Северный ветер завывает в вышине. Он напоминает мне рычание волкодава под полярными звездами. Сидя одиноко у ярко пылающего торфом камина, я слышу, как он бушует в вершинах соседних елей. Это неумолимо презрительный голос вешкой Белой Страны.

О, я ненавижу, ненавижу его! Почему человеку не дано забывать? Почти десять лет прошло с тех пор, как я пристал к Неистовой Рати. Я путешествовал, я совершал паломничества к алтарям красоты, я гнался за призраком счастья до самых краев земли. И все же ничто не изменилось — …я не могу забыть.

Почему человека должна вечно осенять, подобно крылу вампира, тень его прошлого? Разве я не имею права быть счастливым? У меня есть деньги, положение, имя, все, что означает «Сезам откройся» для волшебной двери. Другие входят в нее, а я бьюсь об ее кремнистый порог руками, из которых сочится кровь. Нет, я не имею права быть счастливым. Дороги мира открыты передо мною, праздник жизни в разгаре, кудесники готовят торжества красоты и радости, и все же нет хвалы в моем сердце. Я видел, я пробовал, я пытался. Пепел, грязь и горечь — вот все, что мне досталось. Довольно усилий. Это тень крыла вампира.

Так я сижу у ярко пылающего огня, невыразимо усталый и печальный. Я, по крайней мере, дома. Здесь почти все по-прежнему. Пламя освещает обшитый дубом зал; блестят скрещенные палаши, глаза чучел оленьих голов мерцают стеклянным блеском, меховые ковры покрывают лощеный пол, все дышит уютом, домом и привычной атмосферой моего детства. Порой мне кажется, что все это был лишь сон: Великое Белое Безмолвие, неотразимые чары золота, исступление борьбы — лишь сон, и я, проснувшись, услышу, как Гарри зовет меня поохотиться на болоте, увижу дорогую маленькую маму с ее кротким мягким ртом и щеками, нежно окрашенными, как лепестки шиповника. Но нет! Зал безмолвен. Мама успокоилась навеки. Гарри спит под снегом. Всюду тишина. Я один, один. Так сижу я в большом резном дубовом кресле моих предков — поникшая человеческая фигура с изможденным лицом и безвременно поседевшими волосами. Около меня на полу лежит костыль. Моя старая служанка спокойно подходит, чтоб посмотреть на огонь. Ее розовое морщинистое лицо приветливо улыбается, но я подмечаю тревогу в ее голубых глазах. Она боится за меня. Должно быть, доктор сказал ей что-нибудь. Без сомнения, мои дни сочтены. Потому я и намерен рассказать обо всем: о Великом Походе, о Пути к Сокровищам, о Золотоносном Городе, о тех, кого чары золота завлекли в великую Белую Страну, о Зле, которое повелевало ими, о Гарри и о Берне. Может быть, рассказ об этом подкрепит меня. Завтра я начну. Сегодня дайте мне уйти в воспоминания.

Берна! Я упомянул о ней в конце. Передо мной встает сейчас ее одухотворенно-бледное лицо с огромными серыми, полными тоски глазами, маленький, трагический, невыразимо трогательный образ. Где вы теперь, малютка? Я перерыл весь мир, чтобы найти тебя. Я вглядывался в миллионы лиц, день и ночь я искал, вечно надеясь, вечно обманываясь, потому что, дорогая, я люблю тебя. В этой обезумевшей сладострастной орде ты была так слаба, так беспомощна и так полна жажды любви. С помощью своего костыля я открываю одно из длинных окон и выхожу на балкон. В пещерной темноте снежинки жалят мне лицо, но и здесь мне опять чудится страна подавляющих пространств, безмолвного величия, непостижимого уныния.

Призраки! Они толпятся вокруг меня. Темнота кишит ими, — мой брат Гарри среди них. Но вот они исчезают, уступая место одному образу.

С тех пор как я себя помню, я всегда был верен знамени Романтики. Она дала краски моей жизни, превратила меня в творца грез и вершителя подвигов. Еще мальчиком, одиноко блуждая на поросших вереском холмах, я часто слышал веселые крики игравших на лугу в футбол, но никогда не присоединялся к ним. Моя радость была полнее, драгоценнее. Я как сейчас вижу себя в те дни маленьким застенчивым мальчуганом в коротких штанах, с головой, открытой горным ветрам, с пышущими здоровьем щеками и душой, погруженной в мечты. Я действительно жил в сказочной стране — стране грифонов и водяных, принцесс и блестящих рыцарей. Из каждого черного болота я ждал появления чешуйчатого дракона, из каждой мрачной пещеры — вещего ворона. На зеленых лужайках между вереском танцевали феи, а каждый утес и водопад имели своего местного духа. Я населял милый зеленый лес нестройными созданиями моей мечты, нимфами и фавнами, наядами и дриадами и нисколько не был бы удивлен, встретив в тенистой прохладе самого великого бога Пана.

Однако лишь ночью мои грезы достигали наибольшей яркости. Я боролся против тирании сна. Лежа в своей маленькой кроватке, я предавался очаровательной игре воображения. Ночь за ночью я сражался, праздновал триумфы, делил царства. Я изощрялся в подробностях. Мои суровые полководцы были для меня вполне реальными существами, а мои приключения отражали самые разнообразные исторические эпохи.

Я обладал дивным даром фантазии в те дни. То был птичий полет чистого детского воображения, для которого несуществующее полно истинного бытия. Затем внезапно я перешел в следующую стадию моего умственного развития, и желания заняли место воображения. Меня привлекал современный эквивалент Романтики, и, по мере того как я все больше проникался действительностью, способность грезить увядала. Как до сих пор я бредил странствующими рыцарями, корсарами и мятежниками, так теперь я увлекался ковбоями, золотоискателями и исследователями новых берегов. Воображение мое рисовало картины, в которых я по-прежнему играл выдающуюся роль. Я жадно читал все, что мог найти относящегося к Дальнему Западу, и мой пристальный взор вечно блуждал над серым морем. Я мечтал о приключениях в чужих странах, о грозных опасностях, о геройских подвигах. При одной мысли об этом вся кровь во мне ликовала от восторга, и я едва мог дождаться дня, когда дорога счастья и приключений откроется для меня.

Как это ни странно, но в эти годы я никому не вверялся. Гарри, который был мне братом и самым близким другом, посмеялся бы надо мною с обычным добродушием. Нас трудно было принять за братьев, так различны мы были по характеру и внешности. Это был красивейший мальчик, какого я когда-либо видел, искренний, светлый и привлекательный, а я был черен, мрачен и ни в ком не вызывал особенного расположения. Он был лучшим бегуном и пловцом в округе и кумиром деревенских парней. Я не любил игр и вечно блуждал в одиночестве, где-нибудь в зарослях вереска на холмах, почти всегда с каким-нибудь романом в кармане. Он был умен, практичен, честолюбив и прекрасно учился, я же, за исключением тех предметов, которые затрагивали мое воображение, был туп и ленив.

Тем не менее мы любили друг друга, как редкие братья. О, как восхищался я им! Он был моим идеалом и часто героем моих фантазий. Несмотря на свою положительность и благоразумие, он понимал меня, мою кельтскую мечтательность, ту боязливую замкнутость, которая служит щитом впечатлительной душе, и со свойственной ему чуткостью оберегал и ободрял меня. Он был таким сверкающим, чарующим; он согревал, как весеннее солнце, и освежал, как горный утренний ветер. Он казался мне совершенством — нежность, остроумие, энтузиазм, привлекательность и красота юного бога, все очарование мужественности жило в моем брате.

Так мы росли в этом западном горном краю, и жизнь наша была чиста и сладостна. Я никогда не бывал дальше маленького городка, где мы продавали на рынке наших овец. Мать управляла имением до тех пор, пока Гарри не подрос и не взялся за это с энергией и настойчивостью, которые приводили в восторг каждого. Мне кажется, что моя маленькая мама немножко благоговела перед пылким, талантливым и деятельным братом. Ей также была свойственна задумчивая мечтательность, которая делала ее прекрасной в моих глазах, да и в действительности она была на редкость хороша собой. Особенно запечатлелся в моей памяти нежный цвет ее лица и глаз, синих, как темные васильки; она была не очень мужественна и находила большую поддержку в религии. Ее прелестный нежный рот имел удивительно ласковое выражение; я никогда не видал ее сердитой: всегда кроткой, ласковой, улыбающейся.

Итак, мы были идеальной семьей: Гарри — высокий, светлый, привлекательный, я сам — темный, мечтательный, молчаливый, и между нами, связывая нас узами любви и дружбы, — наша ласковая, нежная мама.

Так ясно и безмятежно протекали дни моей юности. Я оставался все тем же мечтателем и лентяем. Целые дни я бродил с ружьем по болоту, удил форелей в пенистых водах ручья или жадно читал в библиотеке. Я поглощал большей частью рассказы о путешествиях и различных приключениях. Стивенсон покорил мое воображение. Я твердо решил в будущем отправиться на поиски дальних островов, и с этой минуты жизнь моя совершенно изменилась. Девственные прерии манили меня. Шелест гигантских пиний отдавался в моем сердце, но сильнее всего было влечение к тем блаженным островам, где нет забот, где все полно солнечного света и песнопений, где цветет вечное лето.

В то время маме пришлось, наверное, немало беспокоиться о моем будущем. Гарри был теперь молодым хозяином, я же оставался по-прежнему лентяем, бездельником, обузой в хозяйстве. Наконец я сказал ей, что хотел бы уехать за границу и этим как будто сразу разрешил большое затруднение. Мы вспомнили о двоюродном брате, очень успешно занимавшемся разведением овец в долине Саскачевана. Было решено, что я поселюсь у него в качестве ученика и, подучившись, обзаведусь собственным хозяйством. Можно легко представить себе, что, соглашаясь на эти условия, я твердо решил в душе взять судьбу в собственные руки, как только доберусь до Нового Света.

Мне будет памятен пасмурный день в Глазго и туманный ландшафт, мелькавший сквозь залитые дождем стекла вагона. Я находился в необыкновенно приподнятом состоянии. Большой дымный город наполнил меня изумлением (близким к страху). Я никогда не представлял себе такой толпы, таких домов, такой сутолоки. Мы втроем, мама, Гарри и я, блуждали и дивились в течение трех дней. Люди оглядывали нас с любопытством, порой с восхищением, ибо наши щеки пылали деревенским здоровьем, а глаза были ясны, как июньские небеса. Особенно Гарри — высокий, белокурый, красивый, всюду привлекал любопытные взгляды. Когда же приблизился час моего отъезда, уныние охватило нас.

Не буду останавливаться на нашем прощании. Если я и предался малодушному горю, нужно помнить, что я до сих пор никогда не покидал еще дома. К тому же я был еще юн, и эти двое были всем для меня. Мама отказалась от попыток сохранить мужество и смешивала свои слезы с моими. Одному Гарри еще удавалось сохранить немного бодрости. Увы! Все мое возбуждение исчезло, и вместо него мной овладело сознание вины, недостойного бегства, и непреодолимая печаль охватила меня.

— Не плачь, милая мама, — говорил я, — я вернусь опять через три года.

— Я уверена в этом, мой мальчик, уверена.

Она посмотрела на меня с бесконечной грустью, и сердце мое внезапно дрогнуло от ужасного предчувствия, что я никогда больше не увижу ее.

Гарри был бледен и спокоен, но я видел, что он глубоко взволнован.

— Этоль, — сказал он, — если ты когда-нибудь будешь иметь во мне нужду, дай мне только знать. Я приеду, как бы ни был далек и труден путь.

Я оторвался от них и взобрался на пароход. Когда я оглянулся назад, их уже не было, но сквозь серый туман ко мне, казалось, доносился еще крик душевной боли и невозвратимой утраты.

Была ранняя осень, когда я, стоя по колено в вереске Гленджайля, жадно всматривался в серое море. Прошел лишь месяц, и я очутился, одинокий и бездомный, на берегу, у маяка в Сан-Франциско, глядя на сердитые волны другого океана. Такова романтика судьбы.

Отправленный, так сказать, к своему кузену-овцеводу, я почувствовал, высадившись в чужой стране, очень мало склонности к своему новому призванию. Мой ум, напитанный книжными вымыслами, жаждал более широкой деятельности. Я положительно бредил приключениями. Ехать вперед наудачу, сталкиваться с явной опасностью, чувствовать дубинку судьбы, бродяжничать, голодать, спать под звездами — это была все та же упорная ребяческая мечта, укрепившаяся теперь в мужчине, и она заставила меня втолкнуться в трагический хоровод. Но я был не в силах подавить эту мечту. Слишком силен был во мне цыганский дух. Здоровье и молодость кипели в моих жилах. Несколько потерянных лет, говорил я себе, не могут иметь значения. А тут были Стивенсон и его волшебные острова, манившие меня.

И вот я очутился один на скалистом берегу, с тысячью впечатлений, теснившихся в голове. Здесь был длинный путь по железной дороге с его необычайными картинами: суровые фермы, мрачные леса, сверкающие озера, которые могли бы затопить всю мою родину, унылые равнины, горы, упиравшиеся в небо, благоговейный трепет пустыни. Наконец, солнечный рай — Калифорния.

Я прожил неделю чудес, о каких никогда не мечтал, и находился теперь у самого престола Запада. О, что это была за страна, что за народ! Властолюбивый дух надменного Запада смягчался в нем чарами Востока и волшебством Древней Испании. Сан-Франциско! Множество наречий звенели на его улицах, множество рас ютились в его переулках. Он пригревал на своей груди детей старых седых наций и наделял их своим стремительным, изобретательным духом, полным гордого сознания прежних достижений и веры в славное будущее.

Меня поражала кипучая деловитость жителей наряду с любовью к утонченным увеселениям. Казалось, что деньги даются всем легко и тратятся с увлечением. Все казались счастливыми, жизнерадостными, деятельными. Ночью Маркеэстрит превращалась в ослепительную аллею света, на которой толпились сильные мужчины и красивые женщины, входя и выходя из сверкающих ресторанов. Однако среди этой кипучей страстной жизни я чувствовал в себе странную отчужденность. Временами мое сердце просто болело от тоски, и я бродил по дорожкам парка или присаживался на скамью в Портсмутском сквере, такой же далекий от всего этого, как наблюдатель на своей горкой вершине под звездами.

Я полюбил мечтать на морском берегу, ибо мысль о Полинезии не покидала меня. Я наслаждался солнечным светом, сидя на краю дамбы, и бесцельно следя за вялым крейсированием судов. То были беззаботные, праздные, но, как я теперь думаю, не совсем потерянные дни. Я оценил всю прелесть этих набережных и погрузился в новый мир волшебства.

Чтобы вполне насладиться своей независимостью, я сделался искателем приключений. Ночная жизнь города была открыта мне. С уверенностью невинности я бродил повсюду. Я проникал в притоны подземного Китайского города, с удивлением встречал там белых женщин, которые скрывались при виде меня. В одиночестве я направлялся в курильни опиума и игорные дома. Порок раскрывался передо мной во всем своем бесстыдстве. Иногда мне приходила мысль о том, как взглянули бы на все это мои суровые пресвитерианские предки.

Мои ночные похождения закончились совершенно неожиданно. В одну туманную полночь, идя по Пасификстрит с ее сверкавшими ресторанами, я получил искусный удар сзади и очень изящно покатился в канаву. Когда я пришел в себя в боковой аллее, ошеломленный и разбитый, я увидел, что у меня украден бумажник, в котором находилось почти все мое состояние. К счастью, я оставил свои часы на хранение в гостинице и, продав их, оказался еще не совсем нищим. Но обстоятельства изгнали меня из моей крепости ласкающих грез и столкнули с суровой правдой жизни.

Я сделался завсегдатаем десятицентовых ресторанов и был поражен, узнав, какие прекрасные блюда можно было получить за десять центов. О, ненавистный аппетит этих черных дней! От голодной смерти меня отделяли какие-нибудь жалкие тридцать долларов. Оставалось, очевидно, только сделаться дровосеком или водовозом, и с этой целью я обивал пороги контор для найма. Это были голые, грязные помещения, набитые людьми, которые жевали, болтали, зевали и изучали черные доски, где выставлялись требования дня. Вся жизнь людей, как мне казалось, складывалась из трех моментов: поисков работы, работы и траты заработков. Это была олицетворенная беспомощность лицом к лицу с неизбежным злом труда.

Однажды утром, посетив одно из своих излюбленных бюро труда, я нашел его завсегдатаев в необычайном волнении: крупный предприниматель требовал немедленно пятьдесят человек. Вознаграждение было два доллара в день, причем квалификация была не обязательна. Я протискался вперед в числе других, был опрошен и принят. В тот же день мы все были отправлены на вокзал и погружены в вагоны четвертого класса. О том, куда мы едем и что будем делать, я не имел никакого понятия. Я знал только, что мы направлялись на юг, и в общем мог с полным правом смотреть на себя, как на ракету, пущенную на волю судьбы.

В день моего отъезда Сан-Франциско был весь окутан серым туманом, а улицы его обметал ревущий ветер. Когда же я открыл глаза, надо мной широко раскинулось синее ясное небо, и ослепительно сияло яркое солнце. Апельсиновые рощи шумели, здороваясь с нами, сады миндаля и олив радостно блестели в прозрачном воздухе, чешуйчатые эвкалипты, высокие, сухощавые и узловатые, бормотали нам утреннее приветствие, а белоснежные тонущие в зелени домики улыбались нам, когда мы с грохотом проносились мимо. Мне казалось, что мы попали в обетованную страну песен и солнца, и я молчаливо забился в угол, чтобы любоваться и наслаждаться.

— Недурной видик? Правда?

Я буду называть его Блудным Сыном. Он был приблизительно моих лет, худощавый, но загорелый и здоровый. У него были шелковистые волосы темно-рыжего цвета и белые ровные, как молодое зерно, зубы. В его глазах блестел веселый огонек, но лицо его было проницательное, осторожное и дерзкое.

— Да, — ответил я сдержанно, ибо всегда был настороже с незнакомыми.

— Чудное дельце. Пояс бананов. Старичина солнце работает сверхурочно. Цветы и фрукты выпирают из дерева в одно время. Вечное лето. Страна маньяна: угощайтесь на даровщинку. Первый раз?

— Первый.

— Я тоже. Рад, что поехал — даже если придется обратиться в «ваши грубые мозолистые руки». Есть самокрутка?

— Нет, к сожалению. Я не курю.

— Ладно, кажется, у меня хватит.

Он вытащил тощий кисет с мелким табаком, высыпал несколько крошек на коричневую папиросную бумагу и проворно скрутил ее, загнув края. Затем он закурил с таким наслаждением, что я позавидовал ему.

— Куда мы едем? Вы имеете понятие? — спросил я.

— Хоть обыщите меня, не имею. Дядя, который нас везет, не совсем похож на бесплатное справочное бюро. Как слона водить, он тут как тут, но как только попытаешься извлечь из него хоть на грошик холодных положительных фактов, он уже не он и лошадь не его и сам он не извозчик.

— Но, — настаивал я, — может вы сами догадываетесь?

— Одну вещь вы можете зарубить себе на носу. Они выжмут из нас последнюю каплю пота. Это игра в блошки: нас швыряют, как хотят. Наш подрядчик — форменный мошенник. Он на всем наживает: на проезде нашем, на остановках в определенных гостиницах — свой процент имеет. Чем дальше, тем больше будет жульничества. Пять долларов в неделю считают нам за харчи. Им обойдется в два с половиной да еще и кормить будут дрянью. Сгонят вдвое больше людей, чем им нужно, и половину снимут с работы. Я хорошо знаю их штуки.

— Так зачем вы поехали с нами, если вы так хорошо все знаете? — спросил я.

— Видите ли, если я знаю это, то я знаю и еще кое-что кроме этого. Я сам с усами. С меня как с гуся вода.

Он говорил удивительно живо и с таким огромным знанием жизни, что глубоко заинтересовал меня. Однако в его речах проскальзывали некоторые намеки на интеллигентность, и я нисколько не сомневался, что его грубость была напускной. Как выяснилось потом, он был во многих отношениях более сведущ, чем я — мальчик, проходящий подготовительный курс в школе Сурового Случая.

Так как лед между нами был уже сломан, я рассказал ему свою несложную жизнь. Он слушал внимательно и сочувственно.

— Послушайте, — сказал он серьезно, когда я кончил, — я груб и резок в обращении. Жизнь для меня — потеха, вроде маскарада, и я худший из ряженых. Но я знаю, как мне вести себя, и прекрасно умею прокладывать себе дорогу. Вы еще зелены, если вы позволите мне так выразиться, и может статься, что я смогу немного помочь вам. Вы, кстати, единственный пришлись мне по вкусу во всей этой команде бродяг. Давайте будем товарищами.

Он нравился мне и я с радостью согласился.

— Ну, а теперь я пойду поваляю дурака с другими парнями. Тепленькая компания? Что вы скажете? Цветные джентльмены, славяне, поляки, итальянцы, шведы. Пойду поразведаю, нельзя ли чем-нибудь поживиться. — Он подошел к ним с ворохом необыкновенных словечек, открытой улыбкой, готовой шуткой и было ясно, что он скоро сделается общим любимцем. Я завидовал легкости его обращения; мне ее так не доставало.

— Скажите-ка, товарищ, нет ли у вас деньжат?

В нем было столько искренности и убедительности, что я немедленно извлек несколько оставшихся у меня долларов и выложил их перед ним.

— Вот все мое богатство, — сказал я, улыбаясь.

Он разделил деньги на две равные части и вернул одну мне. Относительно другой он заметил:

— Мы сочтемся с вами после.

Он ушел с моими деньгами. Ему, казалось, не приходило в голову, что я мог бы не согласиться. Я же со своей стороны был слишком рад доказать ему свое доверие. Несколько минут спустя я увидел его с тремя отчаянными типами. Они играли в покер. «Прощайте, мои денежки, — подумал я. — Волки окружили овцу». Я был огорчен за своего нового друга и утешался только тем, что он не может проиграть.

Мы подъезжали к Лос-Анджелесу, когда он подошел ко мне. К моему удивлению, он вытащил из карманов кучу смятых бумажек и блестящего серебра долларов на двадцать и, разделив деньги поровну, протянул половину мне.

— Вот, — сказал он, — опустите это в ваши недра.

— Нет, — возразил я, — отдайте мне только то, что вы взяли. Мне больше ничего не следует.

— Плюньте на это. Вы выручили меня, и это ваше. Эти архаровцы приняли меня за пижона. Решили, что меня легко ощипать. Но я забыл больше, чем они когда-либо в жизни знали, а я не так уж много забыл.

— Нет, пожалуйста, оставьте эти деньги себе, я не хочу их.

— Ну, полно, спрячьте вашу шотландскую щепетильность в карман. Возьмите деньги.

— Нет, — повторил я с упорством.

— Послушайте, наше товарищество должно быть основано на полном равенстве. Если вам не по вкусу мои ворота, так и не вешайтесь на них.

— Я и не собираюсь, — резко ответил я и отвернулся.

Дорога тянулась среди крутых холмов, испещренных зеленью и золотом. Над ними высилась цепь снежноглавых гор, а наверху сияло небо, синее, как яйцо реполова. Прелестное утро наполняло радостью наши сердца, когда мы поднимались вверх по лощине. Воздух опьянял нас. Мы пришли в шумный восторг при виде пасеки и проводили громкими криками упряжку мулов с звенящими бубенчиками, с грохотом промчавшуюся по дороге. С восторженными криками мы перешли вброд маленький прозрачный ручей. Мы проходили милю за милей, взбираясь все выше и выше, с мешками за спиной, с радостью в сердце. Я был счастлив, как школьник в праздничный день, и мечтал лишь о том, чтобы так продолжалось вечно; я старательно отгонял суровый образ труда, который ждал нас.

Около полудня мы достигли цели. Всюду рассеянные группы людей, которые рвали и ломали склоны горы. Слышался грохот взрывов, и скалы срывались вниз на нас. Бараки из неотесанного леса прели на солнце. Всюду чувствовалась лихорадочная деятельность рабочего лагеря.

Нам отвели отдельный барак, причем произошла энергичная свалка из-за мест. Барак был без пола, без дверей и частью без крыши. Среди гула голосов я различил голос Блудного Сына: — Эй, ребята, какое тут помягче местечко, на этих досках? Ну, до чего же предусмотрительны наши предприниматели! Все виды вентиляции в этом бараке! Прекрасно приспособлено для занятий астрономией. Гм, где бы это раздобыть все-таки матрац? Ага! Есть дело! Подождите-ка, ребята.

Мы увидели, как он побежал к находившемуся вблизи навесу, где стояли лошади. После тщательной разведки, он ринулся внутрь и через минуту вышел, пошатываясь под ворохом сена.

— Что? Плохой матрац? Эх, мало только захватил.

Он начал устилать свои нары сеном под завистливыми взглядами остальной компании.

Услыхав звон колокола, он остановился: «Кормежка готова. Последний звонок в вагон-ресторан. Пойдем-ка, посмотрим, как свиньи засунут рыла в корыто».

Мы устремились в кухонный барак, где на простых дощатых столах были приготовлены оловянные тарелки, оловянные ложки, оловянные кружки и железные ножи. Посреди стола было большое блюдо с рубленным мясом и все, кроме меня, жадно принялись за еду. Я предпочел кружку меда и несколько сухих бисквитов.

Вернувшись в барак, я увидел, что мои нары устланы славным мягким сеном, а сверху разостлано одеяло. Я оглянулся на Блудного Сына. Он лежал и читал, держа тонкую папиросу в желтых пальцах. Я подошел к нему.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал я.

— Полно. Такие пустяки, — ответил он с изысканной вежливостью, не отрывая глаз от книги.

— Как хотите, — сказал я. — Я только хотел поблагодарить вас. Послушайте, давайте покончим с этим. Не стоит ссориться из-за этих проклятых денег. Не можем ли мы все-таки быть друзьями?

Он вскочил и схватил мою руку: «Конечно. Я только этого и хочу. В следующий раз я приму во внимание вашу воспитанную на кратком катехизисе щепетильность. А теперь пойдемте поболтать к костру».

Мы уселись у потрескивавшего костра из хвороста, шалфея и каменного дуба, и под дружелюбное мерцание звезд он рассказал мне много приключений из своей бродячей жизни.

— Мой старик, знаете ли, обломал себе все зубы об меня. Все хотел, чтобы я перестал валять дурака. У него фабрика клея в Массачусетсе. Кажется, он всадил в нее миллион или что-то в этом роде. Он хотел, чтоб я поступил на фабрику, вник бы в дело и остался бы в нем. «Держись клея, — говорил он, — будешь королем клея». Но с маленьким Вилли это не прошло. Жизнь слишком — любопытная задача, чтобы так просто решить ее. Я не раскаиваюсь. Я знаю, что упитанный телец ждет меня дома и тучнеет с каждым днем. В один прекрасный день я вернусь и слопаю его.

От него я впервые услышал о великой Белой Стране, и его рассказ странно глубоко взволновал меня.

— Все помешались теперь на ней и устремляются туда тысячами, чтобы попасть к началу зимы. Будущей весной там будет сутолока, какой еще не видел мир. Послушай, шотландчик, у меня есть величайшее желание переметнуться туда. Поедем, брат, вместе? У меня был когда-то товарищ, который побывал там. Это огромная мрачная суровая страна, но в ней есть золото. Меня преследует это нежное, сияющее, девственное золото в уединенных реках, где нет никого, чтоб овладеть им. Мне наплевать на его ценность. Я могу сделать все, что мне нужно, из клея. Но приключения, возбуждение — вот что сводит меня с ума.

Он долго молчал; воображение рисовало мне грозный чарующий образ этой огромной, непробудной страны, и во мне просыпалось страстное желание бросить вызов ее теням.

Когда мы прощались на ночь, его последними словами было: «Помни, шотландчик, дело решенное: мы вливаемся в великое движение».

Я спал беспокойно, потому что свежий ночной воздух пощипывал, а барак был открыт, как клетка. Утро было веселое, и солнце славно согрело меня, так что к завтраку я пришел в веселое настроение. Затем я начал присматриваться к работе артели и проявил такое неблагоразумное любопытство, что в тот же полдень был сам поставлен на работу. Дело было очень простое. В горе был вырыт туннель, который теперь цементировался, и мы должны были толкать тачки с материалами от входа в туннель до места работ. Моим товарищем был швед, с детства привыкший к тяжелой работе, а я не знал в жизни ни одного рабочего дня. Все мои силы ушли на то, чтобы поднять на тачку нагруженные цементом ящики. Затем мы оставили за собой солнечный свет и на расстоянии четверти мили в темноте, надрываясь, тащились в гору. Мы должны были сгибаться, чтобы не задеть головами сводов, с которых струилась вода. Тяжелая тачка то и дело сходила с рельс, составленных из негодных, стертых от постоянного трения, шпал. Тогда мой швед впадал в гомерическую ярость, и мы поднимали тачку, напрягаясь изо всех сил, пока жилы не начинали стучать в голове. Никогда время не тянулось так медленно. Каторжник, работающий в соляных копях Сибири, никогда не возмущался своей работой больше меня. Пот слепил меня. Острая пронизывающая боль сверлила мне голову, сердце стучало, как молот. Никогда в жизни не чувствовал я такого облегчения, как в ту минуту, когда, кончив последний рейс, измученный и ошеломленный, я надел свою куртку, чтобы идти домой. Было темно. Туннель соединялся с лагерем канатом, по которому мы могли спускаться в бадьях, по двое зараз. При спуске я испытал отвратительное ощущение, но зато избежал десятиминутного спуска пешком по склону горы, чему был очень рад.

Вернувшись в барак усталый, мокрый и грязный, от всей души позавидовал я Блудному Сыну, тепло и уютно устроившемуся на своем ароматном сене. Он читал роман. Но мысль, что я заработал доллар, подкрепляла меня. После ужина он с Инбирем и Голландцем играли в карты, почти до полуночи, в то время, как я лежал на своей скамье, слишком усталый и измученный, чтобы заснуть.

Следующий день был повторением предыдущего, только еще хуже. Все мое тело болело, как будто я был избит. Помертвелый и совершенно больной, я потащился опять к туннелю. Я поднимал, надрывался, тащил, толкал, с остановившимся искаженным лицом. Пять часов ада миновали. Был полдень, я поел. Я сердито уговаривал себя и снова прошел через ад. Пошабашив, я спустился по канату, усталый, бессильный, весь в грязи. Уютно расположившись на нарах, Блудный Сын прочел еще двести страниц «Отверженных». Все же, не без горечи подумал я, я заработал два доллара.

На третий день одно лишь упорство заставило меня пойти в туннель. Самолюбие подстрекало меня. Я не сдамся. Я должен выдержать это испытание во что бы то ни стало. В полдень мне сделалось дурно, но никто не заметил этого, и я, стиснув зубы, снова начал подталкивать изо всех сил свою тяжелую тачку. Снова ночь застала меня ожидающим очереди для спуска в бадье. Вдруг снизу раздались треск и крики: «Канат оборвался!» Мой швед и другой рабочий лежали между камней с сильными повреждениями. Несчастные! Как они должны были страдать, трясясь по усыпанной валунами тропинке, ведшей к госпиталю.

Это происшествие сильно подействовало мне на нервы. Напрасно я бранил себя и осыпал упреками. Я скорее согласился бы просить милостыню, чем пойти еще раз в туннель. Весь мир казался мне разделенным на две половины: туннель и все остальное. Я больше не должен идти туда.

Блудный Сын окончил одну книгу и начал другую. В эту ночь он занял у меня немного денег для игры в карты.

На другой день я подошел к заведующему и заявил ему:

— Я ухожу. Это работа слишком тяжела для меня.

Он ласково посмотрел на меня:

— Ладно, сынок, не уходи, я пристрою тебя в песочную яму.

И, действительно, на другой день я нашел более подходящую работу. Нас было четверо. Мы кидали песок на решето. Мелкие просеянные части шли на выработку цемента. Работа была удручающе однообразна. Мы отправлялись в яму по щиплющему утреннему холоду, задолго до того, как солнце показывалось из-за гор. Мы следили за тем, как оно ползло, как улитка по девственному небу. Мы задыхались в его зное. Мы видели, как оно исчезало снова за горными хребтами, оставляя небо великолепно окрашенным всеми цветами, начиная от пламенно оранжевого до льдисто-бледно-зеленого. Позднее, когда снова сползали холод и мрак, при свете вечерних звезд, мы выпрямляли наши усталые спины и, отбросив в сторону кирку и лопату, отправлялись ужинать.

Эх-ма! Что это была за жизнь! Отдых, еда, сон. Отрицательные удовольствия превратились в положительные. Великий жизненный принцип восстановления сил спасал нас, и спокойный отдых с номером старой газеты в руках казался нам изысканным удовольствием.

Меня беспокоил Блудный Сын. Он жаловался на мышечный ревматизм и выползал только к трапезам, в остальное время не покидал своих нар. Каждый день являлся надсмотрщик и с беспокойством справлялся, не собирается ли он выйти на работу, но больному с каждым днем делалось все хуже. Однако он переносил свои страдания очень бодро и среди этого неописуемого сброда казался олицетворением радости и света, отголоском того мира, к которому принадлежал я. Его прозвали в насмешку «счастливчиком», так неизменно было его хорошее настроение. При каждом удобном случае он играл в карты, и ему, должно быть, не везло, так как он взял у меня последние остатки моего маленького капитала.

Однажды утром, проснувшись около шести часов, я нашел приколотой к своему одеялу записку от моего друга:

«Дорогой шотландчик, мне очень тяжело покинуть тебя таким образом, но жестокий надсмотрщик настаивает на том, чтобы я отработал свои десятидневные харчи и для меня, измученного страданиями, не остается другого выхода, кроме бегства. Поэтому я снова погружаюсь в неизвестное. Буду писать тебе до востребования в Лос-Анджелес. Счастливо оставаться. Желаю: удачи. Твой до праха — «Счастливчик».

Поднялась суета и крик. Но он исчез и внезапное отвращение к месту овладело мной. Я проработал еще два дня, охваченный унынием, которое возрастало с каждой минутой. Внутренний голос властно требовал перемены. Я не хотел допустить, чтобы работа раздавила меня. Я обратился к старшему надсмотрщику.

— Почему вы хотите уйти? — спросил он с упреком.

— Видите ли, работа слишком однообразна.

— Однообразна? Ну, знаете, это самый странный предлог для расчета, который я когда-либо слышал. Впрочем, каждому виднее его дела. Я дам вам расчет.

Пока он считал, я задумался о том, действительно ли мои дела были мне виднее. Но будь это даже величайшим безумием, я бы не колеблясь покинул ущелье.

Бережно неся в руке клочок бумаги — цену моего труда, — я отыскал одного из хозяев, язвительного, жесткого человека, страдающего дурным пищеварением. С ядовито-ласковой улыбкой он возвратил ее мне.

— Прекрасно, предъявите это в нашу контору в Окланде и вы получите деньги.

Я стоял в ожидании денег, своего первого так тяжело доставшегося заработка и, услышав это, взглянул на него с стеснившимся сердцем. Ведь до Окланда несколько сот миль, а я был без гроша.

— Не могли бы вы заплатить мне здесь? — пробормотал я наконец.

— Нет, — ядовито ответил он.

— Тогда не можете ли вы учесть мне эту квитанцию?

— Нет! (еще более ядовито).

Я повернулся и вышел, унылый и подавленный. Когда я рассказал об этом остальным товарищам, они очень возмутились и сильно обеспокоились за свой собственный счет. Я послал самое выразительное проклятие, какое только мог придумать, по адресу правления и, привязав за спину свой узел, пошел.

Я начинал приобретать опыт. Утро распускалось, как роза, когда я спускался по ущелью, и бодрость моя непрерывно возрастала. То была радость широкого вольного пути и беззаботного сердца. Как отвратительный кошмар, вставало воспоминание о туннеле и песочной яме. Вся кровь во мне ликовала, мои мускулы напрягались от гордого сознания своей мощи. Я вызывающе дерзко смотрел на мир. Торопясь, чтобы скорее добраться до апельсиновых рощ, я вдруг наступил на пакет, лежавший на тропинке. Я рассмотрел его содержимое и нашел в нем планы с подробными указаниями, относившиеся к оставленной мною работе. Вскоре я встретил всадника, который задержал лошадь около меня.

— Послушайте, молодой человек, не попался ли вам на дороге голубой конверт? — Что-то в обращении этого человека мгновенно вызвало во мне раздражение. Я был рабочим в испачканной грязью одежде, а он надменным и заносчивым барином в платье из прекрасного сукна и в тонком белье.

— Нет, — ответил я резко и пошел дальше, прислушиваясь к топоту его лошади, поднимавшейся по ущелью.

Смеркалось, когда я достиг прекрасной обширной равнины. Позади меня было ущелье, мрачное, как логовище дикого зверя, а передо мной солнечный закат, превращавший долину в море расплавленного золота. Я стоял, как странствующий рыцарь у порога волшебной страны, где жила принцесса моих грез. Но я увидел только человека, поднимавшегося по тропинке. Он, пошатываясь, плелся восвояси, с живым индюком и плетеной бутылкой красного вина под мышкой. Он предложил мне выпить. Он был похож на рождественского деда и говорил с шотландским акцентом, так что я довольно охотно разделил с ним бутылку вина. Затем он пожелал, чтобы мы спели рождественский гимн.

И вот среди вереска, в золотой пляске света, мы сплели наши руки и слили голоса, как двое безумных. Но так как это был рождественский сочельник, то поведение наше в общем не было уж так безрассудно.

Добравшись наконец до апельсиновой рощи, я бросился к первому, дереву и сорвал четыре самых крупных плода. Они были еще зеленые и ужасно кислы на вкус, но я не обратил на это внимания и съел все. Затем я двинулся дальше.

Когда я вошел в город, мое настроение сразу упало при мысли о том, что я был без гроша. Я не умел еще легко переносить безденежья. Тем не менее я вытащил свой чек и, войдя в гостиницу, спросил хозяина, не разменяет ли он его. Это был немец с приветливым лицом, которое, казалось, говорило: «Добро пожаловать!», в то время как холодные, похожие на бусинки глазки допытывались: «Сколько мне удастся извлечь из вашего кармана?» Я запомнил его глаза. «Нет, я не берет это. Меня уже раньше обмануль. О, майн гот! Ни за что! Убирайт это».

Я опустился на стул. Уловив в зеркале свое отражение, я не узнал себя в этом измученном парне с провалившимися щеками и утомленным лицом.

Ресторан был полон посетителями, собравшимися для встречи рождественского сочельника. Гусей разыгрывали в кости: Трое из них гоготали на полу, в то время как в углу извозчик и какой-то рыжеволосый человек разыгрывали одного из них. Я спокойно дремал. Из-за стойки до меня долетели обрывки разговора: конверт… потерянные планы… большая задержка. Вдруг я выпрямился, вспомнив о найденном мной пакете.

— Вы ищете потерянные планы? — спросил я.

— Да, — поспешно отозвался один из говоривших. — Вы нашли их?

— Я не сказал этого. Но если бы я достал их для вас, не согласились бы вы разменять мне этот чек?

— Конечно, — ответил он. — Услуга за услугу. Верните мне пакет, и я разменяю ваш чек.

У него было открытое, приветливое лицо. Я вытащил конверт и протянул его ему. Он быстро просмотрел содержимое и убедился, что все было цело.

— Ха! Это избавит меня от путешествия в Сан-Франциско, — сказал он с облегчением.

Он повернулся к стойке и приказал налить вина для всех. Пока они чокались с ним, он, казалось, совершенно забыл обо мне. Я подождал немного, затем подошел к нему с чеком.

— Вот еще! — сказал он. — Я и не собираюсь разменивать вам его. Я пошутил.

Жгучая злоба охватила меня. Я задрожал, как лист.

— Вы отказываетесь от своего слова? — сказал я. Он смутился.

— Я никак не могу этого сделать. У меня нет свободных денег.

Не знаю, что бы я сделал или сказал, ибо я был близок к отчаянию. Но в это время кучер дилижанса, упоенный своей победой в кости, выхватил бумажку из моих рук.

— Так и быть, я разменяю его. Но я дам вам только пять долларов.

Чек был на четырнадцать, но я был так подавлен в эту минуту, что с радостью взял золотой в пять долларов, который он вынул, чтобы соблазнить меня.

Таким образом мое благосостояние было восстановлено. Было уже поздно, и я попросил у немца комнату. Он ответил, что все занято и предложил мне на ночь славный сухой сарай за домом. Но, увы, в нем жили также его цыплята. Они приютились как раз над моей головой, а сам я лежал на грязном полу, отданный на съедение бесчисленным блохам. В довершение всех бед зеленые апельсины, которые я съел, вызвали у меня смертельные схватки в желудке.

Я был воистину счастлив, когда наконец забрезжил день, и я снова очутился на ногах, с лицом, обращенным к Лос-Анджелесу.

Лос-Анджелес навсегда вписан золотыми буквами в мои воспоминания. Угрюмый, несчастный, истерзанный когтями труда, я наслаждался радостью жизни, свободной и праздной. Я помню бездну света и тишину публичной библиотеки, в открытые окна которой вливалось благоухание магнолий. Жизнь была невероятно дешева. За семьдесят пять центов в неделю я снимал маленькую залитую солнцем мансарду, а за десять центов мог обильно пообедать. Так, читая, мечтая и блуждая по улицам, я проводил дни в состоянии блаженства.

Но и пяти долларов не может хватить на веки. Настало время, когда передо мной снова вырос суровый лик труда.

Я должен признаться, что не чувствовал уже никакой склонности к тяжелой работе, хотя все же делал попытки получить ее. Однако у меня был непокладистый нрав, застенчивый и гордый в одно и то же время, и больше одного грубого отказа в день я не мог вынести. Мне не хватало самоуверенности, с которой легко находят занятие, и я еще раз смешался с мягкотелым сбродом, наполняющим конторы для найма.

На свой последний доллар я жил целый месяц. Не всякий проделал это в жизни, хотя это и не так мудрено. Вот, как я оборачивался: во-первых, я предупредил старушку, которая сдавала мне комнату, что не смогу заплатить ей раньше, чем найду работу, и дал ей в залог свои одеяла. Оставался вопрос питания. Я разрешил его, покупая ежедневно на пять центов черствого хлеба, который я съедал в своей комнате, запивая его чистой ключевой водой. Немного воображения, и мой хлеб превращался в мясо, а вода в вино. Для ужина существовали собрания евангельской проповеди, на которых мы за вечер успевали прокричать во все горло с сотню гимнов, за что получали кружку кофе и ломти хлеба. Как вкусен казался ароматный кофе и как мягок был белый хлеб!

В конце третьей недели я получил место сборщика апельсинов. Работать приходилось на длинных лестницах, приставленных к осыпанным пышными плодами деревьям. В ярких солнечных лучах, под шелест листьев расхищалось золото ветвей, и ящики наполнялись плодами. Я не знаю более приятной работы. Я наслаждался ею. Остальные рабочие были мексиканцы; меня прозвали «Эль Гринго», хотя я зарабатывал в среднем только пятьдесят центов в день. Однажды, когда плодов было особенно много, я заработал семьдесят центов. По всей вероятности я бы удовольствовался этим, так нравилась мне эта работа на высоких лестницах в солнечном царстве древесных верхушек, но она прекратилась сама собой. Я был теперь крупным капиталистом, считая на центы. Подсчитав свои сбережения, я насчитал 495 центов и почувствовал себя настолько обеспеченным, что решил предаться своей страсти к путешествиям. Поэтому я купил билет в Сан-Диего и снова направился на юг.

Несколько дней в С.-Диего свели мой маленький капитал на нет. Однако я с легким сердцем повернул снова к северу и направился по шпалам в Лос-Анджелес. Колея тянулась вдоль берега океана на много звонких миль. Величественные волны катились, длинные и ровные, как бы начерченные линейкой, и с грохотом разбивались о песчаный берег. Я видел великолепные закаты и чарующие бури со скрытыми в небе кинжалами зарниц. По ночам я строил маленькие хижинки из негодных шпал и зажигал костры из страха перед ползучими существами, которых видел днем. Койоты выли на ближних холмах, тревожные шорохи раздавались в зарослях шалфея. Мои зубы стучали от холода и не давали мне заснуть, пока я не подвязывал подбородок платком. Промокая ночью от росы, полумертвый от голода и измученный ходьбой, я, казалось, с каждым днем делался все выносливей и крепче. Я не колебался в выборе между рабством и бродяжничеством. Придя в Лос-Анджелес, я первым делом пошел на почту. Там ждало меня письмо из Нью-Йорка от Блудного Сына, с четырнадцатью долларами, которые он был мне должен. Письмо гласило:

Уплатив за проезд на пароходе в Сан-Франциско, я убедился, что разорен дотла. Я был положительно жалок и буквально доведен до крайности, ибо мои сапоги благодаря длинным путешествиям пешком едва держались на ногах. Никакого письма на мое имя не было; и от разочарования ли или от крайней нищеты я почувствовал, что совершенно лишился мужества. В таком виде я не решался просить работы. Итак, я потуже стянул свой пояс и уселся в Портсмутском сквере, упрекая себя за то, что легкомысленно растратил так много денег. Прошло два дня, а я все еще стягивал свой пояс. За это время я съел только одно блюдо, которое заработал, очистив полмешка картофеля для ресторана. Я ночевал на полу в пустом доме.

Однажды, когда я по обыкновению дремал на своей скамье, кто-то окликнул меня: «Послушайте-ка, молодой человек, у вас очень изнуренный вид». — Я увидел пожилого седого господина. «Вовсе нет, — ответил я, — это только комедия; я переодетый миллионер и изучаю социологию». — Он подошел ближе и подсел ко мне: «Полно, мальчик, вы порядком приуныли и растерялись. Я наблюдаю за вами «уже два дня».

— Два дня? — повторил я мрачно. Мне они показались двумя годами. Затем мною овладела внезапная горячность:

— Я чужой для вас, — сказал я. — До сих пор я никогда не пытался брать взаймы. Я знаю, что будет слишком смело просить вас поверить мне, но вы сделаете христианское дело. Я умираю с голода. Если у вас есть 10 центов, которые вам не нужны, одолжите их мне. Я выплачу их вам, хотя бы я должен был отрабатывать их десять лет.

— Ладно, — сказал он весело, — пойдем закусим.

Он повел меня в ресторан и заказал обед, от которого голова моя закружилась. Я был близок к обмороку, но после небольшого количества бренди почувствовал себя в силах справиться с пищей. Пока я добрался до кофе, я опьянел от еды, как от вина. Только тут я воспользовался случаем, чтобы рассмотреть своего благодетеля.

Он был скорее среднего роста, но такой плотный и коренастый, что сразу производил впечатление человека, с которым следует считаться. У него была смуглая как у индуса кожа, а ясные голубые глаза ярко сияли радостью, как бы от внутреннего света. У него был твердый рот и решительный подбородок, и все лицо представляло странную смесь добродушия и неумолимой твердости. Теперь он рассматривал меня самым добродушным образом.

— Чувствуешь себя лучше, сынок? Ладно, продолжай дальше в том же духе и расскажи мне о себе столько, сколько тебе захочется.

Я рассказал ему все, что случилось со мною с тех пор, как я высадился в Новом Свете.

— Эх, — воскликнул он, когда я кончил. — Вот главный недостаток всех ваших молодцов из Старого Света. Вам не хватает выдержки и умения довести дело до конца. Вы идете к хозяину и докладываете ему, что собственно не умеете ничего делать, но будете стараться изо всех сил. Американец говорит: «Я умею все, дайте мне только работу, и я докажу вам это!» Ясно, кого возьмут? Ну, я думаю, что смогу вас устроить помощником садовника на Аландской дороге.

Я выразил свою благодарность.

— Полно, — отвечал он, — я рад, что по милости божьей был избран орудием помощи для вас. Вы можете остановиться у меня, пока что-нибудь не наладится. Через три дня я уезжаю на север.

Я спросил его, не направляется ли он в Юкон.

— Да, я намерен присоединиться, к этому безумному стремлению в Клондайк. За последние двадцать лет я изрыл вдоль и поперек Аризону и Колорадо, и теперь хочу посмотреть, не найдется ли на севере участка и для меня.

Дома он рассказал мне всю свою жизнь.

— Я был скверным человеком, но спасся милостью божьей. Я прошел через все, начиная от мэрства до содержания игорного притона. В течение двух лет я погибал, готовясь каждую минуту получить свой пропуск в ад.

— Не убили ли вы кого-нибудь? — осведомился я.

Он зашагал взад и вперед по комнате.

— Слава богу нет, но я мог застрелить… Было время, когда я мог выстрелом из ружья вогнать гвоздь в стену. Я был ловок, но вокруг было много таких, которые могли дать мне сто очков вперед. На вид это были смирные люди. Трудно было подумать о них дурное. Смирные-то и были худшими. Обходительные, ласковые, приветливые, за бутылкой в ресторане они не знали удержу и страха, и каждый из них имел по дюжине зарубок на своем ружье. Я знал многих из них, якшался с ними; это были самые утонченные люди в стране, готовые отдать последнюю рубашку за друга. Они понравились бы вам, но, слава господу, я теперь спасенный человек.

Я был глубоко заинтересован.

— Я знаю, что мне не следует так говорить. Это все прошло теперь, и я познал всю скверну своих путей, но иногда хочется поболтать. Я Джим Хоббард, известный под кличкой Блаженный Джим. Одно время я играл в карты и пил запоем. Однажды утром я встал из-за карточного стола после 36-часовой игры. Я проиграл пять тысяч долларов. Я знал, что они облапошили меня как индюка и принял свои меры. Ладно же, сказал я себе, буду мошенничать и я. Я научился играть мечеными картами и мог вскоре назвать любую карту с японцем и китайцем в качестве партнеров. Они были проворнее белых и обладали большой выдержкой. Выиграть деньги было мне так же легко, как отнять леденец у ребенка. Иногда я играл вполне честно. Никто не может вести сильную игру, не выдав себя. Иногда это лишь вздрагивание ресниц, иногда колебание ноги: Я изучал одного человека месяц, пока подметил признак, предавший его. Тогда я начал все больше и больше подогревать его, пока пот не выступил у него на лбу. Он был моей добычей. Я пошел по следам человека, который ограбил меня и превзошел его. Ну-ка, стасуйте эту колоду.

Он вытащил из ящика кучу карт:

— Я никогда не вернусь к прежнему ремеслу. Я спасен, я верю в Бога, но для забавы стараюсь не забывать свое искусство.

Разговаривая со мною, он стасовал колоду несколько раз.

— Ну, я сдаю. Что вы хотите? Трех королей?

Я кивнул. Он сдал на четыре руки. В моей сдаче очутились три короля. Открыв другую, он показал мне трех тузов.

— У меня давно не было практики, — сказал он, как бы извиняясь. — Руки огрубели. Прежде я следил за тем, чтобы они были мягкими, как бархат.

Я вошел в милость даже к тем, которые обобрали меня. Нужно было выбирать между тем, чтобы глотать самому, или быть проглоченным другим. Я предпочел следовать за хищниками. Никогда не платил я добром человеку, причинившему мне зло. Конечно, теперь дело обстоит иначе. Добрая Книга говорит: плати добром за зло. Я надеюсь следовать этому, но не советую никому искушать меня. Я, пожалуй, мог бы забыть.

Тяжелая выдающаяся челюсть выдвинулась вперед, глаза загорелись необузданной свирепостью, и человек внезапно стал похож на тигра. Я с трудом верил своим глазам; но через минуту передо мною было прежнее веселое, добродушное лицо, и я решил, что глаза обманули меня. Не знаю, сказалась ли во влечении к нему моя положительная пуританская наследственность, но мы сделались большими друзьями. Мы беседовали о многом, но больше всего я любил слушать рассказы об его молодости. Это было похоже на роман. Ребенок, выброшенный на улицу, чистильщик сапог в Нью-Йорке, бродяга в лесах Мичигана, наконец рудокоп в Аризоне. Он описывал мне долгие месяцы, проведенные в необитаемых степях в обществе одной только трубки, когда он разговаривал сам с собой у огня, чтобы не сойти с ума. Он рассказал мне о девушке, на которой был женат, которую боготворил, и о человеке, разрушившем его очаг. При этом на лице его снова появилось выражение тигра и также молниеносно исчезло. Он рассказал мне о своей беспутной жизни:

— Я всегда был бесстрашным забиякой и никогда не встречал человека, который мог бы победить меня в силе и ловкости. Я был необыкновенно худощав и гибок как кошка, но больше всего помогало мне в борьбе мое неистовство. Я превращал человеческие физиономии в желе. В те дни все сходило. Затем, по мере того как вино начало овладевать мною — я делался все хуже и хуже. Было время, когда я собирался ограбить банк и застрелить человека, который пытался остановить меня. Слава богу. Я познал скверну моих путей в жизни.

— Вы уверены, что никогда не вернетесь к прежнему? — спросил я.

— Никогда! Я переродился: не курю, не пью, не играю и вполне счастлив. Вино влекло меня. Я посадил себя на три месяца на воду, но днем и ночью, где бы я ни был, стакан виски стоял неотступно перед моими глазами. Так или иначе, он начинал одолевать меня. Наконец однажды вечером я пришел полупьяный в евангельское собрание. Стакан был тут как тут, и я испытывал адские муки, стараясь противостоять ему. Проповедник призывал грешников выйти вперед. Я решил бороться всеми способами и пошел на покаянную скамью. Когда я встал, стакан исчез. Он, конечно, вернулся вновь, но я опять избавился от него таким же образом. Разумеется, мне пришлось выдержать сильную борьбу и перенести много поражений, но в результате я победил. Это божественное чудо.

Я хотел бы нарисовать или изобразить вам этого человека. Слова бессильны передать его странный облик. Я проникся к нему большой привязанностью и чувствовал себя его неоплатным должником.

Однажды, когда я, по обыкновению, был на почте, кто-то схватил меня за руку.

— Алло, шотландец! Вот чудесно! Я как раз собирался опустить тебе письмо. — Это был Блудный Сын, одетый как щеголь. — Я так рад, что поймал тебя. Мы уезжаем через два дня.

— Уезжаем? Куда? — спросил я.

— Конечно, на Золотой Север, в Страну Полуночного Солнца, за сокровищами Клондайка.

— Ты, может быть, поедешь, — сказал я строго, — но я не могу.

— Нет, ты можешь и поедешь, старый чудак. Я уже решил все это. Пойдем, мне нужно поговорить с тобой. Старик очень снисходительно отнесся ко мне, когда я заявил ему, что не образумился и не желаю поступать на клеевую фабрику, даже временно. Я сказал ему, что у меня золотая лихорадка в сильнейшей степени и что ничто, кроме поездки на север, не излечит меня. Он был приятно изумлен этой идеей, щедро подкрепил меня и предоставил мне год сроку, чтобы нажить состояние. И вот я здесь и ты со мной. Я намерен забрать тебя. Помни, что это деловое предложение: я должен иметь товарища. Если ты бастуешь, — можешь проваливать!

Я пробормотал что-то насчет места помощника садовника.

— Брось! Ты скоро будешь выкапывать золотые самородки вместо картошки. Право, человече, это может быть единственный случай в жизни, и всякий другой ухватился бы за него. Конечно, если ты боишься лишений и тому подобное…

— Нет, — сказал я поспешно, — я поеду.

— Ха, — засмеялся он, — ты слишком большой трус, чтобы испугаться. А теперь нам нужно позаботиться об экипировке. Остается не так уж много времени.

Казалось, что половина Сан-Франциско помешалась на Клондайке. Всюду царили спекуляция и возбуждение. Все магазины имели специальные отделения для продажи снаряжения путешественникам, но смутны и дики были их представления о том, что требовалось на Юконе. Мы недурно устроили свои дела, хотя, как и все остальные, накупили много нелепых и бесполезных вещей. Внезапно я вспомнил о Блаженном Джиме и рассказал Блудному Сыну о своем новом друге.

— Это чертовски славный малый, — сказал я, — закаленный насквозь, прошел огонь и медные трубы.

Он едет один.

— Вот, — сказал Блудный Сын, — это как раз человек, который нам нужен. Мы попросим его присоединиться к нам.

Я свел их, и дело наладилось. Таким образом, 4 марта мы втроем покинули Сан-Франциско, чтобы поискать счастья на ледяном Севере.

— Однако у тебя довольно кислый вид. Ну-ка, повеселей, подтянись, что случилось? — сочувственно осведомился Блудный Сын.

В самом деле, причина была уважительная. Я только что получил письма из дому от мамы и от Гарри. Письмо Гарри было колкое, почти укоризненное. Он писал, что мама чрезвычайно расстроена моей выходкой, сравнивал меня с камнем, летящим в пропасть, и выражал надежду, что я немедленно брошу свою сумасбродную мечту о Полинезии и благоразумно направлюсь на северо-запад. Письмо матери было полно упреков и местами почти отчаяния. Она писала, что слабеет, умоляла меня быть хорошим сыном, отказаться от своих странствий и тотчас же поехать к двоюродному брату. В конверт она вложила перевод на сорок фунтов. Это письмо, написанное тонким дрожащим почерком, полное ласки и любви, вызвало слезы на моих глазах, так что я мрачно склонился над бортом, следя за сутолокой отъезда. Бедная мама! Дорогой дружище Гарри! С какой страстной нежностью я представлял себе их обоих, далекий Гленджайль, шотландский туман, серебрящийся вереск и манящий ветер с моря. О, чистое, живительное дыхание его! И, однако, увы, с каждым днем воспоминания бледнели, с каждым днем я все больше привязывался к новой жизни.

— Я только что получил вести от своих…

— Э, плюнь, — воскликнул он, — теперь поздно отступать.

— Ты должен проделать штуку до конца. Матери все на один лад, когда сынки отрываются от их юбок. Моя коченеет от ужаса за меня и уверена, что дьявол имеет полную власть над моим будущим. Они довольно быстро умиротворяются. Теперь тебе нужно только работать и привыкнуть к обстановке. Я шнырял последние два часа по палубе и перезнакомился почти со всеми. Знаешь, мне сдается, что эта компания здесь запаслась решительно всем, кроме крепкой шкуры для самого дела. Большинство из них — комнатные люди, чернильные крысы или аршинники, которые за всю свою жизнь не видели в глаза тяжелого рабочего дня и не имеют представления о мотыге. Они уверены, что достаточно только добраться туда, чтобы вытаскивать из воды самородки, как вишни из коктейля. Дальше идти некуда!

— Расскажи-ка мне о них, — сказал я.

— Ладно, видишь этого парня около нас.

Я посмотрел. Это был тщедушный молодой человек, с мягкими тонкими чертами и необыкновенно свежим цветом лица.

— Этот малый был банковским клерком. Его имя Пинклув. Он хотел связаться с какою-то девицей, но директора, видно, не особенно настаивали на этом. Теперь он послал к черту свою службу и всадил все свои сбережения в это предприятие. Вон там в толпе на пристани его девица.

В мозаике человеческих лиц было вкраплено одно, показавшееся мне олицетворением девической прелести она без смущения заливалась слезами.

— Как счастлив этот бедняга, — сказал я, — что кто-то так огорчен его отъездом.

— Несчастен, хочешь ты сказать, дружище… Разве ты хотел бы иметь на себе путы, идя на такое дело?

Он указал на длинноволосого юношу с развевающимися концами галстука.

— Посмотри на этого бледнолицего чудака с видом артиста рядом с ним. Он резчик по дереву. Они зовут его Глобсток. Он сказал мне, что его ремесло резчика, наверное, пригодится, когда нам придется мастерить себе лодки на озере Беннет. А там третий, вон, посмотри, тот маленький, высунувшийся вперед.

Я увидел худого, узкогрудого человека с самоуверенным, решительным видом.

— Это профессор, напичкан книгами о Юконе. Это всеобщий календарь на ножках. Ему известно все. Послушал бы ты его монолог на тему как что делается. Он намерен жить на палубе, чтобы приучить себя к суровостям полярного климата. Работает гирями, чтобы развить мускулы и быть в состоянии сгребать самородки.

Наши глаза перебегали от группы к группе, подмечая характерные фигуры.

— Посмотри-ка на этого белобрысого англичанина. Он ехал вместе со мной в пульмане из Нью-Йорка. Чертовски надоедлив. Когда мы подъезжали к Фриско, он сказал: «Самая трудная часть путешествия уже позади». А вон там Ромул и Рем, близнецы. Стройные ребята. Единственная примета, по которой я различаю их, в том, что один шнурует сапоги туго, другой слабо. Они ужасно много воображают друг о друге.

Он повернулся в другую сторону, где Блаженный Джим разговаривал с двумя мужчинами:

— Вот пара победителей. Я ставлю на них в ординаре. Ничто на Земле не остановит этих молодцов. Прирожденные американцы, оба решительные и неустрашимые. Взгляни-ка на того высокого, который курит сигару и разглядывает женщин. Это настоящий атлет. Его имя Мервин, весь из ремней и китового уса. Упругий, как охотничий лук. Уж он-то преодолеет. Взгляни на другого! Его зовут Хьюсом, крепок, как башня, мускулист, как медведь. Врос в землю. Это воплощение Сильного. Посмотри на его суровое, решительное лицо. Такого не согнешь.

Он указал на другую группу.

— А вот три хищные птицы: Бульгамер, Маркс и Мошер. Огромный со свиными глазками и тяжелой челюстью — это Бульгамер. Он по ресторанной части. Тот, среднего роста, в фуражке — это Маркс. Посмотри на его жирное желтое лицо, покрытое прыщами. Это любопытная штучка. Именует себя маклером по золотым приискам. Третий — Джек Мошер — картежник до мозга костей, надежный человек, был раньше священником.

Я снова посмотрел. Мошер как раз снял шляпу. У него была совершенно лысая вытянутая голова, прищуренные хитрые глазки и незначительный нос. Всю остальную часть лица занимала борода. Она росла, черная как бездна, спускаясь к выпуклости его живота и, казалось, истощила череп своим изумительным изобилием. На палубе раздавались сочные жирные звуки его голоса.

— Препротивный тип, — сказал я.

— Да, таких много на пароходе. Тут едет целая группа каскадных танцовщиц со своей обычной свитой паразитов. Взгляни на этого полукровку. Вот подходящий человек для той страны — полушотландец, полуиндус. Самый спокойный человек на пароходе, незначительный с виду, но крепкий, как проволочный гвоздь.

Я увидел сухощавого смуглого человека с большими глазами и плоскими чертами лица, курившего папиросу.

— Посмотри, вон там, рядом с нами евреи Майк и Ревекка Винкельштейн. Они едут, чтобы открыть кафешантан.

Мужчина был маленькое кривоногое существо, с нафабренными усами и косыми глазами, напоминавший лицом жирный окорок. Но мое внимание привлекла женщина. Никогда не видал я раньше такой представительной амазонки, ростом в шесть футов без малого, с массивными формами. При этом она была красива красотой брюнетки, хотя вблизи лицо ее казалось чувственным и наглым. У нее были мягкие вкрадчивые манеры и грубое остроумие, которым она покоряла толпу. Опасная, бессовестная и жестокая, подумал я. Мужеподобная женщина, должно быть — ведьма.

Я уже начал уставать от толпы и мечтал о том, чтобы сойти вниз. Мое любопытство исчезло. Но голос Блудного Сына снова раздался в моих ушах:

— Вон старик со своей внучкой, кажется, родственники Винкельштейнов. Сдается мне, что старикашка немного развинтился. Красивый человек, однако. Похож на Ветхозаветного пророка в отставке. Выходец из Польши. Говорит не то по-еврейски, не то на каком-то другом жаргоне. Единственное, что он знает по-английски — это «Клондайк-Клондайк». У девочки несчастный вид. Бедная маленькая нищая.

«Бедная маленькая нищая». Я слышал эти слова, но мысли были далеко. К черту польских евреев и их внучек. Я хотел, чтобы Блудный Сын предоставил меня собственным мыслям, мыслям о моей горной родине и близких мне. Но нет. Он настаивал:

— Ты не слушаешь меня. Посмотри. Почему ты не хочешь?

Итак, чтобы угодить ему, я повернулся кругом и посмотрел. Старик патриархального вида примостился на палубе. Рядом с ним, положив руку на его плечо, стояла тонкая фигурка вся в черном, фигура девушки. Глаза мои равнодушно поднялись от ее ног к лицу. Тут они остановились. Я едва перевел дух. Я забыл все окружающее. Так я впервые увидел Берну. Я не буду описывать девушку. Описания так бледны на бумаге. Скажу только, что лицо ее было очень бледно, а огромные «серые глаза глядели скорбно. Щеки ее впали, рот был твердо сжат. Все это я хорошо запомнил, но сильнее всего врезались мне в душу эти большие серые глаза, с тоской устремленные туда, на далекий восток, где жили ее грезы и воспоминания. Бедная маленькая нищая!

Тут я выругал себя за чрезмерную чувствительность и спустился вниз. У меня была каюта под номером 47. Мы трое разошлись в сутолоке, и я не знал, кто будет моим товарищем по койке. В очень подавленном настроении я вытянулся на верхней койке и предался грустному раскаянию. Я слышал, как подняли последние сходни, слышал громкое ликование толпы и мерное трепетание машин, но не мог оторваться от своих дум. Снаружи была суета, надвигалась темнота. Вдруг у моей двери раздались голоса. Горловые звуки смешивались с мягкими. Затем раздался робкий стук. Я быстро ответил на него.

— Это каюта номер 47? — спросил нежный голос. Прежде чем она заговорила я догадался, что это была еврейская девушка с серыми глазами. Я увидел теперь, что волосы ее напоминали светлое облако, а лицо было хрупко, как цветок. «Да», — ответил я.

Она ввела старика:

— Это мой дедушка. Слуга сказал нам, что это его каюта.

— Прекрасно, — ответил я, — я думаю, что ему будет удобнее на нижней койке.

— Да, благодарю вас; он старый человек и не очень крепкого здоровья. — Ее голос был чист и приятен, в нем звучала бесконечная нежность.

— Вы можете войти, — сказал я. — Я оставлю вас с ним, чтобы вы помогли ему устроиться получше.

— Спасибо еще раз, — ответила она с благодарностью.

Я ушел и, вернувшись, уже не нашел ее, старик же мирно спал. Я снова вышел на палубу. Мы рассекали иссиня черную ночь и вправо от нас я едва мог различить берег, изрезанный мигающими огнями. Все уже ушли вниз и одиночество было мне приятно. У меня было легко на душе и я думал о том, как хорошо все вокруг: благовонный ветер, бархатистый свод ночи, усеянный задумчивыми звездами, и свободная песня моря. Все успокаивало, подкрепляло и ласкало. Вдруг я услышал рыдание, безутешное рыдание, вырывавшееся из женской груди. Мучительное и настойчивое, оно ясно долетало до меня, выделялось на фоне глухого ропота моря. Я оглянулся. В тени верхней палубы я смутно различил одиноко приютившуюся девическую фигуру. Это была девушка с серыми глазами, в припадке горя от которого, казалось, разрывалось ее сердце. «Бедная маленькая нищая!» — пробормотал я.

— Грр… Грр… ты паскудница! Если ты покажешь ему свое лицо, я убью тебя, убью тебя, слышишь?

Голос принадлежал мадам Винкельштейн, и слова эти, произнесенные с невероятной злостью, свистящим шепотом, поразили меня, как электрический ток. Я прислушался. За дверью каюты воцарилось зловещее, напряженное молчание. Затем раздался глухой удар, и тот же дикий шепот: «Послушай, Берна, мы хорошо знаем твои штуки. Нас не проведешь. Мы знаем, что у старика спрятаны в поясе две тысячи банковскими билетами. Так вот, моя дорогая, мой сладкий ангелочек, который думает, что она слишком хороша, чтобы смешиваться с такими, как мы, нам нужны денежки, видишь ли (хлоп, хлоп), и мы намерены добыть их, видишь ли (хлоп, хлоп). Вот когда ты можешь пригодиться, душечка, ты должна раздобыть их для нас (хлоп, хлоп, хлоп). Не правда ли, ты теперь сделаешь это, милочка (хлоп, хлоп, хлоп).

Едва, едва расслышал я слабый ответ: «Нет».

Если возможно вскрикнуть шепотом, женщина сделала это.

