейсера был жалкий; кроме ужасающих разрушений, треть команды была выбита русскими снарядами. Но приз – то, что пытались перехватить русские вместе с «Леопольдиной» – надёжно покоился в трюме. Вместе с пассажирами – на яхте оказался известный бельгийский авантюрист и делец ван дер Стрейкер. Это он настоял на том, чтобы груз яхты был передан на наш крейсер.

– Весьма неосторожное решение. – покачал головой лорд Рэндольф.

– Что стоило русской канонерке перехватить «Комюс» на пути к Канарам? Поводов, чтобы начать охоту, у них хватало: насколько мне известно, на клипере во время боя находился Великий князь, второй сын императора Александра, Георгий. Молодой человек был довольно серьёзно ранен – и я бы не удивился, если бы русские возжелали крови виновников этого печального происшествия. А ведь «Комюс», как я понял, был на тот момент совершенно небоеспособен? Не то, что клипер – раз уж русский решились без портового ремонта идти через Атлантику, значит, разрушения были не так уж и сильны?

– К сожалению – да. – вздохнул Худ. – Мы, как и русские, стреляли снарядами с чёрным порохом, а их разрушительная сила, по нынешним меркам, невелика. Что, кстати, удивительно: на «Комюсе» собрали после боя осколки русских бомб, и выяснилось, по крейсеру стреляли чугунными снарядами старого образца. Выходит, у них не хватает современных боеприпасов к новым крупповским пушкам?

– Ладно, пусть этим занимаются у вас, в Адмиралтействе – прервал собеседника лорд Рэндольф. – Вы мне вот что скажите – когда груз «Комюса» будет доставлен в Англию?

– Я, разумеется, распорядился принять меры. – ответли Худ. – в Санта-Крус-де-Тенерифе через день зашёл «Айрон Дюк»[104] – он направляется из «Порт-Стэнли в метрополию, для замены котлов. На него и передали груз с «Леопольдины».

– «Айрон Дюк»? – переспросил лорд Рэндольф. – Простите, это не он лет десять назад отправил на дно своего близнеца, «Вэнгард»?

– Тринадцать. У побережья Ирландии, в тумане.

– Да, таран лишний раз доказал свою эффективность. – усмехнулся лорд Рэндольф. – Ладно, с грузом всё понятно. А что пассажиры?

– Ван дер Стрейкер вежливо отклонил предложение отправиться в Англию – ответил Артур Худ – Мы не настаивали – насколько мне известно, ваше ведомство поддерживает с ним связь?

Лорд Рэндольф улыбнулся самыми краешками губ. Худ понял – вопрос неуместен. Впрочем, ответ был и без того очевиден.

– Кстати, дорогой Рэндольф, – морской лорд перешёл на дружеские, несколько даже фамильярные интонации. – Помнится, договариваясь об кое-каких услугах со стороны флота её Величества, вы обещали в ответ поделиться некими секретами? Хотелось бы прояснить кое-какие моменты, связанные с этой русской экспедицией. А так же, с недавними событиями в Александрии. Надеюсь, вы понимаете, о чём я?

– А, заодно – об прошлогодней погоне со стрельбой в Финском заливе? – понимающе кивнул Рэндольф Черчилль. – Рад, что флотская разведка ещё не разучилась работать. Должен разочаровать вас, дорогой Артур, вы зря погасили этот чек – я и так собирался изложить вам все подробности. Так уж получилось, что в этой истории нам друг без друга не обойтись.

Приятно это слышать. В таком случае – может быть, продолжим нашу беседу в более подходящей обстановке – на берегу, у камина, за кружкой глинтвейна? День сегодня сырой, а мой лакей превосходно умеет варить глинтвейн, знаете ли.

С удовольствием, Артур! – слегка поклонился Рэндольф Черчилль, и оба джентльмена направились к трапу в пассажирский салон. Худ пропустил лорда Рэндольфа вперёд. Но не успел тот поставить ногу на ступеньку трапа – из лучшего, самой дорогой древесины махагона! – как прозвучал заключительный – и видимо, самый важный на сегодня – вопрос:

– Кстати, Рэндольф, а что там с вашим агентом в русской экспедиции? Ему ведь удалось избежать разоблачения?

Лорд Рэндольф споткнулся – такой парфянской стрелы в спину он не ждал. Обернулся, ухватившись за латунный, до блеска отполированный поручень; щека дрожала, трость лорд Рэндольф держал наперевес, как абордажный тесак.

– Вы в своём уме, Сэр Артур? – прошипел бывший министр по делам Индии. – О таких делах можно говорить только в чистом поле, если поле это посреди островка где-нибудь в Индийском океане! Да и то – прежде чем начать разговор, сперва откусите себе язык! Мало нам Уильяма Уэскотта?

– Как вы сам изволили отметить – военно-морская разведка не дремлет. – в голосе Худа сквозил сарказм. – У нашего ведомства накопилась в последнее время масса вопросов, и ответы на них придется так или иначе искать в Петербурге. Так что – рассчитываю на понимание, лорд Рэндольф. На понимание… и на содействие. Все мы, так или иначе, радеем за благо Британской Империи, не так ли?

Рэндольф Черчилль долго, в упор смотрел на собеседника. И морской лорд – Морской! Лорд! – не выдержал, отвёл глаза.

– Вы, конечно, правы, сэр Артур. – медленно произнёс потомок герцогов Мальборо. – Только вот, благо это каждый из нас понимает по-своему.

Из путевых записок О. И. Семёнова.

Писать о своих провалах всегда тяжело. Но, порой необходимо – как вот мне сейчас. Потому что я везу из экспедиции провал. Полный. Окончательный. Мне доверили, а я – не оправдал.

Те, кто меня послали и не догадывались, что именно они мне доверяют; и я сам не подозревал, какой груз ответственности ляжет на мои плечи. Но это ничуть не уменьшает моей вины.

Представьте, что свершаете некое изощрённое действо только для того, чтобы убедиться в собственном фиаско. И успех вашего опыта призван не утвердить некий позитивный результат, а совсем наоборот – доказать, что вы попросту жалкий неудачник. Представили? Если да – то ответьте, каково вам будет получать положительный результат в подобном эксперименте?

С такими примерно настроениями я решился поставить опыт с чашей и тентурой. Случилось это примерно на полпути с Островов Зелёного мыса (куда «Кореец» заходил на бункеровку) на Балтику. А если точнее – то в Бискайском заливе. Вопреки дурной славе этого региона погоды стояли отменные, качки – и той почти не было. И я, собравшись с духом, решился проверить очевидную мне истину: утерянная статуя прозрачного тетрадигитуса – это главный элемент «планетария Скитальцев», и без него не то что ожившей звёздной карты – даже размытой голограммы не получишь.

Так оно и вышло. В смысле – не вышло. Не получилось. Чаша-линза старательно преломила лазерный луч, разбросала по стенам каюты алые зайчики и… ничего. Ни светового жгута, пронизывающего дырчатую поверхность артефакта, ни конуса лазерных бликов, ни фиолетового облака голограммы.

И зачем, я спрашивается, время тратил?

Тем вечером я, впервые за последние лет десять, напился. Спасибо хоть, не в одиночестве – умница Садыков, помогавший ставить этот безнадёжный опыт, разделил горькую участь начальства. Я запер дверь тесной конуры, именуемой каютой – и мы два дня не показывались на палубе, прикончив за это время несколько бутылок чёрного ямайского рома, запасённого ещё на Тенерифе. То есть, это я не показывался – меньше всего мне хотелось, чтобы Берта или, паче того, Иван, увидали меня в таком непрезентабельном состоянии.

Итак, экспедиция потерпела фиаско. Можно сдавать тентуру, чашу-линзу и прочее в кунсткамеру. Потому что единственного элемента, связывающего всё это воедино – и открывающего, как я истово верилось мне последние полгода, путь к звездам – нам не заполучить. Разве что, уговорить Государя Императора высадиться на Британских островах, взять штурмом Лондон и выпотрошить штыками преображенцев Британский музей – или куда ещё поместят нашего тетрадигитуса проклятые англосаксы? Может, в какую-нибудь особо охраняемую сокровищницу Вестминстерского аббатства? Вряд ли, ведь для них этот артефакт тоже бесполезен. Но эти счастливцы хотя бы не знают, какого шанса они лишились…

А может, рассказать – пусть помучаются от груза утраченных возможностей? Написать статейку, да разослать в ведущие европейские издания – с прилагающимися цветными фотографиями статуи, тентуры, чаши, звездной карты. А что? Поверят, как миленькие – здесь нет фотошопа, и никто ещё не научился подделывать фотографии. Хотя, нет, не стоит; можно не сомневаться что Корф зарежет эту инициативу на корню.

Начавшийся Бискайском заливе запой – в смысле, депрессия – не отпускали меня несколько дней. И, вместе с похмельем, эта депрессия стекли куда-то в льяла[105] – стоило появиться на горизонте на горизонте французскому Бресту.

«Кореец» должен был пополнить здесь запасы топлива перед переходом на Балтику, в Кронштадт. Но вместо рядовой угольной погрузки, на рейде нас встретила русская эскадра: «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской», «Минин» – троица броненосных фрегатов во главе с императорской яхтой «Держава». Оказывается, Иван, как, и все остальные на канонерке, уже три дня, как знали о предстоящей встрече – спасибо искровым станциям русских кораблей, исправно посылавшим в эфир пунктиры морзянок. И, пока мы с Садыковым, предавались осознанию собственного ничтожества – готовились к этому торжественному событию.

Впрочем, не будем об этом. Рейд заволок пороховой дым; приветственным залпам русской эскадры вторили французске утюги-броненосцы «Кольбер» и «Редутабль». Нехотя, блюдя морской этикет, отозвалась пушка британского «Колоссуса».

Корабли салютовали брейд-вымпелу Великого князя, полоскавшемуся на гафеле «Корейца». Сам Георгий, бледный от торжественности – при полном параде, палаше, с рукой на перевязи – стоял на мостике канонерки, изо всех сил стараясь не опираться на леер; он только-только начал поправляться после ранения. Острая щепка от разбитой снарядом стеньги пронзила бедро; кроме неё, из великокняжеской плоти извлекли полторы дюжины мелких кусочков стали. Как Георгий ухитрился тогда удержаться и не полететь на палубу – бог весть. Но перебитый жгутик антенны он срастил, съехал по фалам вниз – и, залитый кровью, потерял сознание на руках набежавших матросов.

Георгий вместе с Николкой возвращаются в Россию вместе с нами, на «Корейце». Искромсанный английской сталью и чугуном «Разбойник» по сей день отстаивается на ремонте, в Рио. Мальчишки не хотели покидать клипер, на котором приняли бой, но соображения дела перевесили: «Кореец, спешно возвращавшийся на Балтику, имел на борту материалы экспедиции, а брейд-вымпел Великого князя давал хоть какую-то гарантию, что британцы не решатся на новые провокации.

Во время стоянки в Лиссабоне, ревизор канонерки обегал лучших портных португальской столицы, заказывая для Георгия парадный мундир. Его золочёное великолепие несколько портила чёрная перевязь для раненой руки – но зато любой на мостике, от матроса-сигнальщика до командира, Павла Полуэктовича Остелецкого, ясно видел: броненосные махины великих держав салютуют не символу великокняжеской крови и династических связей, а брейд-вымпелу боевого моряка.

Ютовая шестидюймовка «Корейца» ответила на этот гром положенным количеством выстрелов. И, когда канонерка встала у бочки – на борт, вместе с русским консулом и начальником эскадры, контрадмиралом Копытовым, поднялся барон Корф.