— Ты сделаешь это, сделаешь. О! О! О! В тебе сидит проклятое ослиное упорство твоей матери. Она никогда не хотела назвать имени человека, который погубил и опозорил ее.

— Не смейте говорить о моей матери, гадкая женщина.

Я услышал голос мегеры, звучавший неслыханной яростью:

— Гадкая женщина, гадкая женщина? Ты, ты смеешь называть меня гадкой женщиной, меня, которая трижды сочеталась святым таинством брака… Ах ты незаконное отродье, прелюбодейный щенок, грязная накипь. О, я проучу тебя, хотя бы меня повесили за это. — Эти брызжущие ядом слова были покрыты ругательством, слишком гнусным, чтобы быть повторенным, и снова раздалось ужасное хлопанье, как будто чья-то голова билась о деревянную обшивку. Не в силах выносить это дольше, я резко постучал в дверь. Молчание, долгое и томительное молчание. Затем звук падающего тела. Потом дверь немного приоткрылась, и в ней появилось искаженное лицо Мадам.

— Не болен ли кто-нибудь? — спросил я. — Простите за беспокойство, но мне послышались стоны, и я решил спросить, не могу ли быть чем-нибудь полезным.

Она пронизывающе посмотрела на меня. Ее глаза сузились в щелки и сверлили меня своей злостью. Ее темное лицо распухло от бессильной ярости, казалось она готова была убить меня. Затем выражение ее молниеносно изменилось. Грязной, унизанной кольцами рукой, она пригладила свои растрепанные волосы. Крупные белые зубы засверкали в притворно сладкой улыбке. Голос сделался мелодичным.

— О, это пустяки! У моей племянницы болят зубы, но я надеюсь, что мы справимся с этим сами. Нам не нужно помощи. Благодарю вас, молодой человек.

— О, не стоит, — сказал я. — Если вам что-нибудь понадобится, я буду близко.

Затем я ушел, чувствуя, что глаза ее враждебно следили за мной. Эта история произвела на меня гнетущее впечатление. Было ясно, что с бедной девочкой дурно обращались. Я был полон негодования, злобы, наконец, беспокойства. К этому примешивалась досада за то, что случай заставил именно меня подслушать эту сцену. Как раз теперь у меня не было никакого желания сделаться покровителем обиженных барышень и еще меньше быть замешанным в семейные свары незнакомых евреев. Тем не менее я чувствовал себя обязанным наблюдать и ждать и даже ценой своего спокойствия и удобства предотвратить дальнейшее.

На пароходе вообще не прекращались всякие безобразия: пьянство, картежная игра, ночные оргии и постоянные ссоры. Казалось, что мы увозили с собой все людские отбросы Сан-Франциско. Я думаю, что даже тогда, когда нагруженные аргонавтами корабли дюжинами почти ежедневно отплывали на Золотой Север, не было ни одного, на котором так доминировал бы веселящийся элемент. Кают-компания была продушена пачулями и застоявшимся виски. Из кают долетали пронзительные напевы популярных песен, сопровождаемые хлопаньем пробок шампанского. Каскадные танцовщицы, без умолку болтая, вертелись в проходах, танцевали на столах и удерживались от непристойностей только из страха перед своими драчунами.

День превращался в непрерывный ряд пиршеств, а ночь наполнялась зловещими звуками.

Даже среди лучшей части пассажиров уже проявлялась нравственная распущенность. Приличия остались позади вместе с накрахмаленными сорочками и сюртуками; помешавшись на быстром обогащении, люди не старались сохранить благопристойность. Это была ревущая толпа, гордая своей распущенностью и уже зараженная ядом золота. О, как хорошо было на палубе ночью, вдали от этих сатурналий, любоваться на маяки звезд, мерцавшие в небесной глубине, и внимать древнему плачу отверженного моря. Ночи были голубые, серебристые и прозрачные, как хрусталь. Свежий ветер горячил щеки и зажигал глаза.

Однажды, когда я сидел, погруженный в задумчивость, ко мне подошел Блаженный Джим. Его лицо было мрачно, глаза имели сосредоточенное выражение. Из ослепительно освещенной кают-компании долетали крикливые напевы мюзик-холла.

— Мне совсем не нравится все это. Посмотри-ка туда, сынок, Я жил двадцать лет на приисках, я предавался самому грубому разврату, какой только существует на земле, я прошел Штаты вдоль и поперек, но нигде я не встречал ничего подобного. Ты понимаешь, что это не предубеждение говорит во мне, хотя я и познал греховность своей жизни, благодарение Богу. Я могу допустить это разок другой для молодцев, отправляющихся на такое дело, но клянусь рождеством… Подумай-ка, ведь на этом пароходе хватит грешников, чтобы образовать целую подсекцию в аду. Здесь есть люди, которым следовало бы сидеть дома с милыми маменьками и любящими женами и детьми, а вместо этого они торчат в кают-компании, разоряются на вина для этих намалеванных Иезавелей. Здесь есть доктора, адвокаты и дьякон из церкви в старом Огайо, которые никогда не сделали в жизни дурного дела, а теперь они буянят, как кабацкие забулдыги, из-за поцелуев этой дряни. В окнах их душ дьявол ликует и скалит зубы, а Господь Бог замерзает на чердаке. Запомни мои слова, мальчик. На Северном золоте лежит проклятие. Юкон проглотит свою добычу. Запомни мои слова.

— О, Джим, — сказал я, — вы суеверны.

— Нисколько. Но мне было откровение. Они думают, что держат счастье в руках. Послушай, как они вопят, они все уже воображают себя миллионерами. В них нет и тени сомнения. Запомни мои слова, юноша, потому что я не доживу до их исполнения: девяносто девять из ста этих ребят, едущих в этот самый Клондайк, обречены.

— Только один процент выиграет свою ставку? Это нелепо, Джим.

— Ладно, увидишь. А что до меня, то я уверен в том, что никогда не вернусь обратно. Мне было откровение: «Старый Джим в последний раз в пути». Он вздохнул и потом резко сказал: — Заметил ты этого молодца, который прошел мимо нас? Это Мошер-картежник и бывший пастор. Это гадина, ренегат небесного пути. У меня зуб против этого человека. Быть может, мы с ним сведем счеты в ближайшие дни. — Внезапно он отошел, оставив меня в глубоком раздумье над его мрачными изречениями.

Мы были уже три дня в пути. Погода стояла прекрасная, и почти все проводили время на палубе, греясь на солнце. Даже Бульгамер, Маркс и Мошер покинули на время картежную игру. Банковский клерк и столяр оживленно беседовали, строили планы и мечтали. Профессор был занят изложением теории происхождения золота группе молодых людей из Миннесоты. Молчаливо наблюдая эту толпу, богатырь Мервин курил свою большую сигару, в то время как железный Хьюсон невозмутимо спокойно и тупо жевал табак. Близнецы играли в шашки. Винкельштейны старались сблизиться потеснее с кафешантанной кликой. Тут и там среди отдельных групп мелькал Блудный Сын, быстрый и неуловимый, как хроникер на благотворительном базаре. А за всеми ими всегда одна, в строгом отдалении, как воплощение благородства и прелести, стояла еврейская девушка со своим престарелым дедом. Хотя он и был моим товарищем по каюте, но я мало видел его. Он был в постели, когда я возвращался, а я утром вставал и уходил прежде, чем он просыпался. В остальное время я избегал обоих из-за их очевидной близости с Винкельштейнами. Ясно, думал я, что она не может быть вполне порядочной, оставаясь в близких отношениях с этой парой. Однако в чистых глазах девушки и прекрасном лице старика было что-то, что укоряло меня за мои подозрения. В то время как я колебался таким образом и исподтишка наблюдал за ними, случилось следующее. Около меня стояли Бульгамер и Маркс и на палубе раздавались резкие гнусавые голоса танцовщиц. Я видел, как порочные глазки Бульгамера беспрерывно перебегали с одной непривлекательной девицы на другую, пока наконец не остановились на странной девушке, стоявшей рядом со своим седовласым дедушкой. Он облизнулся с видом знатока.

— Послушай, обезьяна, что это за овечка там рядом со старой бородой?

— Хочешь соблазнить меня, Пит? Не желаешь ли, чтобы я поразил ее одним ударом.

— Наглый хвастун! А она, однако, кажется рыбьей породы не правда ли?

— Плевать на рыбью породу! До сих пор не встречал чего-нибудь мало-мальски приличного, что могло бы устоять против Сама Маркса. Я победитель — вот кто я. Не забудь. Посмотри только, как я это обработаю.

Я должен заметить, что на нем было дорогое платье франтовского покроя. Его лоснящееся угреватое, лицо расплылось в покровительственно-развязную улыбку и с поклоном учителя танцев он приблизился к девушке. Я увидел, как она вздрогнула от неожиданности, закусила губу и отшатнулась.

«Тем лучше для тебя, девочка», — подумал я. Но тот нисколько не смутился.

— Послушайте, мамзель, не пугайтесь, я хочу только представить вас одному джентльмену, моему другу.

Девушка смотрела на него и ее расширенные глаза красноречиво выражали страх и недоверие. Их взгляд напомнил мне смертельный ужас лани, преследуемой охотником, и я почувствовал в себе трепет сочувствия. Одно мгновение она пристально смотрела на него, затем резко повернулась спиной.

Это было слишком сильно для Маркса. Он побагровел от досады.

— Послушайте, что это с вами? Слезайте-ка с насеста. Разве мы недостаточно хороши для вас? Кто вы такая, черт возьми?

Его лицо делалось все краснее и наглее. Он приблизился к ней и грубо опустил руку на ее плечо. Решив, что дело зашло слишком далеко, я выступил вперед, чтобы вмешаться, как вдруг произошло неожиданное.

Старик внезапно поднялся на ноги, и я с удивлением увидел, как он был высок.

На лице его появился отблеск прежней силы и властности, глаза засверкали мщением и кулак высоко поднялся с угрозой. Затем он стремительно опустился на голову Маркса, сплющив и надвинув ему шляпу на самые глаза. Развязка носила отчасти смешной характер. Раздался взрыв хохота, услышав который, Маркс рассвирепел окончательно. Освободившись от шляпы, он, с яростным проклятием, кинулся на старика, готовый, казалось, раздавить его. Но тут огромная рука сдавила ему плечо. Это был мрачный молчаливый Хьюсон, и, судя по тому, как скорчилась его жертва, можно было представить себе, что лапа его была очень похожа на клещи. Старик был бледен, как смерть, девушка плакала, пассажиры толпились вокруг. Все забавлялись и проявляли любопытство. Чувствуя, что я не могу ничем помочь, я спустился вниз.

Что в этой девушке так привлекало меня и заставляло без конца думать о ней?

Был ли это подслушанный разговор, или таинственность, окружавшая ее, или непреодолимое влечение сердца к мечте моей жизни? Со стариком, несмотря на наше соседство по каюте, я не сближался, с девушкой не сказал больше ни слова.

Но боги судьбы действуют причудливыми путями. По всей вероятности, путешествие так и окончилось бы, оставив нас чужими друг другу, и наши пути разошлись бы, чтобы никогда больше не встречаться. По всей вероятности, жизни наши были бы изжиты до конца, и эта повесть никогда не была бы написана, если бы не случайное вмешательство ящика с виноградом.

Мы миновали Пютджет-саунд и вышли в то великое море, которое простирается к северу до Полярных Равнин. Ветер был туманный и влажный, насыщенный холодными лобзаниями ледяных гор. Под небом, мрачно окрашенным в багровый цвет, морщилась ледяная вода. Призрачные острова теснили друг друга, чтобы рассмотреть нас, когда мы проплывали мимо. Еще более призрачный материк, прикованный мрачной тоской к морской пене, томился вдали, в твердынях неприступной скорби.

Вокруг было разлито смертельное страдание, подавляющая пустынность, непобедимая тоска. Мне казалось, что я впервые почувствовал духа Пустыни — ветер, его бесконечное приволье, его святилище.

Пробираясь по неверным морским тропинкам, мы всходили на блестящую безделушку на груди ночи. Наше безумное веселье не угасало ни на минуту. Мы были ревом разгула и снопом света. Возбуждение доходило до горячки. Пользуясь им, женщины с накрашенными щеками пожинали обильную жатву. Я удивляюсь теперь, как мы не натолкнулись на серьезное злоключение при одурелой небрежности наших кормчих.

— Не напоминает ли это тебе пикник воскресной школы? — заметил как-то Блудный Сын. — Способ, которым девицы пытаются облегчить карманы этих слабоумных, граничит с жестокостью. Я устал, стараясь образумить их: «Подите и придите в себя!» Они отвечают: «Мы прекрасно себя чувствуем. Теперь не важно, если мы продуемся немного. Нас ждет там много легких денег».

Затем они начинают говорить о том, что сделают, когда добудут золото.

— Один лупоглазый хочет купить себе замок в Старом Свете. Другой желает скаковую конюшню, третий паровую яхту. О, это сборище неистовых идиотов! Они все мечтают о сладком житье в самом близком будущем. Я не слышал, чтобы кто-нибудь из них собирался основать приют для одряхлевших прачек или поддерживать своих престарелых бабушек. Меня тошнит от них. Скоро их прошибет холодный пот отрезвления.

Он был прав. В своей мысленной скачке к богатству они взлетали на головокружительную высоту. Они важничали и хвастали, как будто миллионы уже были в их руках. Слушая их, можно было подумать, что они имели исключительное право на сокровища Клондайка. И, однако, впереди и позади нас были дюжины подобных судов, нагруженных такой же жадной толпой искателей счастья, неудержимо притягиваемых к северу золотым магнитом. Тем не менее трудно было не заразиться господствовавшим духом оптимизма. Лично для меня золото не имело большой привлекательности, но приключения были очень дороги моему сердцу. В моих ушах снова раздавался звук рога романтики и я рвался на его призыв.

И в самом деле, рассуждал я, каким волшебным калейдоскопом был этот мир, в котором я всего полгода тому назад болтал ногами в горном ручье. Я сделался теперь участником и частицей этой великой армии Аргонавтов.

Моя природная неповоротливость была уже делом прошлого и моя изящная шотландская речь уступила место крепкому американскому наречию. Чем ближе к цели мы подвигались, тем сильнее и выносливей я становился. Оглядываясь вокруг себя, я видел много менее приспособленных для предприятия, чем я, и ни одного с таким запасом цветущего здоровья. Вы можете легко представить себе меня в то время; я был высоким юношей с румянцем во всю щеку, черными кудрявыми волосами и темными глазами, которые то зажигались страстью, то заволакивались мечтой.

Я сказал уже, что все мы были в большей или меньшей степени охвачены горячкой, но тут я должен оговориться. Среди охватившего нас волнения одно существо оставалось неизменно холодным, далеким и чуждым; это была еврейская девушка Берна. Даже у старика золотая лихорадка сказывалась в блуждающем взоре и дрожании губ, но девушка казалась статуей терпеливой покорности и живым укором нашим лихорадочным и близоруким мечтаниям.

Чем больше я наблюдал за ней, тем больше она казалась мне здесь не на месте и почти бессознательно я начал окутывать ее сетью романтики. Я окружал ее таинственностью, которая возбуждала и манила меня, но и без этого меня, несомненно, влекло бы к ней. Мне хотелось узнать ее поближе, заслужить ее уважение, сделать для нее что-нибудь, что заставило бы ее ласково посмотреть на меня. Короче говоря, я, подобно всем молодым людям, направлялся ощупью к дружбе и участию, которые служат предвестникам любви и страсти.

Мы проходили ветряную полосу и ветер дул с такой силой, что летевшие навстречу ему чайки с трудом махали крыльями. Стаи морских волков, набегая, покрывались пеной. Палубы были безлюдны. Почти все кутилы были больны и лежали как трупы, так что на корабль казалось спустилась субботняя тишина. В тот день я не видал старика и, спустившись в каюту, нашел его совершенно больным. Высохшая рука лежала на лбу, а из запекшихся губ вылетали легкие стоны.

«Бедный старик, — подумал я. — Не могу ли я чем-нибудь помочь ему». Пока я размышлял, раздался робкий стук в дверь. Я открыл. За дверью стояла девушка, Берна. Она казалась очень встревоженной, и в ее серых глазах стоял немой вопрос.

— Мне кажется, он немного нездоров сегодня, — сказал я ласково.

— Благодарю вас!..

Жалость, нежность и любовь боролись на ее лице, когда она проскользнула мимо, слегка коснувшись меня. С ласковыми словами она опустилась около него на колени. Ее маленькая белая ручка легла на его худую морщинистую руку. Старик с благодарностью повернулся к ней, словно оживленный гальваническим током.

— Может быть, он хочет кофе? — сказал я. — Я думаю, что смогу достать ему.

Она с благодарностью взглянула на меня своими прелестными грустными глазами. «Если бы вы были так добры», — ответила она. Когда я вернулся с чашкой кофе, старик полулежал, обложенный подушками. Она взяла у меня кофе и поднесла к его губам, но после нескольких глотков он отвернулся с тоской. «Боюсь, что ему не хочется», — сказал я.

— Да, кажется он не будет пить.

Она была похожа на заботливую сиделку, склонившуюся над больным. Она задумалась на минутку. «О, если бы я могла достать немного фруктов». Только тогда я вспомнил о ящике с виноградом. Я купил его как раз накануне отъезда, думая сделать приятный сюрприз моим товарищам. Это было очевидно вдохновение свыше и теперь я с торжеством вытащил крупные тяжелые глянцевитые ягоды, зарытые в душистые кедровые опилки. Я отряхнул большую гроздь и мы снова попробовали кормить старика. Казалось, что мы нашли как раз то, что ему было нужно, ибо он ел с жадностью. Она наблюдала за ним с возрастающим облегчением и когда он, кончив есть, спокойно улегся, обернулась ко мне.

— Не знаю, как мне отблагодарить вас за вашу любезность, сэр.

— Очень просто, — ответил я поспешно. — Если вы сами согласитесь попробовать виноград, я буду вознагражден сверх меры.

Она бросила на меня неуверенный взгляд, затем глаза ее внезапно засияли радостным, ярким светом, от которого она вся показалась мне лучезарной. Казалось, будто полдюжины лет свалилось с ее плеч, открывая сердце, способное на бесконечную радость и счастье.

— Если и вы будете кушать, — сказала она просто.

За неимением стульев мы присели, скорчившись, на узком полу каюты под благожелательным взором старика. Фрукты напомнили нам о солнечных виноградниках и беззаботных утехах юга. Для меня все это было полно неизъяснимой прелести. Она ела очаровательно, и, пока мы разговаривали, я всматривался в ее лицо, как бы желая запечатлеть его навеки в своей памяти. Особенно понравился мне задумчивый овал ее лица и прелестно выточенный подбородок. У нее были ясные искренние глаза и длинные ресницы. Уши ее напоминали раковины, у нее были шелковистые волнистые темные волосы. Все это я подробно приметил и решил, что она более чем прекрасна — настоящая красавица. Я испытывал необыкновенную гордость, как человек, нашедший драгоценный камень в грязи.

Эта девушка была своеобразна, таинственна и очаровательна, а потому неудивительно, что я находил особенную прелесть в ее обществе. Я показал себя настоящим артезианским колодцем красноречия и свободно беседовал с ней о корабле, о наших попутчиках-пассажирах и возможности удачи. Я нашел в ней необыкновенно чуткую собеседницу. Казалось, что ум ее проворно опережал мой и она угадывала мои слова прежде, чем я успевал произнести их. Однако она не обмолвилась звуком о себе. Оставив их вдвоем, я почувствовал, что полон тревожных вопросов.

На следующий день старик все еще оставался в постели и девушка снова пришла навестить его. На этот раз я заметил, что застенчивость в ее обращении почти исчезла и на месте ее появилось робкое дружелюбие. Еще раз ящик с виноградом сыграл роль посредника между нами. Я снова нашел в ней сдержанную, но полную внимания слушательницу и, разоткровенничавшись, рассказал ей о себе самом, о своем доме и о близких. Я боялся, что моя болтовня надоест ей, но она слушала с широко открытыми глазами, время от времени сочувственно кивая головой. Тем не менее она опять не проронила словечка о своих собственных делах, так что, когда я снова оставил их, то почувствовал себя больше, чем когда-либо, в потемках.

На третий день я нашел старика на ногах, уже одетым. Берна была с ним. Она выглядела радостней и счастливей обыкновенного и приветствовала меня улыбающимся лицом. Немного спустя она обратилась ко мне:

— Мой дедушка играет на скрипке. Вы не будете иметь ничего против, если он сыграет несколько наших старинных народных песен. Это подкрепит его.

— Нет, пожалуйста, я бы охотно послушал.

Тогда она достала старую скрипку, и старик, любовно прижав ее к себе, мягко заиграл чарующую венгерскую песню; звуки навеяли на меня мысли о романтике, любви и ненависти, страсти и отчаяния. Он играл вещь за вещью, как бы изливая всю грусть и сердечное томление угнетенного народа, пока сердце мое не сжалось от сочувствия.

Странная музыка трепетала страстной нежностью и безнадежностью. Незаметно бледные сумерки вползали в маленькую каюту. Суровое прекрасное лицо старика дышало вдохновением. Девушка сидела неподвижная и бледная, сложив руки. Вдруг я заметил отблеск на ее щеке. То струились тихие слезы. Прощаясь с ней в этот вечер, я сказал: «Берна, эта наша последняя ночь на пароходе». — «Да». — «Завтра наши пути разойдутся, быть может, навсегда. Не придете ли вы сегодня ночью на минутку на палубу. Мне нужно поговорить с вами». — «Поговорить со мной?» Она казалась удивленной и недоумевающей. Она заколебалась. — «Пожалуйста, Берна, это единственный случай». — «Хорошо», — ответила она тихим голосом. Потом с любопытством взглянула на меня.

Она пришла на свидание прелестная и белая, как лилия. Она была легко одета и дрожала так, что я закутал ее в свое пальто. Мы пробрались на самый нос парохода, перешагнув через огромный якорь, и приютились в его углублении, чтобы укрыться от холодного ветра. Мы прорезали глянцевитую воду. Вокруг нас теснились угрюмые громады, то тут, то там мерцавшие зеленоватым ужасом льдин. Над головой в пустынном небе молодой месяц баюкал в своих объятиях старую луну.

«Берна?» — «Да!» — «Вы несчастливы, Берна, вы в большой тревоге, маленькая девочка. Я не знаю зачем вы направляетесь в эту забытую богом страну и почему вы с этими людьми. Я не хочу знать. Скажите мне только, не могу ли я сделать что-нибудь для вас, как-нибудь доказать вам, что я вам верный друг». Мой голос выдавал волнение. Я чувствовал около себя, как трепетала ее стройная фигурка в струившемся серебре зарождающегося месяца. Я видел ее лицо, бледное и томно нежное. Я ласково взял ее руку в свою. Она заговорила не сразу. Она долго сидела молча, как бы пораженная чем-то, как бы прислушиваясь к внутренней борьбе. Наконец, очень ласково, очень спокойно, очень нежно, взвешивая каждое слово, она заговорила:

— Нет, вы ничего не можете сделать. Вы были слишком добры все время. Вы единственный на пароходе, который был добр ко мне. Многие смотрели на меня. Вы ведь знаете, как мужчины смотрят на бедную беззащитную девушку, но вы совсем другой, вы благородны, вы искренни. Я видела это по вашему лицу, по вашим глазам. Я знала, что могу довериться вам. Вы были сама доброта для девушки, и я никогда не смогу отблагодарить вас.

— Полно, не говорите о благодарности, Берна, вы не знаете, каким счастьем для меня было помочь вам. Мне жаль, что я так мало сделал. О, я намерен быть искренним и откровенным с вами. Те немногие часы, которые мы провели вместе, заставили меня желать большего. Я одинокий бродяга. У меня никогда не было сестры или девушки-друга. Вы первая, и это было для меня, как внезапный солнечный свет. Так вот не могу ли я быть действительно на самом деле вашим другом, Берна, другом, который много сделал бы для вас? Дайте мне сделать что-нибудь, что бы то ни было, чтобы показать, как серьезно я понимаю это». — «Да, я знаю. Так вот вы мой друг, мой истинный друг уже теперь». — «Да, но, Берна. Завтра вы уйдете и, возможно, мы никогда больше не увидим друг друга. Что толку в этом». — «Так чего же вы хотите. Мы оба сохраним воспоминания, очень нежные, милые воспоминания. Не правда ли? Верьте мне, так будет лучше. Вы не захотите иметь что-нибудь общее с такой девушкой, как я. Вы ничего не знаете обо мне и видите, с какими людьми я еду. Может быть, я такая же скверная, как они». — «Не говорите так, Берна, — возразил я решительно. — Вы воплощение добра, чистоты и прелести». — «О, вовсе нет. Во всех нас хорошее смешано с дурным, но я не так уж плоха. Во всяком случае с вашей стороны очень мило так хорошо думать обо мне. О, если бы я никогда не отправилась в это ужасное путешествие. Я не знаю даже, куда мы едем. И мне страшно, страшно». — «Полно, маленькая девочка». — «Да, я не могу сказать вам, до чего мне страшно. Край такой дикий и пустынный, мужчины похожи на грубых животных, а женщины, ну женщины еще хуже. И тут мы среди них». — «Но, Берна, если дело обстоит так, почему бы вам с дедушкой не вернуться обратно. Зачем вам ехать?» — «Он никогда не вернется назад. Он будет пробираться вперед, пока не умрет. Он знает только одно слово по-английски — это «Клондайк, Клондайк». Он повторяет его тысячу раз в день. Ему мерещится золото блестящими грудами и он будет стремиться и бороться, пока не найдет его». — «Но не можете ли вы вразумить его?» — «О, это бесполезно. Ему было видение. Он похож на помешавшегося человека; он думает, что избран свыше и что ему откроется великое сокровище. Вы можете с таким же успехом вразумить камень. Все что я могу сделать — это следовать за ним и заботиться о нем». — «А как насчет Винкельштейнов?»

— О, это они причина всему, это они воспламенили его воображение. У него есть немного денег, сбережения всей жизни, около двух тысяч долларов; и с тех пор, как он приехал в эту страну, они все время стараются получить их. Они содержали маленький ресторан в Нью-Йорке и убеждали дедушку вложить свое состояние в это дело. Теперь они пользуются золотом, как приманкой, чтобы завлечь его туда. Они ограбят и убьют его в конце концов. Самое ужасное то, что он не алчный. Он хочет этого не для себя, а для меня. Вот что разрывает мое сердце». — «Вы, наверное, ошибаетесь, Берна. Они не могут быть такими скверными». — «Говорю вам, что они скверные люди. Муж, червяк, а жена воплощенный дьявол. Она сильна и неукротима в ярости, а когда напивается, это просто отвратительно… Я достаточно знаю это, ибо жила с ними в течение трех лет». — «Где?» — «В Нью-Йорке. Я приехала из Старого Света к ним. Они дали мне сначала место в ресторане. Затем немного спустя я получила работу в мастерской готового платья. Я была проворна и ловка и работала с утра до вечера, я посещала вечернюю школу и читала до боли в глазах. Говорили, что у меня есть способности. Учитель хотел, чтобы я доучилась и сделалась сама учительницей. Но об этом нечего было думать. Я должна была зарабатывать на жизнь и осталась в мастерской, работая без устали. Затем, когда я скопила несколько долларов, я выписала дедушку. Он приехал и мы зажили по-семейному и были очень счастливы некоторое время. Но Винкельштейны никогда не давали нам покоя. Они знали, что у него было скоплено немного денег и у них чесались руки от желания завладеть ими. Муж рассказывал нам всегда о способах быстрого обогащения, а она старалась запугать меня самым ужасным образом. Но я не боялась в Нью-Йорке. Здесь другое дело. Все вокруг так мрачно и зловеще. Я почувствовал, как она содрогнулась.

— О, Берна, — сказал я, — не могу ли я вам помочь?

Она грустно покачала головой.

— Нет, не можете, у вас самих достаточно забот. К тому же не стоит беспокоиться обо мне. Я не собиралась рассказывать вам все это, но теперь, если вы хотите быть истинным другом, уходите и забудьте меня. Вы не должны иметь ничего общего со мной. Подождите, я скажу вам еще кое-что: меня зовут Берна Вилович. Это имя дедушки. Моя мать убежала из дому, она вернулась через два года со мной. Вскоре после этого она умерла от чахотки. Она ни за что не хотела назвать моего отца, но говорила, что он был христианин и из хорошей семьи. Дедушка пытался отыскать его. Он убил бы этого человека. Итак, вы видите, у меня нет имени, я дитя позора и горя. А вы — благородный и гордитесь вашей семьей. Посмотрите же теперь какого друга вы приобрели. Вы не захотите быть в дружбе с такой, как я.

— Я хочу быть в дружбе с тем, кто нуждается во мне. Что будет с вами, Берна?

— Что будет? Это неважно. О, я всегда жила в тревоге. У меня никогда в жизни не было вполне счастливого дня. Я и не жду его никогда. Я просто пойду до конца, терпеливо перенося все и извлекая из окружающего возможное утешение. Я думаю, что была предназначена к этому. — Она пожала плечами и слегка вздрогнула. — Отпустите меня теперь, друг мой, здесь холодно наверху, я продрогла. Не огорчайтесь так сильно. Я надеюсь, что все обойдется благополучно. Что-нибудь может случиться. Подбодритесь! Может быть, вы еще увидите меня королевой Клондайка.

Я чувствовал, что под ее внезапной веселостью скрывается черная бездна горечи и опасений. То, что она рассказала мне, сильно поразило меня. В стечении обстоятельств я чувствовал что-то гнусное, отталкивающее. Она поднялась и была готова переступить через лапу большого якоря, когда я вскочил на ноги.

— Берна, — сказал я, — то, что вы рассказали, надрывает мне сердце. — Я не могу выразить вам, как мне тяжело. Неужели я ничего не могу сделать для вас, ничего такого, что бы доказало, что я друг не только на словах? О, я не могу так отпустить вас.

Луна зашла за облако. Мы были в глубокой тени. Она остановилась, так, что мы стояли почти не касаясь друг друга. Ее голос звучал трогательной покорностью.

— Что же вы можете сделать? Если бы мы могли идти туда вместе, все было бы иначе. Когда я впервые встретила вас, я начала надеяться, о, как я надеялась. Впрочем, неважно, на что я надеялась. Но поверьте мне, со мной не случится ничего дурного. Вы не забудете меня. Неправда ли?

— Забыть вас? Нет, Берна. Я никогда не забуду вас. У меня сердце разрывается от того, что я не в силах помочь вам сейчас, но мы встретимся там. Не может быть, чтобы мы расставались надолго. Ах, вы должны идти? Хорошо, хорошо, Берна.

— А я желаю вам счастья и успеха, мой дорогой друг.

Ее голос задрожал, как будто что-то душило ее. Она постояла с минуту, как будто не решаясь уйти. Вдруг сильная волна нежности и жалости нахлынула на меня и прежде, чем я понял, мои руки обвились вокруг нее. Она слабо сопротивлялась, но лицо ее было поднято и глаза сияли, как звезды. Затем на мгновение непостижимого восторга мои губы коснулись ее уст и я почувствовал их слабый ответ.

Бедные покорные губы… они были холодны как лед.

Я никогда не забуду той минуты, когда увидел в последний раз ее беспомощную трогательную фигурку в черном, махавшую мне на прощанье, пока я стоял на пристани. Я помню низкий ворот ее платья, открывавший нежную белизну шеи, помню ее поникшую головку и шелковистый блеск ее волос. Серые глаза были ясны и спокойны, когда она прощалась со мной, и издали лицо ее своей трогательной прелестью напоминало мадонну. Они все направились через Дейю и старый мрачный Чайлькут с его вырытыми ураганами террасами, тогда как мы избрали менее крутую, но более длинную тропу через Скагвей. Среди них я увидел неразлучных близнецов — мрачного Хьюсона и молчаливого Мервина; оба были спокойны и сосредоточены и как бы сберегали силы для страшной борьбы. Там же выделялась своей пошлостью мадам Винкельштейн, сверкающая драгоценностями, улыбками и грубыми шутками и возле нее ее надушенный супруг, отвратительно подмигивающий и улыбающийся; тут был и старик с лицом ветхозаветного пророка и мечтательными глазами, горевшими теперь огнем фанатического воодушевления, беспрестанно лепечущий: «Клондайк, Клондайк», и, наконец, рядом с ним, с слегка искаженной улыбкой, бледная девушка. Как болело за нее мое сердце. Но время нежных чувств миновало. Призыв к борьбе прозвучал. Путь призывал нас неумолимо. Настал час для каждого из нас проявить свою доблесть так, как он ни когда не проявлял ее раньше. Царство Мира кончилось. Битва начиналась.

Вокруг была неописуемая суета, беспорядок и волнение. Мужчины кричали, бранились, метались из стороны в сторону. Они ссорились из-за своих припасов, одурелые, с растерянным видом. Жажда неукротимой деятельности охватила их. Единственной мыслью было поскорей добраться до золота. Неистовый пыл властно увлекал их. Путь призывал их. Жажда золота тлела и разгоралась в их беспокойных взорах. В них просыпался дух золотоискателей.

Сотни разбросанных палаток, несколько деревянных зданий, большей частью салуны, кафешантаны и игорные дома, порывистая возбужденная толпа, теснящаяся по колено в грязи на плохо вымощенных улицах, спорящая, дерущаяся и ругающаяся за свои припасы, — вот все, что я помню о Скагвей. Горы с обнаженными отвесными вершинами, казалось, давили жалкий город. И среди них, словно в гигантский рупор, завывал мощный ветер. Всюду господствовал полный произвол. Но это не трогало нас. Туги поджидали людей из Европы, как хищные звери.

Главой их был некий Смит по прозвищу Мыльный, с которым я имел удовольствие познакомиться. Это был очень общительный человек с приятной внешностью, и никто не принял бы его за отчаянного головореза и убийцу. Одно приключение в Скагвее до сих пор живо в моей памяти. Место действия — салун. Мы с Блудным Сыном пьем пиво. В углу сидит опьяневший пожилой человек в полудремоте. Это долговязый, тощий малый с огрубелым лицом и желтой козлиной бородкой. Это самый оборванный, опустившийся старый грешник, какой когда-либо процветал в кабаке. Внезапно раздаются звуки выстрелов. Мы выскакиваем и видим двух тугов, стреляющих друг в друга, прикрывшись за углами противоположного дома.

— Эй, папаша. Посмотри-ка, палят! — сказал хозяин бара.

Старик встал и поднял тупой добродушный взгляд.

— Палят, говоришь ты, тьфу! Эти молодцы и понятия не имеют о стрельбе. Старый папаша покажет им, как стреляют.

Он подходит к дверям и, вытащив старый заржавевший револьвер, стреляет в одного из дуэлянтов. Тот с воплем удивления и боли, ковыляя, убегает. Старик поворачивается к другому молодцу. Паф! Мы видим, как летят щепки и человек убегает сломя голову.

— Говорил вам, что покажу им как стреляют, — замечает старый папаша. — Спасибо, я опрокину рюмочку за свое здоровье.

Блудный Сын развил необыкновенную энергию и ловкость в то время. Он был неутомим, заботился обе всем и гордился своей ответственностью руководителя. Вечно жизнерадостный, всегда внимательный, он был мозгом и душой нашей компании. Он ни на минуту не падал духом и служил примером и поддержкой для всех нас, ибо к нам примкнул еще Банка Варенья. Это Блудный Сын открыл его. Это был высокий, опустившийся англичанин, худой, оборванный и вшивый, но с приметами аристократа. Он был равнодушен ко всему, кроме виски, и единственной заботой его было скрыться от друзей. Я обнаружил, что, он был когда-то офицером гусарского полка, хотя он явно избегал разговора о своем прошлом. Это было погибшее существо во всем значении этого слова. Север был для него пристанищем и полем неограниченных возможностей обогащения. Итак, мы разрешили ему присоединиться к нам, отчасти из жалости, отчасти надеясь помочь ему завоевать вновь свое человеческое достоинство.

Вьючные животные были в большом спросе, ибо фунт съестных припасов ценился наравне с фунтом золота. Старые лошади, годные только разве для живодерни, и нагруженные до того, что едва держались на ногах, подгонялись ударами по грязи. Всякая собака была ценностью, которую ловко похищали, как только она оставалась без присмотра. Овцам, отправляемым к мяснику, привязывали на спину мешки. Была даже попытка превратить в вьючных животных свиней, но они захрюкали, завизжали и опрокинули свой груз в лужу. Какое безумное волнение, какая брань и понукание, какая изумительная изобретательность нужны были для того, чтобы сдвинуться с места! Нам посчастливилось купить у экспедитора пару волов за четыреста долларов. В первый день мы перетащили половину нашего груза в Каньйон Сити и на второй еще столько же. Таким образом мы целиком выполнили наш план, хотя много раз застревали в тяжелых местах. Это было несложно. Но, какого труда это стоило! Вот выдержки из моего дневника за эти дни: «Выступили в четыре часа утра. Завтрак — яблочные оладьи и кофе. Нашли одного вола издыхающим. Издох в семь часов. Запрягли оставшегося вола и двинулись с грузом вверх по ущелью. Дорога в ужасном состоянии, но все же тысячи надрываются, чтобы пробраться по ней. Лошади часто сваливаются в рытвины от десяти до пятнадцати футов глубины, стараясь протащить груз через валуны, которые делают путь почти непроходимым. Мы пробираемся с салазками по таким местам, через которые в другое время побоялись бы пройти без всякого груза. Снег за ночь выпал на два фута, но теперь идет дождь. Дождь и снег падают попеременно. По ночам жестоко холодно. Сегодня перетащили пять партий груза в Каньйон. Кончили последний рейс около полуночи и вернулись замерзшие, промокшие, разбитые». Этот день очень показателен и таких было еще много перед нами, пока мы доберемся до воды. Медленно, с бесконечным напряжением, с трудом и неимоверными усилиями делая каждый шаг, мы перевозили наши огромные припасы вперед от стоянки к стоянке. Это все были тяжкие мучительные дни, полные лишений. Но все же шаг за шагом мы подвигались вперед. Впереди и позади нас толпа двигалась неудержимо. Черную реку муравьев напоминали они, между громадами, круто воздымавшими грозящие гибелью ледяные вершины. В темноте ночи армия забывалась неспокойным сном и при первом проблеске зари приходила в движение. Это было бесконечное шествие, в котором каждый человек был предоставлен самому себе. Я точно сейчас вижу, как они двигаются, согнувшись под ношами, с усилием таща за собой салазки, стегая своих лошадей и волов. Их лица сморщены и искажены от усталости, воздух резок от их ругательств и тяжел от их стонов. Вдруг лошадь спотыкается и скользит в одну из размытых ям на краю дороги. Никто не может пройти. Шествие задержано. Закоченевшие пальцы распрягают бедное замерзшее животное и вытаскивают его из воды. Люди, обезумев от ярости, свирепо бьют своих навьюченных животных, чтобы наверстать потерянное, драгоценное время. Нет больше сострадания, человечности, дружбы. Всюду богохульство, неистовство и непреклонная решимость. Это дух Золотой Тропы.

У выхода из ущелья была большая стоянка, в которой заметно выделялась братия картежников. Дюжина их шумно занималась своим делом за зелеными столиками. Они устроились лагерем по одну сторону ущелья.

Был вечер и мы втроем, Блудный Сын, Блаженный Джим и я, пробрались к тому месту, где человек обыгрывая других в три раковины.

— Эге, — сказал Блудный Сын, — это наш старый друг Джек. Он уже содрал с меня сотнягу на пароходе. Любопытно, как это он проделывает.

Это был Мошер, со своей лысой головой, своими зоркими глазками, своим плоским носом, своей черной бородой. Я заметил, как Джим насупился. Он всегда проявлял непреодолимое отвращение к этому человеку, и я часто недоумевал о причине этого. Мы стояли неподалеку. Толпа постепенно расходилась и рассеивалась, пока наконец остался только один человек. Это был один из рослых молодых людей из Миннесоты. Мы услышали зычный голос Мошера. «Ну-ка, товарищ, ставлю десять долларов, что вы не угадаете, где фасоль. Смотрите, я кладу ее под раковину здесь перед вашими глазами. Ну-ка, где он теперь?

— Здесь, — сказал человек, дотрагиваясь до одной из раковин.

— Угадал, мой милый. Вот ваша десятка.

Человек из Миннесоты взял деньги и отошел.

— Стойте, — закричал Мошер, — почему я знаю, были ли у вас деньги, чтобы покрыть ставку?

Человек засмеялся и вынул из кармана пачку билетов в дюйм толщиной.

— Этого хватило бы, неправда ли?

С быстротой молнии Мошер вырвал у него билеты, и человек из Миннесоты увидел перед собой дуло шестистволки.

— Деньги эти мои. И теперь проваливайте.

Одно мгновение — и выстрел прозвучал. Я увидел, как оружие вывалилось из рук Мошера и связка билетов упала на землю. Человек из Миннесоты быстро поднял ее и помчался предупредить своих. Миннесотцы достали свои винчестеры и стрельба началась. Игроки покинули свой лагерь, укрылись за валунами, покрывавшими склоны ущелья, и открыли стрельбу по своим противникам. Началось правильное сражение, продолжавшееся до наступления ночи. Насколько я знаю, при этом произошел только один несчастный случай. Один швед, находившийся на расстоянии полумили впереди на дороге, был ранен осколком пули в щеку. Он пожаловался старосте. Этот достойный человек, сидя верхом на своей лошади, посмотрел на него минуту и энергично сплюнул. «Ничего не могу поделать, Оле. Вот что я скажу вам: в следующий раз, когда пули будут летать в этой части страны, не ходите по дороге, распустив ваши пышные усы. Вот что!»

В эту ночь я спросил Джима: «Как вы это сделали?» Он засмеялся и показал мне в кармане пальто дыру, прожженную пулей.

— Вот видишь, я прошел сам через все это, и я знал, что должно произойти и приготовился.

— Хорошо, что вы не ранили его тяжелей.

— Подожди еще, сынок, подожди еще. Мне что-то очень знаком этот Джек Мошер. Он удивительно напоминает некоего Сема Мозли, которым я очень интересуюсь. Я как раз написал письмо в ту сторону, чтобы разузнать. И если это он, тогда я спасен.

— А кто был Сем Мозли, Джим?

— Сем Мозли? Сем Мозли — был вонючий хорек, который разрушил мой дом и украл у меня жену. Будь он проклят!

День за днем мы истощали в конец наши силы в пути и спускающаяся ночь находила нас совершенно обессиленными. Блаженный Джим проявлял неистощимую изобретательность и ловкость. Блудный Сын напоминал динамо неограниченной энергии. Но особенно отличался своей поразительной неутомимой доблестью Банка Варенья. Не знаю, из чувства ли благодарности или из желания заглушить гложущую тоску, но только он наполнял весь день безжалостными усилиями. Любопытный человек был Банка Варенья по имени Бриан Венлес, мировой бродяга, отверженец семи британских морей. Если бы его история была записана, это был бы человеческий документ, полный захватывающего интереса. Он, должно быть, был когда-то прекрасным малым и даже теперь, опустившись физически и нравственно, казался джентльменом среди этой толпы, благодаря своей неутомимой отваге и надменному нраву. У него слово всегда сопровождалось ударом, и бой длился до печального конца. Он держался особняком, надменно и вызывающе, и всегда искал ссоры. Мрачный и молчаливый с людьми, Банка Варенья выказывал нежную привязанность к животным. Он с самого начала стал заботиться о нашем быке; но особенно сильна была в нем любовь к лошадям, так что в пути, где царила жестокость, он постоянно находился под угрозой ссоры.

— Это большой человек, — сказал мне Блудный Сын, — боец с головы до пят. Только одного он не может побороть — старину Виски. Но в пути каждый был борцом. Нужно было сражаться или погибнуть, ибо путь не терпел малодушных. Хороший или дурной мужчина должен был быть мужчиной в основном смысле этого слова: властным, свирепым и выносливым. Путь был неумолим. С первого шага он взывал к сильным и отбрасывал слабых. Я видел, как на пароходе эти люди питали свое тщеславие глупыми фантазиями и предавались разгулу, воспламененные пылкими надеждами. Мне предстояло увидеть их покоренными, усмиренными, подавленными, чующими каждый по своему угрозу и враждебность пути.

Мне предстояло увидеть, как слабые зашатаются и упадут на краю дороги. Мне предстояло увидеть, как малодушные упадут духом и повернут назад. Но мне предстояло увидеть и то, как сильные и храбрые сделаются свирепыми и необузданными в этой отчаянной борьбе и, стянув свои пояса, решительно пойдут вперед навстречу жестокому концу. Так избирал путь свои жертвы. И так это произошло, из страсти, отчаяния и поражения создался дух Пути.

Дух Золотого Пути. Как мне описать его? Он опирался на тот основной инстинкт самосохранения, который залегает у нас под тонким слоем человечности. Он воплощал мятеж и безначалие. Он был безжалостен, надменен и груб. Это был человек каменного века в современной оболочке, потрясающий своим неистовством, в беспрестанной борьбе с силами природы.

Пришпоренные лихорадочной жаждой золота, подстрекаемые страхом быть побежденными в состязании, обезумевшие от трудностей и лишений в дороге, люди превращались в демонов жестокости и вражды, безжалостно отталкивая и приканчивая слабых, преграждавших им путь. Жалости, человечности, любви не оставалось и следа. Всеми владела лишь жажда золота, торжествующая и отвратительная. Это была победа наиболее приспособленных, упорных и жестоких, и все же на всем этом лежало какое-то грозное величие. То было варварское нашествие, войско, в котором каждый человек сражался сам за себя под знаменем золота. Это было завоевание. Каждый день, наблюдая этот человеческий поток, я размышлял о том, как он был могуч и неудержим. Это был эпос. Это была история. Мне пришлось увидеть много тяжелого: одни с угрюмыми, отчаянными лицами бросали свои припасы в снег и поворачивали обратно с сокрушенным сердцем; другие, изнуренные вконец, шатаясь, слепо устремлялись вперед, чтобы вскоре тяжело опуститься на краю дороги в жестокий холод и зловещий мрак. Те и другие были слабы. Много страшного пришлось мне увидеть: люди проклинали друг друга, проклинали путь, проклинали своего бога и как отголосок этих проклятий, звучал скрежет их зубов и стук падения. Потом они обращали свою ярость и досаду на бедных бессловесных животных. О, какая жестокость царила там! Жизнь животного не ставилась ни во что. Это была дань Пути, это были жертвы на алтарь человеческой алчности. Задолго до рассвета караван просыпался, и воздух наполнялся запахом еды, состоявшей большею частью из подгоревшей похлебки, ибо котлы чистились лишь в редких случаях, а тарелки также редко мылись. Вскоре далеко растянувшаяся армия пускалась в путь. Измученные животные надрывались под своей поклажей, погонщики бранили и стегали их. Все мужчины обросли бородой и носили малицы. Многие женщины также сбросили юбки, так что трудно было на близком расстоянии определить пол человека. На салазках были устроены палатки, из которых выглядывали лица детей и женщин. Это была необыкновенная процессия. Все классы, все национальности, седые бороды и юноши, священники и проститутки, богатые и бедные, дефилировали тысячами, неодолимо притягиваемые золотым магнитом.

Однажды, когда мы подвигались с грузом, впереди произошла заминка в движении и мы с Банкой Варенья отправились разузнать в чем дело. Оказалось, что наш старый друг Бульгамер попал в беду. У него была довольно хорошая лошадь. На краю рытвины с водой его салазки затормозились и соскользнули вниз в воду. Теперь он безжалостно колотил животное, неистовствуя, как помешанный, бранясь в припадке бешеной ярости. Лошадь делала самые доблестные усилия, какие мне приходилось когда-либо видеть, но с каждой новой попыткой ее силы ослабевали. Время от времени она падала на свои стертые окровавленные колени. На ней не было сухого волоска, она вся блестела от пота, и если когда-либо глаза бессловесного животного говорили об агонии и ужасе, то это были глаза этой лошади. Но Бульгамер все больше ожесточался с каждой минутой, раздирал ей рот и бил дубиной по голове. Это было отвратительное зрелище и, несмотря на то, что я успел уже привыкнуть к бесчеловечности армии, я вступился бы, если бы Банка Варенья не выскочил вперед. Он был бледен как смерть, глаза его горели. «Эй, вы, жестокое животное, если вы еще раз ударите эту лошадь, то я сломаю вашу дубину на вашей спине». Бульгамер обернулся к нему, он остолбенел от удивления, злоба душила его. Оба они были рослые, крепкие ребята и теперь они выстроились друг против друга. Бульгамер сказал: «Проваливайте к дьяволу. Не суйтесь в мои дела. Я выколочу черта из своей лошади, если пожелаю, и вы не посмеете сказать слова, слышите».

С этими словами он нанес лошади еще один ужасный удар по голове. Произошла короткая борьба. Палка была вырвана из рук Бульгамера. Я видел, как она опустилась дважды. Человек барахтался на спине, тогда как Банка Варенья со свирепым видом стоял над ним. Лошадь медленно погружалась в воду. «Эй, ты — мерзавец. Я с удовольствием выколотил бы из тебя дух, но ты не стоишь этого. Ах ты пес!»

Он дал пинка Бульгамеру. Тот встал на ноги. Он был труслив, но его свиные глазки горели бессильной яростью. Он посмотрел на свою лошадь, которая дрожа лежала в ледяной воде: «Тогда вытаскивайте лошадь сами, чтоб вас черт побрал. Делайте с ней что хотите. Но, помните, я рассчитаюсь даже с вами за это… Я… рассчитаюсь… даже…» Он погрозил кулаком и с ужасным ругательством удалился. Препятствие на дороге было устранено. Шествие снова пришло в движение. Мы вытащили затонувшую лошадь при помощи вола. Благодаря Банке Варенья, который выказал немалое ветеринарное искусство, через несколько дней она снова была в силах работать.

Прошла еще неделя, мы все еще находились в пути, между начатом ущелья и вершиной перевала. День за днем повторялся тот же ряд непоколебимых усилий в условиях, которые ужаснули бы каждого, кроме выносливых сердец. Путь был в ужасном состоянии, местами почти непроходим и много раз, если бы не непоколебимая стойкость Блудного Сына, я повернул бы обратно. У него было обыкновение смеяться над неудачами и внушать бодрость, когда обстоятельства, казалось, превосходили всякую выносливость.

Вот другой день, выбранный из моего дневника:

«Встали в 4.30 утра и начали подниматься вверх с грузом. Путь завалило снегом и мы ужасно измучились, расчищая его. Груз переворачивался бесконечное количество раз. Достигли вершины в 3 часа. Вол утомился. Пытается улечься на землю через каждые несколько шагов. Жестокий мороз, и нам с трудом удается уберечь ноги и руки от замерзания. Продолжаем продвигаться по направлению к Бальзам Сити. Прибыли туда около 10 часов вечера. Одежка промерзла насквозь и затвердела от холода. Снег от 7 до 10 футов глубиной. Леса нет на расстоянии 1/4 мили, да и там только мелкое бальзамное дерево. Пришлось идти за дровами. С большим трудом удалось развести огонь. Было уже около полуночи, когда костер разгорелся и сварился ужин. 18 часов в пути без настоящей пищи. О, как тяжела дорога в Клондайк!».

И все же я думаю, что по сравнению с другими мы преодолевали путь сравнительно хорошо. С каждым днем, по мере того, как дорога делалась все тяжелее, возрастали страдания и лишения и для многих название Белого Ущелья звучало как похоронный звон надежде. Я видел, как бледнели их лица, когда они смотрели вверх на белую громаду. Я видел, как они подтягивали ремни своих узлов, стискивали зубы и начинали карабкаться. Видел, как напрягался каждый мускул, когда они ползли вверх, как углублялись жесткие складки вокруг их ртов, а глаза наполнялись беспросветным страданием и отчаянием. Я видел, как они задыхались на каждом шагу, измученные усталостью, спотыкаясь и шатаясь под тяжелыми ношами. Это были слабейшие, которые рано или поздно отказывались от борьбы.

Но были и сильные, безжалостные, которые бросили человечность дома, которые стегали своих надрывающихся, изнуренных вьючных животных, пока они не падали и тогда с проклятьем бросали их на произвол судьбы.

Высоко-высоко над нами чудовищные горы уходили в облака, так что трудно было отличить гору от облака. Это были гигантские вершины, вздымавшиеся к звездам, туда, где вскармливаются вьюги, где зарождаются бурные ветры, величавые грозные родичи бури и грома. Я ощущал их беспредельное величие. Казалось, будто кто-то нагромоздил вершину на вершину, как мешки с мукой. Джим говаривал иногда: «Скажи-ка, не свернем ли мы себе шею, глазея на эти горы?» Как похожа на муравьев была черная Армия, карабкающаяся по обледеневшему ущелью, цепляющаяся за его скользкую поверхность в слепящем вихре снега и дождя. Люди срывались с его краев, не вызывая ни в ком ни жалости, ни беспокойства. Пробел замыкался, не заботясь о тех, кто падал, и движение продолжалось. Великая армия карабкалась на вершину и переваливала через нее. Далеко позади можно было видеть их: сотни, тысячи, бесчисленное множество, все с именем Клондайка на устах и жаждой обладания золотом в сердцах. Это был Великий Поход.

«Клондайк или Гибель» — был пароль. Он не сходил с уст этих бородатых мужчин.

«Клондайк или Гибель!» Сильный человек с бесконечным терпением выправлял свои перевернувшиеся санки и проталкивал их через сугробы снега в лицо слепящей вьюге. «Клондайк или Гибель!» Усталый измученный дорогой путник поднимался из ямы, в которую свалился, и, окоченевший, истерзанный болью, упорно стиснув зубы, тащился еще несколько шагов.

«Клондайк или Гибель»! Фанатик предприятия, обезумевший от жажды золота, проявлял безрассудную выносливость, пока природа не возмутилась и его не унесли, бредящего и вопящего, умирать.

— Это товарищ Джо, — сказал кто-то, когда навьюченная лошадь спускалась вниз по тропинке с привязанным к ней мертвым окоченевшим телом.

— Джо был такой весельчак! Вечно шутил или поддразнивал кого-нибудь. И вот Джо.

Двое усталых, убитых горем людей спускались с салазками нам навстречу.

К салазкам был привязан человек. У него был сильный жар. Он бредил и метался. Его товарищи, сами полупомешанные от страданий, не обращая внимания, продолжали спускаться. Я узнал банковского клерка и профессора и окликнул их. Их глаза устремились на меня из черных впадин, не узнавая, и я увидел, как изнурены были их лица.

— Спинномозговой менингит, — сказали они кратко. Они везли его вниз в госпиталь. Я всмотрелся и узнал в этой маске ужаса и агонии знакомое лицо резчика.

Он уставился на меня диким горящим взглядом:

— Я богат! — закричал он. — Богат. Я нашел его — золото, миллионами, миллионами. Теперь я возвращаюсь обратно, чтобы проживать его. Конец холоду, страданиям и бедности, я возвращаюсь туда, чтобы жить, чтобы жить!

Бедный Глобсток. Он умер там. Его похоронили в безымянной могиле. Мне думается, что старушка мать до сих пор ждет его обратно. Он был ее единственным утешением, единственным существом, ради которого она жила, добрый, ласковый сын, человек, полный святой простоты и милосердия. Теперь он покоится под сенью этих суровых гор в безвестной могиле. Золотой Путь потребовал свою дань.

Это было в Бальзам-Сити. Дела шли плохо. Маркс и Бульгамер заключили товарищество с полукровкой, профессором и банковским клерком и на двух последних это соглашение сказывалось печальным образом. Причиной всему был Маркс. В лучшие времена он был сварливым и придирчивым брюзгой, а в пути, который мог бы испортить характер ангелу, его желчный нрав превратился для всех в бельмо на глазу. Он непрерывно рычал и в короткое время заставил двух слабейших лизать свои следы. Он любил рассказывать о тех, которые пытались противиться ему, и все же «сковырнулись», о метких выстрелах и смертельных ножевых ударах, в которых он проявил хладнокровную жестокость. Профессор и банковский клерк были люди мирные и очень впечатлительные, поэтому они исполнились благоговейного страха и готовы были стать на голову по его приказанию. На метиса, однако, его стращание не действовало. В то время как те двое дрожали, когда он хмурился, и подстерегали каждое его движение, человек индейской крови не обращал на него внимания и лицо его ничего не выражало. Этим он заслужил сильную неприязнь Маркса. Дела шли все хуже и хуже. Придирчивость Маркса становилась день ото дня невыносимей. Он обращался с остальными, как с низшей расой И при каждом удобном случае старался завязать ссору с метисом. Но последний, прикрываясь своей индийской флегмой, только тупо взирал на него. Маркс принял это за трусость и усвоил себе привычку обзывать метиса скверными словами, в особенности такими, которые бросали тень на доброе имя его матери. Метис по-прежнему не обращал на это внимания, но в его обращении появилась пренебрежительность, которая уязвляла сильнее слов. Таково было положение дел, когда мы с Блудным Сыном посетили их однажды вечером. Маркс пьянствовал весь день и превратил жизнь остальных в маленький ад. Когда мы пришли, он был уже вполне созревшим для ссоры. Блудный Сын предложил игру в покер и они вчетвером, он сам, Маркс, Бульгамер и метис, уселись за карты. Сначала они установили предел для ставки в десять центов, скоро лимит вырос в двадцать пять. Но спустя некоторое время никакого предела, кроме крыши, уже не существовало. Бутылка переходила от одного к другому и несколько крупных котлов было уже разыграно. Бульгамер и Блудный Сын были близки к банкротству, Маркс сильно проигрывал, тогда как метис неизменно увеличивал свою кучу фишек. По прихоти судьбы два человека, казалось, беспрерывно стирали один другого в порошок. С каждым разом они все сильнее возбуждали друг друга, пока наконец Маркс не объявлял игру, но при этом всегда оказывалась лучшая карта у его противника. Это могло довести до отчаяния, свести с ума, особенно когда Маркс несколько раз сам открывал игру впустую. Казалось, будто сам дух невезения вселился в него, и по мере того, как игра затягивалась, Маркс все более багровел и раздражался. Он бранился вслух. У него всякий раз были хорошие карты, но тот неизменно ухитрялся обыграть его. Он готов был лопнуть от злости и держал себя вызывающе. Метис предложил выйти из игры, но Маркс не захотел слышать об этом. «Продолжай, ты, негр, — закричал он, — не увертывайся, дай мне возможность отыграть свои деньги». Таким образом, они уселись снова и сдали карты. После второго круга остальные отпали и Маркс с Метисом были оставлены вдвоем. Метис был неподражаемо хладнокровен, его лицо напоминало превосходную маску. Маркс также неожиданно стал очень спокоен. Они начали набавлять. Оба, казалось, имели кучу денег и, начав с десяти и двадцати, быстро дошли до пятидесяти долларов за ставку. Зрелище начинало приобретать захватывающий интерес. Можно было услышать падение иголки. Бульгамер и Блудный Сын хладнокровно наблюдали. У Маркса выступил пот на лбу, тогда как Метис оставался вполне спокойным. В котле было около трехсот долларов, тут Маркс не выдержал: «Я прибавляю сотню, — закричал он, — смотри!» Он с видом победителя открыл свои карты. «Ну-ка, теперь побей это ты, вонючий мул». Произошла заметная пауза. Мне было жаль Метиса. Он не был в состоянии покрыть такой проигрыш, но лицо его не выражало и тени волнения. Он открыл свои карты, и тут у всех нас вырвался крик недоверия и удивления, ибо Метис открыл королевский флеш — в бубнах. Маркс вскочил. Теперь он был бледен от ярости. «Ах, ты подлая свинья, нечистый дьявол». Он быстро ударил противника по лицу, окровавив его. Я думал с минуту, что Метис вернет удар. В его глазах появилось выражение холодной смертельной ненависти. Но нет. Быстро согнувшись, он схватил деньги и выскользнул из палатки. Мы посмотрели друг на друга.

— Необыкновенное счастье, — сказал Блудный Сын.

— Необыкновенное жульничество! Не говорите мне, что это счастье. Он мошенник, грязный вор, но я прищемлю его. Он должен драться теперь. Он будет драться на ружьях, и я убью этого сукина сына. — Он пил большими глотками из бутылки, сам раздувая в себе неудержимую ярость площадной бранью. Наконец он вышел, еще раз поклявшись, что убьет Метиса, и направился к другой палатке, откуда доносились звуки шумного веселья. Смутно предчувствуя беду, мы с Блудным Сыном не ложились и продолжали сидеть, беседуя. Вдруг я заметил, что он насторожился. «Тсс, слышишь?»

Мне почудился звук, похожий на яростный рев дикого зверя.

Мы выбежали. Это был Маркс, бежавший к нам. Он обезумел от напитков и размахивал в руке ружьем. На губах его была пена и он кричал на бегу. Затем мы увидели, как он остановился перед палаткой, занятой Метисом, и откинул завесу. — «Выходи, грязный жулик, мошенник, индейский ублюдок. Выходи драться». — Он ворвался внутрь и снова выбежал, таща за собой Метиса на расстоянии руки. Они вцепились друг в друга, но мы бросились и разняли их. Я держал Маркса, но он неожиданно отбросил меня и, выхватив револьвер, выпустил один заряд, крича: «Отстаньте вы все, отстаньте, дайте мне застрелить его. Это моя добыча!» — Мы довольно быстро отступили, ибо, Маркс разошелся вовсю. По существу мы все нуждались в защите, кроме Метиса, который стоял прямо и спокойно. Маркс прицелился в противника, который хладнокровно выжидал. Маркс выстрелил и красная струйка показалась на рубашке его противника около плеча. Тогда случилось нечто. Рука Метиса быстро поднялась и шестистволка щелкнула два раза. Он повернулся к нам: «Я не хотел этого, но вы видите. Он принудил меня. Мне очень жаль. Он принудил меня к этому».

Маркс лежал пластом, как мешок. У него было прострелено сердце и он был мертв.

Мы были на стоянке в Райской Долине. Впереди и позади нас с бесконечным трудом пробивалась Чичакская армия. Мы много выстрадали, но путь близился к концу. И к какому концу! С каждой милей бедствия и трудности, казалось, возрастали.

Наконец мы подошли к дороге Павших Лошадей. Мы встречали мертвых животных в большом количестве на протяжении всего пути, но то, что представилось нам, когда мы подошли к этому месту, не поддается описанию. Здесь они лежали тысячами. В одну ночь мы перетащили шесть трупов, чтобы очистить место для палатки. Они лежали там, отвратительно разбухшие, ребра их просовывались сквозь кожу и глаза гнили на солнце. Это напоминало поле сражения своим гнетущим безобразием.

С каждым днем число их увеличивалось. Тропа шла по большим валунам, покрытым заледеневшим снегом, в который усталые животные проваливались по брюхо. Отчаянно борясь, они скользили вниз между валунами. Затем их ноги начинали хрустеть, как хворостинки, и тут их обыкновенно оставляли умирать.

Часто можно было видеть в расселине скалы защемленный обломок копыта или прицепившийся к уступу острый осколок ноги, в то время как лошадь, которой это принадлежало, лежала далеко оттуда. Можно было увидеть, как бедные животные устилали путь вплотную, голова к хвосту, — на сотни ярдов в длину. Можно было увидеть, как они блуждали вокруг, покинутые и несчастные, в поисках пищи. Они подходили к стоянке ночью, издавая жалобное ржанье, с выражением ужасной мольбы на изголодавшихся мордах, пока кто-нибудь из жалости не приканчивал их. Я помню, как однажды ночью в темноте наткнулся на большую унылую лошадь. Она покачивалась из стороны в сторону, и я, приблизившись, увидел, что горло ее отвратительно перерезано. Она смотрела на меня с такой смертельной тоской, что я закрыл ей морду платком и ударом топора прекратил ее мучения. Самые умные лошади погибали первыми. Они надрывали свои силы в доблестных усилиях. Доведенные до отчаяния, они иногда убивали себя сами, бешено кидаясь на скалы. О, это было ужасно, ужасно! Наша собственная лошадь была обречена на гибель. Откровенно говоря, никто, кроме Банки Варенья, не был этим особенно огорчен. Если впереди была глубокая рытвина, лошадь неизменно погружалась в нее. Иногда нам приходилось дважды в день распрягать вола и при помощи его вытаскивать ее. На краю дороги было место, очищенное от снега и служившее живодерней. Туда-то мы привели ее со сломанной ногой и всадили ей пулю в голову. Пока мы возились, туда привели еще шесть других, чтобы застрелить.

Было воскресенье, и мы сидели в палатке, бесконечно наслаждаясь днем отдыха. Банка Варенья чинил кусок упряжи, Блудный Сын играл в соло. Блаженный Джим только что возвратился из путешествия в Скагуэй, где он надеялся найти письмо издалека, касающееся некоего Джека Мошера. Его обычно бодрое, приветливое лицо было мрачно и встревоженно. Он медленно снял свое покрытое снегом пальто.

— Я всегда говорил, что на этом клондайкском золоте лежит проклятье, — сказал он, — теперь я уверен в этом. Во что оно обойдется, сколько сердец разобьет, сколько очагов разрушит, никто никогда не узнает, во что оно уже обошлось. Но это последнее все же самое ужасное:

— Что случилось, Джим? Какое последнее?

— Да разве вы не слыхали? Так вот, нынче произошел снежный обвал на Чайлькуте, и несколько сот человек погребены. — Я смотрел на него пораженный. Нас, живших изо дня в день под угрозой снежных обвалов, это бедствие наполнило ужасом.

— Не может быть, — сказал Блудный Сын. — Где?

— О, где-то около Линдемана. Сотни бедных грешников погибли, не имея возможности покаяться.

Он собирался уже сказать нам поучение по этому поводу, когда вмешался Блудный Сын.

— Несчастные! Я думаю, что мы знаем кое-кого из них. — Он повернулся ко мне. — Хотел бы я знать, не случилось ли чего с вашей маленькой подругой-полькой?

Мои мысли действительно как раз обратились к Берне. Среди испытаний в пути (когда нам приходилось сосредоточивать все мысли на треволнениях минуты, а каждая минута была полна своих треволнений) оставалось мало времени для размышлений. Тем не менее образ ее был всегда передо мною и мысли о ней приходили мне в голову, когда я меньше всего ждал их. Жалость, нежность и большая доля тревоги наполняли мои думы. Часто я задавал себе вопрос, увижу ли я ее еще раз. Радость и сильное томление охватывали меня, когда я мечтал об этом.

При этих словах Блудного Сына казалось, будто все мои рассеянные чувства слились в одно. Могучее желание, доходившее почти до страданий, охватило меня. Мне кажется, что я был все время молчалив и серьезен, но, должно быть, сила моего желания внушила Блудному Сыну следующие слова:

— Послушай, старина, если тебе хочется прогуляться по Дейской дороге, я думаю, что смогу обойтись без тебя денек-другой.

— Да, правда, я хотел бы осмотреть путь.

— О, да, мы уже заметили твою пылкую любовь к путешествиям. Почему бы тебе не жениться на девушке? Ладно, навостри лыжи, старый дружище, и не пропадай слишком долго.

Итак, на следующее утро я отправился налегке в Беннет. Как легко было идти, не сгибаясь под ношей! И я быстро обогнал усталую толпу, с трудом заканчивающую последний переход. Я ожидал некоторого улучшения в самой дороге, но она, напротив, с каждым шагом делалась все безнадежнее и ужасней. Приходилось идти по колено в замерзшем снегу, под которым путь, казалось, был вымощен трупами павших лошадей. Я довольно долго задержался в Беннете в ожидании завтрака. Пирог, прибитый к крыше палатки, указывал ресторан, где я за доллар получил вкусное блюдо бобов со свиной грудинкой, кофе и пирожное. Рано утром я отправился в Линдеман. Воздух был чист и морозен и первые партии начинали уже подходить к Беннету, усталые и измученные. В пути человек заканчивал один рабочий день в 9 утра, второй к 4 часам пополудни, третий — к наступлению ночи. Каким счастьем было освободиться от этого. Я подвигался вперед за передовым отрядом приближающейся армии, когда встретил Хьюсона и Мервина. Они, казалось, вполне приспособились и в кратчайшее время проделали путь с большим грузом. В противоположность изнуренным людям с измученными глазами и сморщенными исхудалыми лицами, они казались полными бодрости. До них дошли слухи о снежном обвале, но они не знали никаких подробностей. Я спросил о Берне и о старике. Они находились где-то позади между Чайлькутом и Линдеманом.