Это был сюрприз: я немедленно застеснялся и двухдневной щетины и следов…хм… депрессии на одежде и физиономии. Барон был блестящ, приветлив и полон энтузиазма; после официальной церемонии мы заперлись в каюте и проговорили до вечера. Остальные, включая Ивана, Георгия и ребят, съехали на берег, где в городской ратуше был устроен приём в честь русского Великого князя.

Отправились туда и мы – правда, припозднившись часа на три. Для меня осталось загадкой, когда Берта успела навестить модные магазины – она блистала великолепием, ничуть, впрочем, не затмевая спутницу Корфа. Эта особа… впрочем, рассказ о мадемуазель Алисе – дело будущего, а пока я наслаждался твёрдой землёй под ногами, открытыми плечами и декольте дам, а так же французской речью, которую совершенно не понимал. Кстати, о дамах. Я не особо разбираюсь в истории женской моды – но откуда в конце девятнадцатого века такие немыслимые шпильки и платья, нескромно открывающие не только туфельку, но и, в немалой степени, ножку своей владелицы? Похоже, Вероника не теряла времени даром…

Только здесь, в ратуше французского Бреста я наконец осознал, что путешествие закончилось – Африка с её жарой, кровью, крокодилами, москитами осталась позади. Мы с Корфом устроились в курительной комнате; барон велел подать коньяк, сигары, и неспешно изложил мне события последних полутора лет – и в России и во Франции и бог знает где ещё. О, эта традиция клубных курительных комнат – сколько важных и тайных дел решается в их табачном, слегка пахнущем дорогими сортами виски и коньяков полумраке! Вышколенная прислуга деликатно притворяет двери; за всё время приёма никто нас не побеспокоил, и я даже начал подозревать, что персонал, обслуживающий приём в брестской ратуше получает жалование в Д. О. П.е. Кстати, а почему бы и нет? Уж где-где, а во Франции возможности у Корфа – да и у других российских тайных служб – широчайшие.

Не буду утомлять читателя подробным издожением нашей беседы всего – тем более, что иные темы заслуживают отдельного повествования. Упомяну лишь об учинённом Яшей разгроме спиритического кружка, за ширмой которого скрывались агенты английской разведки; о неудачливом создателе ордена оккультного ордена «Золотая Заря» Уильяме Уэскотте, которому предстоит в ближайшие лет 10 осваивать минеральные богатства Сахалина. И о подвиге – без всякого преувеличения! – нашего скромного друга, Вильгельма Евграфовича Евсеина; если мы когда-нибудь и обретём надежду вернуться домой, в 21-й век – то лишь благодаря ему. Сейчас он скрыт от нас завесой времени, приподнять которую пока не удаётся несмотря на все ухищрения Каретникова. Но – время всё расставит на свои места; возможно мы когда-нибудь ещё увидим непоседливого доцента живым и здоровым.

А вот другие результаты его поразительного эксперимента вполне весомы и зримы. Это, прежде всего, очаровательная спутница барона, Алиса и, конечно – подъём, который испытали научные и технические отделы Д. О. П. За последние полгода они добились поразительных успехов: несколько недель назад совершил полёт первый русский дирижабль; на гатчинском полигоне испытаны первые образцы миномёта и ранцевого огнемёта. «Особая рота» лейб-егерей и жандармские команды осваивают тренировки с «краскострелами», а корабли русского флота скоро получат искровые радиостанции. Никонов успешно провёл минные постановки с идущего полным ходом корабля; фотокамеры и особая гибкая плёнка с торговой маркой «Болдырев и партнёры» завоевали сердца европейских фотографов. А недавно русское медицинское общество объявило на весь мир о победе над туберкулёзом. Есть и иные достижения – для того, чтобы рассказать о них боюсь, не хватит тех немногих чистых страниц моей дорожной тетради.

И, кстати – можно быть совершено уверенным, что никакой катастрофы царского поезда 29 октября сего, 1888 года, близ станции Борки не будет. Собственно, её и так могло бы не случиться – слишком уж тонка ткань Истории и слишком сильно она пошла морщинами после наших вмешательств. Но тут – причина куда более очевидная; оказывается, Александр 3-й, прочтя любезно подготовленный для него Корфом доклад, долго кряхтел, качал головой, а потом взял да и распорядился учинить ревизию всего путейского хозяйства: сверху донизу, начиная с царских составов и Николаевского вокзала столицы, заканчивая полустанком близ города Собачинска. Так что, учитывая особое внимание, которое уделяет Каретников августейшему здоровью – царствовать теперь Александру не одно десятилетие. И слава богу – лучшего правителя у России ещё не было.

Судя по рассказам Корфа, в Империи исподволь начинаются процессы, не имеющие, на первый взгляд, отношения к информации из будущего и к подхлёстнутому ею техническому прогрессу. История с предотвращённой катастрофой царского поезда в этом плане весьма показательна: похоже, в верхах – в САМЫХ верхах – задумались: «почему система (и люди в ней) работает именно так, и может ли оно работать иначе? И сколько ещё можно избегать структурных изменений? А они давно назрели – и не парламентская говорильня о «правах и свободах», а глубокая перекройка общества и экономики. И если и дальше благодушествовать, пряча голову в песок, упиваясь триединством «Самодержавия, православия и народности» – то ведь доупиваешься до того, что однажды это систему снесут, вместе со всеми, кто в неё вовлечён. И хочется верить, что те, кому положено решать, не станут ждать прихода спасителей, вроде Столыпина и Зубатова[106], а уже сейчас начнут принимать меры. Между прочим, Серёжа Зубатов, отчисленный четыре года назад из гимназии за связь с нигилистическим кружком, уже пристроен к делу в ведомстве Корфа – вместе с молодым, только пожалованным в камер-юнкеры столоначальником Департамента земледелия и сельской промышленности, Петром Аркадьевичем Столыпиным.