— Да, по всей вероятности, они погибли при обвале. До свидания.

Я устремился вперед, полный беспокойства. Черная река Чичакоу протекала через Линдеман. Только тут я ясно представил себе всю многочисленность другой надвигавшейся армии и могущество импульса, увлекавшего эти неукротимые атомы на север. Дул сильный ветер, и многие с большим успехом прикрепили паруса к своим салазкам. Я видел еврея, правившего волом, который тащил за собой четыре пары салазок. К каждой из них был прикреплен маленький парус. Вдруг вол обернулся и увидел паруса. Это было нечто, выходившее за пределы его опыта. С ревом ужаса он обратился в паническое бегство и помчался, преследуемый вопящим евреем, в то время как вещи скатывались во все стороны с цепи салазок. Когда я видел их в последний раз на далеком расстоянии, еврей и вол все еще бежали. Почему я так беспокоился о Берне? Я и сам не знал, но с каждой милей моя тревога возрастала. Мной владел темный, безрассудный страх. Я решил, что никогда не прощу себе, если с ней что-нибудь случится. Я рисовал ее себе распростертой, белой и холодной, как самый снег, с лицом, умиротворенным смертью. Почему я так мало думал о ней до сих пор! Я недостаточно ценил ее чарующую прелесть, ее нежность. Если бы только она уцелела теперь, я показал бы ей, каким преданным другом могу быть. Я защищал бы ее и был бы всегда рядом в час нужды. Но все же как глупо думать, что с ней что-нибудь случилось. На это был один шанс против ста. И тем не менее я рвался вперед. Я встретил близнецов. Они сообщили мне, что едва избежали обвала и не оправились еще от потрясений.

— Это произошло немного дальше по дороге, — сказали они.

Я увидел людей, раскапывающих трупы. Они вырыли семнадцать трупов в это утро. Некоторые были раздавлены в лепешку.

Снова с болью в сердце я справился о Берне и ее дедушке. Близнец номер первый заявил, что они оба погребены под обвалом. У меня занялось дыхание и я почувствовал неожиданную слабость.

— Нет, — сказал близнец номер второй, — старик погиб, но девушка спаслась и почти обезумела от горя.

Снова я рванулся вперед. Группы людей раскапывали убитых. От времени до времени лопата натыкалась на руку или череп. Поднимался крик, и изуродованный труп вытаскивался. Я снова начал расспрашивать. Усердно копавший человек приостановил свою работу. Это был на вид придурковатый парень, и глаза его своим блеском напоминали сову.

— Да, это, должно быть, старик с бородой, которого они выкопали раньше из более низкой части обвала. Родственник его, по имени Винкельштейн вызвался позаботиться о нем. Его унесли вон в ту палатку. Никого не подпускают близко. — Он указал на палатку на склоне горы. И я с тяжелым сердцем направился туда. Бедный старик, такой ласковый, такой благородный, со своей мечтой о золотом сокровище, которое должно было принести счастье другим. Это было жестоко, жестоко!

— Что вам здесь нужно, убирайтесь к черту! — Слова сопровождались рычанием.

Я удивленно оглянулся вокруг. У входа в палатку, весь ощетинившись, как сторожевой пес, стоял Винкельштейн.

Я остолбенел на минуту, ибо совсем не ожидал такого «ласкового» приема.

— Убирайтесь отсюда! Вы не нужны здесь. Проваливайте! Брысь!

Я почувствовал, как дикая злоба поднялась во мне. Я измерил его глазами и решил, что легко осилю его.

— Я желаю, — сказал я твердо, — увидеть тело моего старого друга.

— Вы желаете, неужели? Ну, так можете желать сколько влезет, тем более, что здесь нет никакого тела.

— Вы лжец, — сказал я, — но не стоит тратить слов на вас. Я войду во что бы то ни стало. — С этими словами я внезапно схватил его и с силой отбросил в сторону. Он зацепился ногой за один из канатов палатки и растянулся, поблескивая в мою сторону злыми глазами. — А теперь, — сказал я, — у меня есть ружье, и если вы попробуете устроить мне какую-нибудь пакость, я пристукну вас так быстро, что вы не успеете даже сообразить, что с вами случилось. Внушение подействовало. Он поднялся на ноги и последовал за мной в палатку, как воплощение бессильной злобы. На полу лежал длинный предмет, покрытый одеялом. Со странным чувством невольного ужаса я поднял покрывало. Под ним был труп старика.

Он лежал на спине и не был лишен, как многие другие, подобия человека, хотя все же был достаточно страшен со своим посиневшим лицом и открытыми выкатившимися глазами. Отчего его пальцы были стерты до костей? Он, должно быть, отчаянно боролся голыми руками, чтобы карабкаться. Я никогда не забуду этих скрюченных, лишенных ногтей пальцев. Я ощупал его поясницу. Ха! Пояс с деньгами исчез.

— Винкельштейн, — сказал я, повернувшись неожиданно к маленькому еврею, — этот человек имел при себе две тысячи долларов. Куда вы девали их?

Он сильно вздрогнул. В глазах его появилось выражение страха. Оно исчезло, и лицо его исказилось яростью.

— У него ничего не было, — взвизгнул он, — у него не было медного гроша. Он не что иное, как старый нищий, которого я таскал за собой, чтобы он играл на скрипке. Он в долгу у меня. Будь он проклят. А вы-то тут при чем, вы, паршивый нахал, который смеет обвинять почтенного человека в том, что он обкрадывает трупы.

— Я был другом покойника. Я и сейчас друг его внучки. Я хочу восстановить справедливость. Этот человек носил на себе две тысячи долларов в поясе. Это принадлежит теперь девушке. Вы должны это отдать, Винкельштейн, или…

— Докажите это, докажите это, — суетился он. — Вы лжец, она лгунья, вы все шайка лгунов, старающихся очернить почтенного человека. Я утверждаю, что у него никогда не было денег, и если он когда-либо говорил это — он лжец.

— О, подлая гадина, — воскликнул я, — это вы лжете. Я с удовольствием заткнул бы вашу грязную глотку, но я не отстану от вас, пока вы не выкашляете назад эти деньги. Где Берна?

Он сразу успокоился.

— Ищите ее, — засмеялся он ядовито, — ищите ее сами и убирайтесь с глаз моих как можно скорей. — Я увидел, что он нащупал мое слабое место, и, погрозив ему на прощанье, вышел.

В одной из соседних палаток находился ресторан, куда я направился, чтобы выпить чашку кофе. Я расспросил прислуживавшего мне человека, жирного веселого малого, относительно девушки. Да, он знал ее. Она жила вон в той палатке с мадам Винкельштейн. Говорят, что она ужасно убивается по старику бедная девочка.

Я поблагодарил его, проглотил свой кофе и направился к палатке. Пола была спущена, но я постучал о парусину и тотчас же увидел мрачное лицо Мадам. Увидев меня, она сделалась еще мрачнее.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Я хочу видеть Берну, — ответил я.

— Это невозможно. Ведь вы же слышите ее. Разве этого недостаточно? — И я действительно слышал очень тихий жалобный звук, исходивший из палатки, что-то среднее между рычаньем и стонами, похожее на плач индусской женщины над покойником, только бесконечно более покорное и тоскливое. Я был потрясен, полон благоговения, неизмеримо грустен.

— Благодарю вас, — сказал я. — Простите. Я не хочу беспокоить ее в час горя. Я приду еще раз.

— Хорошо, — засмеялась она ядовито, — приходите еще раз.

Итак, мои ожидания не сбылись. Я подумал о возвращении, но потом решил воспользоваться случаем, чтобы осмотреть немного знаменитый Чайлькут и снова направился дальше. Лица тех сотен, которые я встречал, были те же, что попадались уже мне тысячами: отмеченные печатью пути, изборожденные складками страдания, измученные усталостью, помертвелые от отчаяния.

Здесь были та же безумная спешка, то же равнодушие к бедствиям, та же суровая стоическая выносливость.

Снежная буря бушевала на вершине Чайлькута и снег кружился, покрывая тысячи ям глубиной от десяти до пятнадцати футов, вырытых для сохранения припасов. Я стоял на вершине почти отвесного склона, который носил название «лестницы». В ледяной коре были вырублены ступени, по которым взбирались люди с тяжелыми ношами на спинах. Можно было подвигаться только гуськом. Эта была знаменитая «Человеческая Цепь». По краям дорожки на разных расстояниях были вырублены площадки, чтобы дать возможность обессилевшим выйти из цепи и передохнуть. Но если какой-нибудь изнуренный путник спотыкался и падал в одну из расселин, ряд быстро смыкался и никто не оглядывался на него. Люди надевали острые коньки, так что ноги их вонзались в скользкую поверхность. Многие из них имели палки, и все сгибались почти вдвое под своими мешками. Они не разговаривали, губы их были сурово сжаты, глаза неподвижно уставлены в одну точку и мрачны. Они наклоняли головы, чтобы укрыться от порывов резкого ветра, но в какую бы сторону они ни поворачивались, он неизменно дул им навстречу. Снег лежал толстым слоем на их плечах и покрывал их грудь, на их бородах блестели ледяные сосульки. Когда они поднимались со ступеньки на ступеньку, казалось, будто ноги их налиты свинцом, с таким трудом они переставляли их, и площадки для отдыха по пути никогда не пустовали. Видно было, как они шатались в ущелье, добравшись до вершины пути под порывами ветра, который, казалось, одним дуновением заметал все тропинки. Они ощупью находили ямы для припасов, вырытые лишь накануне и теперь покрытые глубоким снегом. Они спускались вниз с головокружительной быстротой, отгибаясь назад на свои палки, ибо спуск был похож на каток. В минуту они исчезали из глаз, но назавтра люди из Чайлькута появлялись вновь, и так повторялось каждый день. Крестный путь воистину был весь воплощен в муках этого подъема. Со своего места на вершине я видел, как людская цепь тянулась вверх звено за звеном, и каждое звено был человек. А когда они взбирались по безжалостной тропинке, на каждом человеческом лице можно было прочесть палимпсест его души.

О, что это было за зрелище, что за декорации! Путь 98-го года! Величайшее мужество, безумный ужас, властная алчность, самоотверженное жертвоприношение! Но над всем этим — его жажда, его надежда, его страсть и мука — властно царил отважный дух Открывающего Путь, отважного Пионера. Тогда я понял все до конца. Эти молчаливые, терпеливые труженики были завоеватели Великой Белой Страны, мужи Дальнего Севера, братья Полярного Хаоса. Ни одна сага не прославит их подвига, ни одно сказание не обессмертит их. Их имена будут записаны на снег, который растает и исчезнет под улыбкой весны. Но в делах своих они будут жить, и их неукротимый дух будет светить как маяк, озаряя мрачные своды Вечности.

Я провел эту ночь в бараке и на следующее утро снова наведался в палатку, где лежала Берна. На мой зов опять появилась мадам в пестром капоте, но на этот раз к моему удивлению, она была очень любезна:

— Нет, — ответила она твердо, — вы не можете увидеть девушку. Она совершенно лишилась сил. Мы дали ей сонный порошок, и теперь она спит. Но она очень больна, пришлось послать за доктором.

Делать было нечего. С тяжелым сердцем я поблагодарил ее, выразил свое сожаление и ушел. Я старался разобраться в том, что заставляло меня так беспокоиться за девушку. Я беспрерывно думал о ней с нежностью и тоской. Я так мало знал ее, но это «мало» так много значило для меня. Я находил грустную радость, вызывая в своем воображение ее образ. О, я может быть был глуп и молод, но я никогда еще не встречал девушки, которая нравилась бы мне, и это было очень, очень сладко.

Итак, я вернулся в ресторан и дал жирному малому записку, которую он обещал передать ей в руки. Я написал: «Дорогая Берна, не могу выразить вам, как глубоко я потрясен смертью вашего дедушки, как я сочувствую вам в вашем горе. Я свернул с другой дороги, чтобы повидать вас, но вы были слишком больны. Теперь я должен вернуться обратно. Если бы я только мог сказать вам слово, чтобы подкрепить вас! Я ужасно огорчен этим. Берна, дорогая, вернитесь, вернитесь обратно. Эта страна не для вас. Если я могу чем-нибудь помочь вам, Берна, дайте мне знать, если вы приедете в Беннет; я увижу вас там. Верьте мне, дорогая, мое сердце болит за вас. Будьте мужественны. Всегда преданный вам Этоль Мельдрум».

Затем я снова направился в Беннет.

Наш последний груз был благополучно доставлен в Беннет, и путь закончен. Мы перетащили четыре тысячи фунтов снаряжения через тридцать семь миль расстояния, и это заняло почти месяц. Работая в среднем по пятнадцать часов в сутки, мы истощили вконец свои силы. Однако, оглядываясь назад, я думаю, что мы преодолели все скорее благодаря непоколебимой настойчивости и упорству, чем отчаянным усилиям и выносливости. Несомненно, что для огромного большинства путь означал только лишения, бедствия и страдания; но это была жалкая обольщенная толпа, которой никогда не следовало бы покидать своих плугов, конторок и прилавков. Были и другие, как мы, для которых все это в большей или меньшей степени было утомительно, но которые все же преодолевали препятствия вполне благополучно. Наконец, было меньшинство, для которого все это было лишь некоторым неудобством. Это были закаленные ветераны пути, для которых его испытания сводились к рабочему дню. Казалось, будто Великая Белая Страна испытывает нас, отделяет годных от негодных, свидетельствуя о себе, как о стране Сильного, стране Мужей.

И наша компания, действительно, вполне подходила для того, чтобы выдержать искус. Блудный Сын был полон непобедимого воодушевления и неистощимой изобретательности. Блаженный являлся кладезем предусмотрительности и знаний, тогда как Банка Варенья проявлял ненасытный аппетит к труду, и втроем мы справлялись в дороге лучше остальных.

Стоянка была расположена на узкой косе у воды между Линдеманом и Беннетом и, так как сено стоило двести пятьдесят долларов за тонну, мы первым делом закололи вола. Следующей заботой было соорудить лодку. Мы собирались было сами напилить доски, но строевой лес в окрестностях был редок или уже вырублен, так что в конце концов нам пришлось покупать его по двадцать центов за фут. Все мы были очень неопытные плотники, но все же, присматриваясь к другим, смастерили приличную лодку. Это были хлопотливые дни. Обе огромные чичакские армии соединились в Беннете, и вокруг озера расположились, должно быть, около тридцати тысяч человек. Ночь пылала бесчисленными кострами, день наполнялся жужжанием суетливой работы. Всюду раздавался грохот молота и визг пилы, всюду виднелись люди, с лихорадочной поспешностью мастерившие свои лодки. Много было прекрасных лодок, но еще больше корявых, сколоченных на скорую руку, любительских произведений. Некоторые из них имели форму упаковочного ящика и немалое число напоминало гробы. Все, что могло плыть и не пропускало воду, называлось «лодкой». О, как приятно было думать, что отныне нас понесет к цели быстрое, чистое течение. Не будет больше по колено замороженного наста, гниющего лошадиного мяса под ногами, слепящих вихрей и убийственных снежных заносов. Теперь синее небо осенит нас, ласковый ветерок обвеет нас, горячее солнце заключит нас в свои объятия. Конец жестоким заморозкам, зловещим зорям, тяжкому напряжению души и тела. Холмы оденутся изумрудной зеленью, дикий крокус будет радовать наш глаз, длинные ночи запылают закатами сказочного великолепия. Неудивительно, что в упоении переменой мы ликовали и трудились над своими лодками с переполненным сердцем. Впереди неотступно сверкал Золотой Магнит, вызывая в нас раздражение и злобу против крепкого льда, задерживавшего движение вперед. Дни стояли солнечные, и неистовая рать не спускала беспокойных глаз с тающего льда. Местами он был уже разрыхлен как медовые соты, местами разъедены и расщеплен на серебристые стрелы. То тут, то там он вздувался и раскалывался поперек, открывая зияющие щели. Потом он вновь внезапно оседал. На поверхности появлялись полосы воды и зеленоватые полыньи, слабо подмерзавшие за ночь. Огромными пылающими красными буквами озеро говорило об опасности. Оно готово было вскрыться и представляло сейчас смертельную западню; тем не менее смельчаки отправлялись через него, чтобы приблизиться к Золотой Цели. Много отчаянных игроков проиграли в этой игре, рассчитанной на слепое счастье. Много безрассудных так и не достигли берега. Никто никогда не узнает, сколько жертв поглотили эти черные бездонные воды. Это профессор открыл нам глаза на опасность переправы через озеро. Он не соглашался с банковским клерком насчет благоразумия отсрочки. Профессор утверждал, что опасности нет. Лед имеет четыре фута глубины. Обходите слабые места, и вы пройдете вполне благополучно. Он суетился, раздражался, доказывал и кричал. Они теряли драгоценное время — время, от которого мог зависеть успех или неудача. Необходимо было опередить толпу. Он, по крайней мере, не трус; он все поставил на это путешествие. Он изучал записки полярных исследователей. Он надеется, что не одурачен, подобно другим. Если некоторые люди настолько трусливы, чтобы остаться ждать, — он пойдет один.

Это кончилось тем, что в одно пасмурное утро он взял свою часть припасов и ушел один. Банковский клерк рассказывал, плача: «Бедный старина Понсбери. Несмотря на ругательства, которыми мы обменялись, мы все же расстались лучшими друзьями; мы пожали друг другу руки, и я пожелал ему удачи. Я видел, как он кружился и изворачивался между белыми и черными пластами льда. Долго я следил за ним со стесненным сердцем, но он, казалось, продвигался благополучно, и я начинал думать, что он был прав, и бранить себя дураком. Он уже сделался совсем маленьким вдали, когда вдруг исчез из моих глаз. Ни салазок, ни Понсбери не было. Бедный старый товарищ». Многие расставались таким образом на берегах Беннетского озера. Люди, пустившиеся в дорогу преданными друзьями, заканчивали ее врагами на всю жизнь. Характеры заострялись, сталкиваясь со злобой. Едва ли можно было винить их за это. Они не понимали того, что путь отнимал у человека все его благородство, терпение, снисходительность. Слабая человеческая природа немилосердно испытывалась и насиловалась, и самые любящие друзья превращались навеки в самых смертельных врагов.

Одним из примеров были близнецы:

— Послушай-ка, — сказал мне как-то Блудный Сын, — тебе следовало бы поглядеть на Ромула и Рома. Они дерутся, как кошка с собакой. Кажется, они порядком перессорились дорогой. Ты знаешь, как путь вызывает разлитие желчи в человеке, а они оба горячи, как Гадес. И вот, после одного особенно бурного вечера оба поклялись, что как только доберутся до Беннета, разделят имущество и пойдут каждый своей дорогой, совершенно самостоятельно. Тем не менее они кое-как помирились, когда добрались сюда и принялись за свою лодку. Теперь они, кажется, рассорились сильней, чем когда-либо. Ромул честит Рома и vice versa. Они выкапывают старые обиды детских дней и в результате снова порешили разделить свои припасы. Оба так взбешены, что готовы убить друг друга. Они собираются даже разрубить пополам лодку.

Эта была правда. Мы подошли, чтобы поглядеть на них. У обоих на лицах была жесткая решимость. Они пилили лодку пополам. Потом они все-таки кое-как наладили отношения и благополучно совершили переправу в Даусон. Лед шел быстро. Новые люди все прибывали с пути с потрясающими рассказами об ужасах. В Беннете царило возбуждение и кипучая деятельность. Тысячи неуклюжих лодок, плотов и плоскодонок ожидали спуска. Мелкие парусные суда начинали уже появляться из Линдемана, спускаясь по стремительному течению между двумя озерами. С места нашей стоянки мы следили за тем, как они проносились мимо. На пути их находились безобразные пороги и похожая на клык скала, о которую разбивалось много злополучных парусников.

Я не знаю более захватывающего зрелища, чем вид этих отважных аргонавтов, бросавшихся в водовороты, не зная, выйдут ли из них живыми. Взмах весла, несколько футов вправо или влево влекли за собой непоправимое несчастье. Бедные люди! Отчаяние, отражавшееся на их лицах, когда они, выбравшись на берег, промокшие насквозь, смотрели, как исчезали в яростной пене их драгоценные припасы, тронуло бы каменное сердце. Один из них как-то произнес с сердечной тоской:

— О, братцы, какой странный бог над нами!

Среди них был один человек, отправившийся через пролив в хорошей лодке с богатой экипировкой. Он протащил ее через всю тропу ценой бесконечного труда и утомления. Теперь сердце его было полно упований. Внезапно он очутился в водовороте. Потом перед ним выросла роковая скала. Его лицо помертвело от ужаса. Он прилагал неистовые усилия, стараясь миновать ее. Напрасно. Крах! Его хрупкая лодка разлетелась, как спичечная коробка. Но этот человек был мужествен. Он стиснул челюсти. Он еще раз проделал убийственный путь. Он закупил с большими издержками новое снаряжение и взял упаковщика, чтобы пронести его по дороге. Он сделал новую лодку и снова поплыл через узкий пролив. Лицо его было решительно и сурово. Внезапно, подобно железной Немезиде, перед ним вновь выросла зловещая скала. Он мужественно боролся, и снова течение как будто схватило его и бросило на этот убийственный клык. Снова он увидел, как с душу надрывающим трестом его запасы погрузились в бурлящую воду.

Сдался ли он? Нет. В третий раз он пробрался, усталый и истерзанный, через перевал. У него оставалось уже немного денег, и на это немногое он купил третью экипировку, жалкую трогательную тень двух прежних, но все же достаточную для отчаявшегося человека. Снова он переправил ее через путь, похожий теперь на сошествие в ад. Он добрался до реки и в третьей жалкой лодчонке снова поплыл через пролив. Перед ним были порывисто бурлящие пороги и безобразный клык скалы, окруженный обломками кораблекрушений. Еще мгновение, несколько футов, поворот весла — и он благополучно миновал бы ее. Но нет. Скала, казалось, приворожила его, как глаза змеи привораживают птицу. Он смотрел на нее с ужасом, взглядом, полным смертельного страха и отчаяния, и затем в третий раз с ужасающим треском его хрупкая лодка была превращена в жалкие обломки. Теперь он был побежден. Он выбрался на берег и там, бросив последний взгляд на злобно рычащую воду и зубчатый силуэт зловещей скалы, всадил себе пулю в голову.

Лед растаял и вскрылся. Мы все готовились отплыть через несколько дней. Огромный лагерь был охвачен волнением. Все чувствовали необыкновенный подъем духа. Снова вперед, к Эльдорадо! Было около полуночи, но небо, на котором солнце только притаилось за гребнем гор, казалось светящимся зеленым морем, чарующе и странно гармонировавшим с унылой страной. В черном озере плескались волны, а скалистый высокий берег влево от меня казался мрачной твердыней теней. Я стоял один на берегу около нашей лодки в сумеречном свете и старался спокойно обдумать странные события, приключившиеся со мной. Очевидно, можно было еще найти немного романтики на этом старом свете, дав себе труд поискать ее. Вот я, загорелый, сильный, здоровый, прошедший через столько испытаний и стоявший на пороге новых приключений, которому между тем было предназначено прозябать на холмах Гленджайля, если бы не собственное закоренелое упорство. Могучая радость охватила меня, голос юности, честолюбия, стремление к победе. Я должен победить! Я вырву у молчаливого мрачного таинственного севера его сокровище, я должен победить! Молчаливо и задумчиво я смотрел на сияющее небо глазами, отуманенными грезами. Вдруг чья-то похожая на тень рука коснулась моего плеча. Я обернулся, сильно вздрогнув от неожиданности: Берна!

Плечи девушки были закутаны в тонкую черную шаль, но ледяной ветер, дувший с озера, заставлял ее дрожать, как ветку. Ее бледное восковое лицо имело удивительно одухотворенное выражение, и она смотрела на меня с прелестной, невыразимо жалкой улыбкой:

— Простите, что я испугала вас, но мне хотелось поблагодарить вас за письмо и за сочувствие. — Это был тот же чистый голос, дрожавший от нежности. — Видите ли, я теперь совсем одинока, — голос задрожал, но мужественно продолжал: — у меня нет никого, кто позаботился бы обо мне, и я была так несчастна, так несчастна, что не знаю, как осталась жива. Я знала, что вы забудете меня, и не сержусь на вас за это, но я не забывала вас никогда и мне хотелось еще раз повидать вас. — Она говорила совершенно спокойно, без всякого волнения.

— Берна! — воскликнул я, — не говорите так, ваши упреки причиняют мне боль. Ведь я искал вас, но лагерь так велик… здесь столько тысяч людей. Время от времени я расспрашивал о вас, но никто не мог ничего сказать мне. Тогда я подумал, что вы, наверно, возвратились обратно, а тут подоспело такое хлопотливое время, постройка лодки и приготовления к отъезду. Но, Берна, я не забывал. Много, много ночей я провел без сна, думая, гадая, тоскуя по вас. Но, Берна, почему вы пришли сюда, вам следовало вернуться обратно?

— Вернуться обратно? — повторила она. — Я, конечно, сделала бы это. О, с какой радостью! Но вы не понимаете, ведь они не отпустили бы меня. Забрав все его деньги (а они забрали их, хотя и клянутся, что у него ничего не было), они заставили меня отправиться с собой. Они сказали, что я должна им за его похороны и за уход и за внимание, которое они оказывали мне во время болезни. Они сказали, что я должна ехать с ними и работать на них. Я протестовала. Я боролась, но это ни к чему не привело. Я ничего не могу сделать против них. Я слаба и ужасно боюсь ее.

Она вздрогнула, и в глазах ее отразился страх. Я положил руку на ее плечо и привлек ее к себе.

— Я просто убежала сегодня вечером. Она думает, что я сплю в палатке. Она стережет меня, как кошка, и едва позволяет с кем-нибудь разговаривать. Она такая большая и сильная. Я же такая незначительная и слабая. Она убьет меня когда-нибудь в припадке ярости. Она рассказывает всем, что я скверная, неблагодарная, все, что только можно придумать дурного. Однажды, когда я пригрозила, что убегу, она сказала, что обвинит меня в краже и упрячет в тюрьму. Вот какая эта женщина.

— Это ужасно, Берна, что же вы делали все это время?

— О, я работала, работала на них. Они открыли маленький ресторан, и я прислуживала у столиков. Я видела вас несколько раз, но вы были всегда слишком озабочены или погружены в мечты, чтобы заметить меня, а я не находила удобного случая заговорить. Но завтра мы спустимся по озеру, и потому я решила попрощаться с вами навсегда.

— Не говорите этого, — сказал я, запинаясь, — не говорите.

Ее голос звучал ровно, глаза были почти закрыты:

— Да, я боюсь, что должна сказать это. Когда мы уедем, это будет прощанье навеки. Чем меньше вы будете иметь дела со мной, тем лучше.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать вот что: эти люди недостойные. Они подлые. Я должна идти с ними, я не могу уйти, и хотя я чиста, как была бы чиста ваша сестра, все же жизнь с ними запятнала меня в глазах всех. Я вижу это по тому, как относятся ко мне мужчины. Нет, идите своей дорогой и предоставьте меня той судьбе, которая ждет меня.

— Никогда, — сказал я резко, — за кого вы меня принимаете, Берна?

— За своего друга. Знаете, после его смерти, когда я была так несчастна, я хотела умереть. Потом я получила ваше письмо и решила, что должна еще раз увидеть вас, потому что я все время думала о вас. Но теперь это совсем почти прошло. Нам не следует больше думать друг о друге, и я хотела только передать вам кое-что, что бы напоминало иногда о Берне. (Это был жалкий маленький медальон с прядью ее шелковистых волос). Я знаю, что он ничего не стоит, но все же храните его ради меня.

— Конечно, Берна, я буду всегда хранить и носить его, но я не могу так отпустить вас. Подумайте, девочка, не могу ли я что-нибудь сделать для вас? Что бы то ни было? Наверное, должен быть какой-нибудь выход! Берна, Берна, посмотрите на меня, послушайте меня, чем я могу помочь вам, скажите мне, скажите, моя девочка! — Она ласково прильнула ко мне. Я право не знаю, как это случилось, но она очутилась в моих объятиях. Она казалась такой тонкой и хрупкой, что я боялся причинить ей боль; вдруг я почувствовал, что грудь ее стала тяжело подниматься и понял, что она плачет. Я дал ей немного поплакать, потом поднял ее белое личико, которое лежало на моем плече. Оно было мокро от слез. Я поцеловал ее раз, потом еще и еще. Она лежала покорно в моих объятиях, не стараясь вырваться или спрятать лицо, и, казалось, вся отдавалась мне. Я чувствовал на губах горечь ее слез. Но ее губы были холодны и не отвечали на мои поцелуи. Наконец, она заговорила и голос ее звучал, как слабый вздох.

— О, если б только это было возможно.

— Что, Берна, скажите мне, что?

— Если бы только вы могли отнять меня у них, защищать меня, заботиться обо мне. О, если б вы только могли жениться на мне, я была бы для вас самой преданной женой на свете. Я стерла бы до костей свои пальцы для вас. Я голодала бы и страдала бы для вас. Ради вас я обошла бы босая весь мир. О, дорогой мой, дорогой мой, пожалейте меня. — Казалось, будто внезапно свет вспыхнул в моем мозгу, смущая и ослепляя меня. Я вспомнил о принцессе своих грез, вспомнил о маме и Гарри. Мог ли я привести ее к ним?

— Берна, — сказал я сурово, — посмотрите на меня? — Она повиновалась. — Берна, скажите мне, во имя всего, что для вас чисто и свято, любите ли вы меня? — Она молча отвела глаза. — Нет, Берна, вы не любите меня. Вы боитесь. Это не та любовь, о которой вы мечтали. Это не ваш идеал. Это будет благодарность и дружба, что-то вроде любви, но не тот могучий ослепительный свет, не та страсть, которая возносит до небес или низвергает в ад.

— Почем я знаю, может быть это придет со временем. Я очень хорошо отношусь к вам. Я всегда думаю о вас. Я буду вам верной и преданной женой.

— Я это знаю, Берна, но вы не любите, не любите меня. Видите, дорогая, это совсем другое. Вы можете прекрасно относиться ко мне до второго пришествия, но это не будет любовь. Это не будет та любовь, о которой я мечтал, которую я рисовал себе, по которой тосковал. — В то время как я говорил все это, моя совесть язвительно шептала: «О, глупец, трус, лицемерный низкий трус. Эта девушка прибегает к тебе, к твоей чести, рыцарству, мужеству, а ты прячешься за стену условности». Тем не менее я продолжал: — Вы, может быть, полюбите меня со временем, но нам следует немного подождать, крошка. Право, это будет благоразумней. Я очень, очень расположен к вам, но не знаю, люблю ли вас той великой любовью, какой любят люди. Нельзя ли нам немного подождать, Берна? Я буду смотреть за вами, дорогая. Не будет ли этого достаточно пока? — Она освободилась из моих объятий.

— Да, я думаю, что этого будет достаточно. О, я никогда не прошу себе, что сказала вам это. Я не должна была делать этого, но я была в таком отчаянии. Вы не знаете, что это значило для меня. Пожалуйста, забудьте это, неправда ли?

— Нет, Берна, я никогда не забуду этого и всегда буду благословлять вас за то, что вы это сказали. Верьте мне, дорогая, все будет хорошо. Дела обстоят не так уж плохо. Я буду следить, чтобы никто не причинил вам вреда, и любовь придет к нам обоим. Та любовь, которая означает жизнь и смерть, ненависть и обожание, упоение и муку, величайшая сила в мире. О, дорогая, верьте мне. Мы так мало знаем друг друга, подождем только еще немного.

— Да, хорошо, еще немного. — Ее голос был слаб и буззвучен. Она высвободилась. — Теперь спокойной ночи, они могут спохватиться. — Прежде чем я понял это, она исчезла между палатками, оставив меня во мраке, с сердцем, полным сомнений, угрызений и тоски. О, лицемерный, низкий трус!

Весна в Юконе! Величественные горы, увенчанные вечными снегами; страстные полуночные напевы птиц. От ласковых звезд до стеблей травы наполненный сиянием воздух; мир, насыщенный радостью; земля, сверкающая, как драгоценный камень, и девственно прелестная. После владычества долгой, долгой ночи весна врывается с внезапной пропитанной солнцем радостью и совершает по земле свое лучезарное шествие. Стыдливый изумруд облекает долины, окрыляет высоты, пушистые вербы трепещут у озер и рек. Дикий крокус наполняет ложбины фиолетовым сумраком. Волоча свои последние изорванные в лохмотья снежные знамена, зима угрюмо отступает. Быть может, я покажусь чересчур чувствительным, но у меня бывают минуты вдохновения, когда трава кажется мне зеленее, а небо глубже, чем всем другим людям. Я отдаю свое сердце восторгу и упоению. Я настраиваюсь созвучно торжественным гимнам Творенья. Я атом хвалы. Я живу, и потому ликую.

Только гиперболами могу я описывать эту золотую весну, когда мы плыли по залитым солнцем водам Беннетского озера. Никогда я не чувствовал такой радости. Вместе с нами плыла огромная веселая толпа, снова устремив глаза на Эльдорадо своих грез. Возбужденные умы беспорядочно бредили, сердца бились мужественно, надежды были крепки. Жестокий путь по Земле был забыт. Чистая светлая вода шаловливо плескалась о борт лодки. Приятный ветер дул сзади. Сильные люди открывали грудь и глубоко вдыхали его. Да, это были сильные. Те, которым север сохранил жизнь, закаленные, окрепшие, приспособленные, избранные в искусе, испытанные в пути. Песни радости звучали в ночном воздухе. Зоркие и осторожные люди распевали обрывки песен, работая на веслах; банджо, мандолины, скрипки и флейты смешивались в безумный хаос. Снова великая наступающая чичакская армия шумно устремилась вперед, но на этот раз с радостью и весельем. Величавая тихая ночь была всегда светла. Величавые голубые озера, безмятежно спокойные, величавые горы — неизменно торжественны. В светлом небе прозрачная бледная луна извинялась за свое присутствие. Мир был великой совершенной симфонией, которую не мог нарушить даже надвигавшийся прилив Аргонавтов. Из тех, кто выехал с нами, лишь немногие добрались так далеко. Из них Мервин и Хьюсон успели значительно опередить нас. То были победители пути, достойные стать в ряды мужей Великого Севера, сынов долины Юкона. Где-то во флотилии находились банковский клерк, Маркс и Бульгамер. Винкельштейны же выехали на три дня раньше нас.

— Эти евреи умеют устраиваться как никто, — комментировал Блудный Сын. — Они открыли ресторан «Элит» в Беннете и заработали состояние на своих бобах, муке и свинине. Мадам готовила, старик составлял счета, а девочка прислуживала у столиков. Они наскребли кучу денег и теперь отправились в Даусон в славной крепкой маленькой плоскодонке.

Я всматривался вперед, надеясь, что мы не сегодня-завтра догоним их плоскодонку, ибо не переставал думать о Берне. Временами я бранил себя за то, что отпустил ее так легко, и потом вновь радовался, что не позволил сердцу закружиться с головой. Ибо я начинал задумываться над тем, не отдал ли я ей уже своего сердца, отдал легко, добровольно, безусловно? При одной мысли об этом меня охватывал необыкновенный трепет радости. В этой девушке слилось для меня все прекрасное, любимое и нежное.

Теперь мы неслись к озеру Тагиш. Подставив ветру свою седую голову, со стихами псалма на губах, Блаженный Джим правил рулем на сильном солнцепеке. Его лицо сияло радостью. В глазах светилось блаженное упование. Перегнувшись через борт, Блудный Сын волочил сеть с приманкой, чтобы поймать чудовищную форель, которая водится на этой глубине. Банка Варенья, как бы чувствуя отвращение к этому вынужденному бездействию, дремал на корме. Пока он спал, я рассматривал его породистые ноздри, его тонкие, горько сжатые губы и обнаженные загорелые руки, татуированные странными знаками. Как он следил за чистотой своих зубов и ногтей! На нем лежала печать происхождения. В каких дивных странах он успел побывать? Какие прекрасные, очаровательные женщины грустили о нем в далекой Англии?

О, эти волшебные дни, залитые солнцем, необъятное небо, гигантские горы, неистовая армия удальцов, непобежденных суровым величием!

Мы подплыли к Рукаву Ветров — суровому, пустынному, полному уныния. Вдоль него, неся угрозу и ужас на своих крыльях, носится неистовый ветер, с треском гоня лодки и плоты на железные скалы. Ночью мы слышали крики; днем видели обломки крушенья, выброшенные кучами на берег, но продолжали плыть дальше. Двенадцать тяжелых часов мы работали на веслах, пока наконец не миновали грозившую нам опасность. Мы вошли в озеро Тагиш. Мертвое спокойствие, палящее солнце, жужжащие тучи комаров. Мы изнемогали от жары и налегали на весла израненными, покрытыми пузырями руками. Мы ругались и надрывались так же, как тысячи остальных участников этого своеобразного флота. Тут были лодки разных форм: четырехугольные, продолговатые, круглые, треугольные, плоские и закругленные — все, что могло плавать. Они были большей частью сколочены из досок от 1/2 до 1 дюйма толщины, усердно выпиленных в лесах. Черный деготь покрывал сшивки неотесанного дерева. Они могли плыть боком так же хорошо, как и во всяком другом положении. И в таких нелепых скорлупах много тысяч лодочников-любителей безмятежно плыли вперед, хладнокровно встречая опасности и ночью у костра весело рассказывая о том, как избежали неминуемой гибели. Мы вошли в Пятидесятимильную Реку. Мы были в гигантской галерее. Грозные вершины поднимались уступами, ярус за ярусом, точно часовые. У входа в галерею маленькая речка извивалась, как серебряная проволока, и вниз по ней плыла стремительная армия. Люди разбивали тишину диким эхо. Они будили медведей от их оцепенелого сна. Лес пылал от их беспечных костров. Река была теперь нашим вьючным животным, неутомимым и ласковым. Плавно и спокойно она несла нас вперед, но в ее песне звучала зловещая нота. Нас предупреждали об ущелья и порогах и теперь, налегая на весла и сражаясь с москитами, мы старались угадать, близка ли опасность и как нам удастся миновать ее, когда она настанет.

И вот однажды вечером, когда мы скользили по тихой воде, течение внезапно ускорилось. Берега проносились мимо со страшной быстротой. Стремительно обогнули мы луку и очутились как раз у входа в ужасное ущелье. Прямо перед нами было что-то вроде массивной скалистой стены. Казалось, что река не имеет выхода, и, только приблизившись, мы увидели узкое отверстие в каменной поверхности, где с яростным ревом вздувалась и бурлила вода. Теперь течение бешено захватило нас; не было никакой возможности удержаться. Банка Варенья стоял на своем посту с напряженным оживленным видом человека, любящего опасность. Дрожь волнения охватила всех нас. С сосредоточенными лицами мы готовились к бою. Я был на носу и вдруг увидел, как раз перед нами плоскодонку, пытавшуюся причалить к берегу. В ней были три человека, две женщины и мужчина. Я увидел, как мужчина выскочил, держа в руке канат, которым он старался прикрепить челнок к дереву. Три раза попытки его кончались неудачей, и он метался по берегу, крича как безумный. Я увидел, как одна женщина успела выскочить на берег, но в ту же минуту канат сорвался и плоскодонка с оставшейся женщиной, крутясь, понеслась в ущелье.

Все это я видел и был так захвачен зрелищем, что забыл о грозившей нам самим опасности. Я услышал пронзительный крик ужаса — и увидел, как покинутая женщина забилась на дно лодки, закрывая лицо руками. Я увидел, как лодка взлетела, закачалась и нырнула вниз в зловещее чрево ущелья. Река несла нас неудержимо. Мы были уже в ущелье. С обеих сторон, так близко, что мы, казалось, могли дотронуться до них веслами, возвышались до головокружительной высоты мрачные древние скалы. Река металась и бурлила, как вепрь, изгибая спину в средине течения, которое поднималось на четыре фута выше, чем у берегов. Она вздымалась большими валами, зелеными, высокими, как горы, и ужасно крутыми, как жидкий каток тобогана. Мы нырнули вниз, взлетели вверх, и черные, запятнанные мхом скалы, мелькая, пролетали мимо. Приблизительно на середине ущелья находился огромный водоем, подобный древнему кратеру вулкана, отлого поднимавшийся водоворот и здесь-то, пролетая круг за кругом, метался умчавшийся челнок. Покинутая женщина все еще корчилась в нем. Свет почти померк и брызжущая пена ослепляла нас, но я прирос к своему месту на носу и внимательно следил.

— Сторонись лодки! — услышал я чей-то крик, — берегись водоворота.

Было уже поздно. Злополучный челнок закружился и налетел на нас. Еще мгновение и мы были бы разбиты и перевернуты, но я увидел, как Джим и Банка Варенья отчаянным усилием налегли на весла, и челн, кружась, промчался на расстоянии каких-нибудь двух футов от нас. Я снова посмотрел и в диком паническом ужасе узнал в скорченной фигуре Берну. Я помню, как выпрыгнул — было должно быть футов пять глубины — и направился к берегу по пояс в воде. Помню, как уцепился за него на мгновение и бросился к челну. Я слышал крики других, которых течение сметало в ущелье и помню, как, оглянувшись, послал проклятье, потому что оба весла были унесены за борт; помню, наконец, как, нагнувшись над Берной, крикнул ей в ухо: «Будьте спокойны, я с вами».

Если бы ангел слетел для ее спасения с высокого неба, я не думаю, чтобы девушка была более поражена. Мгновение она пристально смотрела, не веря глазам. Я стоял на коленях около нее, и она положила руки мне на плечи, как бы желая убедиться, что это был действительно я. Затем, полурыдая, полуплача от радости, она крепко охватила руками мою шею. Что-то в ее взгляде, что-то в прикосновении ее прильнувшей фигурки заставило возликовать мое сердце. Я снова прокричал над ее ухом: «Все благополучно, не бойтесь. Мы выберемся».

Нас снова вынесло в главное течение. Снова мы попали в ревущий поток с его ужасающими безднами и взлетами, с его вздымающимися стенами, разъединенными веками и пропитанными мраком вечных сумерек. Вода трепала и била нас, безжалостно кружила и хлестала тяжелой пеной. С закрытыми глазами, с бьющимися сердцами мы ждали. Затем внезапно свет опять стал ярче, предвечные скалы исчезли. Мы плыли спокойно, и по обеим сторонам от нас полого поднимались ус гулами к смеющемуся небу зеленые долины. Я разжал руку и посмотрел вниз, туда, где лежало ее лицо, наполовину спрятанное на моей груди.

— Хорошо что мне удалось настигнуть вас.

— Да, — ответила она слабо, — о, я думала, что все уже кончено. Я чуть не умерла от страха. Это было ужасно.

Но едва она успела выговорить это, как я понял с невыразимым ужасом, что опасность еще далеко не миновала. Мы беспомощно неслись бешеным течением, и я уже слышал рев бурных порогов. Вдали было уже видно, как они клубились и пенились, кроваво-красные в сиянии заката.

— Будьте молодцом, Берна, — прокричал я снова, — все будет хорошо. Верьте мне, дорогая!

Она тоже вглядывалась вдаль расширенными от ужаса глазами. Однако, услыхав мои слова, она сделалась удивительно спокойна, и на лице ее появилось светлое радостное выражение, от которого сердце мое преисполнилось гордостью. Она примостилась около меня. Плоскодонка была легка и очень крепка. Мы заметались и закружились, как пробка в мельничном колесе. Злобная щелкающая волчья стая реки подбрасывала нас в воздухе и разрывала, когда мы падали. Промокшие до костей, оглушенные, ошеломленные яростными, потрясающими нервы ударами, мы готовились каждый момент пойти ко дну. Мы были в огненном котле. Рев гибели раздавался в наших ушах. Гигантские руки с клещами из пены вонзались в нас, хлестали нас. Вопли ярости оглушали нас, когда один демон перебрасывал нас другому. Неужели этому не будет конца? Грохот, треск, рев, от которого замирали наши сердца… Нас накреняло, подбрасывало, било, перекидывало… Затем вдруг наступило спокойствие. Мы, должно быть, выбрались. Мы открыли глаза. Мы снова плыли спокойно, огибая излучину реки, в тени высокого мыса. Если б только можно было пристать! Но нет. Течение унесло нас снова. Я видел, как оно проносилось под скалистым берегом и понял тогда, что худшее еще впереди. Ибо здесь-то, на расстоянии приблизительно двести ярдов, находились грозные пороги Белого Коня.

— Закройте глаза, Берна, — закричал я, — ложитесь на дно и молитесь, как никогда не молились раньше!

— Мы были уже около них. Скалистые берега так сблизились, что, казалось, готовы были сомкнуться. Они образовали узкие скалистые ворота, и сквозь эти плотно стиснутые челюсти должна была прорываться река. Шумно корчась на своем устланном валунами ложе, усиливаясь ужасными толчками с каждым прыжком, она собирает силы для последнего отчаянного порыва к свободе.

Но тут как раз на дороге гигантский валун. Вода налетает с грохотом на него ужасающим приступом. Река разбита, сломлена, отброшена назад и с ревом побежденного вздымается высоко в воздухе, в неистовом аде пены и бури. На мгновение пучина превращается в поле битвы стихий, неистовой, титанической борьбы. Затем река, вырвавшись на свободу, падает в водоем по ту сторону порогов.

— Ложитесь, Берна, и держитесь за меня. — Мы оба упали на дно плоскодонки, и она так крепко обхватила меня, что я удивился ее силе. Я чувствовал, как ее мокрая щека прижималась к моей, как губы ее льнули к моим.

— Теперь, дорогая, еще одно мгновение и все будет кончено.

Снова яростный рев воды. Плоскодонка доблестно держалась, рассекая их носом. Снова мы закружились, как перышко в вихре, подбрасываемые валами от бешенства к бешенству. Снова мы метались, качаясь, наклоняясь, надрываясь. Наши сердца висели обнаженные на острие смертельного ужаса. Воды плясали огненную сарабанду, каждая волна казалась демоном, бичующим нас, когда мы попадали в нее.

Это было стадо обезумевших от ужаса лошадей с развевающимися огненными гривами. Мы судорожно прижались друг к другу. Неужели это никогда, никогда не кончится? Тогда… Тогда… Казалось, настал конец. Мы взлетали все выше и выше. Мы как будто повисли, неуверенно качаясь, точно подвешенные на волоске над зияющей бездной. Душа моя заныла в предсмертной тоске. Но нет, мы снова выправились. С головокружительной быстротой мы перевалили и стремительно слетели вниз. О, это было ужасно! Мы были в пчелином гнезде разъяренных вод, и они жалили нас насмерть. Мы были в глубокой пещере, покрытые сводами шипящей пены. Взбесившиеся лошади топтали нас миллиардами копыт. Я потерял всякую надежду на спасение и чувствовал, что девушка лишается сознания в моих объятиях. Как долго это длилось! Я жаждал конца. Быстрые молоты ада дробили, дробили нас… Наконец, залитые водою от носа до кормы, наполовину перевернутые, потрясенные и разбитые, мы выплыли в мирный водоем реки по другую сторону порогов…

На низинах, окружающих пороги Белого Коня, росло великое множество полевых цветов. Падучие звезды оживляли прогалину блеском золота. Синие колокольчики одевали лесные ложбины аметистом. Огненный бурьян заливал холмы розовым кораллом. Прелестно изгибаясь, как грозди жемчуга, покачивались чашечки орхидей, в роскошном изобилии цвели бегонии, фиалки и северные маки, и все это сверкало в оправе ярчайшего изумруда. Но над всем царила дикая роза, красуясь повсюду, насыщая своим ароматом ласковый ветерок. Вытащенные на берег лодки и плоскодонки тянулись на целые мили вдоль берега. На насыпях сушились на солнце пропитанные водой припасы. Мы также зачерпнули по пути много воды и должны были выждать несколько дней, пока просохнет груз. Таким образом на мою долю выпало несколько часов праздности, и я мог вдоволь наглядеться на Берну.

Я нашел мадам Винкельштейн удивительно любезной. Она сладко улыбалась мне, причем в зубах ее, белых как кварц, блестело вкрапленное золото. У нее были мягкие вкрадчивые манеры, которыми она обезоруживала вражду. Винкельштейн, казалось, забыл наш последний разговор и протягивал мне длань лицемерной дружбы.

Я волен был видеть Берну, сколько мне хотелось.

Мы бродили по лесам и холмам, собирая полевые цветы и радуясь почти детской радостью. За эти несколько дней я заметил в ней сильную перемену. Ее щеки, бледные, как лепестки дикой орхидеи, казалось, позаимствовали краски у шиповника, а глаза отражали сияние озаренного солнцем неба. Казалось, будто в бедном ребенке оживала долго подавленная способность радоваться.

Сотни лодок и плоскодонок прорывались через пороги, и мы следили за ними с неослабевающим волнением. Это было самое захватывающее зрелище в мире. Исходом его были жизнь или смерть, гибель или спасение, и от зари до темноты через каждые несколько минут повторялась роковая борьба. Лица участников были исполнены ужаса и волнения. Любопытно было следить за изменениями человеческого лица, с которого сорвана маска, перед безмерным страхом. Притом это была жизненная драма, драма радости и слез, всегда трепещущая и часто трагическая. Каждый день на берег выбрасывались трупы. Пороги требовали своих жертв. Люди Пути должны платить дань. Мрачная окровавленная река изрыгала свою добычу, и мертвецы без замедления и молитвы опускались в безыменные могилы. В первый же день у порогов мы встретили Метиса. Он собирался спускаться дальше по реке. А где же банковский клерк? О, да, они опрокинулись при переправе. Когда он в последний раз видел маленького Пинклюва, тот барахтался в воде. Как бы то ни было, они надеялись каждый час вытащить его тело. Он нанял двух человек, чтобы отыскать и похоронить его. Ему некогда было ждать.

Мы не осуждали его. В эти безумные дни упорной гонки и золотой лихорадки человеческая жизнь стоила немного. Еще один «пловец», замечал кто-нибудь и хладнокровно удалялся. Равнодушие к смерти, носившее почти средневековый характер, было в воздухе, и друзья покойного торопились еще больше других, обогатившись его припасами. Все это было мне странно, ново и чуждо. Жизнь срывала свои покровы, обнажая себялюбие и алчность.

На следующее утро тело было найдено — жалкая, бесформенная, нелепая масса с совершенно раздавленным черепом. Мои мысли вернулись к миловидной девушке, которая так горько плакала, расставаясь с ним. Может быть теперь она думала о нем, мечтая о его возвращении, представляя себе блеск торжества в его ребяческих глазах. Сначала она будет ждать и надеяться, потом она станет ждать и отчаиваться. Потом это будет уже другая бледнолицая женщина, которая скажет: «Он отправился в Клондайк и больше не вернулся. Мы не знаем, что стало с ним». Воистину, путь к золоту был безжалостен.

Берна была со мной, когда его хоронили.

— Бедный мальчик, бедный мальчик, — повторяла она.

Ящик из неотесанных плохо сколоченных досок заменил гроб. Люди собирались опустить его в могилу на крышку другого гроба. Я воспротивился так решительно, что они начали копать новую могилу. Берна была очень расстроена и, увидев этот грубый, бесформенный гроб, не выдержала и горько заплакала. Наконец, она осушила слезы и, взглянув на меня просветлевшим взглядом, попросила немного подождать, пока она вернется. Вскоре она возвратилась, держа в руке кусок черного сатина. Когда она начала кроить его ножницами, я заметил в куске глубокие складки. К тому же щеки ее ярко вспыхнули, встретив удивленный взгляд, которым я окинул ее значительно сузившееся платье. Потом она принялась натягивать и прилаживать черную материю на гроб.

Люди закончили новую могилу. Она имело всего три фута глубины, но выступившая вода помешала им рыть глубже. Когда мы опустили гроб в яму, он выглядел совсем прилично со своей черной покрышкой. Он держался на воде, но после нескольких брошенных комьев земли опустился с сильным бульканьем. Казалось, будто мертвец негодует на свои жалкие похороны. Мы увидели, как могильщики сбросили еще несколько лопат земли и ушли, насвистывая. Бедная маленькая Берна! Она все еще плакала. Наконец, она сказала:

— Нарвем цветов. — Из шиповника она смастерила крест и венок, и мы с благоговением возложили их на кучу грязи, которая обозначала могилу банковского клерка.

О, жалкая ирония всего этого!

Вскоре я узнал, что мы с Берной должны расстаться, и спустя две ночи это случилось. Было еще совсем светло, хотя время приближалось к полуночи, и весь лагерь был на ногах. Мы сидели, я помню, у реки, несколько в стороне от лодок. На том месте, где село солнце, небо казалось подернутым вуалью восхитительного зеленого цвета, и в его прозрачном освещении лицо ее было полно нежной прелести и похоже на грезу. Печальный ветер прошумел в дрожащих ивах, и глубокая печаль охватила девушку. Все счастье немногих миновавших дней, казалось, отлетело от нее, унося с собой надежды. Когда она сидела так, молча стиснув руки, казалось, будто тени, рассеявшиеся немного, вновь охватили ее еще большей печалью.

— Скажите мне, Берна, что вас тревожит?

Она покачала головой, глаза ее были расширены, как будто она старалась прочесть будущее.

— Ничего, — она говорила почти шепотом.

— Нет, я знаю, что-то есть, скажите мне. — Она опять покачала головой. — В чем дело, мой маленький друг?

— Это ничего, это только моя глупость. Если я расскажу вам, мне это нисколько не поможет. И потом это пустяки. Вы не обратите даже внимания на такие глупости.

— Все же вы должны сказать мне, Берна. Я буду мучиться, если вы не сделаете этого.

Она еще раз отказалась. Я ласково настаивал, я уговаривал, я умолял. Она очень упрямилась, но, наконец, согласилась.

— Хорошо, если я должна, — сказала она. — Но это все так низко, так подло. Я ненавижу себя, я презираю себя, за то, что мне нужно сказать вам это.

Она нервно мяла пальцами тонкий платочек.

— Вы заметили, как мадам Винкельштейн была мила со мной последнее время. Она покупала мне новые платья, дарила безделушки. Так вот, на это есть причина. Она имеет на примете мужа для меня.

Я вскрикнул от удивленья.

— Да, вы знаете, она нарочно позволяет нам гулять вдвоем, чтобы привлечь его. О, разве вы не заметили? Неужели вы ничего не подозревали? Вы не знаете, как горячо они ненавидят вас.

Я закусил губу.

— Кто этот мужчина?

— Джек Локасто. — Я вздрогнул.

— Вы слышали о нем? — спросила она. — У него есть в Бонанце участок в миллион долларов.

Слышал ли я о нем? Кто не слыхал о Черном Джеке, его необыкновенной игре в покер, его метеорическом возвышении, его театральных выходках.

— Конечно, он женат, — продолжала она, — но это не имеет значения здесь. На это существует такой обряд, как клондайкская свадьба, и говорят, что он очень щедр со своими оставленными любов…

— Берна, — прервал я ее гневно и раздраженно. — Никогда не произносите при мне этого слова. Один звук его есть уже осквернение.

Она рассмеялась резко и горько.

— Что такое вся жизнь, как не осквернение? Во всяком случае, он хочет меня.

— Но вы не согласитесь на это, наверно не согласитесь?

Она порывисто повернулась ко мне.

— За кого вы принимаете меня? Я думала, что вы немного лучше меня знаете. О, вы заставляете меня почти ненавидеть вас.

Внезапно она прижала платочек к глазам и начала судорожно всхлипывать. Напрасно я старался успокоить ее шепча:

— О, дорогая моя, расскажите мне все это, я так огорчен, девочка, так огорчен.

Она перестала плакать и продолжала горячо и взволнованно:

Он приходил в ресторан в Беннете и смотрел на меня, не отрываясь, его глаза всегда следили за мной. Мне было страшно, и я дрожала, прислуживая ему. Ему нравилось, что я дрожу, он чувствовал в этом свою силу. Затем он начал делать мне подарки: бриллиантовое кольцо и медальон в форме сердечка. Дорогие подарки. Я хотела возвратить их, но она не позволила мне, отняла их и спрятала. Потом у него с ней начались длинные разговоры. Я знаю, что они говорили обо мне. Вот почему я пришла к вам в ту ночь и просила вас жениться на мне — спасти меня от него. Теперь все идет хуже и хуже с каждым днем. Сеть стягивается вокруг меня, несмотря на мои усилия.

— Но он не может овладеть вами против вашей воли! — воскликнул я.

— Нет, нет, но он ни за что не откажется от меня. Он будет преследовать, пока я стану сопротивляться. Я приятна ему только как забава и препровождение времени. Говорят, что он всегда добивается своего там, где замешана женщина. Я не могу передать вам, как я боюсь его. Он властный и безжалостный. В его улыбке холодное презрительное приказание. Его ненавидишь, но ему повинуешься.

— Это безнравственное чудовище, Берна, он не жалеет ни времени, ни денег, чтобы удовлетворить свои желания и он не знает жалости.

— Я знаю, я знаю.

— Он очень мужествен, красив яркой цыганской красотой: высокий, сильный и покоряющий, но грубый и развратный.

— Да, он такой, и разве можно удивляться, что мое сердце полно страха, что я встревожена, что я просила вас об этом. Он безжалостен и из всех женщин он желает меня. Он будет колесовать меня бесчестием! О, боже! — Ее лицо было почти трагическим от отчаяния: — И все против меня. Они все помогают ему. У меня нет ни одного друга, никого, кто постоял бы за меня, помог бы мне. Раньше я думала о вас, но вы не оправдали моих надежд. Разве удивительно, что я почти обезумела от этого ужаса. Разве удивительно, что я настолько отчаялась, что просила вас спасти меня. Я одинока, без друзей, жалкая слабая девушка. Нет, я не права. У меня есть друг — смерть. И я умру, я умру; клянусь в этом, раньше чем позволю ему овладеть собой.

Слова вылетали стремительно, полузадушенные рыданиями. Трудно было успокоить ее. Я никогда не считал ее способной на такой порыв, такую страсть, и был ужасно огорчен, не зная как ободрить ее.

— Полно, Берна, — уговаривал я, — пожалуйста, не говорите таких вещей. Помните, что вы имеете во мне друга, человека, который сделает все, что в его силах, чтобы помочь вам.

Она с минуту посмотрела на меня:

— Чем вы можете помочь мне?

— Жениться на вас. Хотите выйти за меня замуж? Хотите быть моей женой?

— Нет.

Я был поражен.

— Берна!

— Нет, я не вышла бы за вас, даже если бы вы были последним мужчиной, оставшимся на Земле! — крикнула она запальчиво.

— Почему? — Я старался сохранить спокойствие.

— Почему? Потому, что вы не любите меня, вы равнодушны ко мне.

— Нет, люблю, Берна, действительно люблю, так люблю, что прошу вас быть моей женой.

— Да, да, но вы не любите меня по-настоящему, не так сильно и глубоко, как нужно по-вашему. Не так, как вы говорили мне тогда. О, я знаю, это отчасти жалость, отчасти дружба. Другое дело, если бы я относилась к вам так же, а не гораздо, гораздо глубже.

— Это правда, Берна? Вы так любите меня?

— Почем я знаю? Как я могу сказать? Как может кто-нибудь из нас сказать это?

— Нет дорогая, я во всяком случае знаю одно, — я встал на ноги: — С той минуты, как я поднял на вас глаза, я полюбил вас. Я любил вас уже задолго до нашей встречи. Я только ждал вас, ждал. Сначала я не мог разобраться и не понимал, что это. Но теперь я уверен непоколебимо. Для меня никогда не существовало никого, кроме вас. Никогда не будет никого, кроме вас. С начала времен мне было суждено полюбить вас. А вы как относитесь ко мне?

Она встала, чтобы услышать мои слова. Она не позволяла мне дотронуться до себя, но в глазах ее зажегся яркий свет. Потом она заговорила, и голос ее дрожал от страсти, вся безучастность исчезла:

— Ах, вы слепец, трус. Неужели вы не увидели, неужели не почувствовали? В тот день, в лодке ко мне пришла любовь, такая, о какой я никогда не грезила, упоительная, вдохновенная, мучительная. Знаете, чего я желала, когда мы проезжали пороги? Чтоб это был конец, чтоб в эту высочайшую минуту мы пошли ко дну, прижимаясь друг к другу, чтобы в смерти я могла держать вас в своих объятиях. О, если бы вы остались таким же потом и встретили любовь объятиями любви! Но нет, вы снова перешли к дружбе. Теперь я чувствую между нами ледяную преграду. Я постараюсь никогда не вспоминать о вас. Теперь оставьте меня, оставьте, потому что я не хочу больше вас видеть.

— Нет, Берна, вы должны, должны. Я продам свою бессмертную душу, чтобы завоевать вашу любовь, моя дорогая, дорогая. Я проползу вокруг света, чтобы поцеловать вашу тень. Я так люблю вас, так люблю.

Я прижал ее к себе и страстно целовал ее, но она оставалась холодна.

— Вы ничего не можете сказать мне, кроме красивых слов?

— Будьте моей женой, будьте моей женой, — повторил я.

— Теперь?

Я снова заколебался. Неожиданность этого подействовала на меня, как холодный душ. Видит Бог, что я горел любовью к девушке, но, как бы то ни было, условности продолжали опутывать меня:

— Теперь, если вы хотите, — я запнулся, — но лучше, когда мы будем в Даусоне. Лучше, когда я устроюсь там. Дайте мне год, Берна. Год и тогда…

— Целый год!

Внезапный свет надежды погас в ее глазах. В третий раз я обманывал ее ожидания, но мое проклятое благоразумие было сильней меня.

— О, это пройдет быстро, дорогая. Вы будете в безопасности. Я буду близко. Буду бодрствовать над вами.

Я успокаивал ее, горячо объясняя насколько будет — лучше, если мы подождем еще немного.

— Целый год, — повторила она, и голос ее показался мне беззвучным. Потом она повернулась ко мне с внезапной вспышкой страсти. Ее лицо было умоляюще взволнованно и скорбно: — О мой милый, мой милый, я любила вас больше всего на свете, но я думала, что вы достаточно встревожитесь за меня, чтобы жениться сейчас. Верьте мне, так было бы лучше. Я думала, что вы поймете положение, но обманулась в вас. Хорошо, пусть будет так. Мы подождем год.

— Да, поверьте мне, доверьтесь мне, дорогая; я буду работать для вас, служить вам, думать только о вас и через двенадцать коротких месяцев отдам всю жизнь, чтобы сделать вас счастливой.

— Правда, милый? Впрочем, теперь все равно… Я люблю вас.

Всю эту ночь я боролся с собой. Я чувствовал, что должен жениться на ней сейчас же, чтобы защитить ее от обступившей опасности. Она казалась мне ягненком среди стаи волков, я старался успокоить свою совесть. Я был молод, и женитьба казалась мне ужасно ответственным шагом.

Но в конце концов мое лучшее восторжествовало, и прежде чем лагерь проснулся, я вскочил на ноги. Я решил обвенчаться с Берной в тот же день. Чувство облегчения охватило меня. Как могла мне показаться возможной отсрочка? Я чувствовал необыкновенный подъем духа. Я спешил сообщить ей свое решение и представлял себе ее радость. Я почти задыхался. Слова любви трепетали на кончике моего языка. Казалось, я не вынесу минутного ожидания. Я добежал до места, где они стояли, и остановился, не веря глазам. Ужасное чувство крушения и непоправимой ошибки придавило меня.

Плоскодонка ушла.

Это случилось за три дня до того, как мы снова пустились в путь, и каждый день показался мне годом. Я горько сетовал на промедление. Неужели эти мешки с мукой никогда не просохнут? С тоской смотрел я вдоль по течению широкого голубого Юкона и проклинал течение, уносившее ее с каждой минутой дальше от меня. Чем объяснить ее внезапный отъезд? Я не сомневался в том, что он был вынужден. Я страшился опасности. Потом вновь успокаивал себя на мгновение. Глупо беспокоиться. Она в достаточной безопасности. Мы встретимся в Даусоне.

Наконец, мы пустились в путь и снова устремились вдоль изменчивой реки, то проносясь вихрем под круто нависшими скалами, то с трудом огибая песчаные мели. Вид казался мне безобразным. Глинистые уступы с торчащими на гребнях соснами, окаймленные ивами отмели, черные болота, уродливые коричневые холмы — все это тянулось в бесконечном однообразии. Река изобиловала препятствиями и ловушками, коварными подводными деревьями, предательскими водоворотами. Она начинала разрастаться в моем воображении в наваждение. Наконец однажды моим восхищенным взорам открылось озеро Лабердж. Путь близился к концу. Снова мы поплыли с надутыми парусами. Снова мы очутились в аргонавтской флотилии, и теперь, когда цель была уже близка, каждый удваивал усилия. Лишь бы не успели разобрать лучшие участки, пока мы доберемся. Эта мысль могла свести с ума после того, что мы вынесли. Мы должны были спешить.

Во флотилии не было человека, который сомневался бы в том, что богатство ждет его с распростертыми объятиями. Глаза их горели жаждой золота. Они налегали на весла и багры. Быть побежденным в конце! О, это было непостижимо! Неистовство тигров наполняло их, панический страх и алчность подгоняли вперед.

Лабердж было сонное озеро, отражавшее в своих глубинах благородные вершины (ибо вскоре после того, как мы вошли в него, наступила мертвая тишь). Но мы не замечали его красот. Мы проклинали это безмятежное спокойствие, которое заставляло нас потеть на веслах; мы проклинали ветер, который, казалось, никогда не поднимется, течение, которое было всегда против нас. В этом бездыханном спокойствии мириады москитов осаждали нас, ослепляли, покрывали нашу пищу во время еды, превращая жизнь в сплошную пытку. Однако путь приближался к концу. Как легко мы вздохнули, когда поднялась буря. Белые шапки прыгали вокруг нас, а ветер гнал на утесистый берег, так что мы едва не погибли. Но и это кончилось наконец, и мы вошли в Тридцатимильную Реку. Это был бешеный ревущий поток, соперничавший своим неистовством с нашим безумным нетерпением. Но он был усеян скрытыми опасностями. Мы схватились за опостылевшие весла. Нужна была напряженная осторожность, чтобы лавировать между скалами, готовыми расщепить нас от носа до кормы. Среди них была одна, пользовавшаяся грозной славой, о которую челны разбивались, как яичная скорлупа под молотком, но мы миновали ее на расстоянии одного взмаха руки.

У меня замирало сердце при мысли о том, что было бы с нами, если бы мы наскочили на нее. Это была злая безобразная река, полная своенравных изгибов и водоворотов, и берега ее были высоки и отвесны. Хуталинква, Большой Лосось, Малый Лосось, — все это сейчас лишь имена для меня. Я помню только длинные дни работы на веслах, борьбу с возрастающим наваждением москитов, непрерывное стремление к золотой долине. Беспрестанное напряжение начинало отзываться на нас. Мы страдали от ревматизма, кожа покрывалась корой, нас лихорадило. О, мы были утомлены, утомлены! И все же путь близился к концу.

Я хорошо помню один солнечный субботний вечер. Мы плыли вперед и вошли в прелестную прогалину, где маленькая речка впадала в большую. Это был зеленый бархатистый, искрящийся уголок, и на речке два человека пилили лес. Мы весело окликнули их и осведомились, не сделали ли они изысканий, не нашли ли они уже золота и не готовят ли лес для запруды. Один из них выступил вперед. Он был очень утомлен, очень спокоен, очень печален. — Нет, — сказал он, — мы готовим гроб для нашего покойника. — Тогда мы увидели в их лодке неясный предмет и поспешили вперед, смущенные и проникнутые благоговением. Река была теперь грязного цвета, бурлила большими водоворотами или судорожно низвергалась с внезапных подъемов. Подвигаясь по маслянистому течению, мы, казалось, были неподвижны, и только скользящие мимо берега свидетельствовали о том, что мы двигаемся. Страна казалась мне ужасной, мрачной, обреченной, покинутой богом. На горизонте зазубренные горы злобно впивались в небо. Река действовала на меня угнетающе. Иногда, пробегая под оком заходящего солнца, она казалась потоком крови, великолепным, но исполненным злых чар. Она расширялась, углублялась, и каждый день бесчисленные реки вздували ее водоем. На ней зеленели острова. Мы беспрерывно слышали ее пение, жужжащий, свистящий звук, производимый движением валунов на дне. Дни стояли нестерпимо жаркие, обильные москитами. Ночи холодные, сырые и полные москитов. Я смертельно страдал от невралгии. Пустяки, это скоро кончится! Мы были на последнем переходе. Путь близился к концу.

Да, нас недаром влекло вперед. Внезапно обогнув луку, мы издали крик радости. Перед нами был огромный багровый рубец на склоне горы — «спуск» и, прильнув к нему внизу, как раковины на морском берегу, стояло множество палаток. Это был Золотоносный Город.

Дрожа от нетерпения, мы плыли к берегу. Наши мучения кончились. Наконец-то мы добрались в наш Эльдорадо.

Множество праздношатающихся вышло нам навстречу. Они были как-то странно спокойны.

— Как насчет золота? — спросил Блудный Сын. — Много ли земли осталось для заявок?

Один из них презрительно посмотрел на нас.

— Эй, вы, чичагцы, отправляйтесь-ка лучше домой. Здесь не осталось и фута земли для заявок. Все вокруг было занято в прошлый наплыв. Осталась лишь грязь. Делать совершенно нечего, и на каждую работу находится десяток желающих. Дело не стоит выеденного яйца. Вы, чичагцы, поезжайте-ка лучше домой!

Да, после всех трудов, всех терзаний нам лучше было вернуться домой. Многие уже готовились к этому. Что же будет с той огромной надвигающейся ордой, авангардом которой были мы? Что будет с неистовой ратью, войском Чичаго? На сотни миль озера и реки были белы от их причудливых лодок. За ними шли еще тысячи и тысячи других, пробивающихся через проклятие москитов, согбенных под своими безжалостными ношами. Без отдыха, не сдаваясь, одушевленные надеждой, они карабкались по тропинкам и бросались в стремнины. Они тонули в реках, они гибли в болотах. Ничто не могло остановить их. Золотой Магнит притягивал их. Жажда золота горела в их сердцах.

И это был конец! Для этого они заложили имущества и разбили сердца. Для этого они сталкивались с опасностями и переносили лишения, чтобы услышать совет вернуться. Страна выбирала своих людей. Все время она отбрасывала слабых. Теперь малодушные вернутся. Этот край был только для сильных.

Воистину жестоки испытания Золотого Пути.

Я всегда буду помнить свой первый день в золотом лагере. Мы были на самом фронте армии аргонавтов, но все же тысячи их успели опередить нас. На низине и у устья Бонанцы была куча хижин; лачуги и палатки лепились по склонам, рассыпались на высотах и снова скоплялись на отлогом спуске к Клондайку. Сильное оживление носилось в воздухе. Лагерь жил, бродил, кипел неукротимой динамической энергией. Город, собственно, состоял из одной улицы, тянувшейся вдоль берега. Она была необычайно запружена людьми, из стороны в сторону, из конца в конец. Они толпились у порогов странно не гармонировавших между собой зданий, толкались на заполненных тротуарах. Всевозможные лавки, салуны, игорные дома процветали в изобилии, и в одном только квартале помещалось до двенадцати танцулек. Тем не менее все они, казалось, благоденствовали.

Много учреждений помещалось в палатках. В огромном парусиновом сооружении находилась контора для обмена золотого песка. Большой бревенчатый амбар вмещал кафешантан. Невзрачные лачуги дерзко лепились около претенциозных трехэтажных гостиниц. Получалось впечатление причудливого стаккато.

Все носило характер гротеска, чего-то временного, случайного. За главной улицей находился квартал красных фонарей, а за ним снова черное болото — родина лихорадки и москитов.

Толпа, оживлявшая улицы, поражала своим космополитизмом. Она состояла большей частью из рослых бородатых мужчин; одни из них имели вид полнокровных завсегдатаев ресторанов, а другие носили изменчивую бледную маску игроков. Встречал я также множество женщин, наглых, развязных, хищных существ — шуршание шелка и струя духов. До полуночи я блуждал по большой улице, но темнота не спускалась, и крикливая жизнь не замирала. Я искал Берну, но найти ее в этой жужжащей толпе было так же трудно, как отыскать иголку в куче соломы. Эти люди с острым взглядом и оживленными разговорами о заявках и золотом песке не могли мне помочь; оставалось только ждать. Итак, с настроением, падающим к нулю, я стал ждать.

Мы убедились, что земли для заявок, действительно, было мало. Правила рудокопства были очень сбивчивы и часто менялись. Несколько ручьев были совершенно закрыты для работ. Но новые россыпи открывались то и дело, и горячка поднималась вновь. Так что после долгих споров мы решили сохранить наше право на заявку, пока не представится хороший случай. Это было горькое пробуждение. Как и все остальные, мы ожидали найти почву, содержащую золото от корней травы. Оказалось, что нужно было потрудиться, и мы хотели во что бы то ни стало сохранить бодрость духа. Банка Варенья уже покинул нас. Он работал где-то в Эльдорадо, копая в запруде золотой песок за десять долларов в день. Я решил последовать за ним. Джим также собирался искать работы, тогда как Блудному Сыну мы поручили блюсти наши интересы и занять или купить хороший участок.

Так мы порешили, сидя в нашей маленькой палатке близ берега. Мы были в скоплении палаток. Берег почти побелел от них. Быстро было трудно двигаться: спотыкаешься о веревки и колышки. Каждая вновь подъезжавшая партия должна была удаляться все дальше в поле, чтобы найти место для стоянки. А они приезжали ежедневно тысячами. Берег на протяжении мили был покрыт лодками в пять рядов. Лодки втаскивались повыше, высушивались на песке и превращались в жилища своих владельцев. Тысячи печей красноречиво свидетельствовали о бобах и свинине. Я встретил как-то человека, несшего домой добычу — кусок мяса. Оно висело у него на руке, как полотенце, так как бумага была большой редкостью.

Но сколько их, прослонявшись по этой бесконечной улице с ее грязью, с ее бурлящей жизненной пеной, ревом граммофонов и блеском кафешантанов, начинало тосковать по своим южным родинам. Разочарование отражалось на их загорелых лицах. Здесь было совсем не то, что в пути. Казалось, будто после всех усилий они наткнулись на каменную стену. Делать было нечего, земли для заявок не оставалось, и только тяжкий труд, самый тяжкий в мире, ожидал их.

К тому же страна была во власти шайки развращенных чиновников, которые пользовались общественными учреждениями для собственного обогащения. Льготы давались фаворитам тех, кто находились у власти, концессии продавались, торговля спиртными напитками разрешалась, и на свободного рудокопа сыпались всякие злоупотребления. Всюду была продажность, несправедливость и взыскательность.

— Возвращайтесь, — говорил кто-нибудь на улице, — горные законы упразднены. Все участки забронированы. Даже если вам удастся найти что-нибудь хорошее, проклятые разбойники, правительственные акулы, выставят вас оттуда в два счета. Здесь нет настоящего дела. Они дерут с вас налоги за разработку приисков, налоги за срубленное дерево, за продажу рыбы, скоро они обложат нас налогом за то, что мы дышим. Возвращайтесь.

И многие уходили, многие из самых упорных в дороге. Они могли переносить лишения и опасности, вьюги и пороги, дикую разрушительную природу, но когда дело дошло до хитрости, мошенничества и лицемерия их товарищей, они пали духом, сдались.

— Ну, ребята, я, кажется, славно поработал, — сказал Блудный Сын, с некоторым самодовольством входя в палатку. — Я купил три полных снаряжения на берегу. Я заполучил их на 25 процентов дешевле, чем они стоят в Ситтле, и заработаю 100 процентов на этом дельце. Теперь как раз время скупать у возвращающихся. Они так скисли от всей этой истории, что готовы избавиться от своего груза в любую минуту. Все они стремятся уехать. Они жаждут положить несколько тысяч миль между собой и этой навозной кучей мира. Они не желают больше слышать название Юкон, разве только в качестве ругательства. Я намерен скупать их припасы. Увидите, ребята, если я не наживу кучу денег.

— Нехорошо наживаться на них, — заметил я.

— Ничего тут нет нехорошего. Это дело. Ваша нужда — моя удача. О, из тебя никогда не выйдет человек наживы в наш век, мой мальчик. И к тому же шотландец.

— Это пустяки, — сказал Джим, — дайте-ка я расскажу вам, какое я устроил сегодня дело. Вы помните, что я уложил со своими вещами утюг, и вы еще смеялись надо мной, называя меня домашним клопом. Но я соображал. Бывают ведь и там вечера в обществе, и славная выутюженная белая рубаха может очень пригодиться. Во всяком случае, думал я, если в этой глуши не для кого одеваться, я принаряжусь во славу всемогущего; вот почему я захватил свой утюг. — Он посматривал на нас с искорками в глазах и продолжал: — Так вот оказалось, что в лагере всего-навсего три утюга, кроме моего, и так как все франты желают носить крахмальные рубашки, а все размалеванные Иезавели требуют белье с иголочки, то прачки обезумели в поисках за утюгами. Я не собирался продавать своего, но одна старая раскрашенная леди, которая содержит фешенебельную прачешную (и сестра во господе) пришла ко мне со слезами на глазах, так что я в конце концов оказался вынужденным расстаться с ним.

— За сколько, Джим?

— Видите ли, я не хотел быть очень жестоким к старой деве и спустил его дешевле.

— Сколько?

— Видите ли, дело в том, что их всего три или четыре на весь лагерь, поэтому я спросил сто пятьдесят долларов, и она с быстротой молнии потащила меня в лавку и заплатила песком! — И он помахал мешочком перед нашими смеющимися лицами.

— Это очень удачно, — сказал я. — Но здесь, кажется, все вверх дном. Сегодня я встретил человека, несшего ящик с яблоками. Толпа умоляла открыть его. Он распродал эти яблоки по доллару за штуку, и люди чуть не дрались за них.

Так было со всем. Цены стояли невероятные. Яйца и свечи продавались по доллару за штуку, а картофель по доллару за фунт. А в прошлом году гвозди для подков продавались по доллару за гвоздь.

Снова я блуждал по длинной улице с ужасной ноющей тоской в сердце. О, если б я только знал, что она в безопасности. Каждая стройная женщина издали казалась мне похожей на нее, и сердце мое начинало биться от волнений. Но всякий раз мне приходилось испытывать разочарование. Нигде не было и следа Берны.

В таком возбужденном и тревожном состоянии духа я взбирался по склону, который осеняет золотоносный город. Его называют Куполом. Поверхность его глубоко изрезана шрамами, как бы изрыта космическим вихрем. Здесь на самой вершине у каменного кургана я останавливался, проникнутый глубоким благоговением. Оттуда открывался обширный горизонт подавляющего величия. Подо мной протекал могучий Юкон, то извиваясь серебряной лентой, то расширяясь в озеро ртути. Он казался неподвижным, мертвым, как кусок зеркала на собольем покрывале. Огромная долина была сверхъестественно тиха и похожа на мантию, погруженную в тень долгой, долгой ночи. Край был безмолвный, пустынный, безжизненный, с закругленными очертаниями, изобилующий грубыми складками и дерзкими изгибами. Горы походили на спящих гигантов. Тут виднелась выпуклость женской груди, там след мужского бедра. А за этой грудой растянувшихся титанов далеко, далеко вдали поднималась, как ограждающий частокол, зубчатая линия скал.

Они, казалось, восставали внезапно против сияющего неба, чудовищные, ужасные, как вихрь, приводящие в смятение чувства. Их первобытные лики были фантастически высечены и вырублены. Тут они царили в вечном уединении, девственные вершины, неоскверненные долины, невыразимо унылые, полные дикого величия. А за их бурными гребнями в горне хаоса, несомненно, творился новый мир. Я смотрел туда, где извергалось устье Бонанцы, глубокое, как пропасть, залитое пурпурной сетью огней. Там была золотая долина, безмолвствовавшая веками и теперь звеневшая человеческими голосами и бурлившая человеческой борьбой.

За ней была лесистая котловина Клондайка, мрачно выраставшая в горы, говорившая о смерти. Эта бесконечная пустынность, неутолимая тоска подавляли меня. Я был рад снова вернуться туда, где подобно белым голышам на берегу, мерцали палатки золотоносного города.

Где-нибудь в этой груде парусины, в этом лабиринте лачуг была Берна. Быть может, она лежала сейчас с расширенными от ужаса глазами или обливала безотрадную подушку горячими слезами. Где-нибудь там… О, я должен найти ее. Я вернулся в город. Я снова прошел по его длинной улице с сотнями парусиновых вывесок. Это был город вывесок. Каждая торговля имела свое развевающееся знамя, и под этими знаменами сновала неугомонная толпа. Тут попадались люди с приисков в фланелевых рубахах и плисовых штанах, в стетсонах и высоких сапогах. Здесь были люди с пути в свитерах и макинтошах, в немецких чулках и шапках с лопастями. Все были загорелые и бородатые, сухощавые и гибкие. Меня удивляла серьезность их лиц, пока я не вспомнил, что перед ними была проблема жестокой борьбы, а не темного солнечного края. Здесь на севере было состязание Мужей, состязание Мужей в стране Мужей, где солнечный свет долгого, долгого дня всегда сменяется мраком долгой, долгой ночи. О, если бы только я мог найти ее! Край был величественной симфонией, а она главной темой ее. Я купил номер «Самородка» и вошел в Саурдафский ресторан, чтобы прочесть его. Я сидел там, потягивая кофе и равнодушно просматривая газету, когда одна заметка привлекла мое внимание и зажгла сердце внезапной надеждой.

В ней было следующее:

«Джек Локасто проиграл девятнадцать тысяч долларов».

«Вчера вечером в салуне «Мула» состоялась самая крупная игра, какая когда-либо имела место в Даусоне. Джек Локасто из Эльдорадо, хорошо известный, как один из богатейших владельцев приисков в Клондайке, Клод Терри и Чарли Гау были главными участниками игры, которая обошлась первому из них в девятнадцать тысяч долларов. Локасто прибыл в Даусон со своих приисков вчера. Говорят, что перед отъездом из Форкса он проиграл около 5000 долларов. Вчера же вечером он начал игру в Муле с Гау и Терри, желая, как думают, вернуть свой проигрыш в Форксе. Игра длилась почти всю ночь и при расчете выяснилось, что Локасто, как указано выше, проиграл 19 000 долларов. Это, должно быть, самый крупный индивидуальный проигрыш в истории Клондайкской игры в покер, когда-либо сделанный в один присест».

Джек Локасто! Почему я не вспомнил о нем раньше. Конечно, если кто-нибудь мог знать о девушке, это был он. Я решил сейчас же расспросить его. Итак, поспешно допив кофе, я спросил у похожего на скопца слуги, где мне найти Клондайкского Короля.

— О, Черного Джека! — сказал он, — что же, в «Зеленом Дереве», или в «Тиволи», или в «Монте-Карло». Сейчас идет крупная игра в покер, и он, должно быть, там.

Снова я измерил жужжащую улицу. Было уже далеко за полночь, но чудесное сияние, горевшее на северном небе, заливало землю странным очарованием. Несмотря на поздний час, город казался оживленней, чем когда-либо. Партии с нагруженными мулами направлялись к ручьям, путешествуя ночью, чтобы избежать комаров и жары. Люди с худыми загорелыми лицами бодро шагали, перенося на своих дюжих плечах невероятные тяжести. Печь, одеяла, кухонные принадлежности, топор и лопата обыкновенно составляли лишь часть их разнообразной поклажи. Констебли конной полиции обходили дозором улицы. В темной толпе их малиновые мундиры выделялись ярким красочным пятном. Они двигались очень быстро, с сурово сжатыми ртами и зоркими глазами, глядевшими из-под полей стетсонов. Женщины сновали повсюду; они курили папиросы, смеялись, молчали, то входя, то выходя из широко открытых салунов. Их щеки были нарумянены, ресницы накрашены, глаза горели от вина. Они смотрели на мужчин, как хитрые животные, сладострастным манящим взглядом. Дух разврата, бесшабашная распущенность, испарение презренного порока насыщали воздух.

Я очутился у забора, окружающего полицейский участок. Вокруг были заметны следы недавнего половодья реки, превратившего улицу в судоходный канал. Местами еще оставались глубокие лужи, в которые лошадь могла бы погрузиться по брюхо. Один из констеблей, высокий стройный англичанин, с учтивыми манерами, дружески вызвался помочь мне в беде.

— Да, — сказал он в ответ на мой вопрос. — Я думаю, что могу найти вашего человека. Он где-то там в городе с несколькими тузами. Пойдемте. Мы достанем его из-под земли.

По дороге мы обменивались замечаниями, и он рассказывал мне о себе искренним дружеским тоном.

— Вы недавно из Старого Света? Я так и думал. Я сам уехал оттуда четыре года назад и поступил в армию в Регине. Там все совсем другое «по ту сторону», работа в патрулях, свободное житье в привольных прериях. Здесь же нас большей частью держат привязанными к баракам. Я провел теперь около шести месяцев на городском вокзале. Но все же я не раскаиваюсь. Это все чертовски любопытно. Ни за что не променял бы это на ферму. Когда я описываю это своим домашним, они думают, что я рассказываю им басни, «втираю очки», как они здесь выражаются. Отец, священник, послал меня в Харроу и собирался сделать из меня епископа, но я неугомонный, никогда не мог учиться. Мне кажется, я просто не способен к этому.

— Я узнал в нем тип свободного, искреннего, бодрого англичанина, который содействовал созиданию империи. Он продолжал:

— Да, как бы старик вытаращил глаза, если бы мне удалось притащить его в Даусон на денек. Он просто потерял бы способность разбираться в вещах и был бы начисто сбит со своей оси, на которой вертелся эти тридцать лет. Мне кажется, что все вертятся на оси в Старом Свете. Бесполезно вбивать им в голову, что существует больше, чем одна точка зрения. Если вы не видите вещи такими же, как они, значит, вы страдаете астигматизмом. Войдемте сюда!

Он проложил себе дорогу через запруженную людьми дверь. Я последовал за ним. Это был обычный тип соединения салуна с игорным притоном. В одном углу помещался разукрашенный бар, а вдоль стен обширной комнаты висели правила различных игр. Здесь были колесо фортуны, клондайкская игра, кено, покер, рулетка и приспособления для фараона. Помещение было битком набито грубого вида людьми, следящими за игрой или участвующими в ней. Крупье носили над глазами зеленые козырьки и их пронзительные крики «начинаем!» прорезали накуренный воздух. В углу я увидел, к своему удивлению, нашего старого друга Мошера, председательствовавшего за столиком покера. Он сдавал одной рукой, изящно держа колоду и ловкими движениями сбрасывая карты партнерам. Старатели покупали фишки у буфетчика, который взвешивал на золотых весах уплачиваемый песок. Мой спутник указал мне на внутреннюю комнату с закрытой дверью.

— Клондайкские короли сидят там безвыходно. Они играют уже 24 часа, и один бог знает, когда они кончат.

В этот момент из комнаты раздался нетерпеливый звонок и слуга бросился туда.

— Вот они, — сказал мой друг, когда дверь открылась. — Здесь Черный Джек и Вилли Усмиритель Вод, и Клод Терри и Чарли Гау.

Я с нетерпеньем заглянул туда. Игроки были измучены, их лица угрюмы и призрачно бледны. Ловко и спокойно они перебирали карты, но в их запавших глазах горела лихорадка игры; фишки заменяли золотых орлов, а тысячедолларовые котлы проходили незамеченными. Несомненно, уже были большие проигрыши и выигрыши, но на них это нисколько не отражалось. Какое это могло иметь «значение? В кучах, ждавших промывки, были еще сотни тысяч, а в почве лежали миллионы миллионов. Все, кроме Локасто, были среднего роста. Вилли Усмиритель Вод был во фраке. Он носил красный галстук, в котором блестела большая бриллиантовая булавка, и желтые дубленые сапоги, покрытые грязью.

— Почему его так прозвали? — спросил я.

— Видите ли, говорят, что это был единственный человек, который курил, переваливая через Пороги Белого Коня. Это птица высокого полета.

Остальные два были менее замечательны. Гау был рыжеволосый человек с хитрыми беспокойными глазами; Терри — тип бульдога, коренастый и могучий. Но все мое внимание было захвачено и приковано к Локасто. Это был громоздкий человек с большими руками, грубого сложения. В плечах косая сажень, и в каждом движении чувствовалось сознание силы. У него был тяжелый квадратный подбородок, жестокий, презрительный рот, ястребиный нос и черные глаза, холодные, как вода в заброшенном колодце. Его волосы были черны, как вороново крыло, а кожа выдавала примесь мексиканской крови. Он выделялся между остальными своей бросающейся в глаза повелительностью, и я, так или иначе, почувствовал мощь, исходившую от этого человека, его грубую силу и необузданность его желаний. Тут слуга вернулся с подносом напитков и дверь закрылась.

— Единственная возможность поговорить с ним — это дождаться перерыва игры. Если ваше дело помешает покеру — к черту ваше дело. Они не желают, чтобы их перебивали. Итак, старина, если вы не можете быть добродетельны, будьте хоть осторожны, и если я понадоблюсь вам, можете в любое время позвонить на городскую станцию. Счастливо оставаться.

Он удалился. Некоторое время я слонялся от столика к столику, наблюдая за выражением лиц игроков и стараясь заинтересоваться игрой. Но мои мысли были прикованы к запертой двери и слух напрягался, чтобы услыхать звяканье фишек. До меня долетал хриплый говор их голосов, случайные ругательства или усталые зевки. Как я желал, чтобы они вышли! Женщины подходили к дверям, осторожно заглядывали и поспешно отступали при звуках неистовой брани. Тузы были заняты, даже дамы должны были подождать своих развлечений! О, томительность этого ожидания! В своей тоске по Берне я довел себя до состояния, граничащего с помешательством. Казалось, будто в мозгу моем сидит гвоздь, который беспрерывно терзает меня. Я чувствовал, что должен опросить этого человека, хотя у меня перехватывало горло при одной мысли заговорить о ней в его присутствии. В этой атмосфере разврата воспоминание о девушке было невыносимо сладостно, как солнечный луч, проникший в зловещую темницу.

Заря уже занималась, когда игра прервалась. Воздух снаружи был чист, как промытое золото, внутри же мутен и смраден, как дыхание пьяницы. Люди с измученными бледными лицами выходили, жадно втягивая игривый, как шампанское, ветерок. Под ясной синевой весеннего неба река казалась фиолетовым сиянием, в которое берега окунались зеленью хризопраза. Мальчик уже подметал с пола грязные, запачканные никотином опилки (это был его доход; из золота, которое такому мальчику удавалось выбрать, он в конце концов скапливал достаточно, чтобы окончить колледж), когда внутренняя дверь открылась, и Черный Джек появился.

Он был бледен и утомлен. Глаза его окружали шоколадного цвета впадины. Он был в сильном проигрыше и, коротко попрощавшись с остальными, вышел. В одно мгновение я побежал за ним и нагнал его.

— Мистер Локасто!

Он повернулся и смерил меня своими мрачными глазами. Они были бессмысленны, как у обессиленных от усталости.

— Мое имя Джек Локасто, — проронил он небрежно.

Я пошел рядом с ним.

— Хорошо. А мое имя Этоль Мельдрум.

— Да на какой черт мне ваше имя? — грубо оборвал он. — Оставьте меня теперь в покое, я устал.

— И я также адски устал, — ответил я. — Но вас не затруднит услышать мое имя.

— Ладно, мистер Этоль Мельдрум, добрый день.

Его голос был холоден, а в обращении сквозила раздражающая пренебрежительность, и внезапная злоба загорелась во мне.

— Подождите только минуту. Вы можете очень легко оказать мне огромную услугу. Выслушайте меня.

— Ну, что вам нужно? Работы?

— Нет, — ответил я, — мне нужна только маленькая справка; я приехал сюда с некими евреями по фамилии Винкельштейн. Я потерял их из виду, и думаю, что вы могли бы сказать мне, где они находятся.

Теперь Локасто весь обратился в слух. Он сделал пол-оборота и пронизывал меня с упорным вниманием. Затем, с быстротой молнии, его грубость исчезла. Теперь это был вылощенный джентльмен, завсегдатай клуба в Сан-Франциско — светский человек. Он потер щетину на своем подбородке. Его глаза были ласковы, голос мягок, как сливки.

— Винкельштейн? — повторил он соображая, — Винкельштейн? Кажется, я слышал это имя, но хоть убейте, не могу вспомнить где. — Он следил за мной, как кошка, и делал вид, что напряженно думает. — Не было ли с ними девушки?

— Да, — сказал я поспешно, — молодая девушка.

— Молодая девушка, а? — Он, казалось, опять старался припомнить. — Так вот, друг мой, боюсь, что не могу помочь вам. Я помню, что видел их по дороге сюда, но не имею понятия, что сталось с ними. Я обычно не обращаю внимания на такого рода людей. Итак, спокойной ночи, или скорее доброго утра. Вот мой отель. — Он уже почти вошел, но вдруг остановился и повернулся ко мне. Лицо его было учтиво. Голос сладок до приторности, но в интонации мне почудилась легкая насмешка. — Я хотел сказать, что если услышу что-нибудь о них, то дам вам знать. Ваше имя — Этоль Мельдрум? Прекрасно, я дам вам знать. До свидания.

Он ушел, и я так-таки ничего и не добился. Я ругал себя дураком. Человек обошел меня. Я только повредил себе, дав ему понять, что ищу Берну. Теперь она казалась дальше от меня, чем когда-либо. Я вернулся домой, расстроенный и отчаявшийся. Я начал рассуждать сам с собой. Он должен знать, где они и, если он действительно имеет виды на девушку и старается скрыть ее, наш разговор встревожит его. Он воспользуется первой возможностью, чтобы предостеречь Винкельштейнов. Когда он сделает это? По всей вероятности, этой же ночью. Рассудив так, я порешил устроить за ним слежку. Я избрал салун, откуда мог видеть его отель, и стал ждать там. Я думаю, что наблюдал за гостиницей часа три, но помню, что это было томительное занятие, от которого меня тошнило. Тем не менее я упорно приклеился к своему стулу. Я начал уже думать, что он ускользнул от меня, как вдруг увидел, что он выходит один из отеля.

Было около полуночи: ни светло, ни темно, но скорее отсутствие того и другого, и северное небо было бледно и зловеще. На оживленной улице я увидел шляпу Локасто, которая возвышалась над всеми остальными, так что я мог без труда следовать за ним. Один раз он остановился, чтобы заговорить с женщиной, потом, чтобы закурить сигару. Затем он внезапно свернул в боковую улицу, которая проходила через освещенный красным квартал. Он шел быстро и свернул на тропинку, которая шла вдоль болота за городом. Я не сомневался в цели его прогулки. Мое сердце забилось от волнения. Узенькая тропинка, поросшая свежей зеленью и усеянная кабинками, поднималась на холм. Я увидел, как он остановился один раз и оглянулся. Я едва успел спрятаться за кустами и на минуту испугался, что он заметил меня, но он пошел дальше, быстрей прежнего. Я был уверен теперь, что угадал цель его странствий. Он был слишком озабочен тем, чтобы замести свои следы. Тропинка нырнула в чащу тонких виргинских тополей и закружилась так, что мне стоило невероятных усилий не потерять его из виду. Он все ускорял шаг, и я следовал за ним, задыхаясь. Вокруг было мало хижин. Место было очень пустынное, несмотря на близость города, тихое и плотно защищенное от взоров. Внезапно он, казалось, исчез и, опасаясь, чтоб мое преследование не окончилось впустую, я выскочил вперед и остановился в замешательстве. Никого не было видно. Он бесследно исчез. Тропинка круто взбиралась вверх, завиваясь, как пробочник. О, эти проклятые тополя, как густо они росли! Я слепо ринулся вперед и добежал до места, где тропинка разветвлялась. Тяжело дыша я остановился, размышляя, по какой дороге направиться, и в эту минуту тяжелая рука опустилась на мое плечо.

— Заблудились, мой юный друг? — Это был Локасто. У него было лицо Мефистофеля, голос язвил иронией. Я не стану отрицать, что смутился, но все же я постарался найти благородный выход.

— Алло! А я как раз прогуливаюсь.

Его черные глаза пронизывали меня. Черные брови свирепо сошлись, тяжелая челюсть выдвинулась вперед, и человек, угрожающий и страшный, казалось, в одно мгновение вырос надо мной.

— Вы лжете! — как взрыв газа, вылетели слова. И, как у волка, губы его сморщились, обнажая мощные зубы. — Вы лжете! — повторил он. — Вы следили за мной? Разве я не видел вас от самой гостиницы, разве я не решил заманить вас подальше? Ах, вы дурак, дурак! Кто вы такой, чтобы противопоставлять вашу слабость моей силе, вашу простоту моей хитрости. Вы собираетесь мешать мне, не так ли? Намерены покровительствовать обиженным барышням? Вы круглый дурак, простофиля и пустомеля!

Внезапно, без предупреждения, он ударил меня по лицу ошеломляющим ударом, который заставил меня упасть на колени, как падает теленок под взмахом топора; я был оглушен и, покачиваясь, напрасно пытался подняться на ноги. Я протягивал к нему руки, сжатые в кулаки. Тогда он снова нанес мне жестокий грозный удар. Теперь я был в его власти, и он воспользовался ею. Это был злейший враг. Ярость, казалось, разрывала его. Он бил меня не переставая, свирепо, безжалостно, по ребрам, по груди, по голове. Не хочет ли он убить меня? Я прикрыл голову и стонал в смертельном ужасе. Неужели он никогда не кончит?

Потом я потерял сознание, чувствуя, что он продолжает колотить меня, и соображая, открою ли я снова глаза.

— Да здравствует рыбья порода! Да здравствуют слабые головы! — Это говорил Блудный Сын: — Скупка снаряжений забила вконец добычу золота. Я, например, за три недели приобрел больше, чем на 10 000 долларов добра, которое выбрасывалось, и каждый фунт его даст мне 100 процентов прибыли. Я начинаю смотреть на себя, как на второго Джона Рокфеллера.

— Вы убежденный мошенник, — сказал я. — Вы разыгрываете игру в блошки. Как ваше первое имя — Исаак? — Он перевернул свиную грудинку, которую поджаривал над огнем, и весело улыбнулся.

— Выхрапывай, что хочешь, старый шут. Пока я загребаю денежки, ты можешь называть меня каким угодно древним именем.

Он был очень весел и горд, но я совсем не чувствовал себя настроенным, чтобы разделить его оживление. Физически я уже успел вполне оправиться от ужасного рукоприкладства, но нравственно все еще терзался невыносимым оскорблением. И хуже всего было то, что я был совершенно бессилен. Закон не мог помочь мне, ибо не было свидетелей нападения, а силой я никогда не мог бы справиться с этим человеком. Почему я не был силачом? Если бы я был хотя бы так же высок и мускулист, как Гарри, например. Правда, я мог застрелить его, но тогда вмешалась бы полиция, и я попал бы в еще худшую историю. Казалось, ничего не оставалось другого, как только выжидать и молить о возмездии. Но как тяжело я переживал это! Временами в сердце моем зарождалось черное убийство. Я строил план мести, скрежеща зубами от бессильной ярости. К этим чувствам примешивалась еще гложущая тоска по Берне, которая никогда не покидала меня. Это была агония сердца, панический страх, желание, доходившее минутами до такого напряжения, что я готов был помешаться от причиняемого им страдания. Может быть, я лишь жалкое существо. Я часто задумывался над этим. Я или остаюсь совершенно равнодушным или переживаю слишком глубоко. Я жертва своих чувств. Я мученик своих настроений. Мне казалось, что кроме любви к Берне у меня до сих пор ничего не было. Так было и во все эти бурные годы; ничто другое не имело для меня значения. И теперь, когда я уже близок к концу своей жизни, я вижу, что все другое, действительно, не имело значения. Все, что случилось со мной, влияло на мою жизнь лишь, поскольку имело отношение к ней. Мне казалось, что я вижу весь мир сквозь призму любви к ней, и что все благородное, все прекрасное, все истинное было лишь оправой для любимой мной девушки.

— Пойдем-ка, — сказал Джим, — прогуляемся по городу.

Он называл его «Современная Гоморра» и не уставал обличать его беззаконие.

— Видишь того человека, — сказал он, указывая мне на седого прохожего, беседовавшего с энергичным блондином. — Это адвокат. У него прекрасный дом в Лос-Анджелесе и три прелестнейших дочери. Молодой человек должен был заручиться верительными грамотами от Комитета Невинности прежде, чем решиться стукнуться к нему. А теперь он выворачивает карманы, чтобы купить вина для Дези из Дедлайна. — Седовласый Человек завернул в салун со своим спутником. — Вот вам и Даусон. Мы теперь так далеки от дома. Добрые старые нравы не в ходу тут. Старый седой Юкон не выдаст нас. В течение десяти лет мы были надзирателями в воскресных школах для того, чтобы следующие пятьдесят лет вкушать от запретного плода. Каждый изворачивается вовсю.

Хотят попробовать, как это на вкус. Вино льется рекой. Деньги — самое дешевое удовольствие. Распускайся вовсю. Напивайся. Оркестр гремит. Приглашай себе пару на славный, смачный тустеп. Живей ребята.

Он был сегодня особенно язвительным и в этом всеобщем поругании нравственных основ, действительно казалось, что цивилизация есть только покров лицемерия.

— Чего нам удивляться, — сказал я, — человеческой распущенности, когда мы сами были обезьянами лишь несколько тысячелетий тому назад.

Тут мы встретили Банку Варенья. Он только что вернулся с ручьев в этот день. Физически он выглядел превосходно, был черен, как черника, худ и полон сдержанной энергии, как погреб ячменного пива. В денежном отношении он также был хорошо снабжен. Умственно же и нравственно находился в состоянии вулкана перед извержением.

В порывистом дыхании и неутомимости этого человека чувствовалась скрытая энергия, искавшая себе выхода в буйстве и насилии. Его надменные голубые глаза свирепо блуждали, а губы судорожно подергивались. Это был атавизм. Он происходил из породы тех белокурых свирепых морских викингов, которые умели выпить и умирали в грохоте битвы. Он мог жить только в сверкающем свете возбуждения или погружался во мрак отчаяния. Я видел, как его тонкие ноздри трепетали, как у боевой лошади, чующей запах битвы, и понимал, что он должен был бы быть до сих пор солдатом, предводителем головорезов, товарищем отчаянных удальцов.

Пока мы прогуливались, Джим разглагольствовал больше всех на свою любимую тему о нравственности. Банка Варенья молчаливо попыхивал трубкой, тогда как я, очень рассеянный и подавленный, думал о своих собственных горестях. Вдруг на середине квартала, где находилось большинство мюзик-холлов, мы встретили Локасто.

При виде его мое сердце болезненно забилось, и, я думаю, лицо, должно быть, побелело, как бумага. Я много думал об этой встрече и страшился ее. Есть вещи, которые никто не в состоянии предвидеть, но, если бы даже это грозило мне смертью, я должен был сделать попытку рассчитаться с этим зверем.

Он был в сопровождении маленького лысого еврея по имени Шницштейн, и мы шли рядом, когда я выступил вперед и остановил их. Мои зубы были сжаты, я весь дрожал от гнева. Сердце неистово колотилось. Мгновение я стоял так, глядя на него в немом возбуждении. Он был одет в костюм рудокопа, который всегда придавал ему особенно внушительный вид. От своего большого стетсона до высоких сапог это был типичный большой сильный человек Аляски, Победитель Стихии. Но рот его был жесток, как гранит, и черные глаза тяжелы и отталкивающи, как у жабы:

— О, вы трус! — закричал я, — подлый низкий трус!

Он посмотрел на меня вниз с высоты своего могучего, величавого роста, очень холодно и очень цинично.

— Кто вы такой? — протянул он. — Я вас не знаю.

— Такой же лжец, как и трус! — задыхался я. — Скотина, трус, лжец.

— Послушайте, убирайтесь-ка с дороги, не то я проучу вас как следует.

Снова, прежде чем я успел защититься, он накинулся на меня. Опять этот ужасный прием правой рукой, и я покатился, как под ударом молота. Но в одно мгновение я был уже на ногах, как воплощение слепой ярости, отчаянной борьбы. Я сделал попытку броситься на эту человеческую башню мышц или мускулов, когда кто-то удержал меня сзади. Это был Джим.

— Полегче, мальчуган, — сказал он. — Ты не можешь драться с этим рослым молодцом.

Шницштейн смотрел с любопытством. С необыкновенной быстротой собралась толпа, жадная до драмы, а над всеми возвышалась свирепая повелительная фигура Локасто. Настала бездыханная пауза. Затем, в психологический момент выступил Банка Варенья.

Огонь, тлевший в его глазах, разгорелся в свирепую радость, его искривленный рот был теперь мрачен и суров, как дверь темницы. Долгие дни он сражался с призрачным неуловимым врагом. Здесь, наконец, было нечто человекообразное и определенное. Он приблизился к Локасто.

— Почему вы не ударите кого-нибудь более подходящего к вашему росту? — спросил он. Его голос звучал напряженно, но совершенно спокойно.

Локасто измерил его с головы до ног удивленным взглядом. Лицо Черного Джека сделалось мрачным и грозным, в глазах его засверкали огненные искры.

— Послушайте, англичанин, — сказал он, — это не ваше дело. Чего вы суетесь?

— Да, не мое, — сказал Банка Варенья — и я увидел, как пламя борьбы радостно разгоралось в нем, — не мое, но я скоро сделаю его своим. Вот!

С быстротой молнии он нанес тому удар по щеке, сильный удар, который обжигал, как взмах хлыста.

— Теперь деритесь со мной, трус!

Казалось, что Локасто вот-вот бросится на своего оскорбителя. Со стиснутыми кулаками и оскаленными зубами он пригнулся, как бы для прыжка. Потом неожиданно выпрямился:

— Ладно, — сказал он тихо, — Шницштейн, нельзя ли предоставить нам Оперный театр?

— Я думаю, что можно. Мы уберем скамьи.

— Скажите толпе, чтобы шли за нами; мы дадим им бесплатное представление.

Я думаю, что туда набилось около пятьсот человек. Огромный австралийский боксер был арбитром. Кто-то упомянул о перчатках, но Локасто не захотел и слышать об этом.

— Нет, — сказал он, — я хочу так отделать собачьего сына, чтобы мать никогда не узнала его.

Он сделался теперь откровенно грубым и с восторгом готовился к борьбе. Оба должны были драться в нижнем белье. Без одежды Банка Варенья казался значительно меньше своего противника не только ростом, но и весом и шириной. Тем не менее это был прекрасный тип борца: худощавый, хорошо сложенный, с гибкими членами, с телом, которое, казалось, суживалось от плеч к низу. Его светлые волосы блестели, глаза были зорки и холодны, губы крепко сжаты. В лице своего противника он сражался с невидимым, гораздо более страшным и грозным существом. Локасто казался почти слишком массивным. Его мускулы вздувались, жилы на руках налились, как веревки, огромная грудь была широка, как дверь, ноги напоминали статую по величине и силе. В этом городе сильных людей он был, наверное, самым могучим.

Нигде в мире ни один бой не ожидался с большим нетерпением. Все эти люди — рудокопы, игроки, искатели приключений разного рода — толкались и дрались за места. При мысли о предстоящем сражении их охватывала сильная радость. Насторожившаяся, тяжело дышавшая, трепещущая от ожидания толпа теснилась все ближе и ближе. Снаружи люди требовали, чтобы их пустили. Они взбирались на сцену и в ложи. Они висли на галереи. Всего их было, должно быть, тысяча человек.

Оба противника, стоя друг против друга, напоминали гибкого греческого атлета рядом со смуглым римским гладиатором.

— Три против одного за Локасто! — закричал кто-то.

Затем наступила мертвая тишина, так что могло показаться, будто зал пуст и безлюден. Время было замечено, бой начался.

Один прыжок тигра — Локасто бросился на своего противника. Все предварительные церемонии были отброшены. Они сошлись здесь ради крови, и чем скорей они окунутся в нее, тем будет лучше. Вправо и влево Локасто наносил могучие удары, которые могли бы свалить быка, но Банка Варенья был слишком изворотлив для него. Дважды он пригибался как раз вовремя, чтобы избежать ужасного удара, и, прежде чем Локасто мог поправиться, успевал уже отпрыгнуть за пределы досягаемости. Огромный кулак рассекал пустой воздух. Локасто почти терял равновесие от силы напряжения и быстро перегибался назад, тогда как Банка Варенья стоял спокойно и настороженно, ожидая новой атаки. Лицо Локасто делалось все свирепей в зловещем гневе: Он испустил ужасное проклятие и неудержимо набросился на своего врага. На этот раз я подумал, что моему чемпиону пришел конец. Но нет. С изумительным проворством он увернулся, нырнул и отскочил в сторону. Еще раз удары Локасто посыпались впустую. В толпе послышались насмешки.

— Отвечаю в ровную на маленького молодчика! — пропел чей-то голос, похожий на плоский скрип банджо. Локасто сверкнул глазами на толпу. Он привык господствовать над этими людьми, и насмешки язвили его, как бандерильи быка. Снова и снова он повторял свои стремительные нападения, но каждый раз его могучие руки рассекали пустой воздух, а противник насмешливо улыбался ему из середины арены. Ни один из его ударов молота не достиг цели, и круг так и закончился без единого удара.

В толпе зрителей раздался веселый хор насмешек. Маленький человек с голосом банджо размахивает мешочком песка.

— Кто отвечает столько же за маленького?

Послышался гул горячих споров.

Я был среди зрителей и чувствовал вначале смертельный страх за Банку Варенья. Глядя на обоих, казалось, что он едва ли может надеяться избежать ужасной кары в руках такого могучего, массивного противника, и каждый удар, полученный им, отзывался на мне так, как если бы я получил его сам. Но теперь я подбодрился и смотрел вперед с меньшей тревогой. Снова время было замечено, и Локасто выпрыгнул вперед, совершенно освеженный отдыхом. Снова он набросился на своего противника, но на этот раз я заметил, что движения его более сдержанны, сокрушающие удары более размеренны, а свирепые нападения более искусно рассчитаны. Я снова начал трепетать за Банку Варенья, но тот необычайно ловко работал ногами, устремляясь то туда, то сюда, балансируя руками, с насмешливой улыбкой на губах. Он был изящен, как учитель танцев. Он сверкал, как луч света, и среди этого жестокого града ударов был так же хладнокровен, как если бы боксировал в школе гимнастики. «Кто он такой?» — начали перешептываться в кольце. Иногда казалось, что он прижат в угол, но всякий раз ему удавалось ускользнуть, извиваясь невероятным образом. Я удерживал дыхание, когда он избегал удара за ударом, из которых некоторые, казалось, пролетали ла волосок от его головы. Он рискует, подумал я, видя, как близко он позволяет ударам пролетать мимо. Я был весь прикован и возбужден до крайности, горя желанием, чтобы мой друг начал наконец драться и доказал, что он не только искусный тактик. Но Банка Варенья выжидал свое время.

Так кончился круг, и стало очевидно, что толпа держится такого же мнения, как и я.

— Почему он не приложится немного? — сказал один.

— Погоди, дай срок, — сказал другой, — он совершенно прав; туг нужно действовать умеючи.

Локасто вышел на третий круг с сдержанным видом, владея собой, мрачно решительный. Он, очевидно, собирался заставить своего противника отказаться от тактики уклонения. Он был осторожен, как кот, начал сдержанно, но вскоре снова перешел в наступление, загоняя Банку Варенья в угол. Столкновение было неизбежно. Для моего друга не оставалось возможности увернуться. Огромная груда со своими размахивающими, как цепы, руками неотвратимо угрожала ему.

Внезапно Локасто схватился с ним. Он налетел на Банку Варенья, ухватил его и размахнулся правой рукой для удара, похожего на взмах сваебойной машины. Рука опустилась, но Банки Варенья там уже не было. Он ловко нагнулся, и большой кулак Локасто задел лишь его волосы. Затем с молниеносной быстротой оба сцепились. Ну, подумал я, теперь конец Банке Варенья. Я увидел, как глаза Локасто расширились от свирепой ярости. Он держал противника в своей руке великана; он мог раздавить его могучим объятием, объятием серого медведя, сплющив его, как яичную скорлупу, но быстрый, как щелканье западни, Банка Варенья сдавил его руки у локтей, так что он оказался беспомощным. С минуту он держал его, потом, неожиданно выпустив руки, перехватил его поперек туловища и, тряся его могучим боковым приемом, нанес ему удар по крестцу, и прежде, чем тот успел один раз замахнуться, подбросил его в воздух и пригвоздил к полу. «Перерыв!» — крикнул арбитр. Это все произошло так быстро, что трудно было уследить глазами за их движениями, но в зале раздалось громкое ликование.

— Два против одного за маленького молодчика! — закричал голос банжо.

Локасто поднялся на ноги. Он был пристыжен и невыразимо взбешен. Задыхаясь и весь дрожа, он отошел в свой угол и в глазах его появилось выражение, не предвещавшее ничего хорошего для противника. Снова время было замечено. С быстротой пантеры Банка Варенья прыгнул на середину круга. Он встретил Локасто ближе, чем на полдороге. Теперь, казалось, его намерением было скорей броситься на противника, чем избегать его. Я следил за каждым его движением, весь трепеща от восторга. Он снова начал свои змеиные движения, подвигаясь и отступая с быстротой тени, притворяясь, отпрыгивая в сторону, балансируя в воздухе, пока не запутал и не сбил с толку своего противника. Но все же он не наносил ни одного удара.

Все это как будто начинало действовать Локасто на нервы. Он держался еще довольно сдержанно, стараясь всеми силами заставить противника вмешаться.

Он поносил его самым оскорбительным образом.

— Стойте, как человек, эй вы, собачий сын, и бейтесь!

Улыбка исчезла с губ Банки Варенья и он приступил к делу.

Я увидел, как он стал подходить к Локасто. Он сделал несколько притворных шагов, чтобы сбить противника, потом подпрыгнул к нему вплотную и ударил Черного Джека по правой и левой щеке. Через мгновение он был уже на расстоянии шести футов с язвительной улыбкой на губах. С неистовым воплем ярости Локасто, забыв всю свою осторожность, бросился на него. Он размахнулся своей тяжелой правой рукой изо всех сил, чтобы ударить по лицу противника, но гибкий, как тетива лука, Банка Варенья отскочил в сторону и удар пришелся мимо. Тогда Банка Варенья сделал другой прыжок и изо всех сил ударил Локасто левой рукой по подбородку.

Этот неистовый торжествующий удар вызвал первый яркий луч крови, и толпа завизжала от возбуждения. В диком вихре бешенства Локасто бросился на Банку Варенья, размахивая руками, как ветряными мельницами. Каждый из его ударов, попав на живое место, повлек бы смерть, но его противник был достоин такого нападения. Нагибаясь, ныряя, отскакивая в сторону, увертываясь, он ослаблял противника с каждым кругом и как раз перед концом нанес сильный удар в живот этому огромному человеку, тяжелый полновесный удар, отозвавшийся во всем помещении. Снова объявили перерыв. У Банки Варенья были окровавлены пальцы, у Локасто выбито несколько зубов. Но помимо этого он выглядел таким же крепким, как всегда. Он преследовал своего противника с необузданной яростью и, казалось, готовился нанести ему смертельный удар, который закончил бы борьбу.

Было приятно смотреть на работу Банки Варенья. Он был изящен, как балетный танцовщик, когда, отпрыгивая из стороны в сторону, избегал ударов противника. Его руки балансировали по бокам, и он откидывал голову с невыносимо насмешливым и вызывающим видом. Затем он начал наносить Локасто легкие удары по корпусу, которые все учащались, так что казалось, будто он выколачивает на его ребрах настоящую зорю. Он прыгал, как пантера, извивался, как угорь. Лицо Локасто было теперь сдержанно, напряженно, тревожно, и он, казалось, выжидал с угрожающим видом подходящей минуты, чтобы нанести тот решительный удар, который положил бы конец бою.

Банка Варенья начал усиливать свои удары. Он вогнал левую в живот противника, затем ударил правой по подбородку. Локасто нанес смертельный, разящий удар Банке Варенья, который только задел его за челюсть и последний отплатил ему двумя молниеносными правыми и сильной левой — все по лицу. Затем он отпрыгнул назад, потому что теперь он был возбужден. Он метался туда и сюда. Снова он нанес сильный удар левой по вздымавшемуся животу Локасто и потом стремительно осыпал его градом ударов. Это была бешеная схватка, кружащаяся буря ударов, свирепых, диких, смертоносных. Никакие борцы не могли бы выдержать этого на ходу. Они схватились, но в это время Банка Варенья вырвался, и, отделяясь, нанес смертельный удар в почку своему противнику. Когда объявили перерыв, оба человека тяжело дышали, избитые и покрытые кровью. Как ревела от восторга толпа! Все, что было звериного в этих людях, разгорелось теперь в их сердцах. Ничто, кроме крови, не могло бы утолить их. Их глотки пересохли, глаза дико блуждали. Шестой круг. Локасто прыгнул на середину кольца. Его лицо было отвратительно обезображено. В этой избитой окровавленной маске я узнал только черные глаза, горевшие смертельной ненавистью. Устремившись за Банкой Варенья, он завертелся с ним по кругу и снова напал на него, повалил его на пол, но не смог удержать.

Тут в Банке Варенья проснулся дух берсеркера. Он больше не страшился смерти. Он стал нечувствителен к боли. Он снова превратился в морского пирата, обезумевшего от жажды боя. Он бросился на Локасто, как враг, забыв все преграды, и погнал его по кругу стремительным градом ударов. Он был как тигр, и яростные удары Локасто только еще больше озлобляли его.

Теперь они сошлись в жестокой схватке и Локасто, внезапно обхватив его, попытался бросить его и раздавить на полу. Тут только проявилась необыкновенная ловкость англичанина. На расстоянии меньше двух футов от пола он вывернулся как кошка и, вскочив на ноги, был свободен. Обхватив Локасто за пояс корнуэльским приемом, он повалил его на пол, заставил его сделать мост и налег на него всей тяжестью. Могучим движением Черный Джек вырвался и вскочил на ноги. Это как будто окончательно разъярило Банку Варенья, потому что он бросился на противника, как взбесившийся бык, обхватил его с невероятной силой, поднял над собой в воздух и бросил на землю с убийственной мощью.

Локасто остался лежать неподвижно. Глаза его были закрыты. Он не двигался. Несколько человек устремились вперед.

— Он жив, — сказал какой-то человек, похожий на врача, — только оглушен. Я думаю, что вы можете объявить борьбу законченной.

Банка Варенья начал медленно одеваться. Еще раз в лице Локасто он успешно схватился с «стариной виски». Его тело было сильно избито, но не имело никаких серьезных повреждений. С содроганием я посмотрел на лицо Локасто, превращенное в массу, и на его тело, сине-багровое с ног до головы. И тут-то, когда они понесли его в госпиталь — я понял, что отомщен.

— Знаешь ли ты, что этот Шницштейн брал по доллару за вход? — спросил Блудный Сын. — Факт! Паршивец собрал около тысячи долларов.

— Позволь тебе представить, — сказал Блудный Сын, — моего друга Пииту.

— Очень рад познакомиться, — весело отозвался Пиита, протягивая мне влажную руку, — я занят мытьем посуды, простите мой кухонный наряд.

На нем были бледно-голубая нижняя рубаха, белые фланелевые штаны, подвязанные у пояса красным шелковым платком, очень пестрые мокасины и изломанная панама с ленточкой шоколадного цвета с золотом.

— Садитесь, пожалуйста! — Его глаза благодушно смотрели сквозь очки в золотой оправе, когда он указал мне на удобный с виду стул. Я сел на него, но он быстро сложился подо мной. — Ах, простите, — сказал Пиита, — вы не знакомы с устройством этого стула. Я укреплю его. — Он проделал с ним какие-то операции, сделавшие стул более устойчивым, и я снова осторожно уселся.

Мы находились в маленькой бревенчатой кабинке на холме, оттуда открывался вид на город. Сквозь бутылочные стекла окон пробивался тусклый свет. Стены обнажали полосы бревен, между которыми пестрели пятна мха. В углу находилась скамья; покрытая выделанной медвежьей шкурой, а на маленькой продолговатой печке блестел горшок с бобами.

Пиита кончил мытье посуды и присоединился к нам, натягивая старую токседскую куртку:

— Ффу! Я рад, что покончил с этим делом. Быть может, я покажусь вам привередником, но должен сознаться, что не могу есть на одной и той же тарелке больше трех блюд, не проведя по ней мокрой тряпкой. Вот скверная сторона утонченных привычек: они осложняют жизнь. Однако я не могу пожаловаться. В моем приюте есть какая-то монашеская простота, которая делает его очаровательным в моих глазах. А теперь, принеся себя в жертву на алтаре чистоты, я намерен усладить свою душу музыкой. — Он снял со стены банджо и, настроив струны, начал петь. Эти песни оказались его произведением, скорей импровизациями, и он исполнил их с искусством и экспрессией, которые придавали им известную пикантность.

Время от времени он останавливался, чтобы сделать какое-нибудь остроумное пояснение.

— Вы никогда не слыхали о голубом снеге, Чичакцы? У кроликов бывает синий мех, а птармиганы окрашены в яркую лазурь. Вы никогда не пробовали коктейля из ледяных червей? Мы должны исправить это. Не употребляйте для салата ничего, кроме масла ледяных червей. О, я забыл дать вам свою карточку.

Я взял ее. На ней было напечатано следующее:

Я осторожно приблизился к хижине, опасаясь в душе наткнуться на этих тюремщиков. Место было очень уединенное; длинная низкая хижина, молчаливая и темная, окруженная камнями, лепилась у основания горной ссадины, которая носила название Спуска. Я произвел тщательную рекогносцировку и к своей безмерной радости увидел, как еврейская пара вышла и направилась к городу. Девушка была одна. Как безумно колотилось мое сердце! Это была мрачная ночь, и хижина казалась унылой, мрачной и одинокой. В окнах не было света, а сквозь забитые мхом щели стен не проникал ни один звук. Я подошел близко. Откуда это безумное возбуждение всего моего существа? Что это? Тревога, радость, страх? Острие надежды над пропастью отчаяния? Я боязливо остановился, терзаясь нерешительностью, охваченный таким страстным желанием, что одна мысль о разочаровании превращалась для меня в невыносимую муку. Я знал теперь, что любил эту девушку, что она была мне дороже всего остального на свете и что любовь моя к ней будет длиться столько же, сколько и моя жизнь. Я постучал в дверь. Ответа не было.

— Берна! — воскликнул я, дрожащим шепотом.

Послышался ответ: «Кто там?»

— Любовь, любовь, дорогая; любовь ждет.

Дверь открылась, и девушка очутилась передо мной. Она, должно быть, лежала, потому что ее мягкие волосы были слегка растрепаны. Но глаза ее были слишком ясны для человека, только что оторвавшегося от сна. Она стояла, глядя на меня, и маленькая дрожащая рука ее поднялась к сердцу, как бы для того, чтобы успокоить его биение.

— О, дорогой мой, я знала, что вы придете.

Великое сияние любви озарило ее.

— Вы знали?

— Я знала, да я знала. Что-то подсказывало мне, что вы несмотря ни на что, придете.

Я схватил ее нежную руку и покрыл ее поцелуями. В эту минуту я готов был целовать тень этой маленькой ручки, готов бы упасть перед ней в немом обожании, и готов был превратить свое сердце в скамеечку для ее ног. Я готов был отдать, о, с какой радостью, свою жалкую жизнь, чтобы избавить ее от минутного огорчения.

— Вверху и внизу я искал вас, любимая. Утром и в полдень, и ночью вы жили в моем мозгу, в моей душе. Я любил вас каждое мгновение моей жизни.

Как ярко горели ее серые глаза. Как невыразимо нежны были милые уста ее. Слабый румянец появился на ее щеках.

Она завернулась в шаль и уложила волосы в очаровательные волны и локоны.

— Пойдемте по тропинке немного. Они не вернутся раньше, чем через час.

Она пошла вперед по узкой тропинке, оглядываясь через плечо с ликующей улыбкой, иногда, как ребенку, протягивая мне назад руку.

Вдоль вершины горы тропинка извивалась головокружительным зигзагом, а далеко внизу неслась река в гигантском водовороте. Мы долго не произносили ни слова. Как будто наши сердца были чересчур полны для слов, наше счастье — слишком велико, чтобы быть выраженным. Но как сладко было это молчание. Угрюмый Мрак осеребрился в блестящий свет, птицы снова запели свои страстные полуночные песни.

— Вы нашли меня, дорогой, — сказала Берна. — Я знала, я чувствовала, что вы не покинете меня. И я ждала, ждала. Время казалось безжалостно долгим. Мы жестоко расстались, почти не простившись друг с другом. Они увезли меня. Они начали опасаться вас, и он приказал им тотчас же уехать. Ранним утром мы отправились в путь.

— Я понимаю, понимаю. Расскажите мне об этом, детка. Он беспокоит вас?

— Не очень. Он уверен, что я в достаточной безопасности, и сижу в западне в ожидании его благосклонности. Он теперь увлечен какой-то женщиной там, в городе. Со временем он опять обратит внимание на меня.

— Ужасно, Берна. Вы разрываете мне сердце. Как вы можете говорить об этом таким деловым, положительным тоном? Это сводит меня с ума.

Странное жестокое выражение искривило углы ее губ.

— Не знаю, иногда я сама удивляюсь себе, как философски я начинаю относиться ко всему.

— Берна, но уверены ли вы, что ничто на свете не заставит вас покориться?

Она нежно прильнула ко мне и обвила моими руками свою шею. Она смотрела на меня, пока я не увидал в ее глазах своего отражения.

— Ничто на свете, милый, пока вы будете любить меня и помогать мне. Если же когда-нибудь вас не будет, ну, тогда уж безразлично, что станется со мной.

— Даже тогда, — сказал я, — это будет невыразимо ужасно.

— Я знаю, мой мальчик, знаю. Верьте мне — и положитесь на меня. И пока у меня есть ваша любовь, я в полной безопасности. О, как тяжко было не видеть вас. Я тосковала по вас беспрерывно. Я ни разу не выходила с тех пор как мы здесь. Она не пускала меня и сидела сама дома. Теперь они почему-то ослабили надзор. Они собираются открыть ресторан там, в городе, и я должна буду прислуживать у столиков.

— Нет, не будете! — воскликнул я, — не будете, если я имею право голоса в этом деле. Берна, я не могу выносить мысли, что вы будете там, среди этой мусорной груды разврата. Вы должны выйти за меня замуж, теперь же.

— Теперь? — повторила она с широко открытыми от удивления глазами.

— Да, дорогая, без промедления. Ничто не может помешать нам. Берна, я люблю вас, желаю, нуждаюсь в вас. Выйдите за меня замуж теперь.

В тоске неизвестности я ждал ее ответа. Она долго сидела молча, задумчивая и спокойная, с опущенными глазами. Наконец, она подняла их на меня.

— Вы сказали: год.

— Да, но я пожалел об этом. Я хочу вас сейчас. Я не могу ждать.

Она пристально смотрела на меня. Голос ее был очень мягок, очень нежен.

— Я думаю, что нам лучше подождать, дорогой. Это слепой внезапный порыв с вашей стороны. Я не должна пользоваться им. Вы жалеете меня, боитесь за меня и вы знали так мало других девушек. Это великодушие, рыцарство, а не любовь к бедной меленькой Берне. О, мы не должны, мы не должны желать этого. И потом вы может быть пожалеете.

— Пожалею? Я никогда не пожалею об этом, — умолял я. — Я всегда буду ваш, абсолютно, целиком ваш, девочка, душой и телом, на жизнь и на смерть, навсегда, навсегда, навсегда.

— Да, но ваша любовь кажется мне такой внезапной, жгучей, сильной, Мне страшно, мне страшно. Может быть, это не та любовь, которая может длиться. Быть может, вы скоро начнете тяготиться. Я только бедная невежественная девушка. Если бы здесь вблизи была другая, вы никогда не обратили бы на меня внимания.

— Берна, — сказал я, — если бы вы были среди тысячи прелестнейших в мире девушек, я прошел бы мимо них и с восторгом и благодарностью повернулся бы к вам. И если бы я был императором на троне, а вы самой смиренной из всей этой толпы, я поднял бы вас до себя и назвал бы «королевой».

— Королевой? Ах, нет, — сказала она грустно. — Вы были тогда благоразумны. Я убедилась в этом после. Лучше подождать год.

— О, дорогая моя, — упрекнул я ее, — однажды вы предложили мне себя без всяких условий. Почему вы изменились?

— Не знаю. Я горько стыжусь этого. Никогда больше не напоминайте мне об этом.

Она продолжала очень спокойно, полная ласкового терпения.

— Вы знаете, я много думала с тех пор. В долгие дни и еще более долгие ночи, когда я томилась здесь в тоске, не теряя надежды, что вы вернетесь ко мне, у меня было достаточно времени, чтобы подумать, взвесить ваши слова. Я точно помню их. Любовь это жизнь и смерть, великий ослепительный свет, страсть, которая возносит до небес и низвергает в преисподнюю. Вы разбудили во мне женщину. Мы нужна такая любовь.

— Она есть у вас, моя драгоценная, вы владеете ею воистину.

— Хорошо, тогда дайте мне время вкусить ее. Теперь июнь. В будущем июне, если вы не решите, что были глупы, слепы, неосмотрительны, я отдамся вам со всей любовью мира.

— Может быть, вы изменитесь? Она улыбнулась чудесной улыбкой.

— Никогда, никогда не бойтесь этого. Я буду ждать вас, тосковать по вас, любить вас все больше и больше с каждым днем.

Я был убит, подавлен, ошеломлен ее отказом.

— Сейчас я буду только бременем для вас. Я верю в вас. Я хочу, чтобы вы вышли на дорогу и приняли участие в битве жизни. Я знаю, что вы победите. Я буду только тяжестью для вас теперь, подождем, мальчик, только год.

Я почувствовал патетическую мудрость ее слов.

— Я знаю, вы боитесь, что со мной что-нибудь случится. Нет, я думаю, что все будет благополучно. Я могу противиться Локасто, Через некоторое время он оставит меня в покое. А если дело примет дурной оборот, я позову вас. Вы не должны уходить слишком далеко. Я скорее умру, чем позволю ему дотронуться до меня. До будущего июня, дорогой, ни одного дня дольше. Для нас обоих будет лучше подождать.

Я опустил голову.

— Хорошо, — сказал я резко, — а что я буду делать в это время.

— Что делать? Делайте то, что вы делали бы без меня. Не позволяйте женщине отклонять течение вашей жизни, заставьте ее плыть за вами. Ступайте на ручьи. Работайте. Для вас будет лучше уехать. Это облегчит положение мне. Здесь мы будем мучить друг друга. Я также буду работать, тихо жить и тосковать по вас. Время пройдет быстро. Вы будете иногда приезжать и навещать меня.

— Да, — ответил я. Мой голос звучал глухо от волнения.

— Теперь мы должны идти домой, — сказала она. — Я боюсь, что они вернутся.

Она встала и я последовал за ней по узкой тропинке. Один или два раза она обернулась и послала мне сияющий нежный взгляд. Я боготворил ее больше, чем когда-нибудь.

Мы достигли хижины и на пороге она остановилась. Те еще не вернулись. Она протянула мне обе руки, и глаза ее заблестели слезами. «Будь мужественен, мой любимый; это все ради меня, если ты меня любишь». — «Я люблю вас, моя дорогая. Все ради вас. Я уеду завтра». — «Мы помолвлены теперь, не правда ли дорогой?» — «Мы помолвлены, моя любовь».

Она прильнула ко мне и слилась с моими объятиями, как меч со своими ножнами. Она взяла мое лицо своими белыми руками и посмотрела на меня долго и вдумчиво.

— Я люблю вас, я люблю вас, — прошептала она. — Будущим июнем, мой любимый. Будущий нюнь.

Она мягко ускользнула от меня и я остался на месте, смущенно созерцая закрытую дверь.

— Будущий июнь! — услышал я как эхо. Предо мной с улыбкой на лице стоял Локасто.

Быть так грубо пробужденным от восторгов любви, внезапно отвернуться от того, кого любишь больше всего на свете и увидеть того, которого должен больше всего ненавидеть — равносильно впечатлению оглушительного взрыва, но человеческая природа не в силах упасть, подобно ракете, с небесных высот любви. Я все еще находился в восторженном состоянии духа, когда, обернувшись, очутился лицом к лицу с Локасто. Ненависть была далека от моего сердца, и, увидев, что он также смотрит на меня без особенной неприязни, я почувствовал желание отложить на минуту в сторону враждебные чувства. Великодушие победителя пылало во мне.

Когда он подошел ко мне, его манеры были почти изысканны, полны достоинства.

— Вы должны простить мне, — сказал он, — что я подслушал вас. Но я проходил случайно и наткнулся на вас, прежде чем сообразил это.

Он протянул мне руку.

— Надеюсь, мои поздравления не покажутся вам слишком неприятными. Я знаю, что мое поведение в этом деле не может произвести на вас особенно хорошего впечатления. Я действительно взбалмошный человек. Будьте великодушны и предайте забвению прошлое? Хотите?

Я еще не спустился на землю. Я все еще парил в разреженных высотах любви и готов был объявить полную амнистию своим врагам. Когда он стоял так, искренний и привлекательный, в нем чувствовалось прямодушие и честность, которым трудно было противостоять. Я был убежден в чистосердечности его намерений и прямодушно протянул ему руку. Его пожатие заставило меня скорчиться.

— Да, я еще раз поздравляю вас. Я знаю ее и восхищаюсь ею. Она чистое золото. Это маленькая королева, и человек, которого она полюбит, должен быть горд и счастлив. Я поживший человек, я знаю свет и в общем отношусь цинично к женщинам, Я уважаю свою мать и сестер, а остальных… — Он выразительно пожал плечами. — Но эта девушка — другое дело. Я чувствую себя в ее присутствии, как двадцать пять лет назад, когда я был юношей с непотускневшими идеалами и чистым сердцем; когда женщина казалась мне святыней.

Он вздохнул.

— Знаете ли, молодой человек, я никому еще не говорил этого, но я отдал бы все, что я имею, миллион чистоганом, чтобы вернуть эти дни. Я никогда не был счастлив с тех пор. Вы не должны думать, что я интересуюсь вашей возлюбленной. Я достаточно стар, видите ли, чтобы быть ее отцом, и она глубоко трогает меня. Забудьте недоверие. Я хочу быть вашим другом. Я хочу помочь вам быть счастливыми. Джек Локасто совсем не так уж скверен; вы убедитесь в этом, когда узнаете его поближе. Не могу ли я сделать что-нибудь для вас? Чем вы намерены заняться в этой стране?

— Я еще сам не знаю хорошенько, — сказал я. — Надеюсь занять хороший участок, когда представится случай. А пока я собираюсь искать работы на ручьях.

— В самом деле? — сказал он задумчиво, — вы знаете кого-нибудь?

— Нет!

— Ладно, я могу кое-что предложить вам. У меня в Эльдорадо работают арендаторы. Я дам вам записку к ним, если хотите.

Я поблагодарил его.

— О, не стоит, — сказал он. — Я жалею, что играл такую низкую роль в прошлом и сделаю все, что в моих силах, чтобы загладить это. Верьте мне, что я хочу этого. Ваш друг англичанин задал мне самую основательную трепку за всю мою жизнь, но через три дня я пошел и пожал ему руку. Он славный парень. Мы откупорили с ним ящик вина. О, мы большие друзья теперь. Я всегда сознаюсь в своем поражении и не выношу злопамятства. Если я могу чем-нибудь помочь вам и ускорить вашу свадьбу с этой маленькой девочкой, вы можете всецело рассчитывать на Джека Локасто — вот и все.

Было раннее, ясное, холодное утро, когда мы отправились в Эльдорадо, Джим и я. У меня были письма от Локасто к арендаторам Рибвуду и Гоффману. Я показал их Джиму. Он нахмурился.