Так вот, о переменах. А так же о людях – и о местах, которые они занимают. Взять хоть историю с царским поездом, который, исходя из формальной логики, должен быть образцово-показушным, тютелька в тютельку, по инструкции. А на деле – оказался составлен с нарушением всех норм! Вопрос: почему? Простейший, он же неправильный ответ: «привычка озираться на руководство, подавление любой разумной инициативы снизу».

Как бы не так: привыкший озираться на руководство, отученный от инициативы служащий предпочтёт увильнуть от ответственности. Простейшим способом: сделает все СТРОГО по бумажке. Написано «чугуний» – грузим чугуний, и плевать, что не взлетит…

А те, кто отвечал за составление царского поезда, инициативу, как раз проявили, да ещё какую! С прямым нарушением всех мыслимых инструкций, прекрасно понимая, чем это грозит. Взяли на себя ответственность за возможную аварию – причём, на всех уровнях, включая сюда и высокое руководство, которому подставляться под возможное ЧП, да ещё с таким поездом и такими пассажирами не резон. Дураку ведь ясно, чем это могло обернуться…

А железнодорожному начальству и исполнителям, выходит, не ясно; правда, они и не дураки. И двигали ими не те соображения, что подсказывает формальная логика. Во главе угла стояла не безопасность поезда, а комфорт августейших пассажиров. Ведь авария – она может произойти, а может и не произойти; раньше-то обходилось, причём не раз!. Зато монарший гнев с оргвыводами случится непременно – если заставить государя скучать и ждать, как простолюдина, или скажем, государыню укачает в дороге…

И так – на всех уровнях государственной машины. Не буду повторять то, что давно сказано Гоголем и Салтыковым-Щедриным – кто только не изощрялся в остроумии на тему русского чиновничества!

Выходит, теперь руки дошли? Что ж, это будет поважнее любых радио – и фотопроектов… если, конечно, не уйдёт водой в песок, как привычная расейская кампанейщина. А какое сопротивление придётся преодолеть новым реформаторам: от кухонного болботания до прямого саботажа; от парламентских – будут и такие! – протестов до того самого, «бессмысленного и беспощадного». И убеждать придётся, и доказывать, и агитировать, и спорить с пеной у рта. И, конечно, стрелять – никуда от этого не деться, по другому подобные дела не решаются. «Ваще» – как сказал бы Ванька.

Одно утешение – делать это придётся не мне. И не подумайте, что я уклоняюсь от ответственности – хотя и это есть, чего скрывать. По моему, лезть с преобразованиями и скороспелыми реформами туда, где сам ты ориентируешься лишь умозрительно – это верх безнравственности. Советы, рекомендации – да; но решать будут те, кто облечён на это исконым правом. Кто на это «миропомазан» – лучше, пожалуй, и не скажешь…

Но – вернёмся к нашим баранам. Как ни удивительно, Корф отнёсся к сообщению о фиаско экспедиции скептически. Да и сам я к тому моменту уже успокоился: жизнь есть жизнь и она, в отличие от иных книжиц, состоит не их одних триумфов. Сделано, что ни говори, немало – и то, что статуя тетрадигитуса оказалась у англичан, ещё не означает, что для нас она потеряна. «Будем посмотреть» как говорит наш дорогой Яша; в конце концов, гордые бритты – нация торгашей, а нам, видит бог, есть чем поторговаться.

«Корец» покинул Брест после недельной стоянки, наполненной празднествами и торжественными приёмами. Грудь Георгия украсила розетка «Почётного легиона»; не обошла сия планида и капитана канонерки и даже – вовсе уж неясно, за что! – автора сих строк. В представлении, подписанном президентом Третьей Республики Карно (технократа и племянника знаменитого физика) значится – «за выдающиеся достижения в исследованиях Центральной Африки». Что ж, как там говоривал Сэмюэль Клеменс? «Мало кому в наши дни удается избежать этой высокой награды»[107].

В разгар торжеств незаметно исчез Курт Вентцель. Он проделал с нами весь путь в Европу – от самой Центральной Станции, через Бому, Санта-Крус-де-Тенерифе, Лиссабон – и только в Бресте избавил нас от своего общества. Немецкий инженер вызывает у меня двойственные чувства: с одной стороны, я не сомневаюсь, что герр Вентцель оказывает услуги кайзеровским секретным службам, а с другой – мы многим обязаны этому человеку. И, если чутьё меня не подводит, это не последняя наша встреча – недаром прежде чем уйти по-английски, не прощаясь, Курт подсунул под дверь моей каюты кремовую картонку со своим берлинским адресом.

Из письма поручика Садыкова, адресованных его школьному товарищу, мещанину города Кунгура Картольеву Елистрату Бонифатьевичу.

Ну вот, братец Картошкин, я и шлю тебе письмо – первый раз, с того момента, как мы покинули границы цивилизованного мира. Собирался отправить депешу ещё с испанского острова Тенерифе – но рассудил, что «Кореец» прибудет в Европу не позже рейсового пакетбота, и решил отложить послание до европейских портов.

Стоим мы во французском Бресте, в окружении французских, британских и бог знает ещё чьих военных кораблей; скромная канонерская лодка неожиданно приобрела статус флагмана, и нам теперь салютуют и иностранные броневые калоши, и русские фрегаты и даже элегантная красотка, царская яхта «Держава». Она должна была приютить в своих роскошных каютах Великого князя Георгия – но государев сын категорически отказался покидать канонерку и своих друзей. Так что великокняжеский брейд-вымпел по прежнему на стеньге «Корейца», и плавучие стальные махины приветствуют его со всем положенным пиететом.