— Не хотите ли вы сказать, что поладили с этим дьяволом? — сказал он.

— Он не так уж дурен, — сказал я укоризненно. — Он пришел ко мне как мужчина и предложил свою дружескую поддержку. Сказал, что он стыдится за себя. Что мне оставалось делать? У меня не было оснований сомневаться в его искренности.

— Остерегайтесь его искренности. Он так же искренен, как укрощенная гремучая змея. Бросьте это письмо в ручей.

Но я отказался послушаться старика.

— Ладно, идите своей дорогой, — сказал он, — но не говорите потом, что я не предостерег вас.

Мы шли по тропинке, протоптанной ногами рудокопов и переносчиков грузов. Внизу лепились хижины, из которых поднимались в золотистый воздух султаны лилового дыма. Лагерь был уже на ногах. Мужчины рубили дрова, таскали воду. Долгий, долгий день начинался.

Следуя по дороге, мы добрались до Бонанцы, маленькой грязной речонки в узкой лощине. Вдоль по руслу ручья мы могли, видеть все возрастающую деятельность рудокопов. На каждом участке были дюжины хижин и много высоких конусов сероватой грязи. Мы увидели людей, стоящих на возвышенных платформах, вертящиеся вороты. Мы увидели, как бадьи поднимались наверх с темно-серой грязью и она сбрасывалась через край платформы. Местами платформы стояли в центре этих темно-серых конусов на высоте двадцати футов.

С каждой милей кучи становились все более многочисленными, так что некоторые участки казались сплошь покрытыми ими. Они напомнили бесчисленные муравейники, а вокруг них кишели в неутомимой деятельности маленькие муравьи — люди. Золотая долина открывалась перед нами прогалиной зеленых изгибов и щели ее были заполнены платками, хижинами, кучами и платформами, окутанными голубым газом костров.

— Взгляните-ка на эту большую стоножку, переползающую через долину, — сказал я.

— Да, — ответил Джим, — это длинный ряд запруд. Видите, как блестит на солнце вода. Она напоминает большую гусеницу с золотой спинкой.

— Мне кажется, что река в конце концов унесет все золото, — сказал я. — Я знаю, что оно задерживается в зарубках, но думаю, что если бы эта грязь принадлежала мне, я устроил бы запруды на расстоянии мили и сделал бы около шестисот зарубок. Но, вероятно, эти люди знают свое дело.

Около полудня мы спустились к руслу ручья и подошли к Форксу. Это был Даусон в миниатюре, в котором все гнусные особенности последнего городки были бесконечно подчеркнуты. В нем так же были танцульки, игорные притоны и много салунов. Все помогало здесь рудокопу облегчить его полнокровные карманы. В этом грохоте, блеске, грязи мы немного замешкались. Затем, поев на скорую руку, двинулись в Эльдорадо. Здесь царила та же лихорадочная деятельность добывания золота. Каждый участок стоил миллионы и люди, которые раньше редко зарабатывали достаточно, чтобы купить себе приличное пальто, теперь горевали в салунах, что жизнь недостаточно длинна, чтобы позволить им растратить внезапное богатство. Они все же наносили ему основательную брешь.

В Форксе я справился относительно Рибвуда и Гоффмана.

— Работать собираетесь на них, что ли? Ну, они составили себе чертовски дурную славу. Если вы найдете работу себе в другом месте, не упускайте ее.

Джим оставил меня; он не станет работать на участке Локасто, заявил он. У него был здесь друг, тоже арендатор, славный человек, принадлежавший к Армии Спасения. Он попробует устроиться, у него.

Таким образом мы расстались.

Рибвуд оказался высокий худой корнуэлец с узкой вытянутой головой и мрачным видом. Гоффман — дородный свекловичной окраски австралиец с выдающимся животом.

— Хорошо, мы поставим вас на работу, — сказал Гоффман, прочитав письмо. — Снимите ваше пальто и начните копать.

Таким образом я немедленно очутился в сброшенной куче; врезываясь лопатой в ценную грязь, я сбрасывал ее в запруду на пять футов выше моей головы. Работать так час за часом было не шутка, и если человек останавливался на минуту, жесткие глаза Гоффмана устремлялись на него, а мрачный Рибвуд вырывал лопату и со злостью швырял ее в грязь.

— Живей, ребята! — кричал он, — грязь должна летать. Не много таких мест на свете, где вы сможете заработать десять целкачей в день.

И надо сказать, что ни один рабочий не заслуживал так своего заработка, как те, которые промывали и копали в те долгие дни. Немногие могли выдержать это долго без передышки. Эти сбрасывающие и сгребающие люди были худы, как волки, и лица их были выдолблены и изрыты непрерывной работой.

Итак, в течение трех дней я заставлял грязь летать; но должен сознаться, что к концу моего рабочего дня полет ее становился очень неуверенным. Ко мне снова вернулись все муки, вызываемые переутомлением, старые муки и боли туннеля и песочной ямы. К вечеру каждая лопата грязи казалась мне такой же тяжелой, как лопата золота; словно грязь к вечеру превращалась в чистые самородки. Постоянное подбрасывание грязи в находившуюся выше головы запруду развивало мускулы, которые никогда не работали раньше, и я мучился ужасно.

По утрам боли были особенно жестоки. Как я стонал, пока мускулы не делались гибче. Я работал со скрежетом зубовным, но делал свое дело; надсмотрщик прилежно наблюдал за нами и, казалось, сердился даже за пропуск той минуты, когда мы вытирали пот с наших ослепленных глаз.

Я очень обрадовался, когда вечером на третий день Рибвуд подошел ко мне и сказал:

— Я думаю, что вам лучше будет работать завтра в шахте. Нам нужен человек, чтобы вертеть грязь.

На склоне была вырыта шахта. Работать приходилось на глубине сорока футов; туда сваливали грязь, сгоняя ее вниз по ряду досок, установленных на козлах и тянувшихся до кучи. Я схватил ручки тачки, наполненной до краев, и спустился с нею вниз по длинному неустойчивому проходу, полному неожиданных перекрестков и внезапных углов. Мой дух поднялся. Я был на пути к тому, чтобы сделаться настоящим рудокопом.

Ворот вокруг вала вертела маленькая, приземистая, грязная крыса, которая вызывала во мне живейшее чувство отвращения. Его звали Пат Дуган, но я буду называть его Червяком. Червяк был самое злоязычное существо, какое я когда-нибудь видел. У него был самый низкий лоб, какой только может быть у белого человека, и необычайно острая мордочка хорька. Его рыжеватые волосы были острижены по тюремному, а маленькие красноватые глазки горели хитростью и жестокостью. Я заметил, что он всегда смотрел на меня с особенно злой гримасой, которая морщила его щеки и открывала отвратительные черные зубы. Он сразу внушил мне отвращение, как будто предо мной был липкий гад. Однако Червяк старался подружиться со мной. Он рассказывал мне истории, в которых ужасное перемешивалось с гротеском. Одна мне особенно запомнилась.

— Хотите знать, как я потерял прежнюю работу? Я расскажу вам. Видите ли, это случилось так. Тут были два черномазых чудака, которые пришли в страну весной через Сан-Майкль; они были индусы. Один из них получил работу у старика Густавсена внизу в шахте — черпать грязь и наполнять бадьи. Ладно, так вот черномазый находился внизу в глубокой яме, как раз в тот день, когда я пришел просить работы у старого Гуса. Заметив, что человек на вороте нуждался в отдыхе, он передал место мне; я согласился взяться за дело. Нужно сказать, что я чувствовал себя довольно скверно. Я только что закончил две недели пьянства и вы можете понять, что зелье здорово бродило во мне. Мне мерещились самые чудные вещи. Когда я вертел этот старый ворот, красные пауки начали ползать по моим ногам. Но я был благоразумен. Я не смотрел на них и старался не обращать на них внимания. Потом желтая крыса стала играть со мной и несколько раз задерживала мой ворот. Но я все еще не поддавался. Затем появились зеленые змеи, которые извивались на платформе, как светлые пятна на воде. Ясно, что мне это совсем не нравилось, но я сказал себе: «Здесь нет змей, в этой проклятой стране, Пат, и ты знаешь это. Это просто штуки белой горячки и все. Плюнь на них, дружище, не обращай никакого внимания».

Так продолжалось, пока я не начал весь трястись и корчиться, так что я очень обрадовался, когда настало время отдыха и ребята снизу дали мне сигнал поднять их наверх. Итак, я начал поднимать их, борясь с этими змеями и крысами, которые вертелись вокруг меня, как сумасшедшие, как вдруг увидел самого дьявола, подымавшегося из потрохов земли.

Его лицо было черно. Я видел белки его глаз, а вокруг головы у него было повязано большое грязное полотенце. Это был предел. При виде этого свирепого чудовища, идущего за старым Патом, я издаю вопль, бросаю ручку ворота и делаю стремительный прыжок в грязь. Я слышу ужасный крик — и бадьи и дьяволы проваливаются и расплющиваются о дно шахты на глубине тридцати пяти футов. Но я продолжаю бежать. Я был так напуган.

Как мне было знать, что у них там внизу черномазый? Он уже окоченел, когда они вытащили его. Но откуда мне было знать? Так я потерял работу.

По другому поводу он рассказал мне:

— Послушайте, молодчик, вы не знаете, что со мной бывают припадки. Да, вот доктор говорит: эпилепсия. Вот этого-то я и боюсь. Видите ли, дело обстоит так: если приключится припадок, когда я поднимаю ребят на вороте, будет беда. Я, наверно, потеряю работу, как в тот раз.

Это был самый опустившийся человек изо всех, кого я встречал в своих странствиях, типичный дегенерат, грязный, пьяный, больной. У него были три перемены белья, которые он никогда не стирал. Он носил все три смены подряд и когда последняя делалась невыносимо грязной, он бросал ее под свой ящик и с грустью возвращался к первой, продолжая этот порядок, пока они все не изнашивались.

Однажды Гоффман сказал мне, чтобы я спустился в шахту и начал работать на штольне. Поэтому на следующее утро вместе с огромным славянином по имени Дулей Рилейвич были спущены вниз в темноту. Славянин учил меня. Каждый фут грязи нужно было оттаять при помощи костров. Мы складывали костер в дальнем конце штольни каждый вечер, работая с закрытыми лицами. Сперва мы раскладывали горючий материал, затем сухой ельник, располагая его вдоль, затем устраивая загородку из свежего дерева сверху, чтобы сохранить жар и не пропускать грязь, которая падала вниз со сводов. К утру наш костер уже догорал, растопив достаточное количество грязи, чтобы заставить нас разбирать ее целый день.

Я нашел эту работу внизу чрезвычайно тяжелой. Мы должны были следить за тем, чтобы дым вышел из отверстия прежде, чем мы спустимся в него, ибо рудокопы нередко погибали от удушья. Однако скверный воздух никогда не исчезал вполне. Он заставлял слезиться мои глаза и болеть горло. Любопытно, что пока мы находились внизу, этот воздух не так сильно действовал на нас. Только когда мы, выйдя из бадьи, вдыхали чистый наружный воздух, нас начинало качать и часто нам делалось дурно. Иногда за ужином мои глаза так слезились, что я должен был ощупью искать вокруг сахарницу и молочник.

В штольне было всегда холодно. Грязь постоянно капала на нас, и мы, собственно, спускались много глубже, чем позволяла безопасность, но арендатор мало беспокоился об этом. В конце штольни своды были так низки, что нам приходилось сгибаться почти вдвое и принимать самые всевозможные скорченные позы, таща при этом за собой бадьи. Для славянина это была лишь обыденная работа, но для меня это было тяжело.

Шахта имела почти сорок футов глубины. На протяжении первых десяти футов тянулась лестница, которая затем внезапно обрывалась, как будто копавшие вдруг решили забросить ее. Я часто смотрел на этот бесполезный кусок лестницы, стараясь угадать, почему она не была закончена.

Каждое утро Червяк спускал нас вниз в темноту и вечером поднимал наверх. Однажды он сказал мне:

— Неправда ли, будет жаль, если со мной приключится припадок, когда я буду поднимать вас наверх? Такой славный парнишка, как я посмотрю, и вдруг — придется потерять место из-за вашей головы.

Я ответил:

— Бросьте это! Не то вы так напугаете меня, что я не захочу больше спуститься.

Он неприятно усмехнулся и не сказал больше ничего. Однако, все же он ужасно действовал мне на нервы.

Был вечер. Мы разложили костер и готовились подняться наверх. Дулей Рилейвич поднялся первым и я следил за тем, как он на мгновенье заслонил кусочек голубого неба своим телом. Затем бадья медленно спустилась за мной. Я полез, в нее. Вдруг мне стало не по себе и я от всей души пожелал быть где-нибудь в другом месте, только не в этой ужасной яме. Я почувствовал, как отделился от земли и стал подниматься. Стены штольни скользили мимо меня. Я поднимался все выше и выше. Кусочек голубого неба все больше и больше расширялся, на нем блестела звезда. Я слышал скрип, скрип ручки ворота. Почему-то звук его показался мне зловещим. Он как будто говорил: «Берегись, берегись, берегись!» Я был теперь на расстоянии десяти футов от поверхности. Бадья немного колыхалась, поэтому я протянул руку и схватился за нижнюю ступень лестницы, чтобы укрепиться.

Вдруг в одно мгновение мне показалось, как будто тяжесть бадьи, которую я чувствовал под ногами, внезапно отпала и рука моя оказалась почти выдернутой из плеча. Я висел в отчаянном положении на нижней перекладине лестницы, а бадья разбилась о дно с треском, от которого сжалось мое сердце. Наконец я понял: с Червяком приключился припадок.

Я быстро ухватился обеими руками и с большими усилиями начал подниматься со ступеньки на ступеньку. Я был охвачен ужасом, ослабел от страха; но какой-то инстинкт заставлял меня отчаянно цепляться. Я висел, полурыдая, дрожа, голова моя кружилась. Минута показалась мне годом. Я увидел лицо Дулея, смотревшего на меня вниз. Он видел, как я уцепился, и с беспокойством кричал мне, чтобы я поднимался наверх. Преодолевая охватившую меня дурноту, я поднимался, пока не почувствовал наконец его сильную руку вокруг себя, и тут я готов поклясться на ворохе библий, что этот грубый славянин показался мне одним из божьих ангелов.

Я снова был на твердой почве. Червяк лежал, вытянувшись без движения. Не говоря ни слова, славянин взвалил его на свои дюжие плечи. Ручей был над холмом на расстоянии пятидесяти ярдов. Прежде чем мы дошли до него, Червяк начал обнаруживать признаки возвращающегося сознания. Когда же мы приблизились к ледяной воде, он принялся охать и ворочать глазами самым невероятным образом.

— Оставьте меня в покое, — сказал он Рилейвичу. — Эй, вы, славянская свинья, пустите меня.

Но славянин не слушал его. Держа извивающегося, корчащегося человечка своей могучей рукой, он окунул его с головой в грязное течение ручья.

— Я думаю, что так или иначе я вылечу эти припадки, — сказал он свирепо.

Отбиваясь, шумя, ругаясь, маленький человечек освободился наконец и вылез на берег. Он чрезвычайно выразительно проклинал Рилейвича. Он не успел еще заметить меня, и я услышал, как он сетовал:

— Наверно, парень окочурился. Вот мое везенье! Я потерял опять работу.

— Возьми лучше расчет, — сказал Блудный Сын.

Это было вечером в день моего приключения с бадьей, и он неожиданно приехал из города.

— Да, я тоже так думаю, — ответил я. — Я не согласился бы теперь спуститься даже за миллион. Я слаб как больной ребенок, я не мог бы выдержать еще одного дня.

— Ладно, дело решено! — сказал он. — Это как раз совпадает с моими планами. Я заберу также с собой Джима. Я реализовал снаряжение, которое скупал все время, взял на этом около трех тысяч чистой прибыли и приторговал участок на берегу выше Бонанцы; называется Золотой Холм. У меня есть сведения, что это недурное местечко. Во всяком случае мы пороемся там и увидим. Вы с Джимом получите по четвертой части для разработки, а я возьму лишнюю четверть за капитал, который вложил. Идет?

Я ответил, что согласен.

— Я так и думал и даже заготовил бумаги. Вы можете подписать хоть сейчас.

Итак я поднялся, и на следующий день мы втроем были уже на своем участке. Мы поставили палатку, но первой заботой было сооружение хижины. В стороне мы начали выравнивать землю. Работа была приятная и велась в такой дружеской обстановке, что время проходило незаметно. Теперь меня тревожила только Берна. Она никогда не переставала быть на первом плане в моих мыслях. Я уверял себя, что она в полной безопасности. Но, слава богу, каждая минута приближала ее ко мне.

Однажды утром, когда мы были в лесу, — мы рубили деревья для хижины, — я спросил Джима:

— Не пришлось ли вам услыхать что-нибудь еще об этом Мозли?

Он перестал рубить и опустил топор, остановившийся в воздухе.

— Нет, мальчик. Я совсем не получал почты. Подожди немного.

Через два дня после этого Блудный Сын сказал мне:

— Я видел сегодня вашего маленького друга.

— Правда? Где же? — спросил я, потому что я часто вспоминал Червяка, вспоминал со страхом и отвращением.

— Он как раз получил величайшую встрепку, какую когда-либо на моих глазах получал человек. И знаете ли кто задал ему ее? Не кто иной как Локасто.

Он закурил папиросу и затянулся дымом.

— Я шел по дороге из Форкса, когда внезапно услышал голоса в кустарнике. Большой человек говорил: «Послушай-ка, Пат, если бы я только хотел сказать пару слов, ты отправился бы на каторгу на весь остаток дней».

Потом вкрадчивый голос маленького человека:

«Видите ли, я сделал что мог, Джек. Я знаю, что проморгал дело, но вы не сваливайте все на одного меня. Тут еще есть много других, которые заслуживают каторги. Знаете, горшок котлу говорил: — ах, какой ты черный! Глупо ведь это было со стороны горшка? Не так ли?»

Тут Черный Джек пустил в ход руки. Вы знаете, что у него есть система рукоприкладства, которая близка к совершенству в этой области. Он повалил человека и начал выколачивать из него дух. Я думаю, он прикончил бы его, если бы я не появился. При виде меня он издал проклятие, вскочил на свою лошадь и помчался галопом. Я прислонил маленького человека к дереву; в это время подошли другие парни и мы дали ему немного бренди. Странная в общем история, правда?

Она и мне казалась странной.

— Кстати, — сказал Джим, — не видал ли кто Банку Варенья?

— О, да, — ответил Блудный Сын, — бедняга! Он приуныл и запутался. После боя он окончательно развалился, потому что все стали угощать его. Вы помните Бульгамера? Да! Так вот в последний раз я видел Банку Варенья чистящим дверные ручки в салуне Бульгамера.

Мы притащили бревна для хижины и заложили фундамент. Теперь мы возводили стены, забивая между бревнами толстый слой мха. Однажды вечером я заметил мрачного Рибвуда, карабкавшегося по склону к нашей палатке. Он окликнул меня:

— Послушайте, вы как раз нужны нам.

— Для чего? — спросил я. — Не для того ли, чтобы опять спуститься в шахту.

— Нет, нам нужен ночной сторож, чтобы охранять участок. Четыре часа в ночь. По доллару за час. За последнее время было много случаев ограбления запруд, и мы боимся, чтобы нас не почистили. У нас теперь в ходу две девятичасовые шахты и мы очищаем их каждые три дня. Однако каждую ночь бывает четыре часа, когда никто не работает, и Гоффман предложил взять вас в сторожа.

— Хорошо, — сказал я. — Если мои товарищи не будут иметь ничего против.

Они согласились. В следующую ночь я отправился на участок, где перед тем работал, и провел там самые темные часы, охраняя его. Так повторялось еще около дюжины ночей. Настоящая темнота никогда не опускалась в эту ужасную долину и лишь сумерки окутывали ее, делая все серым и неверным. Это была неясная туманная оболочка, в которой предметы смутно смешивались и сливались между собой. На расстоянии нескольких футов от того места, где мы работали, начинались кусты, а густо растущие ольхи и березы могли бы скрыть целый полк воров.

Был самый темный и неверный час из всех четырех. Я сидел на страже на своем посту. Так как ночь была холодная, я захватил с собой старое серое одеяло, походившее цветом на сыпь золотого песка. За день в куче успели вырыть настоящую пещеру, и я заполз туда и закутался в одеяло. Со своего места я мог видеть ряд запруд. Надо мной царило величественное безмолвие ночи. Рядом лежало заряженное ружье.

— Если какая-нибудь свинья придет, — сказал Рибвуд, — всыпьте ему свинца вместо золота.

Лежа там, я стал размышлять о кражах Все они, несомненно, совершались знатоком своего дела. В некоторых случаях песок был отделен и золото выграблено, в других же в верхнюю часть запруд вливали некоторое количество ртути, которая, проникая внутрь, собирала весь песок. Каждый раз воры уносили от двух до трех тысяч долларов — и все это за последний месяц. Среди нас был какой-то таинственный воровской мастер, действовавший быстро и уверенно, не оставляя абсолютно никаких следов.

Странно, думал я. Какими нервами, какой ловкостью, какой хитростью должен обладать этот полуночный вор. Какому отчаянному риску он подвергается. Ведь в глазах золотоискателей кража из запруды равносильна краже из ямы с съестными припасами. Расчет короткий: веревка, привязанная к ближайшему «подходящему вору по росту дереву.

Некоторое время я лежал совершенно спокойно, сонно следя за темными тенями сумерек.

Тсс… Что это? Сомнения не было. Где-то ниже по склонам шевелились кусты. Я напряг зрение: это были воры.

Я весь превратился в напряжение и волнение. Мое сердце колотилось, глаза пронизывали темноту. Я осторожно протянул руку и схватил ружье. Я наблюдал и ждал. Человек раздвигал кусты. Он заколебался, остановился, снова оглянулся, стал на четвереньки, пополз немного вперед. Все вокруг было спокойно, как в могиле. Внизу в хижинах мирно спали усталые люди; тишина и безлюдье.

Осторожно, пресмыкаясь как змея, человек приближался к запрудам. Никто, кроме зоркого сторожа, не мог бы заметить его. Он то и дело останавливался, оглядывался, внимательно прислушивался. С большими предосторожностями, не спуская с него глаз, я поднял ружье.

Теперь он был в тени ближайшей запруды. Он прижался к помосту, прижался так тесно, что глаз едва мог отличить его от дерева. Он был похож на крысу, темный, настороженный и зловещий. Я медленно прицелился.

Я ждал. Как бы то ни было, мне было противно стрелять. Нервы дрожали от напряжения. Твердость, больше твердости, — говорил я себе. Я увидел, как он начал торопливо работать, лежа плашмя вдоль запруды. Как ловок, как хитер он был. Он разобрал запруды, чтобы дать вытечь воде, и тогда там, в открытых зарубках будет его добыча. Стрелять… сейчас… сейчас… В полуночной тишине раздался выстрел. Вскрикнув, человек покатился вниз, увлекая за собой разобранную запруду. Вода стекала на землю проливным дождем.

В ледяном ручье я схватился со своим пленником. Мы перекатывались несколько раз. Он старался задушить меня. Он был мал и очень силен. Он опускал лицо. С яростью, я изо всех сил дернул его к свету. Это был Червяк. Я издал крик удивления и моя хватка должно быть ослабела, потому что в это мгновение он сделал отчаянное усилие, извернулся как кошка и высвободился.

Люди бежали, кричали, подходили к нам со всех концов.

— Держите его, — крикнул я, — вот он бежит!

Но маленький человечек мчался вперед как олень. Он был уже в кустах, прорывался через все препятствия, увертываясь и извиваясь, вверх, по холму. Справа и слева бежали его преследователи; они принимали в полутьме друг друга за вора и, возбужденные охотой за человеком, вопили как оглашенные, и среди всего этого я лежал в луже грязи и воды, с вывихнутой кистью и укушенной ногой.

— Почему вы не задержали его? — кричал Рибвуд.

— Я не мог, — ответил я. — Я оберег вас от кражи, а он получил немного свинца. К тому же я знаю кто он. Это Пат Дуган.

— Присягнете на суде?

— Присягну.

— Ладно. Мы поймаем его. Я первым делом пойду утром в город и достану приказ об его аресте.

Он действительно поехал, но вернулся на следующий вечер с угрюмым и растерянным видом.

— Ну, как насчет приказа? — спросил Гоффман.

— Не получил его.

— Не получил?

— Нет, не получил, — выпалил Рибвуд. — Послушай, Гоффман, я встретил Локасто. Черный Джек сказал, что Пат был спрятан, мертвецки пьяный, для всего мира в задней комнате салуна «Омега» всю ночь. Там есть двое каких-то забулдыг и буфетчик, которые готовы присягнуть в этом. Что мы можем сделать против этого? Послушайте-ка, молодой человек, я думаю, что вы обознались.

— Я уверен, что нет, — возразил я твердо. — Это был Пат.

Они оба посмотрели на меня с минуту, потом пожали плечами.

Время шло и постройка хижины спокойно подвигалась к концу. Крыша из жердей была уже на месте. Оставалось только покрыть ее мхом и оттаявшей землей, чтобы закончить наше будущее жилье. Мне кажется, что это были самые счастливые дни из всех проведенных мной на Севере. У нас было такое дружное трио. Каждый старался сделать больше другого и мы соперничали в мелочах взаимной предупредительностью. Я снова поздравил себя со своими товарищами. Джим, несмотря на охватывавший его временами проповеднический пыл, был олицетворением ласковой доброты, веселости и терпения. На меня действовало освежающее сознание, что среди такого множества людей, закосневших в грехе, есть один, который всегда звучит подлинно и чисто, как золото в тазу. Что касается Блудного Сына, то это был принц. Я часто думал, что Господь Бог при его рождении влил могучую пригоршню солнечного сияния в этого ребенка.

Я лично постоянно находился во власти своих настроений, легко возбуждался, быстро падал духом. Я всегда был ненормально впечатлителен, чувствителен к солнцу и теням. Я был истинно счастлив в те дни; в долгие вечера я находил время, чтобы подумать о несчастьях и горестях, свидетелем которых мне пришлось быть; я восстанавливал прошедшее и созерцал неотступно владевшие мною образы.

Предо мной неотступно был образ девушки, полный неуловимой прелести, почти не реальный образ, достойный того идеального алькова наших сердец, в котором хранятся святыни.

Много других видений осаждали меня. Пинклув, Глобсток, Пондерсби, Маркс, старик Вилович — все покойники. Бульгамер, Банка Варенья, Мошер, Винкельштейны ныряли в водовороте золотоносного города. И, наконец, вырастало, как видение, над всеми ими — красивое, дерзкое, мрачное лицо Локасто. Быть может, мне никогда не придется увидеть некоторых из них.

Часто по вечерам мы отправлялись в Форкс. Это было действительно очень оживленное место. Тут были в меньшем масштабе все беспокойство и разгул Даусона, но притом несравненно больше бесстыдства. Здесь были каскадные танцовщицы — не ослепительные существа в бриллиантах и парижских туалетах, красотки Монте-Карло и Тиволи, а шлюхи, выделявшиеся своими грубыми одутловатыми лицами. Мужчины, только что с дневной работы, с едва просохшей на сапогах грязью, покупали вино на самородки, украденные из запруд, куч и штолен.

Здесь, в золотом лагере, процветала всеобщая торговля краденным. На многие заимки, хозяева которых слыли за доверчивых людей, рабочие охотно нанимались за маленькое вознаграждение, ради золота, которое им удастся стащить. С другой стороны, многие предприниматели платили своим рабочим песком, расценивавшимся по шестнадцати долларов за унцию, тогда как в нем было столько черной грязи, что в действительности он стоил только около четырнадцати. Все это вызывало глубокое падение нравственных устоев в лагере. Легкая нажива, легкое мотовство, безумное опьянение удачей, золото, которое выпирало из земли в течение дня и расточалось ночью в карнавале порока и сластолюбия.

Блудный Сын постоянно шнырял вокруг и подбирал новости из необычайно таинственных источников. Однажды вечером он подошел к нам.

— Ребята, приготовьтесь, живо! Начинается новая горячка, — тяга на ручей Офира, где-то по ту сторону хребта. Один исследователь нашел пятьдесят процентов золота, углубившись на десять футов. Мы должны отправиться туда. Из Даусона идет орда, но мы доберемся туда раньше наплыва.

Мы быстро собрали одеяла, захватили маленькую мотыгу и, стараясь не попадаться никому на глаза, полезли вниз по холму под прикрытием кустарника. Вскоре мы достигли моста, откуда могли окинуть взглядом всю долину. Затем мы улеглись, ожидая дальнейших событий.

Был час сумерек. Полосы дыма дрожали над хижинами, внизу в долине. Вдруг я заметил ястреба, высоко взлетевшего на далеком откосе Эльдорадо. По всей вероятности, кто-то двигался между кустами. Один, два, дюжина человек поднимались осторожно, гуськом. Я указал на них.

— Это прилив, — прошептал Джим. — Мы должны перебить дорогу этой орде. Мы можем перерезать им путь у входа в долину.

Итак, мы пустились наперерез потоку неистовым отчаянным шагом, который заставлял ветер раздувать наши легкие, как мехи, и сотрясал в суставах наши кости. Мы прорывались через кусты и малорослый лес. Колючие ветки задерживали нас, раздирая нас до крови, болотистые топи мешали нам, но возбуждение тяги было в нашей крови и мы ныряли в речках, барахтались в болотах, карабкались на крутые гребни и прорывались через густые чащи зарослей.

— Бросьте ваши одеяла, ребята, — сказал Блудный Сын. — Оставьте только мотыгу. Эльдорадо был весь занят в одну тягу. Может быть, мы на пути к новому Эльдорадо. Мы должны нагнать эту компанию, хотя бы нам пришлось свернуть себе шею.

Лишь через несколько часов мы догнали их, около дюжины человек, охваченных безумной спешкой. Увидев нас, они чрезвычайно удивились. Один из них был Рибвуд.

— Алло! — сказал он грубо. — Есть еще кто-нибудь за вами, молодцы?

— Не приметили, — ответил Блудный Сын, задыхаясь. — Мы увидели вас и решили пристать к тем, кто уже поднялся. Нам пришлось устроить отчаянную гонку, чтобы поспеть. Джим совсем вывернулся на изнанку.

— Ладно! Становитесь в линию. Я думаю, там хватит на всех. Вы на хорошем пути. Идемте.

Таким образом мы снова двинулись. Предводитель шел, как одержимый. Мы плелись сзади. Мы перевалили уже через хребет и смотрели теперь на другую обширную долину. Какая это была великолепная страна. Какие восхитительные открытые пространства, пологие мягкие холмы, темно-голубые долины и серебристые извивающиеся ручьи. Это был настоящий сад богов, огражденный от мира чудовищным морщинистым частоколом скал.

Но нам некогда было любоваться. Мы шли все дальше, с той же безумной надрывающей сердце стремительностью, милю за милей, час за часом.

— Это будет самый замечательный ручей, ребята, — перешептывались в линии. — Нам повезло. Мы все сделаемся теперь клондайкскими королями.

Ободрительно? Не правда ли? И мы двигались дальше, стремительнее прежнего, с радостью следуя за железным человеком, который вел нас к девственному сокровищу.

Мы мчались всю ночь, то вверх на холмы, то вниз в долины. Солнце взошло. Настало утро. Мы все еще продолжали наш неистовый путь. Неужели наш вожак никогда не достигнет цели? Какой окольной дорогой вел он нас? Солнце взошло высоко на синем небе, зной дрожал. Был полдень. Мы шатались, изнемогая от зноя, истомленные, с израненными ногами. Возбуждение тяги поддерживало нас, и мы едва замечали бег времени. Мы были в пути около четырнадцати часов, но никто не колебался. Я был готов упасть от усталости; мои ноги превратились в груду волдырей и каждый шаг причинял мне невыносимую боль. Но наш вожак все не останавливался.

— Я надеюсь, что мы надули тех, кто собирался догнать нас, — мрачно прохрипел Рибвуд.

Вдруг Блудный Сын обратился ко мне:

— Послушайте, ребята, вам придется идти без меня. Я совсем выдохся. Идите вперед! Я догоню вас, когда передохну.

Он опустился на небольшую кочку на землю и моментально заснул. Несколько других опустились тоже. Они засыпали там, где падали, совершенно измученные. Мы шли уже шестнадцать часов, а наш вожак все еще не останавливался.

— Вы здорово выносливы для своих лет, — проворчал один из них, обращаясь ко мне. — Потерпите еще, мы почти дошли.

Я с трудом тащился дальше; желание броситься на землю становилось все более властным. Как раз предо мной был Джим, полный бодрости. Число остальных сократилось до полдюжины.

Было около четырех часов пополудни, когда мы добрались до ручья. Наш вожак направился вверх по течению и привел нас к месту, где была грубо вырыта шахта. Мы столпились вокруг него. Это был типичный исследователь, дитя надежды, худощавый, смуглый, с ясными глазами.

— Вот тут, ребята, — сказал он. — Вот веха от моего открытия. Теперь вы, молодцы, отправляйтесь вверх или вниз, всюду, куда вам захочется, и ставьте свои вехи. Быть может, вы займете участок в миллион долларов, быть может, пустышку. Золотоискательство — та же игра. Ну, вперед, ребята. Желаю вам счастья.

Итак, мы двинулись вперед и вместе с Джимом по очереди заняли номера семь и восемь.

— Семь — счастливое число для меня, — сказал Джим. — У меня есть предчувствие, что это хороший участок.

— Мне безразлично все золото мира; я хочу только спать — отдыхать и спать.

Таким образом я улегся на маленький бугорок мха и покрыл голову пальто, чтобы уберечься от москитов. Через минуту я был уже мертв для мира.

Меня разбудил Блудный Сын.

— Вставай, — говорил он. — Ты проспал весь циферблат. Мы должны вернуться в город и закрепить этот участок. Джим ушел уже три часа тому назад.

Было уже пять часов прозрачного юконского утра и мир был ясно очерчен и свеж, как на заре творения. Я чувствовал себя разбитым, члены мои затекли. Мучительная боль заставляла меня стонать при каждом движении, и свежий ночной воздух вызывал ревматические колотья. Я посмотрел на веху моего участка, около которого я упал.

— Я не в силах идти, — сказал я, — мои ноги отказываются.

— Ты должен, — настаивал он. — Ну-ка, подтянись, старина. Окуни руки в ручей и сразу почувствуешь себя бодрым, как боевой петух. Мы должны отправиться в город тотчас же. В золотой конторе сидит компания мошенников и мы можем потерять наши заявки, если опоздаем.

— Ты тоже занял участок?

— А как бы ты думал? Я занял номер тринадцать. Торопись. Из города идет огромная толпа.

Я тяжело застонал, но, окунувшись в ручей, почувствовал себя значительно свежее. Каждые несколько минут мы встречали толпы, спешившие из города. Они казались усталыми, изнуренными, но все же поспешно двигались вверх и вниз. Их было, должно быть, несколько сотен и все были охвачены безумным возбуждением тяги.

Мы оставили окольную дорогу, по которой шли накануне, и отправились по тропинке, сокращавшей расстояние миль на десять. Мы пересекли пустынную страну, переправляясь через неведомые ручьи, оказавшиеся впоследствии тоже золотоносными, и вскарабкались снова на высокий гребень водораздела. Затем мы опять спустились вниз, в бассейн Бонанцы, и к наступлению ночи добрались до своей собственной хижины. Там мы прилегли на несколько часов. Мне казалось, что моя усталая голова только что коснулась подушки, как неумолимый Блудный Сын уже разбудил меня.

— Вставай, дружище, мы должны прийти в Даусон к открытию конторы.

Мы опять устремились вдоль Бонанцы. Несмотря на быстроту, с которой мы шли, многие из тех, которые следовали за нами, оказались уже впереди. Север страна скороходов. В этом чистом бодрящем воздухе человек может уйти от самого себя. Каждый из нас считал пустяком конец в пятьдесят миль, а расстояние в восемьдесят едва удостаивалось внимания.

Было около десяти утра, когда мы добрались до Золотой Конторы. Толпа заявщиков уже ждала. Впереди всех я увидел Джима, Блудный Сын имел озабоченный вид.

— Послушай-ка, — сказал он. — Я думаю, что очень приятно впихнуться туда с этой толпой, но есть более гладкий путь для тех, кто стоит «ближе». Конечно, это не совсем чисто. Здесь есть маленькая боковая дверь, пройдя через которую можно очутиться впереди компании. Видишь того молодца, по прозвищу Джим-Десять-Долларов? Так вот, говорят, он может быть нашим благодетелем.

— Нет, — ответил я, — вы можете дать ему взятку, если хотите. Я постараюсь добиться своего в общем порядке.

Блудный Сын ускользнул от меня и вскоре я увидел его у бокового входа. Наверно, подумал я, здесь какое-нибудь недоразумение. Публика не «перенесла» бы такой вещи.

Предо мной было много народа, и я знал, что мне предстоит долгое ожидание. Я никогда не забуду этого. За три дня, за исключением двух коротких промежутков сна я беспрерывно находился в горячечном хаосе возбуждения, и не ел ничего питательного. Стоя в этой враждебной толпе, я шатался от слабости и ноги подгибались подо мной. Невидимые руки гнули меня книзу, забрасывали мне пылью глаза, гипнотизировали меня усыпляющими движениями. Внезапно я шагнул вперед и выпрямился. Впереди толпы я увидел Блудного Сына, искавшего меня. Увидев меня, он замахал бумагой.

— Иди сюда, козел! — крикнул он. — Наберись немного здравого смысла. Я уже закреплен.

Я покачал головой. Остаток порядочности мешал мне. «Я дождусь своей очереди», — сказал я себе. Настал поддень, я увидел, как Джим вышел усталый, но торжествующий.

— Все благополучно! — прокричал он мне. — Я прошел. Теперь пойду отсыпаться всласть.

Как я завидовал ему! Я чувствовал как бы огромную «опухоль» сна, надвигавшуюся на меня. Я медленно подвигался вперед, шаг за шагом протискиваясь ближе к двери. Я видел, как люди один за другим проталкивались через заветный порог. Это все были рудокопы, мускулистые, с обросшими щетиной подбородками, молодцы с суровыми решительными лицами. Я был, наверно, самым молодым здесь.

— Что вам досталось? — спросил плотно сбитый человек справа от меня.

— Восемь, — ответил я. — Нижний участок.

— Вам повезло.

— Что вы хотите за это? — спросил высокий деловитого вида молодец слева от меня.

— Пять тысяч.

— Хотите две?

— Нет.

— Ладно, зайдите повидать меня завтра в «Доминион» и мы потолкуем об этом. Мое имя Гунсон. Принесите ваши бумаги.

— Хорошо.

Я почувствовал что-то вроде головокружения. Пять тысяч! Толпа показалась мне состоящей из ангелов и солнечный свет получил новую ослепительную силу. Пять тысяч! Взять ли? Может быть, участок мой не стоит и цента, но он может стоить и пятьдесят тысяч. Я парил на розовых крыльях оптимизма. Я пировал в мечтах. Мой участок! Мой! Номер восемь — внизу. Другие купаются в богатстве. Почему бы не искупаться и мне?

Я больше не замечал течения времени. Я готов был ждать до Страшного Суда. Новый приток сил оживил меня. Теперь я был близок к окошку. Впереди были только два человека. Клерк закреплял их участки. Один имел тридцать четыре вверху, другой пятьдесят два внизу. Клерк выглядел растерянным, утомленным. Его тусклые глаза опухли от ночных кутежей; мускулы были дряблы. В противоположность чистым крепким рудокопам с ястребиными взорами, он выглядел угреватым и нездоровым.

Сердито он вырвал у двух других их свидетельства рудокопов, сделал записи в своей книге и дал им квитанцию. Теперь была моя очередь. Я порывисто выступил вперед, но остановился, ибо человек с мутными глазами захлопнул окошко перед моим носом.

— Три часа, — прорычал он.

— Не могли бы вы принять мое заявление? — пробормотал я. — Я ждал здесь семь часов.

— Время закрывать, — огрызнулся он еще более ядовито. — Приходите завтра.

В толпе раздался ропот недовольства, и усталые разочарованные золотоискатели разошлись, понурив головы.

Тело и душа во мне жаждали сна. Я ничего не сознавал, кроме подавляющего желания отдыха. Мои веки были налиты свинцом. Я грустно побрел прочь. В гостинице я увидел Блудного Сына.

— Закрепил?

— Нет, было слишком поздно.

— Лучше бы ты воспользовался общей испорченностью и услугами Джима-Десять-Долларов.

Я упал духом и был полон отвращения и отчаяния.

— Я так и сделаю, — сказал я.

Затем, бросившись на кровать, я погрузился в море сна, лишенного грез.

Следующее утро застало меня у боковых дверей и высокий человек пропустил меня. Я просунул монету в десять долларов в его ладонь и тотчас же очутился у еще не открытого окошка. Снаружи я видел большую волну, собиравшуюся для унылого стояния. Я чувствовал подлое ощущение низости, но мне недолго пришлось копаться в своих низменных ощущениях.

Клерк-регистратор подошел к окошку. У него было очень красное лицо и слезящиеся глаза. Я невольно отвернул голову от его дыхания.

— Я хочу зарегистрировать восемь внизу по Офиру, — сказал я.

Он посмотрел на меня с любопытством и заколебался.

— Ваше имя?

Я сказал. Он перелистал свою книгу.

— Восемь внизу, вы сказали? Но ведь этот участок уже закреплен.

— Не может быть! — возразил я. — Я только вчера пришел оттуда, поставив свои вехи.

— Ничего не могу поделать. Участок записан за другим, записан вчера утром.

— Послушайте! — воскликнул я, — вы, кажется, хотите морочить меня. Говорю вам, что я был там первый. Я один занял участок.

— Это странно, — сказал он, — здесь должно быть какое-нибудь недоразумение. Во всяком случае, вам придется отойти и допустить к окошку других. Все, что я могу сделать для вас, это рассмотреть дело, но теперь мне некогда. Придите завтра. Следующий пожалуйста.

Следующий человек, оттолкнул меня в сторону и я так и остался с раскрытыми глазами, едва переводя дух. Какой-то человек в очереди посмотрел на меня с сожалением.

— Ничего не поделаешь, юноша, вам лучше примириться с тем, что вы потеряли участок. Они вытурят вас оттуда так или иначе. Они послали кого-нибудь туда теперь, чтобы поставить вехи после вас. А если вы будете брыкаться, то они скажут, что вы не сами занимали его.

— Но у меня есть свидетели.

— Если бы вы призвали в свидетели самого архангела Гавриила — это нисколько не повлияло бы на них, раз они намерены захватить ваш участок. Эти правительственные чиновники — самая мошенническая компания, какая когда-либо поставляла горючий материал для адского огня. С ними честного дела не сварить. Они добиваются сала каким бы то ни было путем. Они заняли лучшие участки, а люди спешили, чтобы занять их при первой же возможности. Они славно устраивают свое гнездышко. Это стая прожорливых щук, выжидающих только, как бы проглотить все, что им попадется. Человек не может покупать вино по двадцати долларов за бутылку и подносить мамзелям из танцулек в подарок бриллиантовые балаболки на правительственное жалованье. А большинство из них делает это. Вино и женщины! А их жены и дочери там, дома, думают, что они маленькие оловянные божки. Как бы то ни было, а им придется когда-нибудь рассчитаться за это. О, это великая страна.

Единственно, что может помочь вам, — продолжал он, — это стакнуться с кем-нибудь из чиновников. У меня, например, есть друг, которому не приходится даже двигаться из города, чтобы занять участок.

— Но, несомненно, — сказал я, — где-нибудь, когда-нибудь должна быть справедливость. Несомненно, если бы доложить об этом в Оттаве и привести доказательства.

— В Оттаве? — Он презрительно засмеялся. — В Оттаве! Оттава и снимает сливки со всего этого. Мелочь, мелюзга только лижет остатки. Поглядите, какие огромные концессии они продают за понюшку табаку. Нет, хорошая золотоносная почва, которая дала бы кусок хлеба бедному рудокопу, крепко запечатана и навеки закреплена. Как это делается? Все дело тут в политике. Поглядите, как ведется торговля спиртом. Неочищенный спирт посылается в страну тысячами галлонов, разбавляется в шесть раз большим количеством воды и продается бедным рудокопам за виски по доллару за рюмку и при этом вам запрещают разливать свои собственные напитки.

— Хорошо, — сказал я. — Я не позволю выставить себя со своего участка. Хотя бы мне пришлось перевернуть небо и землю.

— Вы не сделаете ничего подобного. Если вы разбушуетесь, тут есть полиция, чтобы прикрыть вас колпаком, вы говорить вы можете, пока ваши жабры не покраснеют. Это никого не тронет. Они всех нас держат в руках. Нам остается только глотать пилюли. Бесполезно метаться, когда болит живот. Вы бы лучше отошли и присели.

Я так и сделал.

Мне нужно было повидать Берну. Я уже побывал в ресторане «Парагон», новом блестящем заведении, открытом Винкельштейном, но ее не было на службе. Я увидел мадам, стоящую в своих фальшивых бриллиантах, со своими черными, как таракан, искусно причесанными волосами и широким, наглым, кокетливо размалеванным лицом. Она казалась олицетворением плотского процветания — эта большая красивая еврейка с ястребиными глазами. В задней половине носился Винкельштейн, причем его маленькое сдавленное бледное лицо сияло от пота. Но он был великолепно одет и усы его были нафабрены еще лучше, чем обыкновенно.

Я смешался с толпой золотоискателей и благодаря своей грубой одежде и загорелому, обросшему бородой лицу не был узнан супругами. Когда я расплачивался, мадам кинула на меня острый взгляд. Но по глазам ее было заметно, что она не узнает меня. Вечером я вернулся снова туда и занял место в одном из завешенных кабинетов. За длинными закусочными стойками молодцы с грубыми затылками, взобравшись на трехногие сиденья, упивались едой. Зал был ослепительно освещен, украшен многочисленными зеркалами и аляповато расписан золотом и белым. Меню было изысканное и цены высокие. В кабинете передо мной седовласый адвокат занимал даму легкого поведения; в кабинете позади квартет из «Павильон-театра» задавал шумный кутеж. Не могло остаться никаких сомнений относительно характера заведения. Это было пристанище человеческих подонков, дворец позолоты и преступления.

Я чувствовал себя глубоко угнетенным, несчастным; все внушало мне отвращение. В первый раз я начал жалеть о том, что покинул дом. Там, на ручьях, я был счастлив. Здесь в городе бросающийся в глаза разврат бил по моим нервам. И в этом месте служила Берна. Она прислуживала этим распутникам; она подавала этим свиньям. Она слышала их развязные разговоры, их беспечные богохульствования. Она видела их мертвецки пьяными, бредущими неверной походкой на свои позорные свидания. Она знала все. О, это было безжалостно. Это надрывало мне сердце. Я сел и закрыл лицо руками.

— Что прикажете?

Я узнал нежный голос. Он пронзил меня и я сразу поднял глаза. Предо мной стояла Берна.

Она слегка вздрогнула, но быстро овладела собой. Выражение счастья появилось в ее глазах, горячего живого счастья.

— О как вы испугали меня. Я не ждала вас. О, как я рада увидеть вас опять!

Я посмотрел на нее. Я сознавал в ней какую-то перемену, и в сознании этом был оттенок какой-то острой боли.

— Берна! — сказал я. — Зачем у вас эта краска на лице?

— О мне очень жаль! — Она отчаянно терла красное пятно на своей щеке. — Я знала, что вы будете сердиться, но мне нужно было; они заставили меня. Они сказали, что я выгляжу, как привидение на празднике, с моим белым как мел лицом. Я отпугивала посетителей. Это только капля румян. Все женщины употребляют их. Это придает более веселый вид и нисколько не вредит мне.

— Я хотел бы видеть на ваших щеках, дорогая, румянец здоровья, а не пятна косметики. Но все равно, как вы поживаете?

— Хорошо, — сказала она, запинаясь.

— Берна! — прогремел грубый, неумолимый голос мадам. — Пройдите к гостям.

— Ладно, — сказал я, — дайте мне что-нибудь. Я хотел только видеть вас.

Она убежала. Я увидел, как она скрылась за занавеской одного из закрытых кабинетов, неся поднос с блюдами. Я услышал грубые голоса, болтавшие с ней. Я увидел, как она вышла, причем щеки ее пылали на этот раз, однако, не от румян. Какой-то парень попытался задержать ее. Все это заставляло меня корчиться, волновало до того, что я едва мог усидеть на месте.

Наконец она торопливо подошла ко мне с какой-то едой.

— Когда я смогу увидеть вас, девочка? — спросил я.

— Сегодня ночью. Приходите ко мне. Я освобождаюсь в полночь.

— Хорошо, я буду ждать.

Она была очень занята, и хотя пьяный кутила раз или два отпустил пару грубых шуток, но я все же заметил с возрастающим удовлетворением, что большинство сильных бородатых рудокопов обращаются с ней с рыцарским уважением. Она была на дружеской ноге с ними. Они называли ее по имени и, казалось, относились к ней с искренним расположением. В обращении этих людей сквозило покровительственное мужество, которое успокаивало меня. Таким образом, я проглотил свое блюдо и покинул заведение.

— Это славная девочка, — сказал мне седой старик, энергично ковырявший в зубах у дверей ресторана. — Прямая как струнка, а здесь немного найдется таких, про которых можно сказать это. Если бы кто-нибудь попытался обидеть ее, нашлась бы всегда дюжина ребят, готовых обработать его в лучшем виде для больничной палаты. Да-с, поискать надо такую девочку. Я хотел бы, чтобы она была моей дочуркой.

Снова я начал слоняться вверх и вниз по знакомой теперь улице, но острота впечатлительности уже притупилась и я больше не обращал внимания на ее достопримечательности. Она была многолюднее, шумнее, оживленнее обыкновенного. В игорном помещении салуна «Удача» восседал мистер Мошер, методически тасуя и сдавая карты. Повсюду я встречал возбужденных и разгоряченных золотоискателей; каждого со своим неизменным мешочком песка. Он был обыкновенно величиной с целую колбасу, и однако это были только его «карманные деньги». В банке на его счету хранилось с полдюжины таких мешков в десять раз большей величины.

Это были счастливые дни. Успех носился в воздухе. Люди были опьянены им и метались в исступлении. Деньга! Они потеряли цену. Каждый встречный был «овшивлен» ими, разбрасывал их обеими руками, и, как только опустошался один карман, они наполняли другой.

Я встретил большого Алека, одного из главных предпринимателей, спускавшегося по улице со своими людьми. У него в руках был винчестер, а за ним тащили ряд тюков, нагруженных золотом. В банке возбужденная нетерпеливая толпа требовала, чтобы ее мешки были взвешены. В ведрах, кувшинах для каменноугольного дегтя, во всевозможных вместилищах хранилась драгоценная грязь. Потеющие клерки обращались с золотом не более бережно, чем в мелочной лавке с сахарным песком.

Я увидел Хьюсона и Мервина. Они сильно разбогатели на участке, который заняли на Гункере. Счастье было в их руках.

— Пойдем выпьем, — сказал Хьюсон. Он уже, очевидно, много выпил. Его лицо было дрябло, красно, и носило знаки разрушительного порока. В этом железном человеке неожиданный успех производил коварную работу, истощая его мощь. С Мервиком было то же. Я увидел его мельком в дверях «Зеленого Лавровишневого Дерева». Макаронник держал его на буксире; он покупал вино.

Я напрасно искал Локасто. Он здорово закрутил здесь, как мне сказали. Виола Ленуар «заставила его поплясать».

В полночь в лихорадочном нетерпении я ждал у дверей «Парагона».

— Я живу в хижине, — сказала Берна, вышедшая наконец ко мне. — Вы можете проводить меня домой. Конечно, если вам хочется, — прибавила она кокетливо.

Она прижалась ко мне. Она, казалось, в значительной степени утратила свою прежнюю робость. Не знаю почему, но я предпочитал свою застенчивую скромную Берну.

— Знаете, эти грубые золотоискатели очень добры ко мне. Я королева для них, потому что они знают, что я — порядочная. Мне было сделано несколько предложений выйти замуж, настоящих, хороших предложений от богатых владельцев приисков.

Да, молодой человек! Итак, вы намерены разбогатеть и увезти меня в Италию? О, какие я строю планы для нас обоих! Но мне безразлично, дорогой; если у вас не будет ни одного гроша, все равно я ваша, навсегда ваша.

— Прекрасно, Берна, но я намерен составить себе состояние. Я как раз потерял участок в пятьдесят тысяч долларов, но теперь у меня наклевывается больше. Первого числа будущего июня я приду к вам с шестизначным банковским счетом. Вы увидите, моя маленькая девочка. Я твердо намерен добиться этого.

— Ах, вы глупый мальчик, — сказана она. — Приходите хоть нищим в лохмотьях. Приходите только во что бы то ни стало.

— Как насчет Локасто? — спросил я.

— Я почти не видела его. Он оставляет меня в покое. Я думаю, что он заинтересован в другом месте.

Она была чрезвычайно нежна, полна чарующих неожиданностей и при прощании заставила меня обещать, что я вернусь очень скоро. Да, это была моя девочка. Каждый взгляд ее, каждое слово, каждое движение выражали прекрасную, нежную, лучезарную любовь. Я был счастлив и в то же время встревожен. Я спросил ее:

— Берна, вы уверены, что вы в безопасности в этом месте, среди всего этого разгула, пьянства и порока? Дайте мне увезти вас, дорогая.

— О, нет, — ответила она нежно. — Мне хорошо. Я сказала бы вам сразу, мой мальчик, если бы у меня были какие-нибудь опасения. Это только то, что обычно приходится делать бедной девушке. Это то, что мне предстояло делать всю жизнь. Верьте мне, милый, я бываю удивительно глуха и слепа по временам. Не думаю, чтобы я была очень скверной, не правда ли?

— Вы чисты как золото.

— Ради вас я всегда стараюсь быть такой, — ответила она.

Когда мы целовались на прощанье, она спросила робко:

— Как насчет румян, дорогой? Я должна перестать употреблять их?

— Бедная детка! О, нет, не думаю, чтобы это было важно. У меня очень отсталые понятия.

Я ушел, унося с собой солнечный свет, трепеща от радости, проникнутый любовью к ней, благословляя ее снова.

Но все же румяна врезывались в мои впечатления, как символ какого-то предательского падения.

Это было приблизительно через два месяца, по возвращении из краткой поездки в Даусон.

— Масса почты для вас обоих, — восторженно воскликнул я, врываясь в хижину.

— Почта? Ура!

Джим и Блудный Сын, лежавшие на своих нарах, стремительно вскочили. Никто так не тоскует по письмам, как северные отшельники, а мы уже в течение двух месяцев не получали вестей «с той стороны».

— Да, я получил около пятидесяти писем на нас троих. Оказалось около дюжины для меня, полдюжины Для вас, Джим, и остальные для вас, старый шут.

Я протянул Блудному Сыну около двух дюжин писем.

Я со сладострастием растянулся на своих нарах и начал перечитывать письма. Некоторые были от мамы, некоторые от Гарри. Они были глубоко заинтересованы моими восторженными рассказами о стране, хотя все еще не могли примириться с жизнью, которую я вел. Однако теперь они были настроены менее строго. Я чувствовал себя подкрепленным, возбужденным, радостным, и, лежа на своих нарах, прислушиваясь к веселому потрескиванию огня, плавал в мурлыкающей дремоте полного довольства. Вдруг я вспомнил что-то.

— Послушайте, ребята, я забыл рассказать вам. Я встретил Мак Криммона у ручья. Вы помните его — Полукровка. Он справлялся о вас обоих и сказал, что хочет повидать вас по выгодному для нас делу. Он придет сегодня вечером… Что случилось, Джим?

Джим был бледен и с ужасом смотрел на одно из полученных писем. Его лицо изображало муку. Не отвечая, он встал и опустился на колени около своей постели. Он глубоко вздыхал. Однако постепенно лицо его снова приняло спокойное выражение, и я заметил, что он молится. Когда он поднялся и вышел, я последовал за ним.

— Скорбные вещи, старина?

— Я получил письмо, которое перевернуло меня. Я в ужасном положении. Если когда-либо мне нужна была поддержка и указание, то это именно теперь.

— Вы узнали что-нибудь о том человеке?

— Да, это он, точно. Это Мошер. Я все время подозревал это. Вот письмо от моего брата. Он пишет, что Мошер без сомнения и есть Мозли.

Его глаза были грозны, лицо трагично в своей скорби.

— О, вы не знаете, как я боготворил эту женщину, верил ей, готов был прозакладывать свою жизнь за нее, а она, пока я добывал для нее деньги, порвала все и ушла с этим ползучим гадом. В прежние дни я разорвал бы его на куски, но теперь… — Он застонал, как безумный.

— Что мне делать, что мне делать? Добрая Книга велит прощать врагам, но как я могу простить такое зло. А моя бедная девочка! Он бросил ее, толкнул на улицу. Уф я был бы способен убить его медленной пыткой и пожирать глазами его муки, но я не могу, неправда ли?

— Нет, Джим, вы ничего не должны делать. Отмщение принадлежит Господу.

— Да, я знаю, я знаю. Но это тяжело, о, как тяжело! О моя девочка, моя девочка!

Слезы оросили его щеки. Он опустился на бревно и зарыл лицо руками.

— О, боже, поддержи меня в этот час испытания!

Я не знал, как подбодрить его. В это время мы увидели Полукровку, поднимавшегося по тропинке.

— Войдите лучше, Джим, — сказал я, — и послушайте, что он скажет.

Мы удобно усадили Мак Криммона. У нас не было виски, но мы угостили его горячем кофе, который он выпил с большим удовольствием, затем скрутил папиросу, зажег ее и значительно посмотрел на нас. На его смуглом лице отражались бесстрастие индейца и хитрость шотландца. Джим успокоился и спокойно наблюдал. Блудный Сын навострил уши, приготовившись слушать, и у всех нас было такое чувство, будто мы достигли поворотного пункта в нашей судьбе. Полукровка, не теряя времени, приступил к делу.

— Вы мне нравитесь, ребята. Вы честны и ничего не боитесь. Вы хорошие работники и притом не пьяницы. Это главное. Теперь перейдем прямо к делу. Я старательствовал, работал в Каесьяре и Карибу и смыслю кое-что в этом ремесле. Теперь я пронюхал славное дело. Не знаю, насколько именно оно выгодно, но готов поклясться, что это лакомый кусочек. Быть может в нем десять тысяч, а может быть, и сто десять. Это будет игра. И мне нужны партнеры, партнеры, которые работали бы, как молния, и держали языки за зубами. Подходит ли это вам?

— Это как будто с нас снято, — сказал Блудный Сын. — Мы то, что вы ищите. И, если предложение придется нам по вкусу, мы с вами.

— Так слушайте. Вам известно, что Полярная транспортная компания владеет участками на верхней Бонанце, месяц тому назад я работал на них. Мы спускались вниз приблизительно на двадцать футов и рылись там. Они поставили меня работать на штольне. Со стволов постоянно текло и это было очень опасно. До тех пор мы еще не находили золотоносного песка и заведующий промыслами хотел, чтобы мы спустились еще немного глубже. Было решено забросить шахты, если нам не удастся найти ценный песок через несколько футов.

Итак, однажды утром я спустился вниз и стал счищать пепел от костра. Первый удар моей кирки об оттаявшую почву заставил меня подскочить, вытаращить глаза, остолбенеть. Я с трудом мог собрать мысли, ибо здесь как раз предо мной была самая богатая россыпь, какую я когда-либо видел.

— Не может быть? Вы уверены?

— Так вот, ребята, как верно то, что я жив сейчас, так верно и то, что самородков там было как изюму в рождественском плум-пудинге. Я видел желтый блеск в том месте, где кирка дотронулась до них, и чем дольше я смотрел, тем большее количество их бросалось мне в глаза.

— Господи! Что же вы сделали?

— Что я сделал? Я отскочил назад и стал срывать крышу изо всех сил. Большой кусок земли упал вниз, покрывая мне лицо. Тогда я, как сумасшедший, начал долбить всюду где почва казалась неплотной, вдоль всей штольни. Большая куча грязи свалилась на меня. Я был оглушен, почти погребен, но добился своего. Теперь между мной и моей находкой тонны земли.

Мы затаили дыхание от изумления.

— Остальное было легко. Я поднялся наверх, бранясь и проклиная всех, сделал вид, что падаю в обморок. Я сказал им, что крыша штольни упада на меня. Действительно, она давно прогнила, и они знали это, а поэтому не решились заставлять меня рисковать жизнью. Я проклинал их, сказал, что предъявлю иск к компании, и ушел с видом человека, слишком разбитого для объяснений.

Руководителю это надоело, он спустился вниз и, бросив беглый взгляд, заявил, что бросает работу в этом месте. Почва ничего не стоит! Он так и доложил компании.

Полукровка с торжеством оглянулся вокруг.

— Теперь самое главное: мы можем снять этот участок. Один из вас, ребята, должен попросить об этом. Они не должны знать, что я с вами, иначе они заподозрят что-нибудь. Они и сами не очень-то щепетильны в своих делишках.

Он вопросительно умолк.

— Составьте договор о найме и добейтесь, чтобы он был подписан тотчас же. Мы отправимся туда и начнем работать. К весне у нас будет хорошая промывка. Я поведу вас прямо к золоту. Там тысячи и тысячи уютно лежат в земле, поджидая нас. Они в наших руках. О, это ловкая штука!

Полукровка был почти взволнован. Мы молча смотрели друг на друга, затаив дыхание.

— Хорошо, — возразил я, — но мы как будто надуваем компанию?

Джим молчал, но Блудный Сын живо воскликнул:

— Никакого надувательства тут нет, это честное предложение. Мы не знаем наверняка, что там есть золото. Быть может, это только дутые россыпи и мы останемся не солоно хлебавши после всех трудов. Мы идем навстречу всевозможным случайностям. Нам предстоит ужасно тяжелая работа, лишения и, может быть, горькое разочарование. Это игра. Игра рискованная. Ну, согласны вы, ребята?

Он почти кричал от возбуждения.

Мы кивнули, и он, достав чернила и бумагу, набросал условия товарищества.

— Теперь, — сказал он… — глаза его плясали… — теперь от нас будет зависеть занять этот участок раньше Других. Ого! Но, однако, становится холодно и темно на дворе последнее время; снег идет. Все равно я должен лететь сейчас же в Даусон.

Он поспешно закутался в теплую, но легкую одежду, все время оживленно болтая об удаче, которую судьба бросила нам под ноги.

— Ну, ребята, — сказал он, — надейтесь, что мне повезет. Джим, прочтите молитву за меня. Ладно, увижу вас всех завтра. До свидания.

Он вернулся поздней ночью на следующие сутки. Мы сидели в хижине, в тревоге и ожидании, когда он открыл дверь. Он был утомлен, грязен, промок до костей, но в несокрушимо бодром настроении.

— Ура, ребята! — закричал он. — Я устроил это. Я видел мистера управляющего компании. Он был очень занят, очень величественен, очень снисходителен. Я был бедным рудокопом, ищущим заявки. Я ловко разыграл роль. Чтобы испытать меня, разжечь мою жадность, он начал с того, что не желает в настоящее время сдавать в наем участков. Я заговорил об их землях на Гункере. Он не реагировал. Тогда, наконец, как бы отчаявшись, я упомянул об этом кусочке у Бонанцы. Я заметил, что его так и зудит уступить мне, но он был слишком хитер, чтобы показать это. Он сказал, что эта исключительно богатый участок земли, прекрасно зная, что их же инженеры признали его негодным.

Глаза Блудного Сына прыгали от восторга.

— Так вот мы виляли вокруг да около, как два плутующих борца. Черт! Ну и хитер же он был, этот старый жид. Наконец он согласился сдать мне участок на условиях пятидесяти процентов. Не падайте в обморок, ребята. Это значит, что они получат половину всего, что мы добудем. О, старый плут! Разбойник! Мне пришлось сдаться и мы подписали договор. Теперь все оформлено. Ну и вздохнул же я легко, когда вышел оттуда. Он решил, что поймал дурака и посмеивался.

Он торжествующе возвысил голос.

— Теперь, ребята, участок за нами, начинайте действовать. Это наш первый верный шаг к богатству. Теперь уже мы отыграемся за те жестокие пинки, которые судьба раздавала нам прежде. Тут уж мы убьем бобра или же я потерял свою смекалку.

Готовы вы, ребята, работать изо всех сил и свыше этого?

— Готовы, — закричали мы в один голос.

Нельзя было терять время. Каждый час означал для нас большое количество драгоценной золотоносной грязи, лежавшей под замерзшим покровом. Зима накинулась на нас стремительно, жестокая, нетерпимая зима, превращавшая работу вне дома в безграничную муку. Но надежда на богатство возбуждала и подкрепляла нас, до того, что мы совершенно забывали думать о себе. Ни тяжелая болезнь, ни даже смерть не могли бы оторвать нас от нашего поста. С непоколебимым мужеством мы принялись за лежавшую перед нами задачу.

Она, действительно, была из тех, которые требуют всю энергию человека и полную самоотверженность с его стороны. Нам предстояло раздобыть дрова для оттаивания почвы, выстроить хижину на участке и, наконец, извлечь большие куски земли для весенней промывки. Мы так распределили работу, что никто не мог оставаться праздным ни на минуту, и действовали с таким расчетом, чтобы каждая унция истраченной силы принесла бы свои результаты.

Полукровка взял на себя руководство, и мы, признавая это его правом, повиновались ему беспрекословно. Он решил устроить две шахты и после долгих размышлений выбрал места. Это был вопрос, требовавший больших знаний и опыта, и мы были уверены, что он обладает и тем и другим.

Мы устроили маленькую хижину и окружили ее снежным валом почти до краев низкой крыши. Понемногу на крыше скоплялось все больше и больше снега, достигшего вскоре трех футов глубины, так что домик казался издали большим белым холмом. Только спереди, по низкой двери, в которую мы входили, согнувшись, можно было догадаться, что это хижина. Внутри были наши нары, крошечная печка, несколько ящиков для сиденья, несколько блюд, наши мотыги, вот и все. Мы часто жалели о нашей большой хижине на холме, с ее обитым коленкором «альковом» и отдельной кухней. Но в этом маленьком домике-ящике нам предстояло провести много томительных месяцев.

Не то чтобы время казалось нам долгим: мы были слишком заняты для этого. Напротив, мы часто желали, чтобы оно было вдвое дольше. Снег выпал в сентябре, и к декабрю мы очутились в полярном мире невероятной жестокости. День за днем градусник показывал от сорока до пятидесяти ниже нуля. Было отвратительно, опасно, холодно. Казалось, будто враг-мороз питал закоренелую вражду к нам. Это делало нас мрачными и осторожными. Мы мало говорили в те дни. Мы только трудились, и если обменивались замечаниями, то лишь о нашей работе, нашей беспрерывной работе.

Найдем ли мы богатые россыпи? Это все была игра, самая увлекательная игра в мире. Она наполняла возбуждением часы нашего дня. Она гнала наш сон. Она давала силу удару мотыги и мощь ручке ворота. Она заставляла нас забывать жестокий холод, пока кто-нибудь не издавал восклицания и не начинал кидать другому в лицо свежий снег.

Холод жег наши щеки, делал их пылающими, кирпично-красными и укусы мороза появлялись на них заплатками белой глины. Старые рубцы не заживали, чернели, как заплаты из сажи.

Но ни холод, ни усталость не могли удержать нас вдали от шахты и штольни. Мы спустились к каменным породам и рыли туннель, чтобы найти отверстие, которое Полукровка зарыл. До сих пор мы не находили ничего. Каждый день мы исследовали образцы грязи, почти всегда получая следы золота, иногда пятидесятицентовую грязь, но ни разу не находили того, о чем мечтали, на что надеялись.

— Подождите, ребята, пока мы добудем двухсотдолларовый слой, тогда мы начнем немного радоваться.

Однажды директор компании приехал к нам на собачьей упряжке. Он осмотрел нашу шахту. На нем была енотовая шуба, бобровая шапка и огромные меховые рукавицы, висевшие на шнурке вокруг шеи. Он был массивен и представителен. Острые сосульки блестели вокруг его рта.

— Как дела, ребята? — Его дыхание вырывалось, как пар.

— Ничего покамест, — ответили мы ему уныло, и он скрылся в морозном тумане, высказав надежду, что мы скоро откроем россыпи.

— Подождите немного.

Мы работали по двое на шахте, нагревая почву в течение ночи. Блудный Сын и я работали на воротах, тогда как старые рудокопы спускались в штольню. О, как невыносимо холодно был стоять там на этой грубо сколоченной платформе, вертя ручку ворота. Задолго до рассвета мы были уже на местах и спускали своих товарищей в шахту. Там внизу воздух был теплее, но работа тяжелее, труднее, опаснее.

В полдень солнце еще не показывалось и лишь слабый сиреневый свет заливал небо. Мертвая тишина царила в долине, нельзя было уловить ни малейшего движения, никакого трепета листа или былинки. Снег расстилался спасительным ровным саваном, через который пробивались лишь погребальные сосны. В этом напряженном холоде, в этой содрогающейся тоске запустения казалось, что природа смеется над нами космическим смехом.

Мы наспех варили и проглатывали пищу, ропща на каждую минуту, задерживавшую работу. Ночью мы часто были слишком утомлены, чтобы раздеться. Мы перестали заботиться о чистоте и пренебрегали собой. Мы беспрестанно говорили о результатах дневного исследования и о возможностях завтрашнего. Несомненно, мы скоро откроем россыпи.

— Подождите немного.

Наконец в один полдень случилось нечто. Избранником был Джим. Около трех часов он подал сигнал к подъему и появился, держа в руках драгу с грязью.

— Позови остальных, — сказал он.

Мы столпились все вместе в маленькой хижине, пока Джим промывал песок в снежной воде, растопленной на нашей печке. Я никогда не забуду, с каким нетерпением мы следили за песком и за проворными ловкими движениями старика. Наконец мы увидели в грязной воде желтые блики. Дрожь радости и надежды пробежала в нас. Наконец мы добыли эту штуку, великую штуку!

— Поторопись, Джим, — сказал я, — или я умру от неизвестности.

Он терпеливо продолжал свое дело. Наконец на дне таза мы увидели то, что показалась нам слаще, чем женщине вид ее первенца. Оно лежало перед нами — блестящее сверкающее золото, прекрасное золото, проклятое золото, золото в самородках.

— Теперь, ребята, вы можете порадоваться, — сказал Джим спокойно, — потому что там внизу, в штольне, есть великое множество таких драг.

Но мы совсем не чувствовали ликования. Что приключилось с нами? Когда счастье, к которому мы так горячо стремились наконец пришло, мы не встретили его даже весельем. О, мы были мучительно молчаливы!

Мы торжественно пожали друг другу руки.

— Теперь взвесим это, — сказал Блудный Сын.

Мы высыпали песок на чашку крошечных весов. Там оказалось девяносто пять долларов.

Это было хорошее начало, и нами овладело безумное желание, поскорее спуститься вниз в штольню. Я пополз вдоль туннеля. Там, на его поверхности, я увидел блестевшее золото, и чем дольше я смотрел, тем казалось больше видел его. Оно было там в изобилии, изобилии. Я вырыл и протер самородок величиной с большой лесной орех. Таких там было множество. Да, это были россыпи. Вопрос был в том, как велики они? Полукровка скоро разрешил наши терзания по этому поводу.

— Нужно предположить, что россыпи тянутся от того места, где я впервые нашел золото, до того, где мы теперь открыли его. Уж одно это сулит порядочный заработок для каждого из нас. Знаете, ребята, если бы покрыли все это расстояние золотыми монетами в двадцать долларов на шесть футов в ширину и уложили бы их вплотную, я не променял бы на них нашу прибыль с этого кусочка земли. Я уже вижу большую красивую ферму в Манитобе на свою долю и рабочих, помогающих работать на паях. Единственное, что у меня стоит поперек горла, это пятьдесят процентов Компании.

— Ладно, мы не можем брыкаться теперь, — сказал я. — Если бы они не наживались на этом, мы никогда не получили бы участка. Черт! В каком они будут отчаянии.

Как и следовало ожидать, новость распространилась через несколько дней, и директор спешно примчался.

— Вы, кажется, открыли богатые россыпи, братцы?

— Такие богатые, что нам, кажется, нужно будет прибавлять песок с берега перед промывкой, — сказал Блудный Сын.

— Не может быть! Мне придется поставить своего человека на участке, чтобы следить за нашими интересами.

— Прекрасно, это будет славное дельце для вас.

— Да, но оно было бы еще лучше, если бы мы разрабатывали участок сами. Во всяком случае, вы, ребята, заслуживаете вашей удачи.

— Алло, черт!

Обернувшись, директор увидел Полукровку. Он издал долгий свист и удалился с задумчивым видом.

Мы удвоили энергию и снова взялись за тяжелый беспрерывный круг работ. Однако теперь разница была большая. Каждое ведро грязи увеличивало количество денег в наших карманах, каждый удар мотыги означал лишний доллар.

Не то, чтобы это все было так же обильно, как первая пригоршня, которую мы извлекли. Это были колеблющиеся, приводящие в тупик россыпи. Один день превосходил богатством наши мечты, а другой оказывался слишком беден, чтобы оправдать нашу работу. Мы колебались на маятнике надежды и отчаяния. Быть может, это-то и придавало нам еще больше возбуждения, подстрекая нас со сверхъестественной силой. Мы беспрерывно проклинали примитивный метод добывания золота, при котором каждое ведро грязи доставалось ценой бесконечного труда.

С каждым днем обе наши кучи увеличивались, ибо мы нашли уже россыпи и в другой шахте, а вместе с ними вырастали и наши уверенность и возбуждение.

Когда я оглядываюсь назад, мне все кажется, что в этих сумеречных днях таились какие-то чары, что-то непостижимое, какая-то нереальность, смутность, как в страшном лихорадочном сне. За три месяца я не видел в зеркале своего лица. Не то, чтобы мне хотелось этого, но я упомянул об этом в доказательство, как мало мы думали о самих себе.

Точно также у меня никогда не было минуты времени, чтобы разглядеть в зеркале сознания свое внутреннее я. Кончился умственный анализ, долгие часы самосозерцания, разговоры tete a tete с душой Временами мне казалось, что я утратил свое тождество. Я был рабом гения золота, освобождающим его из темницы замерзших недр земли. Я был автоматом, вертящим ручку в морозной тишине долгой, долгой ночи. Это была жизнь принудительно внешняя и теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что я никогда не переживал ее. Я как будто гляжу в длинную трубу и вижу маленькую машину-человека, носящего мой внешний облик, терпеливо, устало, упорно вертящего ручку ворота в ясном пронизывающем холоде тех мрачных безмолвных дней.

Я сказал «носящего мой внешний облик», и, однако, я иногда задумываюсь даже над тем, похоже ли хоть немного на меня это грубо обросшее бородой существо в тяжелой шерстяной одежде? Я носил толстые свитеры, непромокаемые панталоны, грубые немецкие чулки и мокасины. От частого отмораживания мои щеки покрылись язвами. Я был отчаянно худ, и глаза мои приобрели дикое выражение, благодаря расширенным от долгой темноты зрачками. Да, морально и физически я был так же мало самим собой, как каторжник, влачащий свое существование в гнусных условиях темницы.

Дни удлинялись чудесным образом. Мы отметили это с притуплённой радостью. Это означало — больше света, больше времени, больше песка в насыпях. Вскоре от десяти часов работы мы перешли к двенадцати, четырнадцати и, наконец, шестнадцати и напряжение это истощало нас, превращая нас в кожу и кости.

Мы все чувствовали себя несчастными, переутомленными, истощенными, и Блудный Сын только выразил общую нужду, заметив однажды:

— Кажется, мне придется уйти на пару дней. Мои зубы держатся на ниточке, и я собираюсь в город, чтобы зайти к дантисту.

— Дайте-ка мне взглянуть на них, — сказал Полукровка. Он посмотрел. Десны распухли и имели нездоровый вид.

— Это цинга, дружище. Еще немного и вы начнете выплевывать зубы, как апельсиновые корочки; ваши ноги почернеют и, когда вы сотрете себе палец до кости, дыра не заживет. Вы сгниете, потом омертвеете и умрете. Но это самая легкая болезнь для лечения. Ничто гак не поддается уходу.

Он приготовил большое количество настоев из зеленых шишек канадской сосны, который мы все начали принимать, и через несколько дней Блудный Сын снова был в состоянии работать.

Стояла половина марта, когда мы закончили разработку участка. Мы славно потрудились; результаты были, может быть, и не совсем так хороши, как мы надеялись, но все же блестящи. Никогда люди не работали усердней, никогда так не боролись за успех. Перед нами были две насыпи — пирамиды пропитанной золотом грязи, о ценности которых мы могли только догадываться. Мы вырвали наши сокровища из когтей вечного холода. Теперь оставалось только, — о, сладость этой мысли, — собрать жатву наших трудов.

— Вода пошла, ребята, — сказал Полукровка. — Еще несколько дней, и мы сможем начать промывку.

Эта новость озарила нас потоком солнечного света. Мы уже несколько дней устанавливали запруды и приводили все в готовность. Солнце сильно ударяло в снег, который почти у нас на глазах, казалось, отступал перед нами. Ослепительная белая поверхность делалась рыхлой и пористой, а вокруг древесных стволов появлялись неровные ямы. То тут, то там пробивалась обнаженная коричневая земля. Горные ручейки делались полноводней с каждым днем.

Мы работали у устья ручья, по которому весной стекал обильный маленький поток. Мы перехватили его несколько выше и отвели часть воды вдоль нашей линии запруд. Они тянулись между насыпями так, что нам было легко сбрасывать песок с двух сторон. Это было чрезвычайно удобно.

Наконец после теплого солнечного дня мы увидели свежую струю, спускавшуюся между запрудами, прыгавшую и плясавшую в утреннем свете. Я помню, как бросил в нее первую лопату грязи и с радостью увидел, что светлая река изменила цвет, когда наш друг вода начала свою волшебную работу. Четыре дня мы сбрасывали песок, а на пятый сделали выемку.

— Я думаю, что уже время, — сказал Джим, — иначе зарубки будут совершенно забиты.

И действительно, когда мы спустили воду, некоторые из них были полны желтым металлом, мокрым и блестящим, ярко горевшим в утреннем свете.

— Тут десять тысяч долларов, как одна унция, — сказал человек, поставленный от компании, и взвешивание показало, что он был прав. Таким образом золото было упаковано в два длинных мешка из оленьей кожи и отправлено в город для помещения в банк.

День за днем мы заполняли запруды и два раза в неделю делали выемку. Прошла половина мая, а через запруды была пропущена только треть нашего песка. Мы ужасно боялись, что нам не хватит воды, и потому работали усерднее обыкновенного. Действительно, трудно было решить, когда кончать работу. Ночи теперь — никогда не темнели, дневной свет длился более двадцати часов.

Солнце описывало эллипс, восходя немного к востоку от севера и садясь несколько к западу от него. Мы копали до тех пор, пока чувствовали себя не в силах сбросить еще одну унцию от усталости. Тогда мы сваливались, не снимая одежды, и засыпали, как только прикасались к подушке.

— У нас уже восемьдесят тысяч на счету в банке, а только треть насыпей промыта. Ура, ребята! — сказал Блудный Сын.

Около часу утра начинали петь птицы, и вечерняя заря не успевала еще побледнеть на небе, как восход уже оживлял его к новой жизни.

Однажды в полдень я работал на насыпи, стараясь сбросить столько песка, сколько только можно успеть до ужина, как вдруг, подняв глаза, увидел Локасто, приветствовавшего меня. Со времени нашего последнего разговора в городе я не встречал его, и это неожиданное появление почему-то произвело на меня неприятное впечатление. Однако он подошел ко мне с очень сердечным видом и протянул свою большую руку. Я не имел желания ссориться с ним и потому подал ему свою.

Он был верхом. Его большое красивое лицо казалось бронзовым, черные глаза были ясны и блестящи, белые зубы сверкали, как клыки мамонта. Он, несомненно, представлял собой великолепный образчик мужчины-повелителя, и, наперекор самому себе, я невольно залюбовался им. Его приветствие звучало тепло, почти обворожительно.

— Я как раз объезжал некоторые из своих участков на ручьях, — сказал он, — и услышал, что вы, ребята, сделали славное открытие. Поэтому я решил заехать и поздравить вас. Правда ли, что россыпи так богаты?

— Да, — ответил я, — не совсем так богаты, как мы ожидали, но все же нам удается выручить порядочную сумму.

— Я рад. На этот раз вы, наверно, соберетесь домой?

— Нет, я думаю остаться здесь. У нас, видите ли, есть еще участок на Золотом Холме, который кое-что обещает, и две заимки на Офире.

— О, Офир! Не думаю, чтобы вы когда-нибудь извлекли состояние из Офира. Я купил там участок недавно. Человек надоедал мне, и я дал ему пять тысяч, чтобы отделаться. Это номер восемь внизу.

— Черт возьми, это участок, который я занял, и из которого был вышиблен.

— Не может быть? Это ухудшает дело. Я купил его у человека по имени Спанмиллер; его брат служит клерком в Золотой конторе. Вот что, я уступлю его вам за пять тысяч, которые сам заплатил.

— Нет, — ответил я, — не думаю, чтобы он был нужен мне теперь.

— Ладно, поразмыслите об этом во всяком случае и, если перемените решение, сообщите мне. Ну, я должен ехать. Мне необходимо попасть в город сегодня вечером. Вон на дороге моя свита мулов. Я собрал там около десяти тысяч унций.

Я взглянул и увидел мулов с мешками золота, подвешенными на спинах. Четыре человека охраняли этот поезд, и мне показалось, что в одном из них я узнал маленькую чахлую фигурку Червяка.

— Да, я славно поработал, — продолжал он, — но это не составит разницы. Я трачу их так быстро, как добываю. Месяц тому назад у меня не хватало наличных денег, чтобы оплатить счет за сигару, а между тем я мог бы пойти в банк и занять сто тысяч. Они лежали здесь в грязи. О, золотоискательство — чудная штука! До свиданья.

Он повернулся было, чтобы уехать, но вдруг остановился.

— Да, кстати, я видел вашего друга перед отъездом. Нет нужды называть имени. Вы — счастливая собака! Когда же состоится великое событие? Я снова должен поздравить вас. Она выглядит прелестней, чем когда-либо. До свиданья, до свиданья.

Он уехал, оставив меня под очень тяжелым впечатлением. В его прощальной улыбке мне почудился насмешливый оттенок, который сильно встревожил меня. Я много думал о Берне за последние несколько месяцев, но по мере того, как золотая лихорадка охватывала меня, я все меньше и меньше отдавался мыслям о ней. Я говорил себе, что вся эта борьба ведется только ради нее и успокаивал свои тревожные опасения мыслью, что она в полной безопасности. Но после слов Локасто вся прежняя тоска и сердечная боль воскресли с новой силой. Против воли я делался жертвой возрастающего беспокойства. Мои взгляды значительно изменились с тех пор, как удача посетила меня. Я не мог выносить мысли, что она продолжает работать в этом сомнительном заведении, соприкасаясь с его непотребными посетителями. Я удивлялся тому, как мог когда-то убедить себя, что это допустимо. Ввиду этого я нанял вместо себя огромного шведа и снова отправился по горной тропинке к городу.

Я нашел город более чем когда-либо оживленным, улицы многолюдными, веселье непринужденным. Повсюду были признаки полнокровного процветания. Беспокойный Чичакуа исчез со сцены и на его месте водворился торжествующий старатель. Он чванился, разгуливая на весеннем солнце, олицетворяя собой превосходный тип мужчины, бронзового, худощавого, мускулистого. Здоровье и сила били в нем через край. Он был в городе, чтобы «пожить», чтобы обратить эту желтую пыль в счастье, вкусить вина жизни и прильнуть к устам страсти.

Это был праздник человека с мешочком. Он царил над всем. Его откровенный анимализм проявлялся в полуночных кутежах, вакхических пирах, в дебошах среди человеческих отбросов.

Каждый ждал его, чтобы обокрасть, ограбить, ободрать. Это был также праздник человека за стойкой, игрока, гарпии.

Мои странные бесформенные опасения за Берну скоро улеглись. Она ждала меня и выглядела лучше, чем когда-либо. Она приветствовала меня с пылкой радостью, воспламенившей восторгом мое сердце.

— Подумай только, — сказала она, — еще две недели и мы будем вместе навсегда. Это кажется слишком прекрасным, чтобы быть правдой. О, дорогой, когда же наконец я смогу любить тебя вволю? Как счастливы мы будем! Не правда ли?

— Мы будем счастливее всех других возлюбленных, живших до сих пор, — уверял я.

Мы перешли через Юкон на зеленые прогалины Северного Даусона и там уселись друг около друга на маленьком холме. Как мне хотелось передать словами восторг, наполнявший мое сердце. Никогда не было юноши счастливее меня. Но я говорил мало, потому что молчание любви сладостнее слов. Я хорошо, хорошо помню, как она выглядела в эту минуту, совсем как картина: ее руки были сложены на коленях, ангельски прелестные, матерински нежные глаза сияли, как звезды. Она ласково дотронулась до моих волос, я стал целовать ее пальцы, целовал их еще и еще. Тут она поднесла мою руку к губам, и я почувствовал ее поцелуй. Какой чудесный трепет охватил меня при его прикосновении. Моя рука, казалось, перестала принадлежать мне — это был священный предмет.

О, как я был счастлив и горд.

— Да, — начала она, — неправда ли, это похоже на сон? Знаешь, мне всегда казалось, что это греза, но теперь она начинает превращаться в действительность. Ты увезешь меня отсюда, не правда ли, мальчик? Я скажу тебе теперь, дорогой: я переносила все только ради тебя. Знаешь, я думаю иногда, что всякая девушка, как бы она ни была чиста, скромна и нежна в начале, должна постепенно опуститься в этой обстановке.

Я согласился с ней, ибо сам хорошо замечал, что становлюсь равнодушным к окружающему злу.

— Не делал тебе Локасто новых предложений?

— Да, около месяца назад он начал снова осаждать меня, не давая мне покоя, делал всевозможные предложения и обещания. Он собирался развестись со своей женой, «по ту сторону», и жениться на мне. Он хотел положить сто тысяч долларов на мое имя. Он испробовал все, что было в его власти, чтобы подчинить меня своей воле. Затем, увидев, что это бесполезно, он отступил и просил меня позволить ему быть другом. Он так тепло отзывался о тебе. Но я почему-то не доверяю ему.

— Ну, моя драгоценная, — уверял я ее, — все опасности, сомнения, отчаяния, скоро будут позади. Локасто и все остальные превратятся в тени, чтобы никогда больше не путать мою маленькую девочку. Великий мрачный Север исчезнет, растает в солнечном краю цветов и песен. Ты забудешь его.

Вдруг она встревоженно сказала мне:

— Посмотри, посмотри на радугу. Не правда ли, как прекрасно! Как великолепно!

Я залюбовался зрелищем. На реке выпал ливень и облака, внезапно рассеявшись, открыли двойную радугу несравненной красоты. Ее двойная арка гак стройно изгибалась над городом, как будто была нарисована там. Каждый обруч был безукоризненно очерчен, прелестен по оттенкам, нежно лучезарен, совершенен по чистоте. Мне никогда не приходилось видеть двойной радуги такой безупречной расцветки. Опираясь концами в реку, она взлетела над золотоносным городом, как видение, полное небесной прелести.

Берна положила голову на мое плечо; губы ее касались моих и слабо шевелились.

— Милый, до первого июня. Не обмани меня, любимый, не заставь меня ждать.

Я вернулся на заимку. Все шло хорошо, но я чувствовал мало желания приняться за работу. Я был как-то странно утомлен, как бы обессилен, но все же снова взялся за свою лопату, хотя тело мое противилось каждым мускулом. Я никогда так не чувствовал себя раньше Что-то со мной было неладно. Я был слаб, сильно потел по ночам, мне не хотелось есть.

— Ну, — сказал Блудный Сын, — все кончено, нам осталось только ликовать. По моим вычислениям мы промыли двести шестьдесят тысяч долларов. Это составит сто три тысячи на нас четырех. Около трех вам стоила добыча золота; так что в общем на каждого придется по двадцати пяти тысяч.

Какой ликующий вид был у всех, у всех, кроме меня. Я чувствовал, что деньги потеряли для меня всякий интерес теперь, потому что я был болен, болен.

— Ну, в чем дело? — спросил Блудный Сын, пытливо уставившись на меня. — Ты выглядишь, как привидение.

— Я и чувствую себя так же, — отвечал я. — Боюсь, что со мной творится что-то неладное. Мне хочется прилечь на минутку, ребята… Я устал… Первое июня у меня есть дело первого июня. Я должен сдержать слово, я должен… Не давайте мне спать слишком долго, братцы. Я не должен пропустить. Это вопрос жизни и смерти! Первое июня.

Увы, первого июня я лежал в госпитале, метался и бредил в когтях тифозной горячки.

Я лежал в постели и сильная тяжесть давила меня, так что, несмотря на все усилия, я не мог двинуться. Мне было жарко, невыносимо жарко. Кровь кипела, пробегая по моим жилам. Мускулы горели. Мозг отказывался работать. В нем царили мрак, застой и паутина, как в склепе. По временам у меня были странные проблески, полные ужаса и отчаяния. Кроваво-красные огни и пурпурные тени сменялись в моем сознании. Потом начались галлюцинации.

В них всегда была Берна. Сквозь множество гримасничающих, искаженных смехом лиц, постепенно вырисовывался и постоянно парил прелестный задумчивый образ. Мы были оба в странных костюмах, я и она. Они напоминали платье времен первых Георгов. Мы бежали, спасаясь от кого-то. Я был полон страха и тревоги за нее. «Мы убегаем», думал я.

Нам надо было перейти через болото, отвратительную трясину, и наши преследователи были за плечами. Мы пробовали идти по трясущейся почве, но тут я вдруг замечал, что она начинает погружаться. Я бросался к ней на помощь и тонул тоже. Мы были положены по шею в мягкую тину, а там, на берегу, не спуская с нас глаз, стоял наш главный преследователь; он смеялся над нами, он радовался, видя нашу гибель. И в бреду лицо этого человека казалось мне странно похожим на лицо Локасто.

Мы были в беседке из роз, она и я. Это было все еще в глубине истории. Мы, казалось, находились в дворцовом парке. На мне были чулки и камзол, а на ней длинное развевающееся платье. Воздух был полон благоуханий и солнечного света. Птицы распевали. Фонтан рассыпал в воздухе дождь сверкающих бриллиантов. Она сидела на траве, а я прижимался к ней, положив голову на ее колени. Я видел над собой ее лицо, склонившееся как лилия. Нежными пальцами она обрывала розу, и лепестки, подобно снежинкам, падали на меня. Потом меня неожиданно схватывали и отрывали от нее люди в черном, грубо старавшиеся заглушить ее крики. Меня увлекали прочь, бросали в зловонную темницу. Затем, однажды ночью, меня потащили снова, привели в залу, полную мрака и ужаса, и поставили перед свирепым судилищем. Они произнесли мой приговор — смерть. Главный инквизитор поднял маску, и в этих крупных чертах я узнал Локасто.

Затем наступила новая фаза моего бреда, в которой я боролся, чтобы добраться к ней. Ока ждала меня, томилась, надрывала себе сердце в тоске по мне.

«О, Берна, я должен увидеть тебя, должен, должен. Пустите меня к ней… сейчас… дорогая. Она зовет меня. Она в тревоге. О, ради бога, пустите меня, говорю вам… Она в селе. Вы не смеете держать меня. Я сильнее вас всех, когда она зовет… Пустите… пустите… О, о, о, вы делаете мне больно. Я слаб, да слаб, как ребенок… Берна, дитя мое, моя бедная девочка, я ничего не могу поделать. Гора давит меня. Слиток золота лежит на моей груди. Они сжигают меня. Мои жилы в огне. Я не могу прийти… Не могу, дорогая… я устал…»

Затем — лихорадка, бред, дикое метание по подушке, все миновало, и я остался лежать слабый, обессиленный, беспомощный, покорный своей судьбе.

Я был на солнечном склоне выздоровления. Блудный Сын оставался со мной до тех пор, пока была опасность, но теперь, когда я повернул за угол, он возвратился на ручьи, и я остался только в обществе своих мыслей. Я корчился и извивался на своей узкой койке. Мне казалось, что время никогда не пройдет. Я желал только одного: скорее поправиться и снова выйти. Потом, думал я, я женюсь на Берне и уеду «в ту сторону». Мне опротивели и страна, и все остальное.

Я лежал, думая обо всем этом, как вдруг заметил, что человек на соседней койке старается привлечь мое внимание. Его принесли в это утро, и он объяснил, что ушиблен лошадью. У него было сломано ребро и сильно разбито лицо. Он очень страдал, но был в полном сознании и делал мне слабые знаки.

— Послушайте, товарищ. Я узнал вас, как только уставил свои буркалы. Вы не узнаете меня?

Я с удивлением посмотрел на забинтованное лицо.

— Неужели вы не признаете человека, который чуть не спустил вас в шахту?

Тогда с содроганием я увидел, что это был Червяк.

— Это не лошадь так отделала меня. Это человек, — сказал он хриплым шепотом. — Вы знаете этого человека, самого ужасного дьявола во всей Аляске, Черного Джека: Будь он неладен! Он повалил меня и исколотил. Но я рассчитаюсь с ним когда-нибудь. Я только подстерегаю его. Я не хотел бы быть в его шкуре за самый богатый участок в Клондайке.

Глаза его горели мщением между белыми перевязками.

— Это все из-за маленькой девочки. Вы знаете, о какой девочке я говорю. Она пронзила Черного Джека на смерть, и чем дольше она станет сопротивляться, тем больше он будет лезть из кожи, чтобы заполучить ее. Вы не знаете этого человека. Ему еще никогда не приходилось получать холодное мясо.

— Расскажите мне, ради бога, в чем дело?

— Ладно, когда вы не пришли, девочка начала тревожиться. Я в это время делал стойку вокруг ресторана и она попросила меня отнести вам записку. Я обещал. Но в этот день я выпил и целую неделю после этого не дохнул трезвым воздухом. Когда я вернулся снова, я сказал ей, что видел вас и передал записку и что вы тотчас же придете.

— Прости вас небо за это.

— Да, это то, что я повторяю себе теперь. Да только поздно. Ну, неделя прошла, вы не показывались, а в это время Локасто жестоко преследовал ее. Она вся как будто заострилась, побледнела, и я видел: что она плачет почти все ночи. Тогда она дала мне другую записку и заплатила мне сто долларов, чтобы отнести ее вам. Я сказал, что на этот раз она может положиться на меня. Я обратился в скачущего козла и пустится в путь. Черный Джек, должно быть, подслушал, потому что он встретил меня за городом и обвинил в том, что я взял поручение. Затем он накинулся на меня, как дикий зверь, и отделал здорово и чисто. Но я прищемлю его теперь.

— Где записки? — закричал я.

— В кармане моего платья. Прикажите сиделке принести мое платье и я дам их вам. — Сиделка принесла платье, но маленький человек был слишком слаб, чтобы двинуться. — Пощупайте во внутреннем кармане.

Там лежали записки, очень мелко сложенные и написанные карандашом. Я почувствовал в сердце странную слабость и мои пальцы задрожали, когда я вскрывал их.

Тут была первая.

«Мой любимый мальчик, почему ты не пришел? Я была готова для тебя. О, это было такое ужасное разочарование. Я плакала с тех пор каждую ночь, пока не засыпана. Не случилось ли с тобой чего, дорогой? Молю тебя, напиши или пошли весточку. Я не могу вынести этой неизвестности. Твоя любящая Берна».

Смутно понимая, тупо, почти механически я прочитал вторую.

«О, приди, мой дорогой мальчик. Я в серьезной опасности. Он сделался отчаянным. Клянется, что, если не сможет овладеть мной честным путем, то добудет подлостью. Я ужасно боюсь. Почему тебя нет здесь, чтобы защитить меня?

Почему ты не пришел? О, дорогой мой, сжалься над своей бедной маленькой девочкой. Приди скорее пока еще не слишком поздно…»

Она не была подписана.

Боже, я должен тотчас же пойти к ней. Я достаточно хорошо чувствую себя. Я совершенно здоров. Почему бы им не отпустить меня к ней. Я поползу на четвереньках, если будет нужно. Я силен, так силен теперь.

Ха, у меня осталась одежда Червяка. Это было после полуночи. Сиделка как раз кончила свой обход. В палате все было так тихо.

Чувствуя дурноту, я встал и натянул на себя потертое, засаленное платье. Тут были больничные туфли.

Я должен надеть их. Обойдусь без шляпы.

Я вышел на улицу и смешался, с толпой, ловя на себе взгляды; ни никто не задержал меня. Я пришел в ресторан. Но ее там не было. Ах, хижина на холме! Я был слабее, чем думал. Несколько раз, почти теряя сознание, я останавливался и удерживался на ногах, цепляясь за молодое деревцо. Но ужасное предчувствие грозившей ей опасности вновь охватывал меня и придавало новые силы. Много раз я спотыкался, ушибался об острые камни. Один раз я пролежал довольно долго в полуобмороке, не зная, буду ли в состоянии встать. Я качался, как пьяный. Дорога казалась бесконечной, но все же, спотыкаясь, падая, я наконец добрался до хижины.

В передней комнате горел свет. Кто-то во всяком случае был дома. Еще только несколько ступенек. Но я снова упал. Я помню, что ударился лицом об острый камень. Потом на руках и на коленях подполз к двери.

Я поднялся и заколотил сжатыми кулаками. Внутри была тишина, потом послышалось оживленное движение. Я постучал снова. Откроют ли они когда-нибудь дверь? Наконец она поддалась внутрь с неожиданностью, которая заставила меня влететь в комнату.

Растянувшись я увидел над собой мадам. Она узнала меня и вскрикнула. Удивление, страх, ярость боролись на ее лице. «Это он», — закричала она. «Он». Из-за ее плеча выглядывало страшно испуганное, очень бледное лицо ее дрожащего мужа.

— Берна, — хрипло задыхаясь, произнес я. — Где она? Я хочу Берну. Что вы делаете с ней, вы дьяволы? Отдайте ее мне. Она моя, моя нареченная невеста. Пустите меня к ней, говорю я.

Женщина загородила дорогу.

Я сразу почувствовал, что воздух был насыщен странным запахом, запахом хлороформа. Обезумев от страха, я ринулся вперед.

Тогда амазонка пришла в себя. С криком ярости она ударила меня. Они оба неистово набросились на меня. Я боролся, дрался; но я был слаб, они начали оттеснять меня и выбросили за дверь. Я услышал, как щелкнул замок. Я был снаружи… Я был бессилен. Но за этими бревенчатыми стенами… О, это было ужасно, ужасно. Неужели такая вещь могла случиться на свете? И я ничего не мог сделать. Я снова почувствовал себя сильным и побежал кругом, к задней стене хижины. Она была там, я знал это. Я бросился к окну и налег на него. Зимняя рама еще не была выставлена. Крах. Я прорвался сквозь два стекла. Я жестоко порезался и кровь сочилась из множества ран, но зато я был наполовину в комнате. Там, в грязном мутном свете, я увидел лицо, враждебное, искаженное яростью лицо моего бреда. Это был Локасто.

Он обернулся на треск. С проклятием он бросился ко мне. Затем, пока я висел наполовину по ту сторону окна, он схватил меня за горло. Напрягши всю свою силу, он втащил меня в комнату, затем безжалостно выкинул наружу на камни.

Я поднялся, шатаясь, обливаясь кровью, ослепленный, изнемогающий, лишенный речи, и слабо поплелся прочь. Силы оставили меня. О, боже поддержи меня. Помоги мне спасти ее.

Тут я почувствовал, что свет затмился. Я покачнулся и уцепился за стену: я упал.

Я так и остался лежать призрачной бессознательной грудой.

Я проиграл.

Нет, нет, я совсем здоров. Прямо, здоров. Пожалуйста, оставьте меня одного. Вы хотите, чтобы я смеялся? Ха! Ха! Вот так, хорошо?

— Нет, совсем не хорошо. Очень далеко до хорошего, мой мальчик, и тут-то именно вам придется собраться с духом, для сердечного разговора с вашим дядюшкой.

Это происходило в большой хижине на Золотом Холме, и Блудный Сын обращался ко мне. Он продолжал:

— Теперь послушайте, дитя. Когда дело касается до выражения чувства, я достоин детского сада; когда приходится держать высокопарные речи, я то и дело сбиваюсь. Но когда нужно быть верным товарищем, опорой, тогда нечего искать меня — я тут. С той самой минуты, как мы отправились в путь, я сильно привязался к вам. Вы всегда были отзывчивы ко мне и не будет дня, чтобы вы не могли поесть по моему обеденному талону. Мы вместе проделали путь треволнений. Вы всегда были готовы поднять самый тяжелый конец бревна. И когда бог старался как мог растереть человека в желток, вы оставались белым насквозь. Послушайте, дружище, мы побывали вместе в тяжелых местах, прошли через тугие времена и теперь пусть у меня отнимется язык, если я буду стоять рядом и смотреть, как вы катитесь вниз, а дьявол смазывает рельсы.

— О, я вполне здоров теперь, — запротестовал я.

— Да, вы вполне здоровы, — повторил он мрачно. — Вы олицетворенный «вполне здоровый человек». Это зацепка для вас. Я видел уже таких «вполне здоровых людей», попадавших по кратчайшему пути в костяной склад. Вы вполне здоровы. Однако за последние два часа вы сидели с этим вашим видом: «передайте последний привет моей матери» — и не обращали на веселое пламя моей болтовни ни малейшего внимания. Вы едите не больше больного воробья и часто по ночам не закрываете ни одного глаза.

Вы выглядите хуже дьявола в бурю. Вы потеряли свою хватку, мой мальчик. Вас не интересует больше, идут ли в школе занятия, и, право, не будь ваших друзей, вы бы очень охотно совершили кратчайший переход через Великий Перевал.

— Вы немного торопитесь, старина.

— О, совсем нет. Вы сами знаете, что равнодушны ко всему. Вы вбили себе в голову, что жизнь есть род каторги, которую вам осталось только отбывать. Вы не ждете больше от нее никакой радости. Посмотрите на меня. Каждый день для меня солнечный. Если небо голубое, оно нравится мне, если оно серое — я люблю его не меньше. Я никогда не терзаюсь. К чему это? Вчера умерло, завтра всегда будет завтра. Все мы имеем «сегодня» и наше дело прожить его так, как только мы умеем. Вы тратите столько же пара на квадратный дюйм терзаний, сколько понадобилось бы на квадратный ярд тяжелой работы. Выкиньте тоску и вы получите несравненную программу.

— Вам легко проповедовать, — сказал я. — Вы забываете, что я был очень болен.

— Да, это не бредни сиделки. Вы чуть-чуть не сковырнулись. Тиф — серьезная штука даже в лучшем случае. Но, когда в самый разгар его, вы впадаете в бешенство, проделываете ночную вылазку из больничной палаты и попадаете на Спуск в таком виде, как если бы прошли через молотилку, что же! — тогда вы можете быть уверены, что лезете прямо в пасть смерти. И вы сдались, вы не захотели бороться, вы уклонились, но молодость и крепкий организм боролись за вас. Они залечили ваши раны, они смягчили ваш бред, они охладили вашу лихорадку. Это была славная запряжка, и она вывезла вас. Казалось, они тащили вас сквозь щелку, но они знали свое дело, а вы не проявили им самую малость благодарности, как будто думали, что не их дело вмешиваться.

— Мои страдания глубже физических.

— Да, я знаю. Тут еще замешана девушка. Вы кажется были уверены, что это единственная девушка во всей этой сметенной богом зеленой куче. Пока я стоял лагерем у вашей постели, прислушиваясь к вашему бреду, и превращаясь в душителя, как только вы забирали себе в голову подурачиться, вы выболтали всю историю. О, сынок, почему вы не рассказали этого раньше, вашему дядюшке? Почему вы не вразумили меня? Я мог бы дать вам верное направление. Разве вы когда-нибудь видели, чтобы я брался за дело, не приведя его к хорошему концу? Да ведь я настоящая брачная контора, воплощенная в одном человеке. Я давно заставил бы вас прогуляться под звуки свадебного марша. Но вы молчали, как мумия. Не хотели довериться даже своему старому товарищу. Теперь вы потеряли ее.

— Да, я потерял ее.

— Вы не встречали ее с тех пор, как вышли из больницы?

— Раз, только один раз. Это было в первый день. Я был худ как рельса, бел, как подушка, с которой только что поднял голову. Отсрочка смерти была написана на мне. Я устало плелся, опираясь на палку. Я думал о ней, думал, думал беспрестанно. Всматриваясь в лица толпы, запрудившей улицы, я рисовал себе только ее лицо. И вдруг я увидел ее перед собой. Она выглядела, как привидение, бедная малютка, и одно короткое мгновение мы всматривались друг в друга, она и я, два бледных изнуренных призрака.

— Ну, что же она сказала?

— Сказала? Она не сказала ничего. Она только посмотрела на меня. Лицо ее было холодно, как лед. Она смотрела на меня, как будто хотела пожалеть. Потом в глазах ее появились горечь и отчаяние, какие могут омрачить лишь взор погибшей души. Это мучительно действовало на меня. Мне, казалось, что она смотрит на меня почти с ужасом, как будто я что-то вроде прокаженного. Когда мы стояли так, она, казалось, готова была лишиться чувств. Одну минуту мне почудилось, что она покачнулась, затем она испустила сильный прерывистый вздох и, повернувшись на каблуках, исчезла.

— Она сразила вас.

— Да, сразила на смерть, старый дружище. Моей единственной мыслью была любовь к ней, вечная любовь. Но я никогда не забуду выражения ее лица, когда она повернулась, чтобы уйти. Казалось, будто я ударил ее хлыстом.

— И вы ни разу не видели ее с тех пор?

— Нет, никогда, Разве этого не довольно? Она не хочет больше говорить со мной. Не хочет больше поднимать на меня глаз. Я вернулся обратно в больницу, затем спустя немного перебрался сюда. Мое тело жило, но сердце было мертво. Оно никогда не оживет снова.

— О, ерунда, вы не должны так поддаваться обстоятельствам. Это убьет вас в конце концов. Подбодритесь! Будьте мужчиной. Если не хотите жить для себя, живите для других. Как знать, может быть все к лучшему. Быть может, любовь ослепила вас. Быть может, она не была действительно хорошей. Поглядите, как она теперь открыто живет с Локасто. Ее называют Мадонной, говорят, что она больше похожа на деву-мученицу, чем на любовницу развратного человека.

Я встал и посмотрел на него, чувствуя, что лицо мое исказилось от муки при этой мысли.

— Послушайте, — сказал я, — никогда Бог не вкладывал дыхания жизни в лучшую девушку. Здесь была подлая игра. Я знаю эту девушку лучше, чем кто-либо другой на свете, и, если бы все живущее стало уверять меня, что она скверная, я сказал бы им, что они лгут. Я сгорел бы на костре, защищая эту девушку.

— Тогда почему же она так жестоко оттолкнула вас?

— Не понимаю, не могу постигнуть. Я так мало знаю женщин, но я не поколебался ни на минуту, и сегодня, в своей тоске и одиночестве, я томлюсь по ней больше, чем прежде. Она всегда здесь, вот тут в моей голове и никакие силы не могут изгнать ее оттуда. Пусть говорят, что угодно, я женился бы на ней завтра же. Это убивает меня. Я состарился на десять лет за последние несколько месяцев. О, если бы я только мог забыть!

Он посмотрел на меня задумчиво.

— Скажите, старина, вы получаете вести от вашей старушки?

— С каждой почтой.

— Почему бы вам не вернуться домой? Это лучший выход для вас: вернитесь к матери. Она нужна вам. Вы порядком накренились. Небольших денег хватит там надолго, а вы можете рассчитывать на тридцать тысяч. Вы будете обеспечены, вы посвятите себя старой леди и снова будете счастливы. Время — тот же паровой каток, когда нужно сглаживать шероховатые места в прошлом. Вы забудете все это, этот край и эту девушку. Все это будет казаться вам чем-то вроде последствий Валлийского сыра, съеденного на ночь. У вас было умственное несварение. Мне тяжело видеть ваш отъезд и, право, грустно потерять вас. Но это ваше единственное спасение. Поэтому, пожалуйста, поезжайте.

Мне никогда не приходило это в голову раньше. Дом! Как сладко звучало это слово. Мама, да мама утешит меня, как никто другой. Она поймет. Мама и Гарри.

— Да, — сказал я, — чем скорее это будет, тем лучше; я уеду завтра утром.

Итак, я встал и начал собирать мои немногочисленные пожитки. Рано утром я отправляюсь. Нет смысла тянуть с отъездом. Я попрощаюсь с этими двумя товарищами пожатием руки и слезой в глазах; хриплое «поберегите себя». Вот и все. По всей вероятности, я никогда больше не увижу их.

Джим вошел и спокойно уселся. С некоторых пор старик сделался очень молчаливым. Надев очки, он вынул свою изрядно потертую Библию и раскрыл ее. Там, в Даусоне, был человек, которого он ненавидел ненавистью, кончающейся только со смертью, но, ради мира своей души, он старался изо всех сил победить ее. Эта ненависть дремала, но по временам начинала шевелиться, и тогда в глазах старика появлялся взгляд тигра, делавший его некогда сильным и грозным. Горе врагу, если тигр когда-нибудь проснется!

— Я обдумываю план, — сказал вдруг Джим. — Я намерен вложить все свои двадцать пять тысяч обратно в землю. Ведь мы, старые рудокопы, остаемся игроками до конца. Дело не в золоте, а в добывании его; волнение, надежда, предвкушение удачи — вот что нам дорого. Мы бойцы, и нам остается только продолжать сражаться. Мы не можем успокоиться. Перед нами земля, а в ней драгоценный металл, который она старается скрыть от нас. Наше дело — вытащить его наружу. Это делается ради блага человечества. Рудокоп и фермер никого не обирают. Они сами спускаются в эту старую землю, умасливают ее, бьют ее, терзают ее, пока она не сдастся. Они трудятся на благо человечества — фермер и рудокоп.

Старик многозначительно умолк.

— Так вот я не могу оставить золотоискательство. Я буду продолжать до тех пор, пока хватит здоровья и сил. Я собираюсь снова бросить в песок все, что получил. Я сделаю большое дело или выпущу свой заряд на воздух.

— В чем же вам план, Джим?

— А вот в чем. Я поставлю гидравлическую машину на своем Офирском участке. У меня большие надежды на этот участок. Никому еще не приходило в голову предположение работать с водой. Там есть маленький ручеек, стекающий по склону горы, как раз в том месте, где она очень крутая. Там около ста футов водопада и весной довольно могучая струя скатывается кубарем вниз. Вот я и намерен задержать ее плотиной наверху, провести вниз по желобу, установить там аппарат «маленький гигант» и опять освободить ее, чтобы разорвать и взрыть почву. Это откроет новую эру в клондайкском золотоискательстве.

— Молодчина, Джим.

— Ценности лежат там, в земле, и мне надоел старый, медленный способ добывания их. А этот мне очень нравится. Во всяком случае, я измерен сделать опыт. Это только начало, вы увидите, как другие переймут это приспособление. Одиночке рудокопу время уйти; это только вопрос времени. В один прекрасный день вы увидите, что вся страна будет разрабатываться большими сильными черпаками, как в Калифорнии. Помяните мое слово, ребята, старомодный рудокоп должен сойти.

— Что же вы предпринимаете?

— Видите ли, я написал, чтобы мне прислали машину и надеюсь, что в следующую зиму машина будет в ходу. Штука уж в пути теперь. Алло! Войдите!

Посетители были Мервин и Хьюсон. Они зашли к нам по дороге в Даусон. Оба преуспели свыше всех мечтаний. Казалось, что они просто находят деньги, так старательно судьба подсовывала их им под нос. Они оскорбительно процветали. Они испускали пары удачи. В обоих произошла сильная перемена, перемена чрезвычайно типичная для золотого лагеря. Они как будто растаяли. Они были непобедимо веселы; однако вместо выдержки, когда-то отличавшей их, теперь замечалась предательская слабость, вялость, подчинение расслабляющим порокам города. Мервин был заметно худ. Темные впадины окружали его глаза и странная нервность искривляла рот. Он был «грозой женщин», как говорили. Он мотал на них деньги быстрее, чем делал их. Он был значительно более общителен, чем раньше, но чувствовалось, что его мужество, его боевые качества исчезли. В Хьюсоне перемена была еще заметнее. Его железные мускулы растянулись в ровное тело, щеки втянулись, глаза были мутны и налиты кровью. Тем не менее он изображал славного малого, говорил без хвастовства о своем богатстве и принимал покровительственный вид. У него было около двухсот тысяч долларов и он выпивал ежедневно бутылку бренди. Этим двум людям, так же, как и многим другим в золотом лагере, легкое неожиданное богатство шло на погибель. В пути они были великолепны; в болотах, в лесах, на высотах и равнинах они были господами среди людей, боровшимися с природой неукротимо, с упоением. Но когда битва была окончена, их руки бездействовали, мускулы опустились, они предались чувственным удовольствиям. Казалось, будто для них победа в самом деле означала поражение. Я был занят своими сборами и едва прислушивался к их разговору. Какой интерес могла теперь иметь для меня эта болтовня о грязи и песке, об участках и промывке? Я собирался оттолкнуть это все от себя, навсегда вычеркнуть из памяти, начать жизнь сызнова. Я буду жить для других. Семья, мама! Как восхитительно разгоралось снова мое сердце при мысли о них.

Но вдруг я насторожился; они говорили о городе, о мужчинах и женщинах, которые прославляли, или, вернее, бесславили его. Вдруг кто-то произнес имя Локасто. «Он уехал, — говорил Мервин, — уехал на большое дело. Он подружился с несколькими индейцами с реки Пиль и узнал, что они открыли слой высокого качества золотоносного кварца, где-то в западной части «по ту сторону». У него был образец породы, в котором ясно было видно золото, блестевшее насквозь. Это богатейшая почва. Джек Локасто последний человек, чтобы отказаться от такого случая. Он самый отчаянный игрок на Севере, ему не хватит никакого богатства. Теперь он ушел с одним индейцем и со своим товарищем, этим маленьким ирландским телохранителем Патом Дуганом. Они взяли с собой на шесть месяцев припасов и пробудут там всю зиму.

— Что сталось с его девочкой? — спроси Хьюсон. — Последней, с которой он жил. Помните, она ехала с нами на пароходе? Бедная малютка! Попалась-таки этому человеку. Мало ему женщин, как он, нужно еще захватить в свои когти лучших из них. Это была славная девчурка, пока он не принялся за нее. Если бы она была моей подругой, я всадил бы пулю в его отвратительное сердце.

Хьюсон рычал, как разозленный медведь, но Мервин улыбался своей циничной улыбкой.

— О, вы говорите о Мадонне, — сказал он. — Она поступила в кафешантан.

Они продолжали разговаривать о других вещах, но я больше не слушал их. Я был в трансе и очнулся только, когда они встали, чтобы уйти.

— Попрощайтесь-ка лучше с этим парнем, — сказал Блудный Сын, — он отправляется завтра в Старый Свет.

— Нет, я не еду, — ответил я мрачно. — Я отправляюсь не дальше Даусона.

Он вытаращил на меня глаза, попробовал убеждать, но я решился. Я буду бороться, бороться, бороться до конца.

Берна в кафешантане! Слова не могут выразить всего, что эта простая фраза значила для меня. Два месяца я жил в тоскливой апатии страдания, но эта весть наэлектризовала меня к немедленному действию.

Когда Блудный Сын начал убеждать меня, я засмеялся горьким, нерадостным смехом.

— Я иду в Даусон, — сказал я, — и, если бы это был самый ад, я отправился бы туда за девушкой. Мне безразлично чужое мнение. Семья, общество, даже честь, пусть все это провалится; теперь они потеряли значение. Я был дурак, когда думал, что смогу когда-нибудь оставить ее, дурак! Теперь я знаю, что до тех пор, пока в теле моем есть жизнь и силы, я буду бороться за нее. О, я уже не чувствительный юноша, каким я был шесть месяцев тому назад. Я жил с тех пор. Я могу постоять за себя теперь. Я могу сталкиваться с людьми как равный. Я могу бороться, я могу победить. Я ничего не боюсь после того, что пережил. Я не придаю особой ценности жизни и намерен отчаянно бороться за эту девушку. Если я проиграю, значит не будет больше «меня» для того, чтобы бороться. Не старайтесь убеждать меня. К черту рассудок! Я иду в Даусон, и сотня человек не удержит меня.

— У тебя как будто появились новые трюки в репертуаре, — сказал он, глядя на меня с любопытством, — ты ставишь меня в тупик. Иногда мне кажется, что ты кандидат в сумасшедший дом, иногда же я снова начинаю думать, что ты в своей тарелке. Теперь твой рот принял угрюмое выражение, а в глазах появился жесткий взгляд, которого мне не приходилось еще видеть. Что ж, может быть ты добьешься своего. Ну, во всяком случае, желаю удачи.

Итак, попрощавшись с большой хижиной и обоими моими товарищами, грустно глядевшими мне вслед, я направился вдоль Бонанцы. Была половина октября. Жестокий ветер пронизывал меня до мозга костей. Страна лежала опять скованная под покровом снега, и небо было бледно и зловеще. Я шел быстро, полный мучительной тревоги, терзавшей меня до того, что я едва замечал дорогу; я думал только о Берне и о Даусоне.

Я пришел как раз во время, чтобы увидеть отплытие последнего парохода. Река уже «несла лед» и с каждым днем его зубчатые края ползли все дальше к середине течения. Огромная унылая толпа стояла на пристани, когда маленький пароход повернул в канал. На палубе было шумное общество; много городских женщин кричали на прощанье своим друзьям. Там было непринужденное экстравагантное веселье; на пристани же — печальная попытка к самоутешению. Последняя лодка. Они следили за тем, как весло ее у кормы разрезало замерзающую воду. Они следили за тем, как она медленно прокладывала себе путь через все более утолщающиеся полосы льда. Они продолжали следить за ней, когда она была уже далеко, борясь с клондайкским течением. Тогда, грустные и упавшие духом, они возвращались в свои одинокие хижины. Никогда уединение не казалось им таким горьким. Еще несколько дней и река будет натянута так же туго, как барабан. Долгие, долгие ночи опустятся на них и почти на восемь томительных месяцев они будут отрезаны от внешнего мира.

Однако скоро, очень скоро, дух примирения поправит дело. Они начнут извлекать из жизни, что можно. Чтобы кормить этот великий город-осьминог, рудокопы станут стекаться с ручьев с сокровищами, скопленными в жестянках для муки. Кафешантаны и игорные дома засосут их, и веселье пойдет полным ходом.

Проходя по тротуару, я удивлялся росту города. Появились новые улицы. Лавки выставляли дорогие предметы и кичились ценными товарами. В салунах были великолепные зеркала и лепные украшения. Рестораны предлагали европейские деликатесы, все поднялось на новую ступень экстравагантности, показного блеска, наглой роскоши. Повсюду на виду был человек с толстым «мешком». Он приходил в город обросший, с диким видом, часто одетый в лохмотья, но всегда с ненасытным голодом в глазах. Этот взгляд переносил вас в темноту, грязь и, тяжкую работу на заимке. Перед вами вставали безотрадные месяцы труда, грубая хижина с ее леденцами из льда за дверью, тускло горящим сальным светильником и прокисшим запахом застоявшейся еды. Вы видели, как он лежит, куря свою крепкую трубку, смотрит на этот кувшин с самородками на грубой полке и мечтает о том, что он даст ему там, где блестят огня и ревут граммофоны. Несомненно, что если терпение, выносливость, суровое неуклонное стремление, тяжкая, отчаянная работа заслуживают вознаграждения, этот человек имеет право на полную меру удовольствий.

И всюду этот жадный голодный взгляд. Женщина с накрашенными щеками знает этот взгляд; хозяин бара со своими одурманивающими напитками тоже знаком с ним. Они ждут его, это их «мясо».

Однако через несколько дней наш дикий, обросший шерстью человек перерождается, перестает вызывать к себе ваше сочувствие. Он выбрит, острижен, одет в шелковое белье, модные тонкие ботинки и платье по нью-йоркской моде. Вы бы ни за что не узнали в нем вашего друга в мокасинах и непромокаемом пальто. Он курит долларовую «Ларанаго», у него с полдюжины стаканчиков с виски «за поясом», а попозже у него назначено свидание с певичкой из Павильона. О, ему предстоит «кит» удовольствий, говорит он вам… Вы задумываетесь над тем, насколько его хватит. Не надолго. Это остро, коротко и сладко. Он разоряется в конец и королева шантана, для которой он покупал столько вина, по двадцати долларов бутылка, больше не узнает его своими блестящими глазами. Он «спущен по нитке», «разобран в конец» мастером своего дела. Горестно он выворачивает свои кармана наружу — ни одной «фишки». Он не может даже заказать покаянную порцию в три пальца водки. Таково одно из обычных явлений в золотом лагере.

Проходя по улицам, я встретил много знакомых лиц. Я увидел Мошера. Он очень растолстел и разговаривал с тщедушной женщиной с тяжелыми белокурыми волосами. По-моему, она весила около девяносто пяти фунтов. Они отправились вместе. Острый, как нож, ветер несся с севера, и люди в раздувающихся енотовых шубах наполняли тротуары. На углу «Авроры» я толкнулся с Банкой Варенья. На нем была куртка из летней фланели, и как бы для того, чтобы подчеркнуть исключительную жару, он отвернул свой узкий воротник. В дрожащих пальцах он держал тонкую папиросу, которой жадно затягивался. Он выглядел жалким, истощенным голодом и исколотым стужей; но при виде меня он тотчас же подтянулся в некоторое подобие благополучия. Однако через короткое время поник опять, и глаза его приняли тоскливое и униженное выражение. Нужна была чрезвычайная деликатность, чтобы заставить его принять маленькую ссуду. Я знал, что это поможет ему лишь глубже погрузиться в болото, но был не в силах вынести вида его страданий.

Я пришел в Парижский ресторан. Там было светлее, многолюднее, шумнее, чем обыкновенно. Я увидел служителей в обычной ливрее лакеев и Мадам — еще более грубую, хищную. Невольно рождался вопрос, есть ли у этой женщины душа и в чем цель ее существования. Она восседала там, как олицетворение хищничества и низкой алчности. Я подошел прямо к ней и спросил резко:

— Где Берна?

Она сильно вздрогнула. В ее наглых глазах появилось что-то вроде страха, но вслед затем она засмеялась жестоким искусственным смехом.

— В Тиволи, — сказала она.

Я все еще был слаб после болезни, и долгий путь утомил меня. Поэтому я вошел в салун и заказал виски. Я почувствовал, как неразбавленный виски обжигал мое горло. Я весь дрожал с ног до головы от необычно приятной теплоты. Вдруг бар со своими медными прутьями показался мне очень приятным местом, сияющим, теплым, полным комфорта и хорошего общества. Как ласково все улыбались. В самом деле, некоторые даже смеялись от искренней радости. Большой, весело настроенный рудокоп потребовал еще порцию, и я присоединился к нему. Куда девалась теперь моя горечь? Куда исчезла эта смертельная боль сердца? Пока я пил, все это казалось прошло. Волшебная перемена! Каким дураком я был! Стоило ли поднимать такой переполох? Бери жизнь легко. Смейся одинаково над хорошим и дурным. Ведь все здесь только фарс. Какое значение это будет иметь через сотню лет? Неужели мы посланы в этот мир только на мучения? Я, по крайней мере, не согласен на это. Я не намерен больше корчиться в смирительной рубашке существования. Здесь был выход, радость сердца, счастье — здесь, в этой закупоренной чертовщине. Я выпил снова.

Я был пьян, безнадежно пьян, когда я направлялся к Тиволи.

Когда я вышел, шатаясь, из салуна, я находился в особенно возбужденном настроении. Я больше не сознавал щиплющего холода, и мне казалось, что я мог улечься в глубоком снегу так же уютно, как в пуховой постели. Особенно великолепны были огни. Они как будто приветливо подмигивали мне. Они блестели радостной оживленностью. Каким завидным местом был все-таки мир!

Чувствуя в себе кипящий поток красноречия, необычайный ораторский талант, я стремился найти сочувственное ухо.

Граммофоны ревели во всевозможных тональностях. Бесстыдные женщины подмигивали мне. Заманчивые игорные притоны и кафешантаны манили меня. Город, как гигантский паук, завлекал свою жертву, и жертвой этой, казалось, был я. Тут было множество других людей с алчными глазами, но кто же был здесь тревожнее, алчнее меня? Однако это меня ничуть больше не беспокоило. Греми музыка! Начинайте танцы! Нам дана лишь одна жизнь! А, вот наконец Тиволи! Справа от входа был пышный бар, украшенный полированной медью, гранеными зеркалами и сверкающими разноцветными пирамидами дорогих ликеров. В баре пьянствовали, и лакеи в белых куртках смешивали напитки с мастерской ловкостью. Тут была пестрая толпа. В ней попадались люди в дорогих платьях и тонком белье, люди в синих рубахах и одеревеневшей от грязи одежде, седобородые старики и безбородые юноши. Это была шумная толпа, хохочущая, горланящая, ругающаяся, поющая. Это была пена жизни, совершенно скрывавшая грязный осадок на дне.

Передо мной была двойная колеблющаяся дверь, расписанная белым и золотом. Толкнув ее, я впервые очутился в даусоновском кафешантанном танцевальном зале. Я помню, что был ошеломлен его пышностью, блеском и великолепием. Кто мог бы ожидать, что найдет на этом мрачноликом Севере такое сказочное место? Зал был расписан золотой и белой краской и освещен гроздьями ламп. Повсюду была лепка и нарядные украшения. С каждой стороны, на высоте приблизительно десяти футов, находились на золоченых подпорках маленькие отдельные кабинеты, завешанные драпировками из лилового шелка. В глубине зала была сцена, на которой шло представление.

Я занял место на самом конце зала.

На эстраде, женщина солидной комплекции, распевала резким носовым голосом патетическую балладу. Она пела без выражения, делая руками однообразные движения в такт дыханию. Ее приземистая, расплывчатая фигура выглядела необычайно нелепо в коротком платье. Лицо было очень накрашено, рот широко, добродушно улыбался, а глазки подмигивали публике из-за похожих на щелки век.

— Замечательно! — сказал высокий, похожий на бобовую жердь, человек справа от меня, когда пение окончилось под аплодисменты публики. — У нее чувствуется умение в работе.

Он смотрел на меня с доверчивым видом, и его бледно-голубые глаза были полны восторженного восхищения. Потом он сделал нечто, поразившее меня. Он развязал свой мешочек и, запустив в него руку, вытащил большой самородок. Завернув его в бумагу, он поднялся, длинный, сухой, неуклюжий, и, старательно прицелившись, бросил его на сцену.

— Вот тебе, Лулу, — просвистел он пронзительным голосом.

Певица, направлявшаяся к выходу, обернулась, подняла подарок, и послала своему поклоннику широкую, обнажившую золотые зубы, улыбку и выразительный поцелуй. Когда он уселся, рот его был искривлен от возбуждения, а водянистые голубые глаза сияли от восторга.

— Клянусь богом, колоссальный талант, не правда ли? Много бутылок вина я откупорил для этой девочки. То-то, должно быть, обрадуется, когда узнает, что старый Генри в городе. Генри мое имя. Звонкая-Кастрюля-Генри, мое прозвище, и у меня есть участок на Хункере. Много толстых кошельков я перетаскал в город и промотал на эту девчонку, и я вполне уверен, что этот пойдет по той же дорожке. Ладно, говорю я, что же тут удивительного? Приятно провожу время за свои деньги. Когда они уходят, там есть еще куча других в земле. Ног у них нет, не убегут. — Он захохотал и взвесил в мозолистой руке свой мешочек. За гелиотроповыми занавесками произошло движение, и лицо Лулу очаровательно заулыбалось ему над плюшевым краем ложи. С новым радостным смехом поклонник пошел к ней.

— Вот старый дуралей! — сказал молодой человек слева от меня.

Он выглядел так, как будто его жилы были переполнены здоровьем; кожа его была чиста, как у девушки, глаза честны и бесстрашны. На нем была непромокайка и меховая шапка с наушниками.

— Это самый большой олух в стране. Бог отпустил ему мозгов не больше, чем гусю. Все девчонки виснут на нем. Пока он повернется, эта старая летучая мышь там успеет отделать его до чиста. Она освободит его от мешочка, и завтра он отправится на ручей, смеясь и клянясь, что он прекрасно провел время. Это самый покладистый человек на земле.

Юноша остановился, чтобы посмотреть на новую певицу. Возбуждение от ликера улеглось, и от жары и дыма в зале меня стало клонить ко сну. Я успел задремать, когда кто-то тронул меня за плечо. Это был негр-лакей, которого я видел входящим и выходящим из лож, известный под кличкой Черный Принц.

— Там леди в ложе желает говорить с вами, сэр, — сказал он вежливо.

— Кто такая? — спросил я удивленно.

— Мисс Лабель, сэр. Мисс Байрди Лабель.

Я был изумлен. Кто в Клондайке не слыхал о Байрди Лабель, старшей из трех сестер, которая вышла замуж за Билля Усмирителя Вод? У меня мелькнула мысль, что она сможет сообщить мне что-нибудь о Берне.

— Хорошо, — сказал я, — я приду.

Я последовал за ним наверх и через минуту очутился в присутствии знаменитой субретки.

— Алло, мальчик, — воскликнула она, — садитесь. Я увидела вас в публике и мне понравилось ваше лицо. Как поживаете?

Она протянула унизанную драгоценностями руку. Это была полная приятная блондинка с задорной улыбкой и льняными волосами. Я приказал слуге подать бутылку вина.

— Я много слышал о вас, — сказал я, нащупывая почву.

— Да, надеюсь, что так, — ответила она. — Большинство знает меня. Это что-то вроде отраженной славы. Я думаю, что если бы не Билль, я бы никогда не попала в свет рампы.

Она задумчиво потягивала свое шампанское.

— Я приехала сюда в 97-м и встретила тогда Билля. Он был при деньгах, как полагается. Мы быстро сошлись с ним, но он такой дурак, что скоро опротивел мне. Тогда я начала водиться с другим франтом. Тут как раз настал яичный голод. Во всем городе было только девятьсот образчиков куриных произведений и то в одной только лавке. Я пошла купить немного. Боже, как мне хотелось яиц! Я все время мечтала о том, как приготовлю их. Как вдруг предо мной вырастает никто иной, как Билль. Он видит, чего я хочу, и с быстротой молнии покупает весь запас по доллару за штуку. Теперь, говорит он мне, если вы хотите яиц на завтрак, приходите в тот дом, которому вы принадлежите.

— Хорошо, — говорю я. — Мне просто до смерти хочется яиц, и я отправляюсь в молочную.

— Я пошла домой с Биллем.

Она грустно покачала головой, и я еще раз наполнил ее стакан.

Из соседней ложи доносился визгливый смех Генри Звонкой-Кастрюли и назойливые взвизгивания его возлюбленной. Визиты Черного Принца в их ложу были часты и стремительны; но вдруг я услышал, как женщина закричала ноющим голосом:

— Послушай, мне надоел этот черный человек, который так часто входит сюда. Почему ты не закажешь сразу ящик вина?

В ответ раздался старческий хохот.

— Прекрасно, Лулу. Все что ты хочешь, будет исполнено. Послушайте. Принц, тащите сюда ящик.

«Несомненно, подумал я, нет дурака, равного старому дураку».

На эстраде пела маленькая девочка, милая девчурка с прелестным детским голоском и невинным лицом. Как мало подходила она к этому дворцу греха. Она пела простую старинную песенку, полную непосредственной нежности. Во время пения она смотрела вниз на морщинистые лица, и я видел, что много глаз затуманились слезами. Грубые люди внимали в восторженном молчании звукам детского дисканта.

Затем из-за сцены присоединился чистый альт, и оба голоса, сливаясь в превосходную гармонию, продолжали:

Когда замер последний отзвук, вся публика поднялась, как один человек, и дождь самородков посыпался на сцену. В этом было что-то трогавшее их сердца, оживлявшее в них странные воспоминания о нежности, вызывавшее в памяти полузабытые картины счастья у очага.

— Какой срам позволять этому ребенку работать в шантанах, — сказала мисс Лабелль. В ее глазах тоже стояли слезы и она поспешно старалась вытереть их.

Занавес опустился, мужчины очищали паркет для танцев. Поэтому, попрощавшись со своей леди, я спустился вниз.

Юноша ждал меня.

— Знаете, товарищ, — сказал он. — Я начал уже немного беспокоиться, не поймала ли эта красавица вас на удочку, чтобы высосать. Я намерен остаться с вами, и вы не заставите меня уйти. Вот!

— Прекрасно, — сказал я, — пойдем смотреть на танцы.

Мы пробрались в первый ряд зрителей, тогда как позади нас люди теснились как спички в коробке. Шампанское, которое я выпил, снова оживило во мне чувство радости, силы, яркости. Снова огни казались лучезарными, музыка чарующей, женщины божественными. Так как я немного покачивался, мне приходилось слегка цепляться за юношу. Он с любопытством смотрел на меня.

— Подтянитесь, старина, — сказал он. — Должно быть, вы не часто бываете в городе. Вы не слишком-то привыкли к треску шантанов.

— Нет, — подтвердил я.

— Ладно, — продолжал он, — это самая гнилая штука. Я встречал гораздо больше бедняков, выбитых из строя шантанами, чем всеми салунами и игорными домами вместе. Штука здесь в том, чтобы выжать сок, когда плод вполне созреет, а это не удается только в очень редких случаях.

Он заметил, что я слушаю внимательно, и снова вернулся к этому предмету.

— Видите ли, ребята приходят сюда после шести месяцев, проведенных кряду на участке, и город кажется им очень привлекательным. Музыка звучит, необыкновенно хорошо, а женщины, ну, они кажутся просто ангелами. Парни в полном порядке, но в них сидит сумасшедшая тоска по женскому образу, какая бывает в человеке, после жизни в пустыне, а эти женщины довели искусство закабаления мужчин до тонкости. Если какая-нибудь из них примется за вас, со своими глазами, которые так и въедаются в душу, белыми ручками и милыми ласковыми ужимками, тут уж трудно удержаться. Мужчины глупы, что приближаются к таким местам с мешочками… исключая таких как я, которые знают в чем штука, и уверены в себе.

Юноша излагал все это с чрезвычайно самодовольным видом. Он продолжал:

— Эти девочки работают на процентах. Вы можете заметить, что каждый раз, как вы угощаете их вином, лакей дает вам чек. Это означает, что, когда ночь пройдет, они предъявят их и получат двадцать пять процентов. Вот почему они прибегают к всевозможным хитростям, чтобы заставить вас заказать вино. При расплате вы, обыкновенно, швыряете ваш мешочек, а они зарабатывают и на этом. Вы думаете, что они станут церемониться из-за четверти унции или чего-нибудь в этом роде? Нет, сэр, и вам всегда достается меньшая часть. Протестовать против этого еще хуже.

Юноша посмотрел на меня, как бы гордясь превосходством своих суждений. Паркет был очищен. Девицы теперь начинали выходить из-за кулис, прихорашиваясь и болтая с толпой. Оркестр играл какой-то ликующий рэгтайм, от которого плясало сердце, а каблуки сами собой начинали притоптывать в такт. Свет в зале казался ярче, чем всегда. Белизна и позолота стен еще ослепительнее. Некоторые из девиц слегка покачивались в ритм вальса. Движения их были полны обворожительной грации, и юноша не спускал с них глаз. Он смотрел вниз на свои ноги, обутые в мокасины.

— Ги! Мне хотелось бы повертеться разок, — сказал он, — только раз, прежде чем я покину эту проклятую старую страну навсегда. Я всегда был помешан на танцах и готов проскакать тридцать миль, чтобы попасть на бал.