Почтовая служба в Европе работает с точностью швейцарского часового механизма; тем не менее, следуя совету консульского чиновника, я отправил пакет с письмами – а и немало накопилось за это время! – с русской дипломатической почтой. Посылку мою любезно приняли и обещали доставить как можно скорее – двух недель не пройдёт, как ты будешь надолго обеспечен увлекательным чтением. А то наберись терпения – и услышишь обо всём из первых уст.

Хотя, сомнительно, чтобы я оказался дома в скором времени. По прибытии в Петербург нас ожидает бездна писанины – и отчёты по экспедиции, и обработка собранных твоим покорным слугой картографических материалов. В пути я не забывал о своей специальности – и все эти кипы заметок, набросок, кроков мне удалось сберечь во всех перипетиях путешествия и плена. Занятие это на долгие месяцы, и всё это будет согласовывать с результатами ранних исследований – так что работать мне придётся в столице.

Как выяснилось, и мне не чужд бес тщеславия – я уже предвкушаю дождь почестей, что прольётся на меня в стенах Русского Географического общества. Первая большая русская экспедиция в Центральной Африке – это чего-то да стоит; но ни на секунду не забываю, чем обязаны мы трудам нашего предшественника, Василия Васильевича Юнкера. К тому же, есть подозрения, что я не задержусь в картографическом корпусе Генерального штаба: мне сделано крайне заманчивое, да и чего скрывать, лестное предложение, из разряда тех, от которых не принято отказываться. Я полагаю, что и в вашей патриархальной глуши известно уже о новом Департаменте Особых Проектов, не так давно пополнившем список имперских учреждений. Там и продолжится моя карьера – а о том, чем предстоит заниматься на новом месте службы, мне остаётся пока только догадываться.

К тому же, меня одолевают сомнения – а не попробовать ли свои силы на ниве беллетристики? Собирая для тебя корреспонденцию, я невольно перечитал свои письма – право же, таких приключений не постыдились бы и персонажи романов мсье Буссенара с Жюлем Верном! Может и правда взяться за перо, как ты полагаешь, дружище? В гимназии я не имел приличных баллов по словесности – так может примешь на себя обязанности моего жизнеописателя? Не зря же кунгурские властители дум прочат тебя в светила литературной публицистики? Вот и сыскался благодатный материал, за который, уж поверь, с радостью ухватятся столичные журналы. А впрочем поступай, как знаешь; если откажешься – в обиде не останусь и самолично испытаю свою хромую писательскую музу.

Надеюсь всё же выкроить время и навестить родные пенаты. Так что встреча наша, если и откладывается – то ненадолго.

Писано на борту канонерской лодки «Кореец» в августе сего, 1888-го года, на рейде французского порта Брест.

«Ижора» шлёпала колёсами по свинцовой водице Финского залива. Этот маршрут – Морским каналом, от гранитных набережных Невы, до пристаней Военной Гавани Кронштадта, – давно стал для нас. Позади остались махины фортов, одетые в гранит, клубы пушечного дыма над Меньшиковой батареей, флаги расцвечивания на мачтах балтийских броненосцев. Эскадру встречали с помпой; Георгий ещё днём отбыл в Питер на изящном, красного дерева катере, прихватив с собой Воленьку Игнациуса. А мне захотелось спрятаться подальше ото всей этой парадной суеты, поздравлений, пафоса речей и блеска сановных аксельбантов. Николка меня понял, да и отец не стал возражать. Распрощавшись с ребятами, мы дождались «Ижоры» – и теперь пароходик, как встарь, везёт нас домой, в Питер.

Отец не отрывал взгляда от тяжёлого, напитанного дождевой влагой неба. В низкие тучи уткнулся увенчанный ангелом шпиль Петропавловского собора; чуть дальше серую хмарь пронзал «шпиц» – золочёная адмиралтейская игла. Я вдруг – будто и не замечал этого раньше! – увидел, как изменился отец за время экспедиции. Глубокий, густой африканский загар, прорезанный резкими морщинами – не теми, что неизбежно возникают у немолодого, под полтинник уже мужчины, а совсем другими. Эти рождаются в уголках глаз, сощуренных в прицел, возле губ, искажённых горькой усмешкой. В их складках, вперемешку с африканской пылью, притаились бессонные ночи, тяготы пути, все выпавшие на его долю тревоги и разочарования.

Берта стоит рядом с отцом – руки их, будто невзначай встретились на полированном медном поручне. Признаюсь честно – во время стоянки в Бресте я надеялся, что бельгийская аристократка распрощается и отправится, наконец в свой замок, или поместье… в общем, по своим, аристократическим делам. Но нет, она осталась с отцом, хотя прекрасно знает какими глазами смотрят на неё все вокруг – начиная с блестящего, колючего как клинок морского палаша Остелецкого, заканчивая вежливейшим Садыковым. Поручик, кстати, тоже здесь, тактично держится в сторонке, среди пассажиров «Ижоры».

Николка рядом – так что мы теперь, как встарь, втроём. Берта – несмотря на ладони, встретившиеся на сверкающей меди поручня – не в счёт. Подумать только: два… нет, почти два с половиной года назад мы вот так же, втроём, стояли на углу Земляного вала и улицы Казакова, возле ресторанчика «Хижина». Отец с весёлым изумлением рассматривал лопоухого, зарёванного пацана в нелепой для 2014 года дореволюционной гимназической форме. А я… вот убей – не припомню, о чём я тогда думал; помню только, что папа отправил меня отвести потерявшегося сопляка домой, пока он сам навестит редакцию «Вестника живой истории»…