Глаза его приняли очень задумчивое выражение. Вдруг музыка остановилась и дирижер танцев выступил вперед. Это был высокий брюнет с богатым вибрирующим баритональным голосом.

— Это лучший дирижер во всем Юконе, — сказал Юноша.

— Начинайте, ребята, — возгласил дирижер, — поворачивайтесь живее! Не заставляйте дам ждать! Выньте руки из карманов и приступите к делу! Сейчас начнем мечтательный вальс или славный, смачный тустеп, — что вы предпочитаете. Гей, профессор, жарьте-ка вальс!

Снова раздалась музыка.

— Как вам это понравится, ребята? Неужели ваши ноги еще не превратились в перья? Вперед, ребята! Перед вами славный лощеный паркет, прелестные пушинки — барышни. Так! Так! Правильно, выбирайте себе дам. Закружите ваших возлюбленных! Потарапливайтесь-ка. Сейчас начнем. Что с вами, молодцы? Проснитесь, не стойте, как стадо баранов. Девочки красивы, грациозны, как феи, музыка гремит, зал сияет. Начинайте, ребята!

В его голосе была принудительная сила, и множество пар уже кружилось в вальсе. Женщины были восхитительны в своей грации и упругой легкости. Они болтали, танцуя, бросая своему минутному кавалеру томные взгляды и улыбки сирен. Те из них, которые не успели еще заполучить кавалера, выуживали себе индивидуумов из толпы, ласково маня их выйти вперед. Какой-то пьяный молодец вышел, шатаясь, на середину и облапил девицу. Она была молода, нежна и красива, но не проявила при этом никакого отвращения. Он топтался по кругу, орал и пел, напоминая какое-то дикое заколдованное существо. Но вдруг он споткнулся и упал, увлекая ее за собой. Толпа загоготала. Но девица добродушно подняла его и повела в бар.

Человек в грязном парусиновом костюме и моклоках вышел в круг. Его волосы были длинны и всклокочены. Неровная борода растрепана. Он неистово плясал и в глазах его сверкал огонь дикого возбуждения. Он выглядел так, как будто не принимал ванны целые годы, но и тут я не мог уловить гадливости на лице красивой брюнетки, с которой он вальсировал. Они танцевали танец за танцем в объятьях друг друга.

— Это «прожигатель», — сказал юноша. — Он только что прибыл из Доминиона с сотней унций, и ему не хватит этого на одну ночь. «Янтарь» здесь все у него подцепит. Она не позволит другим девицам даже подойти близко. Это ее добыча.

Между танцами мужчины наведывались в бар, угощая своих дам напитками. Все они одинаково легко и доверчиво бросали свои мешочки хозяину бара, который отвешивал цену. Танцы были очень коротки, а возлияния очень часты.

Веселье становилось все разнузданнее и разнузданнее. Запах пачулей смешивался с запахом съестного и испарениями алкоголя. Мужчины, обливаясь потом, кружились в неистовом водовороте. Некоторые из них танцевали прекрасно, некоторые просто топтались на полу. Девицам это было все безразлично. Они были очень мускулисты и приучены к напряженным усилиям новичков. После визита в заднюю часть бара они возвращались обратно в зал, облизывая губы, и начинали плясать с новой энергией.

Теперь не было надобности просить толпу. Волна возбуждения, казалось, затопила всех. Теперь они требовали танцев. «Прожигатель» гикал и прыгал галопом в то время как Янтарь спокойно лавировала с ним через толпу вальсирующих. Певичка по прозвищу Нелли-нажми-кнопку разговаривала с высоким человеком с белокурыми усами.

Вдруг она остановила его и направилась через зал к нам. Она подошла к юноше. Ее красивые темные волосы были разделены посредине и приподняты за ушами. В ее больших, голубых, как фиалки, глазах лежало выражение, от которого лихорадочно забился бы пульс у святого. Она заговорила с юношей с особенно обворожительной улыбкой.

— Послушайте, милый, не хотите ли пойти потанцевать со мной тустеп? Я смотрю на вас уже полчаса и жду, чтобы вы пригласили меня.

Юноша советовал мне: «Если какая-нибудь из них станет приглашать вас, пошлите ее к черту». Но теперь, при взгляде на нее, его мальчишеское лицо загорелось.

— Я не танцую, — сказал он мужественно.

— О, пойдем, — просила она, — право, голубчик, я прогнала другого кавалера ради вас. Вы не откажете мне, не правда ли? Пойдем, только разок, миленький.

Она держала лацканы его пиджака и мило тянула его вперед. Я видел, как он кусал губы в замешательстве.

— Нет, благодарю, мне очень жаль, — бормотал он. — Я не умею танцевать. К тому же у меня нет денег.

Она сделалась еще более ласковой.

— Не беспокойтесь о монетах, душечка. Ну, потанцуйте со мной. Не отказывайте мне, вы мне так нравитесь; пойдемте же, только один круг.

Я следил за лицом юноши. Его глаза заволоклись от волнения и я понял психологическую подкладку этого. Он думал:

«Только один тур. Это не может повредить. Несомненно, я достаточно тверд, чтобы остановиться, когда надо. О, господи, как будет приятно снова обнять рукой талию женщины. Один вид их уже так сладок мне. Конечно, это пустяки. Один круг, и я стряхну ее и пойду домой».

Это колебание было роковым для него. Неодолимым магнетизмом юношу влекло к этой женщине, занятием которой всегда было обольщать и распалять. Она покорила его своей силой сирены, как покорила многих других, и на лице ее сияло торжество, когда она уводила его. Бедный юноша! Когда танец окончился, он не пошел домой и не «стряхнул» ее. Он протанцевал еще один крут, потом еще один, потом еще, и еще. Возбуждение начинало окрашивать его щеки, вино зажигало дикие огни в его глазах. Стоя в одиночестве, я старался привлечь его, оттянуть обратно. Но он больше не замечал меня.

— Я не вижу сегодня Мадонны, — сказал маленький субъект в очках. Он, почему-то, напоминал мне репортера.

— Ее нет, — сказала одна из девиц. — Она не работает, потому что больна. Во всяком случае, она не особенно охотно занимается делом. Она как будто не слишком-то легко привыкает к этому. Она странная, бедняжка!

Они беззаботно начали говорить о других вещах, в то время как я стоял, едва переводя дыхание, с остановившимися глазами и тоской в сердце. Винный угар рассеялся, оставив после себя угрюмый измученный человеческий обломок, разочарованный и несчастный до края — чего? Я содрогнулся. Огни внезапно показались мне тусклыми и мрачными. Зал мишурным, вульгарным, дешевого вкуса. Женщины, за минуту перед тем представлявшиеся мне олицетворением изящества и очарования, превратились в раскрашенных кривляющихся одров, а их соблазнительный смех в гримасу бесстыдного порока.

Я стал проталкиваться к двери и остановился там, дрожа и качаясь, не знаю от вина ли или от слабости. На горланящей и пылающей улице до меня долетали хриплые голоса игроков, пляшущие звуки оркестров, треск костяных шаров, щелканье пробок, грубый животный смех людей, визгливое пустое хихиканье женщин. День и ночь игра длилась без устали, игра, игра в обирание.

Я был на краю водоворота. Воспоминание о Гленджайле, смех серебристо-чешуйчатого моря, здоровые молодые рыбаки с их честными глазами, сельди, сверкающие, как драгоценности в коричневых сетях, женщины с круглыми пышущими здоровьем щеками и материнским взглядом. О, Родина, не можешь ли ты спасти меня от этого с твоим миром и тишиной?

И когда я стоял там, полный скорби, робкая маленькая рука тронула мое плечо.

Я смотрел на нее, а она на меня, и мне кажется, ни один из нас не проявил при этом никакого волнения. А между тем оба должны были быть бесконечно взволнованы. В ней произошла перемена, печальная, горькая перемена. Вся прежняя прелесть осталась, та трогательная прелесть, которая заставила рудокопов прозвать ее Мадонной, но, увы, навсегда поблек душистый цветок девичества. Ее бледность была чрезмерна и нежность исчезла с ее лица, оставив на нем только черты страдания. Горе зажгло в ее серых глазах духовный светоч, сияющий бесслезный блеск. О, как безмерно тяжела была для меня эта перемена!

Она смотрела на меня долгим и ровным взглядом, в котором я не мог заметить ни любви, ни ненависти. Ясные серые глаза были чисты и равнодушны, а сжатые, скорбные губы не дрожали. И, глядя на нее, я чувствовал, что прошлое никогда не вернется. Ее губы зашевелились.

— Как вы изменились.

— Да, Берна, я был болен. Но вы, вы тоже изменились.

— Да, — произнесла она медленно, — я была мертва.

В ее голосе не слышалось дрожи, никакого трепета. Это был голос человека, отказавшегося от всякой надежды, голос вышедшего из могилы. На этом холодном лице-маске я не мог заметить никакого отблеска прежней радости, радости тех времен, когда цвели дикие розы. Мы оба молчали, два жалких холодных существа, в то время как вокруг нас жужжал и волновался вопящий бедлам искателей наслаждений.

— Пойдемте наверх, мы сможем поговорить там, — сказала она.

Мы уселись в одной из лож, и глубокая мрачная тень спускалась на нас, окутывая нас холодом. Это молчание между нами казалось таким странным! Мы были похожи на два бледных привидения, встретившихся в туманных безднах по ту сторону могилы.

— Почему вы не пришли?

— Не пришел… я старался прийти.

— Но вы не пришли…

Ее голос звучал ровно, лицо было опущено.

— Я продал бы свою душу, чтобы прийти. Я был болен, опасно болен, близок к смерти и лежал в госпитале. Две недели я был в горячке, бредил вами, старался пробраться к вам, ухудшая этим во сто раз свое состояние. Но что я мог поделать? Ни один человек не был никогда более беспомощен. Я был без сознания, слаб, как дитя, боролся за свою жизнь. Вот почему я не пришел.

Когда я начал говорить, Берна вздрогнула, затем стала слушать с неослабевающим внимание и, когда я кончил, вся она совершенно изменилась. Глаза ее смотрели остановившимся взглядом, голова опустилась, руки впились в кресло; она, казалось, была близка к обмороку. Когда она заговорила, голос ее был похож на вздох.

— А они лгали мне. Говорили, что вы слишком увлечены добычей золота, чтобы думать обо мне, что вы влюблены там в другую женщину, что вы забыли меня. Они лгали мне. Ну, все равно — теперь уже поздно.

Она засмеялась, и ее некогда мелодичный голос звучал резко и горько. Ее глаза все еще были полны скорби. Она продолжала шептать:

— Слишком поздно. Слишком поздно…

Я сидел, спокойно наблюдая за ней, но в моем сердце бушевала смертельная тоска. Мне хотелось утешать ее, целовать ее лицо, такое бледное, измученное, полное тоски, вызвать слезы на эти безнадежные глаза. В моем сердце разгорались больше прежнего страсть к этой девушке и горячее желание снова вернуть ей радость, заставить ее забыть. Разве все это могло иметь значение? Я все еще любил ее; я скорбел за нее. Мы оба перестрадали, оба прошли через горнило. Из этого, несомненно, родится новая любовь, превосходящая разум. Мы не будем больше возводить стен из лилий, из наших мук мы выстроим себе прочное жилище, которое переживет могилу.

— Берна, — сказал я, — еще не поздно.

На лице ее появилось выражение безнадежной горечи.

— Нет, нет, слишком поздно, вы не понимаете. Вы все тот же. Вы безупречны… Но я…

— Вы также безупречны, дорогая. Мы оба были жалко обмануты. Забудьте это, Берна. Мы забудем все. Я люблю вас, о, как сильно. Я никогда не смогу передать вам этого, девочка.

Казалось, каждое мое слово впивалось в нее кинжалом. Прелестное лицо было трагически искажено.

— О, нет, — ответила она, — этого никогда не будет. Вы думаете, что это возможно, но это невозможно. Вы не могли бы забыть. Мы оба будем помнить. Вечно, вечно мучить друг друга. Для вас эта мысль будет, как удар ножа, и, чем больше вы меня любите, тем глубже вонзится его лезвие. А я? Разве вы не можете понять, с каким ужасом я буду смотреть на вас, зная всегда, что вы думаете об этом, и какой мукой будет для меня следить за вашими страданиями. Наш дом станет жилищем привидений. Никогда больше не может быть радости между мной и вами. Слишком поздно, слишком поздно.

— Берна, я никогда не оставлю вас. Я говорю вам открыто и ясно. Не знаю, любите ли вы меня еще — вы ни одним словом не показали этого, — но я знаю, что люблю вас и буду любить до тех пор, пока длится жизнь. Я никогда не оставлю вас. Послушайте меня, дорогая. Уедемте отсюда, далеко, далеко. Вы забудете, я забуду. Между нами, может быть никогда не будет того, что было, но будет нечто лучшее, более глубокое, чем прежде. Пойдем со мной, о моя любовь. Сжальтесь надо мной, Берна, сжальтесь. Выйдите за меня. Будьте моей женой.

Она только отрицательно качала головой, сидя так, холодная, как камень.

— Тогда, — сказал я, — если вы называете себя обесчещенной, я тоже сделаюсь бесчестным. Если вы предпочитаете опуститься в болото, я также опущусь туда. Мы пойдем вниз вместе, вы и я. О, я скорее соглашусь потонуть с вами, дорогая, чем вознестись ангелом. Вы выбрали? Прекрасно. Я выбираю тоже. Мы стоим у бездны, и теперь погрузимся в нее. Вы увидите, как глубоко я окунусь в позор, и когда я буду на сто теней чернее, чем вы надеетесь когда-либо быть, мой ангел, вы нагнетесь и пожалеете меня. О, мне все равно теперь. Я слишком долго разыгрывал дурака. Пора начать разыгрывать дьявола, а вы будете стоять рядом и следить за мной. Иногда приятно заставлять страдать тех, кого любишь, не правда ли? Я готов сломать себе руку, чтобы заставить вас погоревать обо мне. Теперь вы увидите меня в водовороте. Мы пойдем ко дну вместе, дорогая. Рука об руку мы очутимся в аду, мы спустимся!

Она испуганно смотрела на меня. В меня как будто вселилось безумие.

— Берна, вы в кафешантане. Вы во власти первого гнусного проходимца, у которого есть унция золота в грязном кармане. Он может купить вас, как покупают белое мясо повсюду на Земле. Вы должны плясать с ним, петь с ним, уходить с ним. Берна, я могу купить вас. Потанцуйте со мной, пейте со мной. Мы будем жить, жить. Да здравствуют танцы. Да здравствует радость жизни. Если вы не хотите быть моей любовью, будьте хоть миражем любви… Пойдем, Берна, пойдем.

Я остановился. Положив руки на обложенный подушками край ложи, она плакала. Плюш был исполосован ее слезами.

— Пойдете вы? — спросил я снова.

Она не двигалась.

— Тогда, — сказал я, — там есть другие, и у меня есть деньги, много денег. Я могу купить их. Я спускаюсь в водоворот. Смотрите и следите за мной.

Я оставил ее плачущей.

Со стыдом пишу я следующие страницы… О, если бы я мог вычеркнуть их из своей жизни. До сегодняшнего дня, должно быть, многие помнят мою метеорическую карьеру по небесной тверди разгульной жизни. Это длилось недолго: меньше, чем в неделю я умудрился промотать маленькое состояние.

Это были дни, когда Даусон мог справедливо быть прозван распутным. Это было царство кафешантанных девиц, и оттенок хулиганства окрашивал город.

Даусон был в то время Меккой игрока и блудницы. По крайней мере, две трети его населения начинали день, когда другие уже кончали его. Город просыпался вполне лишь к наступлению ночи, когда разгорались лихорадочная погоня за развлечениями. Все было заражено духом разврата. На лицах многих деловых людей стояло клеймо пути, по которому они шли. Дела в судах откладывались из-за кутежей адвокатов. Банковские счетчики входили в клетки, не сомкнув за ночь глаз после оргий. Правительственные чиновники открыто жили с распутными женщинами. Верхи и низы были одинаково заражены порчей.

В казино около рулетки собираются люди. Они стоят в три ряда. Женщина выбегает из танцевальной залы и прокладывает себе дорогу через толпу. Она очень молода, очень красива и полна жизни. Мужчина толкает ее, голубые глаза мечут на него взгляд, и с милых, как у ребенка, уст срывается замечание:

— Черт вас дери! Будьте осторожней.

Люди очищают ей дорогу, и она бросает мешочек с песком на красное. «Сто долларов отсюда», — говорит она. Крупье кивает головой; колесо вертится; она проигрывает. «Дайте мне еще на двести фишек», — кричит она. Крупье протягивает их ей и опускает ее мешочек в ящик. Она играет еще, и еще, ставя фишки вокруг всего табло. Иногда она проигрывает, иногда выигрывает. Наконец перед ней оказывается целая груда фишек. Она радостно смеется.

— Теперь, я думаю, можно спрятать их, — говорит она, — этого достаточно на сегодняшний вечер.

Крупье протягивает ей обратно мешочек, пишет чек на ее выигрыш, и она уходит, счастливая, как дитя.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Это? Цветок. Красотка, не правда ли? Хотите познакомиться? Пойдемте в танцевальную залу.

Я снова встречаю юношу. Его капитал близок к истощению. Он занимает несколько сот долларов у меня.

— Еще одна ночь, — говорит он с горькой усмешкой, — и свинья снова отправится валяться в грязи. Они поймали вас тоже? О, господи! Это великая игра. Ха, ха!

Он удаляется нетвердой походкой. Потом из сверкающего тумана появляется Банка Варенья. Он смотрит на меня с тревогой.

— Бросьте это, старина, — говорит он, — пойдемте в мою хижину отдохнуть.

— Прекрасно, — отвечаю я. — Еще только один стакан.

Еще один влечет за собой еще один. Бедный старый Банка Варенья! Это слепой, который ведет слепого.

Мошер преследует меня своей блестящей лысой головой и крысиными глазками. Он живет с маленькой девяносто пяти фунтовой женщиной, той, у которой копна волос.

О, я спустился в гадес жизни. Я пью и пью. Мне чудится, что я пью беспрестанно. Я редко ем. Я один из полдюжины «отчаянных». Весь лагерь говорит о нас. Мне кажется, что я веду галопом всю братию к гибели. Мне хотелось бы знать, что думает об этом Берна. Было ли когда-нибудь более щепетильное создание. Откуда в ней эта непреклонная гордость? Дитя горя! Она напоминала мне нежную китайскую вазу среди грубой мазни трактира.

Блудный Сын спешит в город, чтобы вразумить меня.

— Ты с ума сошел? — кричит он. — Мне безразлично, если ты строишь из себя осла, но сорить деньгами так, как это делаешь ты, просто отвратительно. Меня тошнит от этого. Возвращайся немедленно домой.

— Не хочу, — говорю я. — Пусть я сумасшедший. Разве это не мои деньги? Я никогда не бесился до сих пор и я хочу наверстать потерянное, вот и все. Когда деньги выйдут, я брошу. Сейчас я наслаждаюсь жизнью. Не приходи, пожалуйста, отравлять мне ее своими наставлениями. Сколько веселого я прозевал, оставаясь добродетельным. Пойдем вкусить последнее слово человеческой мудрости — выпьем.

Он уходит, качая головой.

За него бояться нечего! Он, со своей солнечной улыбкой, заставит неудачу заплатить. Это катящийся камень, который, не покрываясь мхом, умудряется прильнуть к зелени на каждом повороте.

Я в ложе Гранд-Паласа. Заведение битком набито буянящими людьми и распутными женщинами. Я, в зените своего позора, покупаю вино направо и налево. Как ястребы на пир, они стремятся в мою ложу. Как мухи, слетающиеся на падаль, они жужжат вокруг меня. Вот что я думаю о самом себе — падаль.

Как я ненавижу себя! Но я вспоминаю о Берне и мысль эта подстрекает меня к новым безобразиям. Я буду продолжать, пока кровь и тело не смогут более выдержать этого, пока я не свалюсь на своем пути. Я знаю только, что должен как-то заставить ее сжалиться надо мной, должен разбудить в ней ангела-хранителя, живущего в каждой женщине. Только таким путем я могу сокрушить барьер ее гордости и оживить любовь, скрытую в ее сердце.

В ложе полдюжины девиц, собрание красоток, и я покупаю ящик вина для каждой, больше чем на тысячу долларов. Взвизгивая, они бросают бутылки вниз своим друзьям в публике. Это картина безудержного разгула. Публика гогочет, девицы визжат, оркестр старается покрыть гул. Все безумнее и безумнее делается веселье. Неистовая лихорадка его обжигает мои жилы. Я обезумел от желания растратить, расшвырять деньги, превзойти всех остальных отчаянной, безудержной расточительностью. Я швыряю золотые двадцатидолларовые монеты певичкам. Я откупориваю вино, бутылку за бутылкой. Девицы поливают им публику, пол ложи залит им; я обмакиваю перо, чтобы подписать счет и, опустив глаза, вижу, что оно плавает в шампанском.

Затем настает последнее. Танцы начались. Мужчины в меховых шапках, непромокаемых пальто и моклоках, вальсируют с женщинами в парижских туалетах, сверкающих бриллиантами. Зал кишит людьми. При мне большой мешок в сто унций песка. Внезапно, с сумасшедшим криком, я рассыпаю его содержимое по залу. Ливень золотого дождя падает на женщин и мужчин. Поглядите, как они ползают за ним, животные, вампиры. Как они дерутся, толкаются и барахтаются, чтобы получить его. Как они визжат, вопят, бранятся. Это напоминает арену диких зверей. Это Пандемониум. О, как я презираю их! Горло мое сжимается, но — до конца! Я должен доиграть свою роль.

Повсюду среди этого безумного карнавала порока порхает силуэт Цветка, Цветка — с ее детским личиком ослепительной красоты, ее глазами цвета голубой эмали, ее круглыми атласными щечками. Какая разница с бледным исхудалым лицом Берны.

Во всем этом неистовом безумии, я все же, благодарение Богу, сохранил свою честь. Они обольщали меня, они старались заманить меня в свои комнаты; но последнюю минуту, когда нужно было войти, я отступал. Казалось, будто невидимая рука протягивалась поперек двери и загораживала мне вход.

Цветок также усиленно старалась соблазнить меня, и сопротивление только больше разжигало ее. Полудьявол, полуангел была Цветок; девочка по возрасту, но прискорбно умудренная; нежная сирена, когда ее ублажали, дьяволица в раздражении. Она избрала меня своей добычей. Она сражалась за меня. Она отогнала всех остальных девиц. Мы болтали вместе, пили вместе, вместе играли у столиков, но ничего больше. Она обольщала меня чарующими нежностями и соблазняла обворожительными ласками; но, когда я твердо противился ей, она приходила в ярость и осыпала меня гнустостями проститутки. Она была прекрасна, но рождена для зла. Никакие силы неба и земли не могли бы спасти ее. Но в своей скверне она была чистосердечна, естественна и невозмутима, как дитя.

Это происходило в одном из коридоров кафешантана в ранний утренний час. Место было безлюдно, покрыто следами ночных кутежей. Воздух был нечист и из игорных зал снизу поднимались вверх крики игроков. Мы были там, наверху, Цветок и я. Я находился в странном состоянии духа, граничащем с бредом. Я чувствовал, что не могу больше выносить этой скачки. Что-то должно случиться, и скоро. Она обвила меня руками. Я чувствовал, как ее щека прижималась к моей. Я видел, как поднималась и опускалась ее грудь.

— Пойдем, — сказала она.

Она повела меня к своей комнате. Я был не в силах сопротивляться дольше. Моя нога была уже на пороге и я сам почти внутри, когда…

— Телеграмма, сэр.

Это был нарочный. Я смущенно взял тонкий конверт и вскрыл его. С ужасом глаза мои остановились на написанных строчках. Я не мог оторваться от них, как во сне. Теперь я был совершенно трезв.

— Вы не идете? — сказала Цветок, обнимая меня.

— Нет, — ответил я хрипло, — оставьте меня, пожалуйста, оставьте меня. О, боже!

Ее лицо изменилось, стало мстительным ликом фурии.

— Будьте вы прокляты, — прошептала она, скрежеща зубами. — О, я знаю, вы любите ту, другую, эту белолицую куклу. Посмотрите на меня. Разве я не лучше ее? А вы презираете меня! О, я ненавижу вас! О, я отомщу и вам и ей. Проклятый, проклятый!

Она схватила пустую бутылку от вина, раскачав ее за горлышко, она ударила меня прямо в лоб. Я почувствовал ошеломляющий удар, горячую струю крови. Потом я упал, и все огни, казалось, сразу потухли.

Я лежал там, как груда, и кровь, лившаяся из моей раны, пропитывала маленький клочок бумаги. На нем было написано:

«Мама скончалась сегодня. Гарри».

— Где я?

— Здесь, со мной.

Голос был тих, сладостен и нежен.

Я лежал в постели; моя голова была сильно забинтована и марля давила на веки. Я с трудом мог смотреть и был слишком слаб, чтобы подняться, но мне казалось, что я нахожусь в полутьме. Лампа, горевшая на маленьком столике возле меня, была низко закручена. Кто-то сидел около моей постели, и мягкая ласковая рука держала мою.

— Кто здесь? — спросил я слабо.

— Это моя хижина, успокойтесь, дорогой.

— Это вы, Берна?

— Да, пожалуйста не разговаривайте.

Я затрепетал от внезапной прелести счастья. Поток солнечного света залил меня. Значит, все миновало: тревоги, буря, кораблекрушение? Я плыл по мирному океану благополучия. Я закрыл глаза. О, я был счастлив, счастлив.

В ее хижине, с ней — и она ухаживает за мной — что случилось? Какой новый поворот событий вызвал эти чудесные перемены? Пока я лежал тут в тишине, стараясь вспомнить это что-то, что было прежде, мой бедный больной мозг лишь ощупью разбирался среди мрака зловещих теней.

— Берна, — сказал я, — я видел скверный сон.

— Да, дорогой, вы были больны, очень больны. У вас был приступ лихорадки, воспаление мозга. Но не нужно думать, отдыхайте спокойно.

Я лежал еще мгновение, пронизываемый необычайной новой радостью, утопая в невыразимом блаженстве ее присутствия, чувствуя себя лучше и крепче с каждым дыханием. Постыдные воспоминания начали оживать толпой, заставляя меня морщиться, корчиться и содрогаться. Но все же мысль, что она со мной, была как святое благословение. Несомненно, все было хорошо, раз кончилось так. Однако тут было что-то другое, какое-то воспоминание мрачнее остальных, какая-то тень теней, смущавшая меня. В то время как я боролся с возрастающим ужасом и неизвестностью, все вдруг прояснилось: телеграмма, мой обморок! Сильное горе охватило меня и в тоске я обратился к девушке:

— Берна, скажите мне, правда это? Моя мать умерла?

— Да, правда, дорогой, вы должны постараться перенести это мужественно.

Я всегда буду помнить те дни, когда медленно начал поправляться. Кровать, на которой я лежал, стояла в гостиной домика, и из окна я мог видеть весь город. Выпал снег, дни стояли сверкающие, как бриллианты, и дым круто поднимался в прозрачном воздухе. Маленькая комната была оклеена обоями, разрисованными букетами шиповника, напомнившими мне пороги Белого Коня. На стенах висели маленькие картинки в рамках; пол был затянут темно-коричневым и маленькая печка распространяла приятное тепло. Через дверь, завешанную занавеской, я мог видеть, как Берна хозяйничала в маленькой кухне.

Иногда она читала мне те немногие книги, которые я возил за собой во всех своих странствиях: страницу, другую моего излюбленного Стивенсона, поэму моего великодушного Генри, блестящую страницу моего Торо. Как эти чтения напоминали времена, когда, устав бродить по нашим прудам, я усаживался на берегу маленького кипучего источника и зачитывался до тех пор, пока не спускались серые тени. Я был так счастлив тогда и не сознавал этого.

Существовало ли когда-нибудь более странное положение? Она спала в маленькой кухне и нас разделяла только занавеска. Малейшего усилия было бы достаточно, чтобы отдернуть ее. Я с каждым днем становился все здоровее и крепче. Но за все сокровища мира не согласился бы я переступить за эту маленькую занавеску. Она была в такой же безопасности за ней, как если бы ее охраняли мечи. И она знала это. Однажды в тоске я позвал ее ночью, и она пришла ко мне. Она подошла с материнской нежностью, с восхитительной лаской, с великой любовью, сиявшей в глазах. Она склонилась надо мной, она целовала меня. Когда она нагнулась, я обнял ее; так мы оставались в темноте. Ее поцелуи горели на моих губах, ее волосы касались моих бровей, великая страсть пожирала нас. О, это было тяжело, но я выпустил ее, отодвинул от себя, попросил уйти.

По мере того, как я поправлялся и выздоравливал, она утрачивала свою жизнерадостность. С лица ее теперь не сходило тревожное, напряженное выражение. Однажды из кухни до меня долетел звук, похожий на сдерживаемое рыдание; ночью я снова услышал ее плач. Наконец наступило время, когда я оказался достаточно здоровым, чтобы встать и выйти.

Я одевался с видом мертвеца, каким я и чувствовал себя. Она сидела в кухне, спокойно поджидая меня.

— Берна, — позвал я. Она появилась с лицом, освещенным улыбкой.

— Я ухожу.

Улыбка исчезла, и на месте ее появилось знакомое, высокомерное, гордое выражение. Но за ним таился страх.

— Уходите? — пробормотала она.

— Да, — сказал я резко, — ухожу.

Она молчала.

— Вы готовы? — продолжал я.

— Готова?

— Да, вы пойдете со мной?

— Куда?

Я порывисто заключил ее в свои объятая.

— Ну, дорогая, венчаться, конечно! Идем, Берна, мы отправимся в ближайший приход. Не будем больше терять драгоценного времени.

Обильный поток слез хлынул из ее глаз, но она все еще упорствовала. Она покачала головой.

— Ну, Берна, в чем же дело? Вы не хотите идти?

— Думаю, что нет.

— Господи помилуй! Что случилось, дорогая? Вы не любите меня?

— Нет, люблю. Вот потому-то я и не хочу идти.

— Разве вы не хотите выйти за меня?

— Нет, нет, я не могу. Вы помните, что я говорила раньше. Я не изменилась с тех пор. Я все та же — обесчещенная девушка. Вы не можете дать мне свое имя.

— Вы чисты, как только что выпавший снег, маленькая.

— Никто не думает этого, кроме вас, и в этом-то вся разница. Все знают другое. Я никогда не смогу выйти за вас, носить ваше имя, привязать вас к себе.

— Хорошо, что же нам делать?

— Продолжать жить так. О, почему мы не можем жить так же, как жили до сих пор? Это было так уютно. Не оставляйте меня, дорогой. Я не хочу связывать вас. Я хочу быть только немного полезной вам, помогать вам, быть всегда с вами. Любите меня все же немножко, а потом, когда я надоем вам, вы сможете уйти. Но теперь не надо.

Я не соглашался, но она настаивала на своем.

— Хорошо, — сказал я, — мы поживем так еще немного. Но при одном условии, что со временем вы выйдете за меня замуж.

— Да, хорошо, хорошо, я обещаю. Если не надоем вам, если вы будете несомненно уверены, что никогда не пожалеете об этом, тогда я выйду за вас.

Так случилось, что я остался.

Какая адская ирония, что в жизни желанные мечты всегда осуществляются тогда, когда у нас пропадает аппетит, чтобы наслаждаться ими. Тот год, который я и Берна прожили по-семейному, был не из счастливых. Так или иначе, мы просто утратили что-то. Нам пришлось слишком много выстрадать, чтобы теперь легко было вернуть равновесие. Мы были больны не телом, а душой. Воспоминание об ужасном испытании преследовало ее. Она была чувствительна, как нежный цветок, и я часто замечал, как дрожали ее губы и в глазах появлялось страдальческое выражение. Тогда я знал, о чем она думала. Я знал и страдал также.

Я старался заставить ее забыть, но не мог добиться этого. И даже в самые счастливые минуты передо мной всегда стояла тень, тень Локасто, всегда был страх, страх его возвращения. Иногда казалось, что мы двое несчастных, что наше счастье пришло слишком поздно, что наши жизни потерпели непоправимое крушение. Локасто… Где он был? Прошло уже около года с тех пор, как он ушел куда-то в пустынную страну, на край «той стороны». Где-то между дикими утесами и долинами он вел отчаянный бой со стихиями. Носились зловещие слухи о двух одиноких золотоискателях, погибших в этой дикой стране, о двух трупах, гнивших там, полупогребенных под обвалом. Во мне проснулась внезапная надежда, что один из них, может быть, мой враг. Ибо я ненавидел его и был бы рад его смерти.

По мере того, как проходили месяцы, догадка о постигшей его судьбе укрепилась почти в уверенность, и я начал дышать свободней. Я заметил также огромную перемену в Берне. Она сделалась веселей, много пела и смеялась. Солнечный свет опять засиял в ее глазах и тени редко застаивались в них.

— Почему вы не пойдете окрутиться, как полагается, — сказал раз Блудный Сын, — если вы любите ее?

— Я так и сделаю, — отвечал я спокойно, — подождите немного. Потерпите, пока мы наладим дела.

Я поставил себе целью сделать сто тысяч долларов и, судя по ходу вещей, казалось, мог надеяться достигнуть через год-два этой цели.

— Тогда, — говорил я Берне, — мы поедем путешествовать вокруг света и сделаем это как следует.

Она была глубоко заинтересована моими описаниями Гленджайля и никогда не уставала расспрашивать о нем. Особенно нравились ей рассказы о Гарри, хотя она и подтрунивала немножко над моими восторженными отзывами.

— О, этот твой необыкновенный брат. Послушав тебя, можно подумать, что это маленький божок; я заявляю, что почти боюсь ого. Как ты думаешь, понравилась бы я ему?

— Он полюбил бы тебя, маленькая детка. Всякий сделал бы это.

— Не говори глупостей, — пожурила она меня. Потом притянула к себе мою голову и поцеловала.

Я думаю, что у нас был самый красивый домик во всем Даусоне. Большие бревна были гладко выстроганы, концы их тщательно выпилены, щели замазаны известью и все окрашено в темно-малиновый богатый цвет. Крыша была покрыта листовым железом и также выкрашена в малиновый цвет. К ней был приделан глубокий портик. Это был самый прелестный, самый уютный домик в целом мире.

Окна, завешанные хорошенькими кружевными занавесками, глядели сквозь гроздья дикого винограда, но самой большой нашей гордостью был садик. В нем было удивительное разнообразие цветов. Мне помнятся левкои и гвоздики, северные маки, маргаритки, астры, ноготки, вербена, мальвы, анютины глазки и петунии, росшие в роскошном изобилии. Даже самые грубые рудокопы останавливались полюбоваться на них, прогуливаясь по тротуару. Это была радость и гордость Берны. В летние вечера, когда на могучем Юконе пылал и томился в буйном великолепии грандиозный закат, я присаживался на крыльцо и следил, как она работала среди цветов. Звездчатые листья винограда завешивали крыльцо, повсюду висели качающиеся корзинки из серебристой березы, наполненные нежной зеленью смилакса или окутанные аметистовым туманом лобелии. Я как сейчас вижу маленькую гостиную с ее роялем, множеством подушек, полками книг, с ее индийским уголком, изящными обоями, картинами и цветами, цветами повсюду и всегда. Воздух был насыщен их благоуханием, они украшали самые неуютные места, превращая наш дом в уголок сказки. Я помню один вечер. Она подошла ко мне в то время, как я читал. Никогда не видел я ее такой счастливой. Она сияла от радости, как ребенок. Она присела на ручку моего кресла и посмотрела на меня. Потом обвила меня руками.

— О, я как счастлива, — сказала она со вздохом.

— Правда, любимая? — спросил я, лаская мягкий шелк ее волос.

— Я хотела бы только, чтобы мы могли жить так вечно. — И она любовно прижалась ко мне.

Может быть, именно глубина чувства и вызывала во мне иногда страх, и нередко, в экстазе момента, я задерживал дыхание и задумывался над тем, как долго это может длиться. А когда тополя стали золотистыми и над долиной снова повис судорожный вздох отчаяния, мои страхи возросли. Небо все сплошь сверкало зимними звездами. Их блестки мерцали ясно и холодно. И я знал, что где-то под этими звездами спит Локасто. Но был ли то сон живого или мертвого? Вернется ли он?

Два человека пробирались по скованной зимой равнине. В подавляющей обширности ее очертаний они казались маленькими черными муравьями. Один из них, руководитель, отличался крепким сложением и могучей силой, в то время как другой был мал ростом и сухопар, из той породы, которая цепляется за жизнь, как вошь, в то время, когда лучшие люди погибают.

По обеим сторонам замерзшего озера, по которому они шли, тянулись холмы, поросшие суровыми соснами, поднимавшимися с погребальным видом к прорезанным скалами снегам. Над ними застыло бурное фантастическое море гор, вздымавших множество грозных утесов-клешней к пустым небесам. Небо было воскового серого цвета, холодное, как труп. Снег расстилался девственным покровом, на котором не было заметно следа зверя или птицы. Отмеченная смертью страна простиралась в безотрадном одиночестве и безмолвном величии.

Маленький человек прокладывал дорогу, и с каждым шагом погружался в снег почти по колено, однако, всякий раз снова с трудом вытаскивал ногу и нырял вперед. Ремни лыж, зазубренные льдом, жестоко впивались в него. Мускулы ног ныли, не переставая, как бы зажатые в клещи. Он устало подвигался вперед, так что казалось, будто он спотыкается на каждом шагу и с трудом удерживает равновесие.

— Шевелись что ли, проклятый карлик, двигайся! — рычал большой человек из-за морозной бахромы своей дохи. Маленький человек вздрогнул, как бы оживленный электрическим током. Его дыхание дымилось и почти свистело, вырываясь на ледяной воздух. При каждом мучительном вздохе его грудь вздымалась. Он хлопал себя по груди руками в варежках, чтобы уберечь их от замерзания. Под капюшоном его дохи образовались большие сосульки, свисая до волос бороды, как у моржа, а глаза, густо запорошенные инеем, выглядывали с пугливым страхом загнанного животного.

— Будь ты проклят, будь ты проклят, — охал он, однако снова вытащил свои свинцовые лыжи и поплелся дальше.

Большой человек свирепо стегал собак и жестоко смеялся, когда они повизгивали под его ударами. Они надрывались в своей упряжи, стремясь вперед, их брюхо почти волочилось по земле, мускулы были натянуты, как китовый ус. Это были крепкие поджарые животные, ребра их напоминали бочарные дуги, а берцовые кости были остры, как вехи. Их пушистые шкуры побелели от мороза, хитрые маленькие глазки были прикрыты льдом, а ноги так сильно стерты, что оставляли кровавые следы при каждом шаге.

— Пошевеливайтесь, проклятые, не то я расколю вас на двое, — бушевал большой человек, и тяжелый кнут снова опустился на воющую упряжку. Они тащили изо всех сил, опустив головы, напрягая спины. Дыхание их вырывалось прерывисто, красные языки пылали, белые зубы сверкали. Они боролись, боролись за жизнь, боролись, чтобы умилостивить своего жестокого господина в этом мире, где царили лишь жестокость и насилие.

Ибо здесь, в зимнем хаосе, милосердие не было известно, даже по имени. Это была борьба за жизнь, отчаянная и бесконечная. Пустыня ненавидела вес живое, ненавидела все эти атомы горячности и стремительности среди своего торжествующего безмолвия. Пустыня стремилась сокрушить дерзких пигмеев, оспаривавших величие ее ненарушимого покоя.

Одна из собак отставала в своей упряжи. Она выла, когда же жестокий погонщик стегнул ее, она завиляла и упала. Большой человек с загоревшимися от ярости глазами издал проклятие. Размахнувшись несколько раз тяжелым хлыстом, он опустил его на извивающееся животное. Затем, обмотав ремень вокруг руки, он стал колотить его запавшие ребра кнутовищем. Животное визжало некоторое время, потом замолкло. Оно только слегка стонало. Блестя клыками, навострив уши, смотрели остальные собаки на своего павшего товарища. Они горели желанием прыгнуть на него, отделить его худые члены, разорвать его трепещущее мясо. Но тут был большой человек с его смертоносным кнутом и они дрожали перед ним. Большой человек продолжал пинать упавшую собаку. Маленький человечек приостановил свое мучительное шествие и апатично наблюдал:

— Вы расщепите ей ребра, — заметил он, наконец, — и тогда нам никак не удастся добраться к ночи до леса.

Большой человек ничего не добился своими усилиями поднять собаку. В этом пронизывающем холоде, в исступлении ярости и отчаяния, он остановился над ней.

— Кто просит тебя совать нос? — зарычал он. — Кому принадлежит эта упряжка, тебе или мне? Я переломаю им ребра, если пожелаю, а тебя привяжу к саням и заставлю тоже выпустить кишки.

Маленький человек не сказал больше ни слова. И, так как собака все еще отказывалась встать, большой человек перепрыгнул через упряжь и вскочил обеими ногами на животное… Послышался крик мучительной агонии и хруст ломающихся костей. Но большой человек поскользнулся и упал. Он растянулся и вся свора накинулась на него. На минуту собаки и хозяин смешались в одну груду. Это был момент, которого ждали эти свирепые полуволки. Он бил их, морил голодом, был для них хуже дьявола, и вот теперь он был повержен и находился в их власти. Они свирепо накинулись на него и их белые клыки впились как клещи в его лицо. Они старались ухватить его за горло, они рвали его доху. О, если бы только им удалось вонзить свои белые зубы в его теплое тело! Но, увы, они были связаны упряжью, а человек боролся, как богатырь. Он поймал передовую за горло и пользовался ею, как щитом, против других. Его правая рука размахивала кнутом, как цепом, нанося неистовые удары. Отброшенные и смущенные собаки начали драться между собой и человек победоносно вскочил на ноги.

Теперь он напоминал исчадие ада и неистовствовал среди рычащей своры, раздавая пинки, колотя и ругаясь, пока не принудил всех до одного к трусливой покорности.

Он все еще не мог отдышаться после борьбы. Лицо его было смертельно бледно, глаза сверкали. Он ринулся к маленькому человечку, который все это время тупо созерцал зрелище.

— Почему ты не помог мне, грязный щенок? — прошипел он. — Тебе хотелось посмотреть, как они станут жевать меня. О, я знаю, что тебе хотелось этого! Ты был бы рад, если бы они разорвали меня на куски. Ты не шевельнул бы пальцем, чтобы спасти меня. О, я знаю, знаю. Я достаточно нагляделся на тебя за это путешествие, хватит на всю жизнь! Ты все время подводил меня. Будь проклята твоя грязная душонка! Я ненавижу тебя и постараюсь превратить твою жизнь в ад, пока мы не кончим путь. Ну, сейчас я начну.

Маленький человек был испуган; он, казалось, сделался меньше, в то время как над ним вырастал другой, темный, свирепый, злобный. Маленький человек был в отчаянии. Он скорчился, чтобы защититься, но через мгновение был опрокинут и, когда он растянулся на снегу, большой человек начал хлестать его кнутом. Раз за разом он наносил удары, пока крики его жертвы не превратились в один долгий тягучий вопль агонии. Тогда он остановился, встряхнул его, поставил снова на ноги и приказал прокладывать дальше дорогу. Свет начинал меркнуть и мозг их сверлила лишь одна мысль: достигнуть того темного пояса леса, пока не наступила тьма. Вокруг не слышно было других звуков, кроме визга их лыж, прерывистого дыхания собак, скрипа салазок. Когда они останавливались, тишина окутывала их, точно одеялом. В этом смертельном покое было что-то ужасное. Казалось, будто нечто материальное, нечто протяженное расстилалось над ними, смыкалось вокруг них, душило их, перехватывало горло.

И люди и собаки были утомлены, но душевные переживания маленького человека заглушали в нем ощущения телесных страданий. Черное убийство бушевало в его сердце.

Собаки, напрягая мускулы и хрустя костями, сгибались для сильного толчка, и, при малейшей попытке какой-нибудь из них уклониться, безжалостный кнут со свистом опускался. А большой человек, как бы гордясь своей силой, окидывал пустыню вызывающим взором. Он был у себя, в этой стране, мрачной стране волков, такой жестокой, заскорузлой. Разве сам он не был жесток? Конечно, страна трепетала перед ним. Ее суровость не могла подавить его, а ужасы — заставить упасть духом. Подгоняя вперед своих собак с окровавленными ногами, он торжествующе ликовал. Из всех мужей Крайнего Севера разве не он был королем?

Наконец, они достигли опушки леса и после нескольких грубых окриков маленький человечек стал устраивать привал. Вся его мрачность исчезла. Собирая хворост и набивая им юконскую печурку, он мурлыкал себе под нос веселую мелодию. Он поставил вскипятить воду и вскоре в маленькой палатке распространился аромат чая. Затем маленький человек достал кислого хлеба (который он поджарил на свином сале) и немного сушеного оленьего мяса. Это был пир для путников. Они ели с жадностью, но не разговаривали. Тем не менее маленький человечек был необъяснимо весел. Время от времени большой человек подозрительно поглядывал на него. Снаружи была стальная ночь с ледяной луной. Холод свирепо накидывался на каждого. Выйти из палатки было все равно, что окунуться в ледяную воду; но за этими парусиновыми стенами люди сидели в тепле и уюте. Печка выкрякивала свое веселье, сальный светильник разбрызгивал свет, и, при его лучах, маленький человечек чинил свои обледеневшие мокасины. Он напевал себе под нос ирландскую песенку и, казалось, был погружен в какую-то мысль, пришедшую ему в голову.

— Кончай эту песню, — проворчал большой. — Заткнись, если ты не знаешь ничего другого. Она мне осточертела.

Маленький человек кротко умолк. Снова наступило молчание, прерванное визгом и царапаньем снаружи. Это было пять собак, скуливших о своем ужине, скуливших о замороженной рыбе, которую они так честно заслужили. Их удивляло то, что она не появляется. Получив ее, они улягутся на нее, чтобы отогреть ее теплом своего тела, затем начнут грызть оттаявшие места. Они были очень благоразумны, эти собаки. Но сегодня рыбы не было и они скулили по ней.

— Еда для собак вышла вся?

— Да, — сказал маленький человек.

— Черт, как бы то ни было, я заставлю замолчать этих животных.

Он подошел к двери и начал дубасить их, пока они не отпрянули в темноту, но они не зарывались в снег и не засыпали. Они продолжали рыскать вокруг палатки, отчаявшись и обезумев от голода.

— У нас осталось провизии только для себя, — сказал большой человек, — да и то не слишком много. Я думаю посадить тебя на половинную порцию.

Он расхохотался, как будто это была забавнейшая шутка, затем, завернувшись в шкуру, улегся и заснул.

Маленький человек не спал. Он все еще перебирал мысль, пришедшую ему в голову. Снаружи, в ужасном холоде, воющие псы подбирались все ближе и ближе. Выращенные индейцами и зачатые волками, они были дики и свирепы. И теперь в муках голода они требовали пищу, не получая в ответ ничего, кроме пинков и брани. О, это был мир адской жестокости. Они выли свои жалобы бледной луне.

— Половинная порция? Как бы не так! — бормотал маленький человек. Он заполз в свой спальный мешок, но не смыкал глаз. Он выжидал.

Перед рассветом он встал. То была злая заря, бледная, зловещая, язвительная. Маленький человек выбрал для своей надобности кнут с тяжелым кнутовищем. Он заботливо ощупал его ручку, затем ударил. Удар был сильный, — чистая работа, — ибо маленький человек когда-то занимался этим делом. Удар упал на голову большого человека и тот скорчился. Тогда маленький человек взял ременные плетки и связал ими свою жертву. Теперь большой человек лежал связанный и беспомощный, с кровавой запекшейся раной в черных волосах. Маленький человечек собрал последние остатки припасов. Потом заботливо оглянулся вокруг, как бы боясь оставить что-нибудь после себя, и, связав провизию в узел, взвалил его себе на плечи. Теперь он мог уйти. Ему было известно, что в пятидесяти милях к югу находится жилье. Он был вне опасности. Он повернулся в ту сторону, где лежало бесчувственное тело товарища и начал пинать его ногами, поносить, плевать на него. Наконец бросив ему последний взгляд уничтожающей ненависти, он ушел и предоставил большого человека его судьбе.

Наконец-то, после долгого ожидания, Червяк рассчитался.

Собаки! Собаки смыкались вокруг. Они подходили все ближе и ближе, предводительствуемые свирепой сукой с реки Мекензи. Они недоумевали, почему их господин не просыпался. Они не могли понять, почему в маленькой палатке было так тихо, почему из тонкой трубы печурки не поднималось перо дыма. Все было странно спокойно и безжизненно. Никто не приветствовал их бранью; ничей хлыст не впивался в них, ничьи сильные руки не втискивали их в упряжь. Быть может, врожденный инстинкт толкал их вперед, придавая им необычайную дерзость. Быть может, это было отчаяние голода, боли пустого брюха. Все плотнее они смыкались вокруг безмолвной палатки.

Локасто открыл глаза. На расстоянии фута от его лица были клыки псов. При его слабом движении они с рычанием отступили и попятились к выходу. Локасто увидел остальных собак, припавших к земле и пристально смотревших на него. Что все это могло означать? Что приключилось с животными? Где был Червяк? Где были припасы? Почему палатка была открыта и печурка холодна, как камень? С зарождающейся догадкой о предательстве Локасто пробормотал проклятье и попытался встать.

Сначала он подумал, что закоченел от холода, но упавший вниз взгляд объяснил ему состояние. Он был беспомощен. Ему стало тошно до глубины утробы, и он сверкнул глазами на собак. Они подбирались к нему. Они, казалось, внезапно сплотились, сделались свирепыми и угрожающими. Их сверкающие зубы щелкали перед его лицом. Он представил себе, как эти зубы будут вырывать мясо из его тела, глодать ею кости слюнявыми челюстями, и содрогнулся. Он должен попытаться освободить себя настолько, чтобы иметь, по крайней мере, возможность бороться.

Червяк жестоко сделал свое дело, но он вряд ли учел силу этого человека. Охваченный страхом, Локасто старался освободиться. Все больше и больше натягивались ремни; они напрягались, они впивались в его кожу, но не разрывались! Однако, когда он приостановился, ему показалось, что они уже не так тесны; тогда он решил отдохнуть для нового усилия.

Снова сухопарая серая сука стала подбираться к нему. Он вспомнил, как часто морил ее голодом и колотил до тех пор, пока она едва могла держаться на ногах. Теперь она собиралась отплатить ему. Она будет хрустеть его шеей, вырвет дыхательное горло, погрузит свои клыки в его кровоточащее мясо. Он по-старому принялся бранить ее. Одним прыжком она снова отскочила назад и стала с другими. Он сделал еще гигантское усилие и почувствовал, что ремни натягиваются все больше и больше. При передышке ему снова показалось, что они стали свободней.

Собаки, казалось, потеряли всякий страх. Они стояли полукругом в нескольких футах от него и пристально следили за ним. Они чуяли запах крови, шедший от его головы и слюна сбегала с их челюстей. Он снова начал кричать на них, но на этот раз они не двинулись с места. Они, казалось, понимали, что он не может причинить им вреда. Своими злобно поблескивающими глазами они следили за его усилиями. Странные, умные, жуткие животные выжидали свое время, чтобы броситься на него, одолеть его.

Он снова сделал попытку освободиться. Теперь ему показалось, что он может немного двигать рукой. Он должен торопиться, потому что псы с каждой минутой делаются наглее. Новое усилие и сдвиг. Ха! Теперь он был в состоянии выпростать свою правую руку из-под ремней.

Он уже чувствовал на своем лице нечистое дыхание собак и быстро нанес им удар. Они отпрыгнули назад, затем точно по сигналу снова выскочили вперед. Нельзя было терять времени. Они не на шутку начинали нападение. Он быстро вытащил вторую руку; было как раз время, ибо собаки висели уже на нем.

Локасто боролся на коленях, защищая голову руками. Он неистово накинулся на ближайшую собаку и ударил ее прямо в морду; она тотчас же отскочила, как бы задетая пулей.

Но остальные набросились на него. Они повалили его, рыча и завывая в неистовом брожении ярости. Две из них нацелились на его лицо. Лежа на спине, он схватил их обеих за горло. Его руки были истерзаны и окровавлены, но он держал их крепко. Они напрасно старались вырваться из его стальной ухватки. Они пятились, извивались, изгибались в дугу. Своими огромными руками он душил их, душил на смерть, пользуясь ими, как щитом, против трех остальных. Постепенно ему удалось принять сидячее положение. Он отшвырнул одну из собак к выходу палатки. Она умчалась с визгом и воем. Он все еще держал суку с реки Мекензи. Упершись коленом в ее тело, он согнул ее почти в круг и сгибал до тех пор, пока спина ее не переломилась с хрустом.

Тогда он встал и освободился от оставшихся пут. Он был истерзан и окровавлен, но зато торжествовал.

— О, дьявол, — прорычал он, скрежеща зубами. — Он хотел, чтобы псы разодрали меня в клочья.

Он оглянулся вокруг.

— Он забрал все, сволочь; оставил меня умирать с голоду. Ха! Одну вещь он все-таки позабыл — спички. Я смогу по крайней мере согреться. — Он поднял ящичек со спичками и снова зажег печку.

— Я убью его за это, — бормотал он. — День и ночь я буду преследовать его, пойду по его следам, пока не поймаю его, а тогда я замучаю его, обдеру и брошу голым в снег.

Он надел свои лыжи, бросил последний взгляд вокруг, чтобы еще раз убедиться, что ничего съестного не было оставлено, и с заключительным рычанием ярости пустился в преследование.

Перед ним, вспахивая путь по девственному снегу, тянулся след длинных лыж. Локасто рассмотрел его и убедился, что он был остр и зазубрен по краям.

— У него добрых пять часов передо мной. Да и задал же он ходу, судя по дайне следов.

Ему пришла мысль поймать собак и запрячь их. Но, сильно испуганные, они убежали в лес. Чтоб нагнать этого человека, утолить свою жажду мести, он должен рассчитывать только на свои собственные силы, на свою выносливость.

— Ну, Джек Локасто, — мрачно сказал он себе, — тебе предстоит борьба, такая борьба, какой тебе никогда еще не приходилось вести. Приступи же к ней прямо.

Итак, нагнув голову и наклонив вперед плечи, он бросился по следам Червяка.

— Ему приходится прокладывать путь, этому гаду, вот на чем я выигрываю. Я могу двигаться вдвое скорей. О, подожди только, маленький дьявол, подожди только.

Он мстительно стиснул зубы и растянул свой шаг еще на дюйм. Он спускался по длинной открытой долине, казавшейся от века безжизненной и проклятой, благодаря своим нетронутым снегам. Черные, похожие на ведьм, ели охраняли склоны, еще более подчеркивая ее пустынность. И над всем царило безмолвие пустыни, тот сгущенный раствор тишины, рядом с которым всякая другая тишина кажется разжиженной и разреженной. Однако, когда он оглядывался вокруг, в этом беспредельном одиночестве, в сердце его не было страха.

— Я могу победить эту проклятую страну, покорить ее во всякое время, — ликовал он. — Она не в силах одолеть меня.

Было холодно, так холодно, что казалось почти невозможным представить себе вновь наступление тепла. Обнажить тело значило сейчас же почувствовать острый укол, — извещение об обмораживании. При быстром беге глоток ледяного воздуха заставлял сжиматься его легкие. Глаза болели и застилались слезами. Ресницы плотно примерзли. В ноздрях образовался лед и из носу пошла кровь.

Локасто ничего не ел, и ледяной воздух возбудил в нем волчий голод. Он мечтал о еде, особенно о свинине, жирной, сальной свинине. Как славно было бы теперь отведать сырой жирной свинины. У него не было ничего съестного. У него не будет ничего, пока он не нагонит Червяка. Вперед, вперед!

Он подошел к месту, где Червяк сделал привал. Там был пепел костра.

— Проклятый! У него все-таки есть спички, — пробормотал он с горьким сожалением. Он стал рыться в снегу, надеясь найти хоть крошки пищи, но там ничего не было. Он двинулся дальше. Настала ночь, и он должен был сделать привал.

О, как он был голоден. Ночь стояла ослепительно лучезарная, расточительная ночь, раскидывающая повсюду блеск своих звезд. Холод приобрел свойства хрусталя, и деревья странно звенели, взрываясь в тишине. Локасто разложил большой костер. По крайней мере, эту роскошь он мог себе позволить. И в течение восемнадцати часов темноты он корчился около него, боясь уснуть из страха перед холодом.

— Если бы только у меня был котелок, чтобы вскипятить воду, — пробормотал он. — Здесь много оленьего мха и я мог бы стушить один из моих моклоков. А я попробую поджарить кусочек.

Он вырезал полоску из индейских сапог, которые были на нем, и стал поджаривать ее над костром. Волосы опалились, а углы скорчились и обуглились. Он положил это в рот. Кожа была приятно горяча, но даже его крепкие зубы отказывались разжевать ее. Тем не менее он разорвал ее на мелкие кусочки и проглотил их.

Наконец, взошла заря, злобная, скупая, похожая на труп, заря, и Локасто снова устремился по тропе. Теперь он уже не чувствовал себя таким бодрым. Голод и потеря крови ослабили его. Шаг его стал незаметно сокращаться, походка утратила упругость. Тем не менее он настойчиво подвигался вперед, как воплощение ненависти и мести. Снова он исследовал след лыж, тянувшийся беспрерывно вперед и заметил как неровны и тверды были его края. Он не двигался с такой быстротой, на какую рассчитывал. Червяк должно быть значительно опередил его.

Однако он все еще не терял надежды. Маленький человечек не мог позволить себе день отдыха или проспать, или растянуть сухожилие, и тут Локасто с дикой радостью рисовал себе ужас Червяка, видящего себя пойманным при пробуждении. О, гадина, змея! Вперед, вперед!

Несомненно, он ослабевал. Один или два раза он споткнулся и в последний раз пролежал несколько минут, прежде чем подняться. Он не хотел отдыхать. Холод был пронзительней, чем когда-либо. Он был безжалостен, он был мучителен, и у Локасто не хватало больше сил выдерживать это. Мороз колол и жалил повсюду, где было не защищенное тело. Локасто низко надвинул капюшон дохи, так, что одни лишь глаза выглядывали из-под него. Так он двигался по полярной пустыне, темная закутанная фигура, дух мщения, свирепый и грозный.

Он остановился на обширном безмолвном плато. Небо напоминало огромную ледяную пещеру. Страна была погружена в истомную апатию страдания, безгласного, безнадежного, ужасающего. Ледяное небо и ледяная земля казалось соединились в ловушку, которая крепко держала его, и над всем этим парил подавляющий, титанический грозный дух пустыни. Он смеялся над ним жестоким грубым смехом жадного торжества. Локасто содрогнулся. Снова настала ночь, и он опять разложил гигантский костер.

Снова он проглотил немного поджаренной кожи. Над головой его мстительно сверкали звезды. Среди них были зеленые, красные, голубые, у них были колючие, похожие на морские звезды, лучи, на которых они плясали. Ночью ему приходилось употреблять невероятное усилие, чтобы не заснуть. Несколько раз он склонялся вперед и чуть не падал в огонь. Когда он садился поближе к пламени, его борода опалялась, лицо обугливалось, но спина казалась погруженной в лед. Часто он поворачивался и грел ее у огня, но недолго. Ему было жутко сталкиваться лицом к лицу с ужасом безмолвия и мрака, созерцать тени, в которых подстерегала смерть. Насколько отрадным казалось потрескивающее веселье елового пламени.

На рассвете небо сделалось свинцовым и холод менее жестоким. Впереди бесконечно тянулся унылый след лыж. Локасто был в недоумении.

— Куда, однако, черт возьми, направляется этот маленький дьявол, — говорил он, хмуря брови. — Я думал, что он идет прямо в Даусон, но он или переменил намерение, или пошел неверной дорогой. Клянусь небом, так и есть! Маленькая гадина сбилась с пути.

Локасто обладал безошибочным индейским чутьем местности.

— Кажется, я не могу больше позволить себе следовать за ним, — рассуждал он. — Я и так уже слишком далеко зашел и совершенно выдохся. Мне следует пока оставить его. Дело обстоит так: спасайся сам Джек Локасто, пока еще есть время. Я — в Даусон.

Он повернул почти под прямым углом к тропе, по которой следовал, и направился через ряд низких холмов. Идти было тяжело, и, проходя по насту одну томительную милю за другой, он чувствовал, как делается все слабее и слабее.

— Подтянись, старина, — горячо заклинал он себя. — Тебе нужно бороться, бороться.

В воздухе стояла страшная тишина, не обычная тишина пустыни, а болезненная; как бы отчего-то нависшего, тишина какой-то пустоты, задержанного дыхания. Это было необычайно, полно ужаса. Он все больше и больше чувствовал себя пойманным зверем, пойманным в огромную клетку. Небо к северу было зловеще мрачно. С каждой минутой горизонт делался черней, грозней, и Локасто смотрел на него с дрожью в сердце.

— Вьюга, клянусь чертом, — задохнулся он. Гуще и гуще становился мрак. Уже слышался рев, как бы от сильного ветра. Королева Вьюга совершала свое шествие.

— Кажется, пропал, — прошипел Локасто сквозь стиснутые зубы. — Но я буду бороться до конца и умру доблестно.

Теперь все накинулось на него с неистовством и ревом. Он был в гуще грязно-серой тьмы, тяжелой, ошеломляющей тьмы, полной крутящихся воздушных быстрин и могучих снежных шквалов. Он не мог видеть дальше нескольких футов перед собой. Жалящие хлопья ослепляли его, угольно-черная ночь поглощала его; в этом жужжащем вихре стихий он был беспомощен, как дитя.

— Думается, что ты на последнем пути, Джек Локасто, — пробормотал он угрюмо. Тем не менее он нагнул голову и отчаянно ринулся в самое сердце бури. Он был очень слаб от недостатка пищи, но отчаяние придало ему новые силы, и он нырнул в вихрь и шквал с яростью раздраженного быка. Наступила мрачная ночь, как колодезь. Он был в безмерности темноты, которая тесно льнула к нему, сжимала его в своих объятиях, обволакивала как покрывало. А в черной пустоте ветры неистовствовали с безумной яростью, вздымая в воздух целые горы снега, перебрасывая их через равнины и долины. Леса пронзительно кричали от ужаса, создания пустыни трепетали в своих берлогах, но одинокий человек шагал вперед и вперед. Как будто чудом вырастали перед ним груды снега и, пробиваясь через них, он утопал почти до плеч. У ветра было режущее лезвие, которое пронизывало одежду и жестоко терзало его. Он понимал, что ему остается только беспрерывно двигаться, спотыкаться, шататься. Это была борьба за жизнь.

Он забыл свой голод. Необузданные мечты о еде покинули его. Он забыл свою жажду мщения, забыл обо всем, кроме ужасной опасности.

— Двигайся, двигайся же, — понукал он себя хрипло. — Ты замерзнешь, если остановишься на минуту. Не сдавайся, не сдавайся.

Но как тяжко было это беспрерывное движение. Все мускулы его тела казалось молили об отдыхе, но дух снова принуждал его к работе. Это была безумная скачка вперед, все время вперед. Он не сомневался, что обречен, но инстинкт заставлял его бороться, пока оставался хоть атом силы.

Он погрузился до подмышек в сугроб, но пробился сквозь него и снова вышел, шатаясь. В неистовом шутовстве режущего ветра он едва мог держаться прямо. Его доха затвердела от холода, как доска. Он чувствовал, как руки его немеют в рукавицах. От пальцев ледяной холод поднимался все выше и выше. Он уже давно потерял всякую чувствительность в ногах. Книзу от колен они были как деревянные сапоги. Ему казалось, что они отморожены. Он поднял их и стал смотреть, как они снова погрузились и исчезли в липнущем снегу. Он принялся хлопать по груди онемевшими руками. Это было бесполезно — он не мог вызвать в теле чувствительности. Желание лечь в снег овладевало им.

Жизнь была так прекрасна! Перед ним носились видения городов, банкетов, театров, блестящих празднеств, сладостных волнений, женщин, которых он любил, покорил и отбросил в сторону. Никогда больше он не увидит света. Он умрет здесь, и его найдут окоченевшим и хрупким, таким замерзшим, что придется оттаять его, прежде чем похоронить. Он видел себя окоченевшим в причудливой позе.

В самой глубине его сердца, того сердца, которое так горячо пылало жаждой жизни, будут куски льда. Да, жизнь была прекрасна! Огромная жалость к себе охватила его. Но он сделал, что мог; больше он не в силах бороться.

Но он все же боролся еще один, два часа, три часа. Куда он шел? Может быть, кружился на одном месте. Теперь он действовал как автомат. Он не думал больше, он только продолжал идти. Его ноги двигались вверх и вниз. Он поднимался из снежных колодцев, плелся несколько шагов, падал, полз на четвереньках в темноте, потом, под завывание бешеных ветров, снова поднимался на ноги. Ночь была бездонна. Все крепче и крепче охватывала она его. Ветер накидывался на него со всех сторон, дурачась, как веселое чудовище, повергая его вниз. Снег кружился вокруг него в тесном вихре. Локасто пытался вырваться из его лап, но был не в силах. О, он был измучен, измучен.

Он должен сдаться. Это было слишком тяжело. Он был так силен и способен на столько зла или добра. Увы, все ушло на зло. О, если бы ему была предоставлена возможность начать сызнова! Он заставил бы свою жизнь рассказать другую повесть. Однако он не намерен жаловаться или трусить. Он умрет доблестно.

Его ноги отморожены, руки также. Теперь он ляжет здесь и отдохнет. Скоро все кончится. Говорят, что это приятная смерть. Он бросил еще один взгляд, сквозь крутившийся ужас темноты, последний взгляд ужасу Величайшей Тьмы, прежде чем закрыть глаза.

Ха! Что это такое? Ему почудилось, что он видит тусклый свет, как раз перед собой. Это было невозможно. Это было одно из тех обманчивых видений, которые посещают умирающего человека, иллюзия, насмешка. Он закрыл глаза, потом открыл их. Свет все же держался. Несомненно, он должен быть реален. Он был непоколебим. Когда Локасто нагнулся вперед, он как будто усилился. На руках и ногах он пополз к нему. Свет делался все ярче и ярче. Он был теперь на расстоянии нескольких футов. О, боже, неужели это было возможно? Буря стихла на момент, и с последним остатком сил Локасто бросился вперед, по направлению к лампе, горевшей в окне, и упал у закрытой двери маленькой хижины.

— Что за дьявольская ночь, — сказал Полукровка. Мы с ним были в гостях у Джима, в хижине, которую он выстроил на Офире. Джим торопился закончить свои гидравлические сооружения к наступающей весне, и мы изредка навещали его. Старик очень беспокоил меня. Это был уже не тот веселый оптимист Джим, которого я знал в дороге. Он стремился жить один, сделался угрюмым и необщительным. Он интересовался только своей работой, а если и брался чаще обыкновенного за библию, то лишь для того, чтобы зачитываться все с большим увлечением суровыми древними пророками. Было очевидно, что Север странно влияет на него.

— Господи! Ну, и дует же. Как будто ветер имеет зуб против нас и старается вывести нас из строя. Это напоминает мне вьюги там на северо-западе, но только в десять раз хуже.

Полукровка начал рассказывать нам о снежных бурях, которые ему пришлось вынести, тогда, как мы, собравшись вокруг печки, прислушивались к чудовищным завываниям ветра.

— Почему вы не закупориваете основательней свою хижину, Джим? — спросил я. — Снег залетает кое-где в нее.

Джим стал подкладывать дрова в печку, пока она не запылала, ярко вызвездивая маленькими искрами, то появлявшимися, то исчезавшими.

— Снег с таким ветром пробьет всякую стену, — сказал он. — Это ужасная страна. Говорю вам, что на ней лежит проклятие. В далекие, далекие времена ее населяли безбожные народы. Они жили здесь, грешили и погибли. И за их скверну в прошлом Господь наложил свое проклятие во веки веков.

Я испытующе посмотрел на него. Его глаза были расширены, лицо искривлено в узел отчаяния. Он снова уселся и погрузился в мрачное молчание.