Я покосился влево. Берта шестым чувством уловив моё настроение и отодвинулась, делая вид что очень заинтересована стаей чаек за кормой «Ижоры». Николка наоборот, подошёл поближе и стоял теперь, задевая меня полой бушлата. Гардемаринам в городе положены шинели – но мы на Корейце привыкли к суконным матросским курткам, и теперь бессовестно нарушали форму одежды. Ну да ладно – где сейчас училищные церберы, способны долго и нудно выговаривать за криво застёгнутый воротник…. Господи, что за чушь лезет мне в голову? «Ижора» миновала центральный пролёт Николаевского моста – для этого кургузую мачту пароходика пришлось завалить к корме. По правому борту, за куполом Исаакия и навечно вставшим на дыбы императорским жеребцом, открылось Адмиралтейство; дальше ажурной тенью повис в тумане Зимний. «Ижора» прошлёпала мимо, приняла левее – к Биржевой пристани на стрелке Васильевского острова. Тёмнокрасные ростральные колонны… мачты, мачты… толкотня встречающих. Нас ждут? Полезная всё-таки штука – телеграф…

А это что? Лёгкая сиреневая пелеринка, изящная шляпка среди офицерских фуражек и дамских головных уборов… взмах рукой, тонкая, девичья кисть, улыбка… «Ижора» деловито подваливает к пристани и замирает; между привальным брусом и источенными брёвнами пирса – полоса мутной невской водицы шириной футов в пять. А, чего там!..

– Куды, барин! – резанул поверх гомона встречающих испуганный крик матроса – тот собирался перекинуть на берег сходни, да так и застыл, когда я, бесцеремонно отпихнув его, одним прыжком преодолел эти пять футов. Варенькины руки заключили мою шею в кольцо; губы, которые я не успел, замешкавшись, поцеловать, спрятались в жестяных складках бушлата у меня на груди. Я стоял, гладил её волосы, лепеча смешные, сентиментальные нелепости, и понимал, что больше никуда – НИКУДА! – не хочу уезжать.

Я – дома!

Шлюпочные учения

Шлюпочные учения

Здание Морского Корпуса в Санкт-Петербурге

Виды Александрии

Мичман Е. Я. Криницкий

Расчёт у орудия

Морская яхта

Минный крейсер «Лейтенант Ильин»

Миноноска

Бронепалубный крейсер «Комюс» (Великобритания)

Канонерская лодка тип «Вихрь»

Минные учения

Броненосный фрегат «Адмирал Грейг»

Канонерская лодка тип «Вихрь»

Бронепалубный крейсер «Комюс» (Великобритания)

Миноноска

На батарейной палубе

Броненосцы в Военной Гавани Кронштадта

Броненосец «Пётр Великий»

Минные классы в Кронштадте

Минная постановка со шлюпки

Мины на палубе судна

Морские мины системы Герца

Баркас для постановки мин

Двор короля Мванги, Буганда

Двор короля Мванги, Буганда

Фотограф И.В. Болдырев

Порт-Саид

Порт-Саид

Порт-Саид

Суда в Суэцком канале

Вид Александрии

Александрия, дворец хедива (вид с моря)

Купальные женские костюмы, конец 19 века

Купальные женские костюмы, конец 19 века

Купальные женские костюмы, конец 19 века

Елена Блаватская – русская дворянка, гражданка США, религиозный философ. Возможно – экстрасенс. Основала Теософское Общество – с целью «образовать ядро Всемирного Братства без различия расы, цвета кожи, пола, касты и вероисповедания».

Часто обвинялась в мистификации и жульничестве.

Первая строка знаменитой «Баллады о Востоке и Западе» Р. Киплинга, опубликованной только в середине 90-х годов 19-го века.

Рэндольф Генри Спенсер, лорд Черчилль– английский политический деятель, отец Уинстона Черчилля.

Герметический Орден Золотой Зари – магический Орден, герметическая оккультная организация, действовавший в Великобритании в конце XIX – начале XX века. Оказал сильнейшее влияние на весь западный оккультизм. Ритуалы и Лекции золотой Зари основаны на некоем загадочном «Шифрованном манускрипте». Основатели Ордена – Уильям Уинни Уэсткотт и Сэмюэль Лиддел МакГрегор.

Эти события описаны в книге «Коптский крест».

Эти события описаны в книге «Мартовские колокола».

Эти события описаны в книге «Египетский манускрипт».

Эти события подробно описаны в книге «Мартовские колокола»

Кап-два – сленговое наименование капитана второго ранга в Советском флоте.

Эти события подробно описаны в книге «Египетский манускрипт»

Эти события подробно описаны в книге «Коптский крест»

Эти события подробно описаны в книгах «Египетский манускрипт» и «Мартовские колокола» увенчался успехом.

(лат) – «моя величайшая вина». Формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века.

Пуантаре – защитный наконечник тренировочного фехтовального оружия.

«Цук» – система внутренних карательных мер, распространенная в кавалерийских школах. Любая промашка новичка каралась наказанием со стороны старшего: приседаниями, отжиманиями, верчениями, прыжками и пр.

В реальной истории П. П. Дурново стал капитаном 2-го ранга, участвовал в Цусимском сражении, где командовал миноносцем «Бравый» – одним из трёх кораблей эскадры, прорвавшихся во Владивосток).

В реальной истории Борис Иосифович Доливо-Добровольский стал военным моряком, разведчиком, лингвистом, учёным. В 1918 году участвовал в мирных переговорах в Брест-Литовске. Расстрелян в 1938-м.

Павлоны – жаргонное название воспитанников 1-го военного Павловского училища, одного из самых престижных военно-учебных заведений России.

Николаевское кавалерийское училище – привилегированное военное училище Российской империи. Его выпускниками были многие видные представители военной и культурной элиты.

Эти события подробно описаны в книге «Мартовские колокола»

Эпизод из романа Чернышевского «Что делать?», в котором героиня видит во сне сцены коммунистического будущего.

Термидорианцы – участники контрреволюционного Термидорианского переворота 27 июля 1794 года во Франции.

Занзибар – государство, существовавшее с XIX века до 1964 года. Сейчас – часть республики Танзания.

(устар) – Порт-Саид город на северо-востоке Египта. Порт на Средиземном море у северного окончания Суэцкого канала.

Клад Приама (золото Трои) – сенсационный клад, обнаруженный Генрихом Шлиманом во время его раскопок в Трое. Клад получил своё название по имени античного царя.

Револьвер, разработанный бельгийскими оружейниками братьями Эмилем и Леоном Наганами. Знаменитый «наган», стоявший с 1896 года на вооружении русской армии, а позже – РККА и милиции – более поздний вариант той же конструкции.

Патенты на первый прибор бесшумной стрельбы (ПБС) были зарегистрированы в 1894 году швейцарцем Эппли и датскими оружейниками Бёрренсеном и Сигбьёрсеном. Первые работающие глушители стал производить Хайрем Максим в 1902 году.

Шхуна «Америка», построенная в 1851 году специально для участия в регате «Кубок 100 гиней». Одна из самых знаменитых яхт в истории парусного спорта. В честь неё назван современный «Кубок Америки».

Кондуктор – воинское звание в русском флоте, присваиваемое унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен.

Палеография – историческая дисциплина, изучающая историю письма и памятники древней письменности.

Будущий германский император и король Пруссии Вильгельм II-й.

Египетский мост – мост через Фонтанку изначально был построен как цепной. После обрушения в 1905 году был заменён временным, деревянным; В нынешнем своём виде построен лишь в 50-х годах 20-го века.

Друг мой (фр).

Девиация – ошибка показаний магнитного компаса из-за магнитных полей, создаваемых материалом корпуса судна.

Михаил Иванович Драгомиров генерал от инфантерии, крупный военный теоретик. Ярый сторонник передовых методов подготовки солдат, в том числе – разнообразных военных игр.

Эти события описаны в книге «Мартовские колокола»

Эти события описаны в книгах «Коптский крест» И «Египетский манускрипт».

Крепость Свеаборг Суоменлинна (– бастионная система укреплений на островах близ Хельсинки (в 1887 г – Гельсингфорс). С XVIII по XX век эти укрепления защищали Гельсингфорс с моря.

Стационер – военный корабль, постоянно находящийся на стоянке в каком-либо иностранном порту или на службе в определенном районе.

Эти события описаны в книге «Коптский крест»

Блокшив – старое, несамоходное судно или баржа, оставленное в гавани для помещения на нём таможенного пакгауза, тюрьмы, склада и других служб. В таком качестве могут использоваться корабли самых разных классов.

Инцидент в Оцу – покушение на жизнь цесаревича Николая Александровича в 1891 года. Полицейский Цуда Сандзо кинулся к коляске, в которой рикша вёз Николая, и успел нанести цесаревичу несколько ран мечом.

«Драка за Африку» – период острой конкуренции европейских держав за проведение исследовательских работ и военных операций, направленных на захват новых территорий в Африке. Обострилась после акта Берлинской конференции в 1885 году и продолжалась до Первой Мировой Войны.

Судовая роль – основной судовой документ, содержащий сведения о количестве и составе экипажа при приходе и отходе судна.

«Правь, Британия, морями!» – строка из патриотической песни на стихи Джеймса Томсона, воспринимаемой нередко как неофициальный гимн Британии.

В реальной истории Александр Сергеевич Шамов в звании капитана 2 ранга участвовал в Цусимском сражении. Погиб, командуя миноносцем «Блестящий».

В нашей истории граф Алексей Павлович Капнист стал камергером и контр-адмиралом. Убит в 1918 во время Красного Террора.

Таль – подъемно-спусковое приспособление, состоящее из пары блоков с гаками, соединенных между собой тросом (лопарём).

Раковина – боковой свес в кормовой части судна (по обоим бортам).

В нашей истории В. В. Игнациус – капитан 1-го ранга, известный художник-маринист. Погиб при Цусиме.

Этот метод установки мин был предложен в 1882 году командиром миноносца «Сухум» лейтенантом Н. Н. Азаровым и долго был основным в русском флоте.

Старший инженер-механик – должностное звание VII класса Табеля о рангах на русском императорском флоте. Введено в 1886 г. взамен звания подполковника Корпуса инженер-механиков флота.

«Бремя Белых», стихотворение английского поэта Редьярда Киплинга, впервые опубликованное в 1899 году

Сейчас на этом месте находится столица Уганды, город Кампала.

Двинск – старое название порта Даугавпилс; Либава – сейчас Лиепая, в то время военный порт.

сейчас – Берёзовые острова, архипелаг в северной части акватории Финского залива.

В конце XIX век – начале XX века так назывались большие миноносцы водоизмещением 400–700 т с усиленным артиллерийским и минным вооружением для уничтожения миноносцев противника.

Маяк на искусственном каменистом островке в трёх милях от западной оконечности острова Котлин; один из старейших российских маяков.

Дурра или хлебное сорго. Культивируется в Африке и Азии. Зерно перерабатывают на крупу, муку, зелёные растения идут на корм скорту, сухие стебли – на топливо. Батат, сладкий картофель – вид клубнеплодных растений. Ценная пищевая и кормовая культура. Телебун – трава с толстыми колосьями; в некоторых районах Африки – основной продукт питания. Так же из неё готовят крепкий горький напиток.

Леонид Соболев, «Капитальный ремонт»

Согласно официальной советской версии, поводом к восстанию на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» послужила червивая солонина для команды. Эпизод этот широко известен по фильму Сергея Эйзенштейна.

В реальной истории капитан 2 ранга Евгений Янович Криницкий командовал отрядом миноносцев в Порт-Артуре во время Русско-Японской войны. Во время Первой мировой, в чине контр-адмирала командовал крейсером «Богатырь». Дожил до 1930 года.

Ныне о. Большой Берёзовый.

Ныне о. Западный Берёзовый

Первичное обер-офицерское звание в Корпусе инженер-механиков флота. Соответствует 10-му классу Табели о рангах (мичман, поручик).

морская сажень в то время принималась равной 1,852 м. В кабельтове – 100 саженей.

Устройство, служащее опорой гребного вала и обеспечивающее его водонепроницаемый выход из корпуса судна.

Квартирмейстер – нижний чин, соответствующий армейскому младшему унтер-офицеру.

Имеется в виду бой в устье Невы 7 (18) мая 1703 года в между тремя десятками лодок под командованием Петра и шведскими кораблями «Гедан» и «Астрильд».

Будущий император Александр Третий был в императорской семье вторым сыном и предназначался к военной службе. Наследовать престол готовился его старший брат Николай, скончавшийся позднее от воспаления спинного мозга.

Император Николай Второй любил колоть дрова. Даже под стражей в ипатьевском особняке, он сетовал на запрет заниматься любимым делом.

Виды ставок на скачках

Из ф. «Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега»

Загадочная цивилизация Странников, не раз упомянутая А. и Б. Стругацкими в эпопее «Полдень 22-й век» использовали в качестве основного материала мутно-зелёную стекловидную массу.

Обозначения звёзд буквами греческого алфавита, предложенные Иоганном Байером в звёздном атласе 1603-го года. Широко используются до сих пор.

Того Хэйхатиро – командующий Объединённым флотом Японии в русско-японской войне 1904–1905 годов; адмирал Джон Рашуорт Джеллико командовал британским флотом в Ютландском морском сражении в 1916 г.

Имеется в виду роман «Три товарища», героиня которого умирает от туберкулёза.

Прозвище (с франц.)

Газета «Вестминстер ревью», 1865 г.

Фраза из «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова.

Древний боевой клич казаков; принято считать его остатком «воровского» языка волжских разбойников.

Боевой клич в русской регулярной кавалерии. Есть весьма спорное мнение, что выражение «крушить в хузары» (уничтожать полностью) осталось в русском языке как память о походах Святослава на хазар.

Грузовая марка – это специально наносимая на борту судна отметка, по которой определяет уровень, до которого судно может быть безопасно нагружено.

Винтовой шлюп, построенный в Великобритании для южан во время Гражданской войны в США. Действовал против торгового флота «северян». За два года крейсерства перехватил 68 североамериканских судов и 1 военный корабль.

Jane’s Fighting Ships – ежегодный справочник по боевым кораблям мира. Основан Джоном Фредериком Томасом Джейном и впервые издан в 1898 году.

Левант – общее название стран восточной части Средиземного, в более узком смысле – Сирии, Палестины и Ливана.

Генри Мортон Стэнли настоящее имя – журналист, знаменитый путешественник, исследователь Африки.

Альфонс Бертильон французский юрист, изобретатель системы бертильонажа – системы идентификации преступников по антропометрическим данным.

Эти события описаны в книгах «Египетский манускрипт» и «Мартовские колокола».

Первое европейские телеграфные агентства, из которых выросли потом «Франс Пресс», «Рейтер» и другие гиганты информационного поля.

Папюс – французский оккультист, масон, розенкрейцер, врач. Основатель Ордена Мартинистов и член «Каббалистического Ордена Розы и Креста» (т. н. розенкрейцеры)

В реальной истории Дробязгин оставил флот в звании капитана первого ранга и посвятил себя церкви, став в итоге архимандритом Николаем. Но увлечение спиритуализмом сохранил.

Карл-Вильгельм Отто Лилиенталь – немецкий инженер, один из пионеров авиации, объяснивший причины парения птиц. Разработал, построил и испытал одиннадцать летательных аппаратов.

На раковине – направление «сзади – по борту» корабля.

Клюз отверстие в фальшборте или в борту, служащее для пропускания якорной цепи и швартовных концов.

Дейдвудное устройство служит опорой гребного вала и обеспечивает его водонепроницаемый выход из корпуса. Состоит из жесткой дейдвудной трубы с подшипниками(втулками) и уплотнениями.

Морская сажень или фатом – единица длины, равная 6 футам или 1,8288 м.

Порт, столица одноимённой провинции Испании, острова Тенерифе, самого крупного из Канарских островов.

Прозвище сторонников парусного флота на заре эпохи паровых машин и электричества. Считалось, что «марсофлоты» не понимают важности техники и не умеют её использовать. Другое значение – «опытный моряк, знающий и любящий море и морское дело».

Казус белли (лат. casus belli) – юридический термин времён римского права: формальный повод для объявления войны.

Традиция британского флота – моряки провожают тонущий английский корабль фразой «У короля (королевы) много».

Первый морской лорд – глава Королевского ВМФ Великобритании и всех Военно-морских сил Великобритании. Также занимает пост Начальника военно-морского штаба.

Фраза, приписываемая контр-адмиралу Элджернону де Хорси. Сказана им, когда 1877 году два английских корабля, состоящие под его командой – винтовой корвет «Аметист» и железный фрегат «Шах» – не смогли справиться с мятежным перуанским монитором «Уаскар».

До появления в начале 20-го века оптических дальномеров, дистанция до цели измеряли микрометрами Люжоля. Для определения дальности надо было знать какой-нибудь вертикальный размер цели (высоту мачт, труб). На больших дистанциях бесполезны.

Казематный броненосец типа «Одейшес», построенный специально для колониальной службы. В строю с 1871 года.

Льяло – водосток в нижней части трюма. Туда стекает вода, образующаяся при отпотевании внутренней поверхности бортов, просачивающаяся через швы наружной обшивки и т. п.

Сергей Васильевич Зубатов – создатель системы политического сыска дореволюционной России. Приобрёл широкую известность благодаря созданной им системе легальных рабочих организаций, направленных на установление союза рабочего класса и монархии.

Сэмюэль Клеменс, он же Марк Твен. «Пешком по Европе», гл. VIII