Как ревела буря! Полукровка спокойно курил свою папироску, а я прислушивался, содрогаясь, исполненный благодарностью за то, что нахожусь в безопасности и тепле.

— Хотелось бы мне знать, есть ли сейчас кто-нибудь там — в этой сумасшедшей ночи?

— Если есть, помоги ему бог, — сказал Полукровка, — он продержится не дольше, чем снежный ком в аду.

— Да, представьте себе только, как он бродит там снаружи, ошеломленный, полный отчаяния, представьте себе, как ветер опрокидывает его и засыпает снегом, представьте себе, как он подвигается все дальше и дальше в темноте, пока не замерзнет окончательно. Уф!

Я снова вздрогнул. Затем, в то время как двое других сидели молча, мои мысли обратились в другую сторону. Больше всего я думал о Берне, совершенно одинокой в Даусоне. Я стремился поскорей вернуться к ней. Я вспомнил о Локасто. Куда он забрался в своих неугомонных странствиях? Вспомнил о Гленджайле и о Гарри. Как жилось ему после смерти мамы? Почему он не женился? Раз в неделю я получал от него письмо, полное нежности и уговоров вернуться домой. В своих письмах я никогда не упоминал о Берне. Было еще достаточно времени для этого. Боже! Ужасный порыв ветра налетел на хижину. Он безумно выл и всхлипывал среди бурной ночи. Затем настала тишина, странная глубокая тишина, казавшаяся мертвой после могучего вихря. И в наступившем спокойствии мне почудился чей-то глухой крик.

— Тсс. Что это? — прошептал Полукровка. Джим также напряженно прислушивался.

— Мне послышался стон.

— Похоже на вопль отверженной души. Может быть, это дух какого-нибудь несчастного дьявола, заблудившийся в ночи. Не хотелось бы открывать зря двери. Это превратит комнату в ледяной дом.

Мы снова стали внимательно прислушиваться, затаив дыхание. Вот опять послышался тихий слабый стон.

— Там кто-то есть снаружи, — прошептал Полукровка. Охваченные ужасом, мы переглянулись, затем бросились к дверям. Ветер сильным порывом накинулся на нас.

— Пошевеливайтесь, ребята, протяните руки. Это, кажется, человек.

Мы порывисто втащили бесчувственную массу, заставившую странно похолодеть наши сердца, и с тревогой нагнулись над ним.

— Он не умер, — сказал Полукровка. — Только сильно обморожен: руки, лицо и ноги. Не кладите его близко к огню.

Он копошился в капюшоне его дохи, потом вдруг обернулся ко мне.

— Ну, будь я проклят, — это Локасто.

Локасто! Я отпрянул и остановился, тупо глядя перед собой. Локасто! Вся прежняя ненависть воскресла в моем сердце. Много раз я желал его смерти и даже мертвому не мог бы никогда простить ему. Я отскочил от него, как от гада.

— Нет, нет, — сказал я хрипло, — я не дотронусь до него. Будь он проклят, проклят. Пусть умирает.

— Будет, — сурово сказал Джим. — Вы не оставите человека умирать. Не правда ли? На вас песье клеймо, если вы способны на это. Вы будете немногим лучше убийцы. Мне все равно, какое зло он причинил вам. Ваш долг человека помочь ему. Ведь это человеческая душа, и он так или иначе умрет. Ну же, подойдите, снимите варежки с его рук.

Я механически повиновался ему. Я был поражен. Казалось, будто меня увлекает воля более сильная, чем моя собственная. Я начал стаскивать рукавицы и, засучив рукава, увидел что отвратительная белизна ясно поднималась по руке. Это было ужасно.

Джим и Полукровка разрезали его моклоки и сняли носки. Перед нами были вытянуты две голых ноги, белых как глина почти до колен. Я никогда не видел ничего более страшного. Сняв с него платье, мы уложили его на кровать и силой влили ему в рот немного бренди.

Постепенно тепло снова начинало возвращаться в замерзшее тело. Он застонал и открыл дико глядевшие глаза. Он не узнавал нас и все еще боролся с вьюгой. Он привстал.

— Продолжай идти, продолжай идти, — задыхался он.

— Ну-ка, пусть пойдет это ведро, — сказал Полукровка. — У нас, слава богу, есть немного воды. Нужно оттаять его.

Тут началась для этого человека ночь мучений, какие мало кому выпадали на долю. Мы посадили его на стул и погрузили одну из этих белых, как глина, ног в воду. Он вскрикнул от прикосновения к ней, и я видел, как лед стал скопляться по краям ведра. Я забыл свою ненависть к этому человеку и думал только об этих отмороженных ногах и руках, о том, как снова вернуть им жизнь. Наша борьба началась.

— Кровь начинает приливать обратно, — сказал Полукровка. — Я думаю, что эта вода кажется ему теперь кипятком. Нужно будет удержать его в ней. Уф, держите, ребята, изо всех сил.

Он предупредил нас вовремя. В ужасном приступе боли Локасто стремительно отбросил нас. Мы снова схватили его. Теперь мы боролись с ним. Он дрался, как черт. Он проклинал нас, молил оставить его в покое, бредил, кричал. Мы угрюмо продолжали свое дело и хотя нас было трое, едва могли удержать его.

— Можно подумать, что мы убиваем его, — сказал Полукровка, — держите его ноги в ведре. Жаль, что у нас нет никакой ванны. Теперь по его жилам течет кипящий свинец. Держите его, ребята, держите!

Это было трудно, но все же мы удерживали его, несмотря на то, что его тоскливые крики оглушали нас в эту ужасную ночь, а наши мускулы вздувались от напряжения. Час за часом мы держали его, погружая то ногу, то руку в ледяную воду и удерживая их там. Как долго он боролся, как силен он был! Но настала минута, когда он перестал сопротивляться. Он был как дитя в наших руках. Наконец все было сделано. Мы завернули оттаявшее тело в куски одеяла и положили его, стонущего, на постель, затем, измученные долгой борьбой, бросились на пол и заснули, как бревна.

На следующее утро он все еще был без сознания. Он жестоко страдал, и Джим или Полукровка должны были постоянно находиться при нем. Я, со своей стороны, отказывался подходить близко и следил с возрастающей ненавистью за его выздоровлением. Я был огорчен, огорчен. Я желал, чтобы он умер.

Наконец, он открыл глаза и слабо осведомился, где он находится. Когда Полукровка ответил ему, он с минуту лежал тихо.

— Я был близок к концу, — вздохнул он, потом продолжал с торжеством. — Кажется, пустыня на этот раз не накрыла меня. Я еще постранствую по ней.

Он начал быстро поправляться. Я сидел в нескольких футах от него и следил за тем, как он делается крепче с каждой минутой. Должно быть, лицо мое отражало горькую ненависть, ибо я часто замечал, что он наблюдает за мной сквозь полуопущенные веки. Казалось, он понимал мои чувства, и сатанинская усмешка кривила его губы. Я снова и снова думал о Берне. Страх и отвращение заставляли меня корчиться, и по временам во мне вспыхивала такая ярость, что я готов был убить его.

— Ну, кажется, все заживает, кроме этой руки, — сказал Полукровка. — Я думаю, что тут дело зашло слишком далеко. Началась гангрена. Послушайте, Локасто, похоже на то, что вы потеряете ее.

Локасто как раз удостоил меня особенно ироническим взглядом, но при этих словах насмешка угасла и в глазах его отразился ужас.

— Потеряю руку? Не смейте говорить мне этого, убейте меня сразу. Я не хочу быть калекой! Потерять руку! О, это ужасно, ужасно!

Он смотрел на обесцвеченное тело. Нам начинало уже делаться дурно от его зловония, да и сама по себе рука с ее гниющими тканями была невыносимо отвратительна.

— Да, — сказал Полукровка, — вот линия гангрены и ее границы. Скоро омертвение распространится на всю руку и тогда вы умрете от заражения крови. Локасто! Лучше дайте мне отнять руку. Я прежде проделывал такие штуки. Я ловкий человек, право. Ну, позвольте мне отнять ее.

— Боже! Вы хладнокровный убийца! Вы сговорились между собой убить меня, вы в заговоре против меня, и этот длиннорожий дурак, вон там, зачинщик всего. Будьте вы прокляты! Ну, что ж, начинайте и делайте, что хотите!

— Вы не слишком-то благодарны, — сказал Полукровка. — Прекрасно, оставайтесь лежать и гнить так.

При этих словах Локасто переменил песню. Он был испуган до ужаса. Он понимал, что рука его обречена и лежа глядел на нее, глядел, не отрываясь. Затем он вздохнул и изрыгнул нам в лицо свои богохульства.

— Ну же, — прорычал он. — Сделайте мне что-нибудь, эй, вы, дьяволы! Иначе я сам проделаю это.

Нельзя было медлить с операцией. Полукровка приготовил свой большой карманный складной нож. Он спилил лезвие, пока оно не сделалось положим на грубую пилу. Он надрезал кожу у кисти, как раз над линией гангрены и снял ее кверху на дюйм или около того. Тут Локасто обнаружил всю свою необыкновенную выдержку. Он набрал полный рот табаку и упорно жевал, в то время как его зоркие черные глаза следили за каждым движением ножа.

— Торопитесь, отхватите проклятую штуку поскорей, — рычал он.

Полукровка снял мясо до кости и начал пилить ее зазубренным ножом. Я был не в состоянии смотреть на это. Я слышал скрип, скрип зазубренного лезвия. Я буду помнить этот звук до самой смерти. Как невыразимо долго это тянулось! Никто не мог бы вынести такой пытки. Стон вырвался из уст Локасто. Он повалился навзничь на постель. Его челюсти больше не работали и тонкая струйка коричневой слюны стекала по подбородку. Он был в обмороке. Полукровка быстро кончил свою работу. Рука упала на пол. Он стянул опять лохмотья кожи и сшил их.

— Как вам понравится эта домашняя хирургия? — засмеялся он.

Он был чрезвычайно горд своим успехом. Взяв ампутированную руку на лопату, он подошел к выходу и отшвырнул ее далеко в темноту.

— Почему бы вам не поехать обратно? — спросил я Банку Варенья. Я только что извлек его после одного из периодических погружений в сточную яму разврата. Он был бледен, истощен и полон раскаяния. Он невнимательно устремил на меня долгий взгляд тоскливых пустых глаз, взгляд только что воскрешенного.

— Я думаю, — сказал он, наконец, — что сижу здесь по той же причине, которая удерживает многих мужчин — из гордости. Я знаю, что Юкон должен мне одно из двух: прииски или могилу, — и ему придется заплатить.

— Мне кажется, судя по вашему образу жизни, что вы скорей получите второе.

— Да, ну что ж, — это будет прекрасно.

— Послушайте, — настаивал я, — не будьте тряпкой. Вы мужчина. Великолепный мужчина. И могли бы добиться всего, сделаться кем угодно. Ради бога, перестаньте скользить в пропасть и займитесь делом.

Его худое красивое лицо внезапно горько ожесточилось.

— Не знаю, иногда мне кажется, что я ни на что не способен. Иногда я задумываюсь над тем, стоит ли все это труда. Иногда я почти склоняюсь к тому, чтобы кончить все разом.

— О, не говорите глупостей.

— Это не глупости. Это правда. Я редко говорю о себе. Не важно, кто я, и чем я был. Я прошел через многое. Испытал гораздо больше других людей. Годами я был чем-то вроде человеческого отщепенца, переносимого семью океанами из гавани в гавань. Я барахтался в их болоте, питался их мерзостью, валялся в их засасывающей варварской тине. Время от времени я опускался до дна, но как бы то ни было, никогда не доходил до дна. Что-то всегда спасало меня в конце.

— Ваш ангел хранитель.

— Может быть. Каким-то образом выходило так, что я никогда не был раздавлен окончательно. Я немного борец, и каждый день был для меня борьбой. О, вы не знаете, не можете представить себе, как я страдаю. Я часто молюсь и моя молитва всегда такая: О, дорогой Боже, не давай мне думать. Бичуй меня своим гневом, взвали на меня бремя, но не давай мне думать. Говорят, что там есть ад после жизни. Ложь: он тут, по эту сторону.

Я был поражен его горячностью. Лицо его исказилось страданием, глаза наполнились тоской угрызения.

— Я верю в вас и не сомневаюсь, что вы выкарабкаетесь. Позвольте мне одолжить вам немного денег.

— Благодарю вас тысячу раз, но не могу принять их. Тут опять моя гордость. Быть может, я глубоко заблуждаюсь. Быть может, я погибшая душа и мой удел быть просто шалопаем. Нет, нет, благодарю. Через денек-другой я буду снова способен к борьбе. Я не стал бы утомлять вас разговором, но я ослабел и мои нервы распустились.

— Сколько у вас денег? — спросил я.

Он вытащил из кармана жалкую серебряную монету.

— Достаточно, чтобы просуществовать, пока подвернется работа.

— Что это за билеты у вас в руке?

Он пренебрежительно засмеялся.

— А! Ставка на подвижку льда. Забавная штука! Я не помню, как я купил ее. Должно быть был пьян.

— Да, у вас целая куча их, и на всех трех один и тот же срок: семь минут, семь секунд второго, девятого числа. Это сегодня. Теперь двенадцать. Льду придется поторопиться, если вы намерены выиграть. Представьте, если бы вам посчастливилось! Вы заработали бы больше трех тысяч долларов.

— Да, представьте себе, — повторил он насмешливо, — один шанс против пяти тысяч; столько же шансов, сколько бобов в стручке.

— Ну, лед может двинуться каждую минуту. Он основательно подтаял.

Со странным очарованием смотрели мы вниз вдоль могучей реки. Вокруг нас было сияние весеннего солнца, над нами возрождение синего неба. Клочья снега все еще поблескивали на холмах и черная земля, как бы стыдясь своей наготы, выгоняла поскорей зелень. На откосах, осеняющих Клондайк, девушки собирали дикий крокус. Повсюду была теплота, яркость, пробуждающая жизнь.

Несомненно, лед на реке не мог держаться еще долго. Он был весь в заплатах, исчерчен трещинами, вздут гребнями, испещрен грязными лужами, разъеден до дна. Решительно, он прогнил, прогнил. Однако он все еще упорно держался. Клондайк дробил его могучими глыбами, черными и тяжелыми как дома. Они быстро спускались по течению, с треском, скрежетом, ревом, и ударялись в броню Юкона. И на берегу, следя так же, как мы, толпились тысячи других. На всех устах был вопрос:

— Лед — когда же он тронется?

Ибо для этих отшельников Севера вид освобожденной воды показался бы раем, после восьми месяцев изоляции. Он означал бы лодки, свободу, дружеские лица и еще шаг по направлению к «той стране» их грез.

Приблизительно в центре этой огромной массы льда, опоясывавшей город, стоял столб, и к этому одинокому столбу постоянно обращались тысячи взоров. Он соединялся с городом электрическим проводом, благодаря которому при перемещении столба на известное расстояние, городские часы отмечали точное время. Итак, многие не спускали глаз с этого одинокого столба, думая о заключенных ими пари и стараясь угадать, не попадут ли они в число счастливых. Эти ставки на лед — своеобразный обычай Даусона. Обыкновенно заключается множество таких пари, крупных и мелких, причем, как женщины, так и мужчины, бьются об заклад почти с детским увлечением и волнением.

Я сидел на скамье на верхней дороге, лицом к городу, и следил за Банкой Варенья, спускавшимся вниз по склонам к своей хижине. Бедный малый! Его лицо было измождено и бледно, а длинная четкая фигура казалась худой и усталой. Мне было жаль его. Что станется с ним? Он был великолепным неудачником. Если бы только ему еще раз повезло. Я почему-то верил в него и горячо надеялся, что ему удастся снова вступить на славный чистый путь.

Как прозрачен был воздух! Казалось, будто смотришь сквозь хрустальное оптическое стекло, так четко вырисовывался каждый лист. Звуки долетали до меня с удивительной ясностью. Наступало лето и с ним вера в новую благодать. Там, внизу, виднелся дом и на его веранде качалась в гамаке белая фигурка Берны. Как дорога была она мне. С какой тревогой я лелеял ее. Но иногда, именно сила моей любви заставляла меня тревожиться, и в экстазе момента я задерживал дыхание, спрашивал себя, как долго может это длиться. И всегда при этом вставало мрачной тенью воспоминание о Локасто. Он отправился «по ту сторону» с сильно надорванным здоровьем, отправился, хрипло проклиная меня и дав обет вернуться. Вернется ли он?

Кто из знающих Север усомнится в его чарах? Где бы вы ни были, он будет неотразимо манить вас. На томном Юге вы услышите его зов и начнете тосковать по хрустальному звону его серебряных дней, подавляющему великолепию его усеянных звездами ночей. В сердце города он будет преследовать вас, пока не разбудит голода по своим огромным чистым пространствам, своим бурным рекам, своим пурпурным тундрам. Его голос проникнет к вам в жилище богача и вы станете томиться по своему одинокому костру на стоянке, по солнечному закату, пышно погружающемуся в золотую смерть, по ночи, когда безмолвие окутывает вас и небеса извергают белое пламя. Да, вы будете беспрестанно слышать его, пока безумие не овладеет вами, пока вы, не покинете этих ползающих по мощеным тротуарам людей, чтобы снова отправиться на поиски сапфиров его сверкающих озер, светлой печали его утесов под мириадами звезд. Тогда, как дитя возвращается домой, так вернетесь домой и вы.

И я знал, что настанет день, когда Локасто также возвратится в страну, где он царил некогда, как завоеватель.

Глядя вниз на город, я поразился его необычайному росту. Какая перемена по сравнению с путаницей палаток и хижин, унизанной лодками рекой, снующими толпами аргонавтов. Где были черные болота, грязь, беспокойство, безумная горячка 98-го года? Я искал их и находил вместо этого красивые дома, разукрашенные сады, благоустроенные улицы.

Но как ни была велика внешняя перемена города, дух его изменился еще больше. Дни владычества кафешантана миновали. Порок действовал исподтишка. Теперь уже нельзя было, не привлекая внимания, беседовать на улице с дамами легкого поведения.

Публичные дома были изгнаны за Клондайк, где в поселке, к которому вел шаткий цепной мост, их красные огни блестели как семафор греха. Кафешантаны существовали и поныне, но живописная непринужденность прежних дней, дней моклоков, исчезла навеки. Напрасно стали бы вы искать теперь жестоких сцен, где разыгрываются необузданные страсти и человеческая природа проявляется в полной наготе. Героизм, жестокость, блестящие достижения, разнузданная вольность… Север, казалось, выбивал наружу все лучшее и худшее в человеке. Он пробуждал бьющую через край энергию, безумную жажду деятельности — все равно хорошей или дурной.

В городе жизнь начинала принимать более скромную окраску. Стосковавшись по морали ночных туфель, люди выписывали своих жен и детей. Старые идеалы семьи, любви и общественной нравственности торжествовали вновь. С появлением добродетельной женщины кафешантанная девица была обречена. Город постепенно организовывался. Общество разделилось на кружки. Наиболее претенциозные носили название Пинг-Понг, тогда как большинстве облюбовало себе прозвище Грубых Затылков. Злоупотребления в почтовых отделениях были устранены, мошенники уволены из правительственных учреждений. Золотой Лагерь быстро модернизировался.

Когда я размышлял об этом, весь трагизм положения открылся мне. Где теперь эти клондайкские короли, задававшие бани из шампанского? Эти тузы золотого лагеря? Многие ли из тех, кто стоял у рампы в 98-м году, расскажут теперь об этом. Их истории наполнили бы тома. И когда я сидел на тихом склоне, прислушиваясь к сонному жужжанию пчел, внутренний смысл всего этого открылся мне. Великая девственная страна еще раз просеивала и испытывала своих избранников. Ее месть настигала всюду, и пути ее были многообразны. Она обрушивалась на них так же, как обрушивалась на их братьев на тропе. Под видом удачи она подготавливала их конец. Со своих суровых безмолвных снегов она толкала их к собственной гибели. Это снова была страна Сильного. Прежде всего она требовала силы, физической и нравственной силы. Я вспомнил слова старого Джима: «Где один выигрывает девяносто девять погибают». Великая суровая страна отбрасывала, как сорную траву, недостойных, вознаграждая тех, кто мог понять ее.

Полный подобных мыслей, я поднял глаза и посмотрел вдоль реки по направлению к Музхайдским утесам. Алло! Там, как раз ниже города, виднелась большая полынья воды, и, пока я смотрел, она все расширялась и расширялась. Люди кричали, выбегали из домов, спешили к берегу. Я почувствовал дрожь волнения. Вода простиралась уже от одного берега до другого, распространяясь все дальше. Она продвигалась вперед к одиночному столбу. Теперь она была уже почти там. Вдруг столб начал двигаться — обширное поле льда скользило вперед. Медленно, спокойно оно ползло все дальше и дальше. Вдруг сразу загудели все пароходные гудки, зазвенели колокола и из черной массы людей, толпившихся на берегу, раздалось восторженное ликование.

— Лед проходит! Лед проходит!

Я посмотрел на часы. Мог ли я поверить глазам? Семь секунд семь минут второго! Его ставка выиграла! Его ангел хранитель вмешался — Банка Варенья получил возможность начать новый путь.

Воды обезумели от радости. Солнце освободило их из горных снегов. Вдоль холмов и долин они сверкали, стекая с валунов, капая из мшистых расселин, бурля маленькими ручейками. Затем, прыгая и смеясь, в буйном экстазе свободы, они разбивались о плотины.

Это было нечто непонятное для них, какая-то выдумка тирана-человека, чтобы покорить их, усмирить, превратить в своих рабов. Воды бесились. Они угрожающе омрачались. Чем выше они вздымались в широком водоеме, тем сильнее разгоралась их ярость. Они бились о стены своей тюрьмы, они набрасывались и лизали крепкий берег. Все выше и выше вырастали они, усиливаясь с каждым подъемом. Все более жестоко злобились воды на свое заточение. За ними теснились другие, как и они, неистово жаждущие освобождения. Они хлестали и извивались в дикой злобе. Эти стойкие стены не могли больше противостоять их ярости. Что-то должно было случиться. Это «что-то» был человек. Он поднял шлюзные ворота и перед ними наконец открылся выход. Как радостно буйные воды устремились в него. Они прыгали и метались, безумно спеша вырваться. Они пенились, выгибались и ревели у узкого отверстия.

Но что это? Они попали в деревянную коробку, отбрасывавшую волну так же упруго, как лук стрелу. Это была новая выдумка тирана-человека. Тем не менее они толкались и тискались, чтобы попасть туда. С минуту они приостанавливались на краю ее, потом низвергались все глубже и глубже.

Как водопад устремлялись они вниз, постоянно усиливаясь. Хо! Теперь это было движение, это была энергия, крепость, мощь. Низвергаясь по крутому склону, они кричали от неудержимой радости. Свобода, свобода, наконец-то! Довольно медленно капать со снежных сугробов, довольно сверлить извилистые желоба в топкой глине, довольно коснеть во враждебных пластах; они были бодры, стремительны, сильны, грозны. Они ликовали в своей мощи. Они ревели грубую песню свободы и нападали все сильнее и сильнее.

Теперь они гремели, точно скачущее стадо взбесившихся лошадей. Какая сила на Земле могла бы остановить их? «Мы должны быть свободны, мы должны быть свободны!» — кричали они. Внезапно они увидели перед собой черное отверстие большой трубы, пустую стальную щель. Она напоминала тюрьму… снова какая-нибудь выдумка тирана-человека? Они охотно перепрыгнули бы через нее, но было уже поздно. Другие бесчисленные воды теснились позади их, давя их вперед с непреодолимой силой, и они все стремительнее и стремительнее врывались в стальную щель. Они были пойманы, жестоко пойманы, заключены, стиснуты и вгонялись все дальше могучим, безжалостным давлением. Однако как раз впереди было отверстие. Это был узкий просвет, выход. Они должны протиснуться сквозь него. Они были скованы и раздавлены в этой стальной темнице и тщетно старались прорвать ее. Но это было невозможно, оставалось только отверстие. Они должны пройти через него. Наконец, подгоняемые сзади этой великой силой, измученные, обезумевшие, отчаявшиеся воды прорвались через стальную щель, чтобы служить воле человека.

Человек стоит у своей водяной пушки, жерло которой изрыгает сверкающий ужас. Сначала показалась только тонкая струя света, плотная и крепкая, как стальная стрела. Попытка разбить ее раздробила бы в куски острейший меч. Это был лишь стержень воды, круглый, блестящий, гибкий, но в своей могучей силе — чудовище разрушения.

Человек направлял эту струю то туда, то сюда по лицу горы. Она летела, как стрела, пущенная из лука, и куда он ни обращал ее, склоны, казалось, колебались и содрогались от потрясения. Песок взлетал грандиозными фонтанами. Лавины глины скатывались сверху, огромные валуны подбрасывались в воздух, как груды пушистой шерсти.

Да, воды обезумели. Они напоминали разъяренного быка, бодающего гору. Гора, казалось, таяла и растворялась перед ними. Ничто не могло противостоять их нападению. В несколько минут они превратили бы самую стойкую твердыню в груду жалких развалин.

Там, где воды прорывались яростно вперед, стоял их победитель. Он был один, но делал работу сотни людей. Разрушая этот глиняный вал, он ликовал в своем могуществе. Маленький поворот рычага — и огромная масса песчаника крошилась, превращаясь в ничто. Он буравил глубокие дыры в замерзшей глине, он прокладывал себе путь и выметал его начисто как пол. Таким образом, пользуясь несокрушимой силой тарана, он пробивался в сердце горы.

Рев оглушал его. Он внимал треску падающих скал, но был так погружен в свою работу, что не услышал приближения другого человека. Внезапно он поднял глаза и увидел…

Он сильно вздрогнул, затем сразу снова успокоился. Это была встреча, которой он опасался, к которой стремился, против которой боролся и которую желал. Первобытные инстинкты бушевали в нем, но внешне он не подавал вида. Почти свирепо, со странным блеском в глазах, он изменил направление покоренного им гиганта.

Он махнул рукой другому человеку.

— Уходите! — закричал он.

Мошер отказывался двинуться. Сладкое житье в Даусоне сделало его жирным, почти похожим на кабана. Его свиные глазки блестели, и он снял шляпу, чтобы вытереть несколько бусинок пота с огромного лысого лба. Он поглаживал свою черную, как уголь, бороду пухлой рукой, на которой сверкал большой бриллиант. Его манера держаться казалась олицетворением наглости. Он как будто говорил:

— Я заставлю этого человека поплясать под мою дудку.

Его звучный, резкий голос прорезался через рев гиганта.

— Эй вы! Закрутите ваш кран. Я хочу поговорить с вами, сделать вам деловое предложение.

Джим все еще оставался немым.

Мошер подошел вплотную и заорал ему в ухо. Оба они сохраняли полное спокойствие.

— Послушайте, ваша жена в городе. Она здесь с прошлого года. Вы не знали этого?

Джим покачал головой. Теперь он был особенно заинтересован работой. Перед ним была большая глыба глины, которую он смывал, как бы волшебством.

— Да, она в городе и живет вполне прилично.

Джим свирепым поворотом изменил направление гиганта.

— Я, видите ли, немножко филантроп и чудак, — продолжал Мошер, — и ничто не может быть мне больше по сердцу, как вернуть домой заблудшую жену. Мне кажется, что я мог бы убедить вашу маленькую женку возвратиться к вам.

Джим бросил на него быстрый взгляд, но тот продолжал.

— Сказать вам правду, она немного втюрилась в меня. Само собой разумеется, я тут не при чем. Что же мне делать, если девочка просто с ума сходит по мне? Но все-таки я думаю, что сумею препроводить ее к вам, если вы захотите, как следует, оценить мою услугу. Это деловое предложение.

Он усмехался теперь с откровенным цинизмом, Джим не отзывался.

— Что вы скажете на это? Вот славный кусочек земли у вас. Дайте мне половинную долю и я ручаюсь, что верну вам вашу половину. Вот мое предложение.

Снова прекрасный луч великодушия засиял на лице человека. Снова Джим сделал ему знак уйти, но Мошер не двинулся. Он понял этот жест, как отказ, и лицо его приняло угрожающее выражение.

— Хорошо же, если так, — проговорил он. — Но берегитесь! Я знаю, что вы все еще любите ее. Так помните, что эта женщина принадлежит мне душой и телом и я постараюсь превратить ее жизнь в ад. Я буду мучить вас через нее. Да, я поймал блошку. Измените-ка лучше свое решение.

Он попятился, как бы собираясь уходить. Тогда, была ли то случайность, никто никогда не узнает, — но струя повернулась и настигла его.

Она подняла его на воздух, подбросила его как камень из катапульты, с ужасающим треском переметнула его на насыпь в пятидесяти футах оттуда. И тут струя продолжала дробить и колотить его, пока он не утратил всякое подобие человека.

Воды мстили.

— Что-то случилось с Джимом, — протелефонировал мне Блудный Сын из Форкса, — он бросил хижину на Офире и ушел по направлению к горам. Несколько старателей только что вернулись и рассказали, что встретили его шедшим по направлению к долине Белой Змеи. Он был как будто не в себе, говорят они, и не хотел разговаривать. Они думают, что он на верной дороге к сумасшествию.

— Он болен со времени происшествия, — ответил я. — Нам нужно будет пойти за ним.

— Хорошо, приезжайте сейчас же. Я раздобуду Мак Криммона. Это полезный человек в лесах. Мы сможем тронуться в путь, как только вы явитесь.

Итак, следующий день застал нас троих по дороге к Офиру. Мы шли налегке, взяв с собой очень мало провизии, ибо думали раздобыться дичью в лесу. К вечеру следующего дня мы добрались до хижины.

Джим, должно быть, ушел внезапно. На столе были остатки еды и Библии его не было на месте. Не оставалось ничего иного, как пойти за ним и попытаться нагнать его.

— Миновав главные воды Офира, — сказал Полукровка, — мы перевалим через хребет в долину Белой Змеи и там, надеюсь, настигнем его.

Итак, мы оставили дорогу и погрузились в девственную пустыню. О, как тяжело было двигаться. Часто нам приходилось идти просто по руслу ручьев, погружаясь по колено в лужи, преодолевая усыпанные валунами преграды. Чтобы обогнуть большой изгиб реки, пришлось продираться сквозь кустарник. Каждый ярд имел, казалось, свои препятствия. То перед нами был сваленный лес и спутанные заросли кустарника, презиравшие наши сверхъестественные усилия проникнуть в них; то вязкие трясины, из черной глубины которых с трудом поднимались пузыри и точно ноги пауков торчали серые корни деревьев, цепляясь за липкую грязь его берегов; то тинистое дно, густо поросшее тростником, то прокаженные топи, усеянные невидимыми камнями. Обливаясь потом, мы прокладывали себе путь под жгучим солнцем. Колючие ветки цеплялись и задерживали нас. Упавшие деревья, казалось, с наслаждением преграждали нам дорогу. Не останавливаясь, мы трудились без передышки и, тем не менее, к концу дня результаты были довольно жалкие.

Нашим главным бичом были москиты. Днем и ночью они не переставали терзать нас. На нас были вуали и перчатки на руках, и мы могли презрительно смеяться над ними под своими доспехами. Но по другую сторону этой сетки они жужжали злобной, серой тучей. Когда мы поднимали вуаль, чтобы напиться, они свирепо накидывались на нас. Когда мы шли, они мешали нам двигаться, так что казалось, будто прокладываешь путь через сплошные стены их. Когда мы отдыхали, они налетали такими миллиардами, что мы в одно мгновение оказывались буквально окутанными мелкими атомами насекомых, тщетно старающихся прорвать сетку нашей одежды. Обнажить руку значило увидеть ее через мгновенье окровавленной, и мысль, что мы находимся в их власти, была мучительно ужасна. Днем и ночью их жужжание сливалось в сильный гул, и нам приходилось есть, пить и спать под нашими вуалями. Среди всевозрастающего запустения мы не встречали никаких признаков жизни, хотя бы кролика. Все было пустынно и покинуто богом. К наступлению ночи мешки становились очень тяжелыми, ноги очень уставали. Три дня, четыре дня, пять дней прошли. Ручей стал мельче и нерешительней, поэтому мы оставили его и начали переправляться через горы. Вскоре мы добрались до того места, где чаща леса уже не так мешала нам двигаться. Склон был крут, местами почти вертикален и покрыт необычайно глубокими порослями мха. По временам мы проваливались в него по колено, нащупывая под ними выступы острых камней. Карабкаясь, мы погружали руки в прохладные подушки мха и едва поднимались наверх. Он напоминал восточный ковер, покрывающий каменные ребра склона, ковер причудливой расцветки, странного рисунка, то малиновый и янтарный, то изумрудный и цвета слоновой кости. На нем росли березы нежной серебристой красоты, помогавшие нам взбираться.

Наконец, после утомительного путешествия, мы достигли черного мрачного, покрытого валунами, плато. Оно находилось выше линии леса и было устлано необычайно глубоким мхом пестрой окраски. Внезапно мы увидели перед собой два огромных каменных столба, торчавших среди унылой пустоты. Они имели должно быть около двухсот футов вышины и, как чудовищные часовые, обозревали в тоскливом одиночестве огромную тундру. Они поразили нас. Мы не могли постигнуть, какая странная прихоть природы водрузила их здесь.

Затем мы спустились вниз, в обширную долину, полную безмолвия, не нарушавшегося казалось с начала времен. Это место было так странно и тихо, что казалось населенным духами. То была зримая тоска, то была тишина, изваянная из камня и дерева. Я не решился бы спуститься в эту долину один, но даже теперь, когда мы втроем погружались в ее обитаемый смертью сумрак, я содрогался от ужаса.

Индейцы почитали эту долину. Они рассказывали, что издавна здесь совершались странные дела: долина наполнялась шумом, дымом и огнем, земля раскрывалась, изрыгая больших драконов, уничтожавших людей. И, действительно, все здесь напоминало огромный кратер потухшего вулкана: повсюду пузырились горячие источники, и серый пепел пробивался сквозь поверхностный слой почвы.

Дичи там не было и следа. В середине долины лежало уединенное озеро, черное и бездонное, обитаемое гигантской белой водяной змеей, неповоротливой, слепой и очень старой. Скитающиеся старатели клялись, что видели ее в час сумерек и что ее незрячие, широко открытые глаза были слишком ужасны, чтобы изгладиться из памяти.

В эту мертвую, как бы окутанную паутиной, пещеру, мы спускались, спускались почти отвесно, по склонам сухих тощих гор, оберегавших ее уединение. Здесь, окруженные унылыми высотами, мы были так же далеки от мира, как если бы находились в бледном одиночестве луны. Иногда долина казалась открытым ртом и губы ее были мертвенно серы. Иногда она напоминала чашу, в которую закат изливал золотое вино и наполнял трепетом до краев. Иногда она представлялась серой могилой, полной безмолвия. И гам-то, в этой обители теней, где трупы душили деревья и мох под ногами заглушал шаги, где мы говорили шепотом и веселье казалось бы насмешкой, где каждый ствол и камень вопили об отчаянии, там, в этой Долине Мертвых Существ, мы нашли Джима.

Он сидел у потухшего костра, весь сжавшись, обняв колени, устремив глаза на угасающую золу. Когда мы подошли ближе, он не двинулся, не проявил никакого удивления, даже не поднял головы. Его лицо было очень бледно и изрезано складками страдания. Это было самое странное выражение, какое мне когда-либо приходилось видеть на человеческом лице. Оно заставило меня сжаться. Его глаза пугливо следили за нами. Мы молчаливо окружили его костер и с минуту не произносили ни слова. Затем наконец Блудный Сын заговорил:

— Джим, ты вернешься обратно с нами, не правда ли?

Джим посмотрел на него.

— Тише, — сказал он, — не говори так громко. Ты разбудишь всех мертвых молодцов.

— Что ты хочешь сказать?

— Мертвых молодцов. Лес полон ими, теми, которые не могут успокоиться. Они кишат вокруг, привидения. Ночью, когда я сижу у костра, они выползают в темноте, подбираются ко мне все ближе и ближе и начинают нашептывать мне всякие вещи. Тогда мне делается страшно, и я отгоняю их.

— Что же они нашептывают, Джим?

— О, они рассказывают мне о многих вещах, эти молодцы в лесах. Они говорят о тех временах, когда жили здесь в долине; о том, как они были великим народом, имели женщин и рабов, как они воевали, пели и напивались, и какое у них здесь было королевство, вот тут, где теперь смерть и запустение. И как они покоряли все другие народы вокруг, убивали мужчин и брали в плен женщин. О, это было давно, давно, задолго до Потопа.

— Ладно, Джим, не обращай на них внимания. Собери свой узел. Мы сейчас отправимся домой.

— Домой? У меня больше нет дома. Я беглый и бродяга на Земле. Кровь моего брата вопиет ко мне из земли. Я должен скрыться от лица Господа, и каждый, кто найдет меня, обязан умертвить меня. У меня нет дома, кроме пустыни. Туда я пойду с молитвой и постом. Я убил, я убил.

— Полно, Джим, это был несчастный случай.

— Так ли, так ли? Один бог знает. Я знаю, что мысль об убийстве омрачала мое сердце. Она была там всегда и неизменно. Как я боролся с ней! И как раз в ту минуту все казалось воскресло с новой силой. Я не помню, чтобы желал того, что сделал, но я думал об этом.

— Пойдем домой, Джим, и забудь об этом.

— Я забуду это, когда реки перестанут стекать с горных вершин. Нет, они не дадут мне забыть, — привидения. Они нашептывают мне все время. Тсс… Тсс… Разве вы не слышите их? Они шепчут мне теперь: — Ты убийца Джим, убийца, — говорят они. — Печать Каина на тебе, Джим, печать Каина. Затем маленькие листочки на деревьях подхватывают шепот, и воды журчат его, и сами камни вопиют против меня, и я не могу заглушить этих звуков. Не могу, не могу.

— Полно, Джим.

— Нет, нет, дьявол очищает мне место в золе. Я не могу больше вернуться к Господу. Он отверг меня, и свет его благодати померк для меня. Никогда больше, о, никогда!

— Вернись, Джим, ради своих старых товарищей, вернись домой!

— Хорошо, ребята, я пойду, но из этого не будет добра. Я раздавлен и кончен.

Мы медленно собрали его немногие пожитки. Он питался хлебом, которого оставалось уже очень немного. Если бы мы не настигли его, он умер бы с голоду. Он пошел за нами, как дитя, но, казалось, весь был во власти острой меланхолии.

И в самом деле, невеселая компания спускалась по этой печальной мертвой долине. Деревья были завешаны мрачными серыми покровами и пепельным мох окутывал наши ноги. Я думаю, что это было самое мертвое место, какое я когда-либо видел. Самый воздух казался мертвым и застоявшимся, как будто был недвижим от века и никогда не приводился в колебание никаким ветром. Пауки и странные пресмыкающиеся существа покрывали деревья, и при каждом шаге, будто белый газ, поднимался туман москитов. Дорога казалась бесконечной.

Великое уныние охватило нас. Ноги спотыкались, плечи гнулись. На лицах друг друга мы читали необычайную усталость, холодное серое отчаяние. Наши голоса звучали пусто и необычно, и мы редко перекидывались словом. Казалось, будто долина, подобно вампиру, высасывает жизнь и силы из наших жил.

— Боюсь, что старик собирается сыграть с нами штуку, — прошептал Блудный Сын.

Джим беспомощно тащился сзади, и мы с тревогой следили за ним. Он, казалось, сознавал, что задерживает нас. Его усилия подтянуться были трогательны, мы делали вид, что также утомлены, чтобы не приводить его в отчаяние, и двигались медленно, медленно.

— Похоже, что нам придется идти на половинном пайке, — сказал Полукровка. — Чтобы выбраться отсюда, нужно будет затратить гораздо больше времени, чем я думал.

И вправду долина напоминала большую тюрьму, и эти утесы, пестревшие в огне заката, казались решетками, поставленными, чтобы охранять нас. С каждым днем шаг старика становился все медленней, так что мы едва ползли. Мы поднимались по западному склону долины, проходя не более нескольких миль в день, и с каждым шагом, уносившим нас из этой темницы богов, казалось, сбрасывали с себя тяжесть. Мы были утомлены, утомлены и в бледном свете, пробивавшемся сквозь свинцовые облака, наши лица казались прозрачными и измученными.

— Кажется, придется перейти на четверть пайка теперь, — сказал Полукровка спустя несколько дней. Он постоянно бродил вокруг, отыскивая дичь, но не находил нигде и следа ее. Однажды мы услышали выстрел. С нетерпением ожидали мы его возвращения, но ему удалось добыть лишь большую серую сову, которую мы сжарили и уничтожили с жадностью.

Наконец-то, наконец мы перевалили через хребет и навсегда оставили за собой долину-вампира. О, как мы были рады! Но подступали уже другие тревоги. Настал день, когда наши последние запасы провизии были израсходованы. Я помню, как торжественно мы съели их. Мы были уже почти на три четверти заморены голодом, а пищи на каждого пришлось не больше глотка.

— Ничего, — сказал Полукровка, — теперь мы не можем быть далеко от Юкона. Мы увидим его, по всей вероятности, в долине, лежащей за этой. Тогда мы в несколько дней выстроим плот и поплывем к Даусону.

Это подбодрило нас. Мы снова взвалили наши мешки и отправились в путь. Джим не двигался.

— Идем, Джим!

По-прежнему никакого движения.

— В чем дело, Джим? Идем же.

Он повернул к нам серое лицо, отмеченное смертью.

— Идите, ребята, не обращайте внимания на меня. Мое время пришло. Я старик. Я только задерживаю вас. Без меня у вас есть надежда выбраться, со мной — никакой. Оставьте меня здесь с ружьем. Я могу стрелять и раздобыть себе пищу. Вы можете потом придти за мной. Вы найдете старого Джима бодрым и сильным, ожидающим вас с веселой улыбкой на лице. Теперь ступайте, друзья. Отправляйтесь в дорогу.

— К черту дорогу, — сказал Блудный Сын. — Вы знаете, что мы никогда не оставим вас, Джим, Вы знаете законы Тропы? За кого вы принимаете нас? За подлецов? Пойдем же. Мы понесем вас, если вы не можете идти.

Он жалобно покачал головой; но снова пополз за нами. Мы сами теперь не слишком спешили. Недостаток пищи начинал сказываться на нас. Наши желудки были мучительно стянуты и пусты.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Блудный Сын. Лицо его вытянулось и исхудало, но замороженная улыбка не покидала его.

— Недурно, — сказал я, — только ужасно слаб. По временам болит голова, но я не чувствую страданий.

— Я также. Вся эта трескотня о муках голода один вздор. Это смертельно легко. Что за ерунду болтают о гложущих болях голода и голодных людях, жующих свои сапоги. Это легко. Никаких страданий. Я даже не чувствую голода больше.

Никто из нас уже не чувствовал его. Как будто наши желудки, отчаявшись получить пищу, впали в апатию. Однако не было сомнений в том, что мы ужасно ослабели. Мы проходили теперь всего несколько миль в день, но даже это требовало усилий. Расстояние казалось эластичным и вытягивалось под нашими ногами.

Через каждые несколько ярдов нам приходилось помогать Джиму при переправе через какое-нибудь тяжелое место. Его тело было изнурено и он чрезвычайно ослабел. Тревожный огонь горел в его глазах. Полукровка утверждал, что за этими горами лежит долина Юкона и по ночам будил нас.

— Ну, братцы, я слышу свисток парохода. Еще денек, другой, и мы доберемся туда.

Пересекая долину, мы наткнулись на маленькую речку. Она была грязного цвета, и рыба не водилась в ней. Мы нетерпеливо бродили вокруг, надеясь выудить несколько миног, но безуспешно. Отправляясь то туда, то сюда на поиски пищи, я думал, что меня побуждает к этому не голод, а инстинкт самосохранения. Я знал, что если ничего не пропущу в желудок, но, наверное, умру. Мы уныло брели вдоль реки. Мы не ели уже неделю. Джим до сих пор держался мужественно, но теперь сдал.

— Ради бога, оставьте меня, братцы. Не заставляйте меня чувствовать на себе вину за вашу смерть. Разве у меня и так уже недостаточно лежит на душе? Ради любви к богу, ребята, спасайте себя. Оставьте меня умереть здесь.

Он несвязно молил нас. Его ноги как будто отнялись. Каждую минуту мы останавливались, потому что он засыпал на ходу. Блудный Сын и я поддерживали его, но нам было уже тяжело поддерживать самих себя, и, по временам, мы изнемогали и падали втроем смешанной, беспомощной грудой. Блудный Сын все еще хранил свою деланную усмешку. Его лицо было почти лишено плоти и, через, пробивающуюся бороду, напоминало мне иногда усмехающийся череп. Джим беспрестанно стонал и молил.

— Оставьте меня, дорогие мои, оставьте меня.

Он был, как пьяный, и каждый шаг стоил ему мучений.

Мы бросили наши мешки, ибо у нас уже не хватало сил нести их. Последней вещью, с которой мы расстались, было ружье Полукровки. Несколько раз оно выпадало из его рук, и он поднимал его с растерянным видом. Оно падало снова и снова, пока, наконец, настало время, когда он больше не поднял его. Он тупо посмотрел на него с минуту, затем поплелся дальше.

По ночам мы проводили долгие часы вокруг костра. Мы часто продолжали отдыхать до позднего утра. Джим лежал, как труп, и беспрерывно охал, в то время, как мы разговаривали обрывками, глядя друг другу в призрачные лица. Надо было употребить усилия, чтобы заставить себя продолжать путь.

— Эта река, несомненно, вливается в Юкон, друзья, — говорил Полукровка. — Теперь недалеко. Нужно сделать еще несколько миль, и все будет хорошо.

Ночью, во время сна, я находился во власти необычайных галлюцинаций. Люди, которых я когда-то знал, приходили беседовать со мной. Они были так реальны, что, просыпаясь, я с трудом мог поверить, что видел их во сне. Берна часто являлась мне. Она подходила совсем близко и смотрела мне в глаза огромными полными жалости очами. Ее губы двигались.

— Будь мужествен, мой мальчик, не падай духом, — молила она. В моих снах она постоянно так просила меня, и, кажется, что не будь ее, я бы не выдержал.

Полукровка была самый мужественный из нас. Он никогда не терял головы. По временам мы все начинали бредить немного, или смеяться, или плакать, но Полукровка всегда оставался хладнокровным и мрачным. Он то и дело отправлялся на поиски пищи. Однажды он нашел гнездо тетеревиных яиц и, разбив их, увидел там полусформированных птиц. Мы съели их такими, как они были, пережевывая их распухшими деснами. Нам часто приходилось питаться улитками, травяными корнями и мхом, который мы сдирали с деревьев. Но самым большим лакомством оказались испорченные тетеревиные яйца.

Однажды, в ранний полдень, когда мы все отдыхали у костра, на котором варился мох, Полукровка внезапно указал нам нечто. Там на лугу, по нижнему течению реки, стояли самка оленя и молодой олень. Они пили. Мы тупо посмотрели на них. Я увидел, как рука Полукровки вытянулась, как бы за ружьем, но, увы, пальцы его сомкнулись вокруг пустого воздуха. Они были так близко, что мы могли бы попасть в них камнем. Взяв в рот свой складной нож, Полукровка пополз к ним на животе. Он успел сделать всего несколько ярдов, как они заметили его. Они бросили один взгляд и через несколько минут были уже на расстоянии миль. Тут я впервые увидел Полукровку вне себя. Он упал лицом вниз и долго лежал так.

Мы часто натыкались на болота, которые не могли перейти, и должны были обходить кругом. Мы пробовали строить плоты, но были слишком слабы, чтобы управлять ими. Мы боялись, что скатимся в глубокую черную воду и легко утонем. Поэтому мы обходили их кругом, что один раз заставило нас сделать лишних десять миль.

Однажды Полукровка выстроил из ивы мост через топь, в несколько ярдов длины, и мы переползли на четвереньках на другую сторону.

Наше путешествие вспоминается мне, как кошмар. Я могу вызвать в памяти только отдельные моменты его то тут, то там. Мы шатались, как пьяные. Иногда мы рыдали, иногда молились. Теперь Джим не произносил ни слова, не издавал стонов, когда мы полуволокли, полунесли его. Наши глаза были расширены лихорадкой, руки превратились в клещи, лица обросли длинными неровными бородами. Наше платье превратилось в лохмотья, на нас завелись вши. Мы потеряли всякое представление о времени. В последние дни мы проходили не больше полумили и находились уже должно быть дней двадцать без настоящей пищи.

Полукровка пополз вперед на полмили и вернулся обратно к тому месту, где мы лежали. Голосом охрипшим до шепота, он сообщил нам, что наша река впадает в большую и в устье виднеется старая индейская стоянка. Быть может, там кто-нибудь найдет нас. Сделав последнее отчаянное усилие, мы добрались до нее. Должно быть, индейцы останавливались там совсем недавно. Мы порылись вокруг и нашли несколько гниющих рыбьих костей, и из них сварили суп.

Мы увидели там могильное сооружение на высоких подпорках и в нем тело, покрытое парусиной. Полукровка содрал с трупа парусину и смастерит из нее лодку в восемь футов длиной и шесть шириной. Парусина была слишком гнилая, чтобы выдержать его, и ему пришлось бросить ее на берегу рукава. Я помню, что это было ужасное разочарование для нас, и мы горько плакали. Я думаю, что к тому времени мы все были полусумасшедшими. Мы лежали на этом берегу, как будто были уже мертвецами, без всякой надежды на спасение.

Затем Джим совершил переход к праотцам. Ночью он позвал меня.

— Мальчик, — прошептал он, — мы с тобой были добрыми друзьями?

— Да, старина.

— Мальчик, я в агонии. Я терплю ужасные муки; достань ружье, ради бога, и освободи меня от страданий.

— У нас нет ружья, Джим, мы оставили его на дороге.

— Тогда возьми свой нож.

— Нет, нет.

— Дай мне свой нож.

— Джим, ты с ума сошел. Где твоя вера в Бога?

— Пропала, пропала. Я больше не имею права смотреть на него. Я убил. Я отнял жизнь, которую он даровал. Отмщение принадлежит мне, — сказал он, — а я вырвал его из его рук. Теперь божье проклятие тяготеет на мне. О, дайте мне умереть, дайте мне умереть.

Я просидел около него всю ночь. Он стонал в агонии, и его отход был тяжел. Было около трех утра, когда он заговорил снова.

— Послушай, мальчик, я ухожу. Я бесполезный старик, я жил в грехе, раскаялся и упал опять. Господь больше не хочет старого Джима. Послушай, милый, посмотри, чтобы моя маленькая девочка, там, в Даусоне, получила деньги, которые будут причитаться мне. Скажи ей, чтобы она жила по правде, и скажи, что я любил ее. Передай ей, что я никогда не переставал любить ее все эти годы. Ты запомнишь это, мальчик, не правда ли?

— Запомню, Джим.

— О, это северное золото — ловушка! Посмотри-ка, что оно принесло нам всем. Мы пришли, чтобы ограбить землю, а она мстит за это. Она проклята. Она свалили меня, наконец, но может быть, я смогу помочь вам, братцы, теперь победить ее. Позови остальных.

Я позвал их.

— Ребята, — сказал Джим, — я ухожу. Я уже давно близок к этому. Я умирал по дюймам, но теперь, кажется, кончу дело достаточно гладко. Так вот, друзья, я в полном разуме и хочу, чтобы вы знали это. Я был помешан, когда мы отправились в путь, но теперь все прошло. Мои мысли ясны, товарищи. Это я завлек вас в ловушку. Я ответствен за все, и мне кажется, что я умру счастливей, если вы обещаете мне одну вещь. Живой я не могу помочь вам, но мертвый сумею — вы знаете как. Так вот я хочу, чтобы вы обещали мне исполнить это. Это разумная мысль. Пусть чувства не останавливают вас. Я хочу этого. Это мое предсмертное желание. Вы умираете с голоду, и я могу помочь вам, могу дать вам силы. Обещаете ли вы мне сделать это, если дойдете до последнего предела?

Мы боялись взглянуть друг на друга.

— О, обещайте мне, обещайте!

— Обещайте ему, все равно, — сказал Полукровка. — Он умрет спокойней. — Мы склонили головы, и он отвернул лицо, удовлетворенный. Вскоре он позвал меня опять.

— Мальчик, дай мне руку. Помолись за меня. Может быть, это поможет немного, молитва за бедного старого грешника, который оступился. Я никогда не смогу больше молиться.

— Напротив, постарайся молиться, Джим, постарайся. Ну, повторяй за мной. Отче наш…

— Отче наш.

— Иже еси на небеси.

— Иже еси на…

Голова его поникла.

— Будь благословен, мой мальчик… отче, прости, прости.

Он опустился назад очень спокойно.

Он был мертв.

На следующее утро Полукровка поймал миногу. Мы разделили ее на три части и съели сырой. Позднее мы нашли мокриц под камнем. Потом, когда снова наступила ночь, одна мысль проникла в наши головы и застряла там. Это была ужасная мысль, но она все росла и росла. Сидя кругом, мы смотрели в лицо друг другу и читали там все ту же отвратительную мысль. Однако в конце концов она перестала казаться нам такой ужасной. Как будто дух умершего сам принуждал нас осуществить ее. Мысль делалась такой настойчивой. Это была наша единственная надежда на жизнь. Это могло дать нам силы и энергию, чтобы построить плот и спуститься вниз по реке. О, если бы только — нет, нет. Мы были не в силах сделать это. Лучше, в сто раз лучше, умереть.

Но жизнь была прекрасна и мы голодали уже двадцать три дня. Перед нами была возможность выжить и покойник убеждал нас воспользоваться ею. Вы, не голодавшие в жизни ни одного дня, осудите ли вы нас? Жизнь сладостна также и для вас. Что бы вы сделали? Покойник побуждал нас, а жизнь манила.

Но мы боролись, один Бог знает, как мы боролись. Мы не сдались без мучений. В наших безнадежно расширенных глазах был страх великого соблазна. Мы смотрели друг на друга мертвыми лицами. Мы сжимали руками скелетов наши ослабевшие ноги и качались, стараясь сидеть прямо. Вши ползали на нас. Мы были полупомешаны и бормотали себе в бороды.

Полукровка заговорил первый, и голос его был едва слышным шепотом:

— Это наша единственная надежда, братцы, и мы обещали ему. Боже, прости меня, но у меня есть жена, дети, и я должен сделать это.

Он был слишком слаб, чтобы встать, и, взяв нож в рот, пополз к трупу.

— Берна, мы должны повенчаться.

— Да, дорогой, когда хочешь.

— Тогда завтра.

Она улыбнулась сияющей улыбкой. Потом лицо ее сделалось вдруг очень серьезным.

— Что мне надеть? — спросила она жалобно.

— Надеть? О, что бы там ни было. Это белое платье, в котором ты сейчас — я никогда не видел тебя такой прелестной. Ты напоминаешь мне изображение святой Цецилии. Та же тонкость черт, тот же чистый колорит, та же прелесть выражения.

— Глупый, — упрекнула она, но голос ее был необычайно нежен и глаза сияли любовью.

— О, нет, это правда, правда. Иногда я хотел бы, чтобы ты не была так прекрасна. Это заставляет меня беспокоиться до страдания. Иногда я хотел бы, чтобы ты была некрасива, тогда я был бы более уверен в тебе. По временам я боюсь, боюсь, чтобы кто-нибудь не похитил тебя у меня.

— Нет, нет, — воскликнула она, — никогда никто не сможет сделать этого. Для меня никогда не будет никого, кроме тебя.

Она подошла и стала на колени у моего кресла, нежно обняв меня. Чистое милое лицо смотрело вверх на меня.

— Мы были счастливы здесь, не правда ли, мальчик? — спросила она.

— Безмерно счастливы. Однако я всегда боялся.

— Чего, дорогой?

— Не знаю, мне почему-то кажется, что это слишком хорошо, чтобы длиться долго.

— Ну, завтра мы будем повенчаны.

— Да, нам следовало сделать это год назад. Я не считал это важным вначале. Никто не обращая внимания на это, никто не смущался. Но теперь дело другое. Я вижу это по тому, как замужние женщины смотрят на нас. Кроме того, есть другие причины?

— Какие?

— Гарри толкует о том, чтобы приехать сюда. Ты не хотела бы, чтобы он застал нас живущими так.

— Ни за что на свете! — воскликнула она в тревоге.

— Этого и не будет. Гарри старомоден и ужасно любит условности, но ты сразу пленишь его. В нем удивительное очарование. Он очень добродушен на вид, но в то же время умен. Я думаю, что он может покорить любую женщину, если пожелает, но он слишком честен и искренен для этого.

— Хотелось бы мне знать, что он подумает обо мне, такой жалкой и невежественной. Мне кажется, что я боюсь его. Я предпочла бы, чтобы он не приезжал и оставил нас одних. Но, ради тебя, дорогой, я хотела бы, чтобы он был хорошего мнения обо мне.

— Не бойся, Берна. Он будет гордиться тобой. Но есть и еще причина?

— Какая?

Я притянул ее ближе к себе на большое кресло.

— О, моя любимая, быть может мы не всегда будем одни, как теперь. Быть может, когда-нибудь с нами будут другие, маленькие… ради них.

Она не отвечала. Я чувствовал, как она теснее прижалась ко мне.

— Почему ты плачешь, дорогая?

— Потому, что я так счастлива.

— Жена, дорогая жена, я тоже.

Слова были лишни. Наши губы сливались в страстных поцелуях, но через минуту мы отскочили друг от друга. Кто-то шел по дорожке сада — высокая мужская фигура. Я вздрогнул, как если бы это было привидение. Возможно ли? Я бросился к двери.

На крыльце стоял Гарри.

Когда он снова стал передо мной, казалось, будто годы исчезли, и мы оба опять сделались мальчиками. Поток нежных воспоминаний нахлынул на меня, воспоминаний тех дней, полных грез и великих решений, когда жизнь казалась правдивой, мужчины доблестными, а женщины чистыми. Снова я стоял на скалистом берегу, а пенящееся море подо мной наполняло ревом откликающиеся эхом пещеры. Чайки золотились на солнце, рыбаки расстилали свои сети около коричневых крытых соломой домиков, наверху в саду я видел маму, нежащуюся среди цветов. Все это воскресло во мне, солнечный берег, белые коттеджи, старый серый дом среди берез, возвышенности усеянных овцами пастбищ, и над всем этим мрачная чернота поросших вереском холмов.

Все это окружало меня три года назад. Как изменилась жизнь! Сколько событий произошло с тех пор. Но, увы, я больше не смотрел радостно вперед; сок жизни больше не казался мне сладким.

Теперь это был другой «я», которого я увидел в зеркало в тот день, «я» с исчерненным печалью лицом, с седыми нитями в волосах, с грустными, полными горечи, глазами. Неудивительно, что Гарри с такой грустью глядел на меня.

— Как ты изменился, дружище, — сказал он наконец.

— Разве? Ты так же, Гарри.

И действительно, он также изменился, сделался красивее, чем я мог представить себе в самых восторженных мечтах. Он как будто внес с собой в комнату свежее чарующее дыхание Гленджайля, и я смотрел на него с восторгом.

С холода его румянец был ослепителен, как у женщины; темно-голубые глаза блестели; белокурые шелковистые волосы под давлением шляпы улеглись по форме его прекрасной головы. О, он был красив, мой брат, и я гордился, гордился им.

— Это, право, невероятно! Как ты попал сюда?

Его зубы заблестели в доверчивой, тонкой улыбке.

— В дилижансе. Я приехал всего несколько минут назад и сразу поспешил сюда. Разве ты не рад видеть меня?

— Рад? О, конечно. Не могу выразить, до чего я рад. Но меня поразило твое неожиданное появление. Ты мог бы предупредить меня.

— Да, это было внезапное решение; мне следовало телеграфировать тебе. Но я подумал устроить сюрприз. Как поживаешь, старина?

— Я? О, прекрасно, благодарю!

— Но что случилось с тобой, дружище? Ты выглядишь на десять лет старше. Ты выглядишь старше своего большого брата теперь.

— Да, надеюсь. Это сделала жизнь, страна. Жестокая жизнь и жестокая страна.

— Почему ты не уезжаешь?

— Не знаю, не знаю. Я постоянно строю планы на счет отъезда, но в это время что-нибудь подворачивается, и я опять откладываю его на некоторое время. Я думаю, что мне следовало бы уехать, но я связан делами приисков. Мой компаньон отправился на Восток и я обещал ему остаться и следить за работами. Я делаю деньги, видишь ли.

— А не жертвуешь ли ты на это свою молодость и здоровье?

— Не знаю, не знаю.

На его открытом лице появилось выражение глубокого удивления, мне же было почему-то очень не по себе. При всей своей радости, я чувствовал какую-то тревогу, даже страх. Как раз теперь я не хотел, чтобы он приехал и застал меня таким образом. Я не был готов к встрече с ним. Я предполагал, что это выйдет иначе.

Он пронизывал меня ясным проницательным взором. На мгновение его глаза, казалось, сверлили меня, затем с молниеносной быстротой очарование снова вернулось на его лицо. Он засмеялся своим звонким смехом.

— Видишь ли, мне надоело слоняться по старому дому. Дело теперь хорошо налажено. Я скопил немного денег и решил, что могу позволить себе маленькое путешествие. Вот как я попал сюда, чтобы повидать своего странствующего брата и его волшебный Север.

Его взгляд бродил по комнате и вдруг упал на кусок вышивки. Он слегка вздрогнул, и я увидел, как сощурились его глаза и сжался рот. Его взор перешел на пианино с этажеркой для нот. Он снова посмотрел на меня, удивленным, недоумевающим взглядом… Он продолжал говорить, но в его манерах чувствовалась некоторая принужденность:

— Я намерен пробыть здесь около месяца, а потом хочу забрать тебя с собой. Вернись домой и нагуляй немного прежних красок на щеки. Эта страна не по тебе, но мы живо поправим дело… Мы заставим тебя опять вспенивать пруды с форелями и бродить с ружьем среди вереска. Ты помнишь, как — упррр! — поднимались тетерева из-под самых ног? Их развелось очень много за последние два года. О, мы снова воскресим доброе старое время. Ты увидишь — мы живо поправим тебя.

— Ты очень добр, Гарри, что так заботишься обо мне. Но я боюсь, боюсь, что не могу поехать именно теперь. У меня так много дел. На меня работают тридцать человек рабочих. Я должен остаться.

Он вздохнул.

— Что ж, если ты останешься, я останусь также. Мне не нравится твой вид. Ты слишком много работаешь. Может быть, я смогу помочь тебе.

— Прекрасно, хотя я боюсь, что это покажется тебе отвратительным. Никто не остается здесь на зиму, если имеет возможность избежать этого. Но первое время это заинтересует тебя.

— Да, я думаю. — И снова глаза его устремились на кусок вышивки, натянутой на маленьких пяльцах.

— Как бы то ни было, я ужасно рад видеть тебя, Гарри. Не стоит говорить, слова не могут выразить таких вещей между нами. Ты знаешь, что я думаю. Я рад видеть тебя и постараюсь сделать твое пребывание как можно приятнее.

Между занавесями, закрывавшими дверь в спальню, я видел Берну, стоявшую без движения. Я старался угадать, видит ли он ее также. Его глаза последовали за моими. Они остановились на занавесях и строгое суровое выражение снова появилось на его лице. Но он опять прогнал его улыбкой.

Я встал. Я не мог больше откладывать.

— Извини меня минутку, — сказал я, и, раздвинув занавески, вошел в спальню.

Она стояла там, белая до губ и дрожащая. Она жалобно посмотрела на меня.

— Мне страшно, — пробормотала она.

— Будь мужественна, маленькая, — сказал я, увлекая ее вперед. Затем я одернул занавеси.

— Гарри, — сказал я, — это — это Берна.

Гарри, Берна — они стояли лицом к лицу, наконец. Я давно уже рисовал себе эту встречу и желал ее, хотя и страшился. Теперь она произошла совершенно внезапно.

Девушка овладела собой, и я должен сказать, что она держала себя хорошо. В обтянутом простом белом платье ее фигура была стройно-грациозна, как у лесной нимфы, а прелестная посадка головы напоминала лилию на стебле. Белокурые волосы были откинуты назад изящными волнами с красивого лба и, когда она смотрела на моего брата, в ее взоре были гордость и достоинство.

А Гарри — его улыбка исчезла. Лицо было холодно и строго. В его обращении чувствовалась явная враждебность. Он, несомненно, видел в ней существо, губившее меня, вредно влиявшее, неоспоримый обвинительный акт греха и преступления против меня. Все это я прочел в его глазах; но Берна подошла к нему с протянутой рукой.

— Здравствуйте! Я так много слышала о вас, что мне кажется, будто я знаю вас давно.

Она была так привлекательна. Я заметил, что он застигнут врасплох.

Он взял маленькую белую руку и посмотрел с высоты своего великолепного роста в милые глаза, глядевшие на него. Он поклонился с ледяной холодностью.

— Я очень польщен, что мой брат говорил вам обо мне.

Он бросил на меня мрачный взгляд.

— Садись, Гарри, — сказал я. — Мы с Берной хотим побеседовать с тобой.

Он подчинился, но неохотно. Мы уселись втроем и тяжелая принужденность водворилась между нами. Берна нарушила молчание.

— Как вы проделали путешествие?

Он проницательно посмотрел на нее. Он увидел простую девушку, скромную и милую, смотревшую на него с лестным интересом.

— О, не плохо. Хотя проезжать по шестидесяти миль в день на трясущейся телеге — несколько однообразно. Станционные дома, однако, в общем очень приличны, хотя в некоторых местах отвратительны. Тем не менее это было все ново и интересно для меня.

— Вы пробудете с нами некоторое время, не правда ли?

Он удостоил меня новым угрюмым взором.

— Это будет зависеть… я еще не решил окончательно. Я хочу увезти с собой домой Этоля.

— Домой? — в ее голосе послышалась патетическая спазма. Глаза ее окинули маленькую комнату, которая была «домом» для нее.

— Да, это будет очень хорошо, — пробормотала она. Затем мужественным усилием она начала оживленный разговор на тему о Севере. Он слушал ее напряженно, с очевидным любопытством. Его враждебность постепенно уступала место вниманию.

Но я мог заметить, что он не столько слушал, сколько изучал ее. Его внимательный взгляд не отрывался от ее лица.

Потом я вступил в разговор. Сумерки окутали нас, и лишь угли в открытом камине освещали комнату розовым пламенем. Я не видел его глаз, но чувствовал, что он все еще зорко наблюдает. Он отвечал «да» и «нет» на наши вопросы, и голос его звучал очень сдержанно. Через некоторое время он поднялся, чтобы уйти.

— Я провожу тебя до гостиницы, — сказал я. Берна бросила на меня незаметно встревоженный, умоляющий взгляд. На щеках ее горели красные пятна, глаза блестели. Я видел, что ей хочется плакать.

— Я вернусь через полчаса, дорогая, — сказал я, в то время как Гарри церемонно пожимал ей руку.

По дороге мы не разговаривали. Когда мы вошли в комнату, он зажег свет и обернулся ко мне.

— Брат, кто это девушка.

— Она — она моя хозяйка, вот все, что я могу сейчас сказать, Гарри.

— Повенчаны?

— Нет.

Он взволнованно зашагал по комнате, в то время как я очень спокойно следил за ним. Наконец он заговорил.

— Расскажи мне о ней.

— Сядь, Гарри, зажги сигару. Нам лучше потолковать об этом спокойно.

— Прекрасно. Кто она?

— Берна, — сказал я, закуривая свою сигару, — еврейка; она родилась от невенчанной матери и выросла в нищете и разврате.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Его рот ожесточился, брови нахмурились.

— Но, — продолжал я, — я хочу сказать следующее. Помнишь, Гарри, мама любила рассказывать нам о нашей сестренке, которая умерла малюткой. Я часто представлял себе мою умершую сестру, и в прежние мечтательные дни любил воображать, что она не умерла, а выросла и была с нами. Как бы мы любили ее, не так ли, Гарри? Так вот говорю тебе, что, если бы наша сестра выросла большой, она не могла бы быть прелестнее, чище, ласковей этой девушки, этой Берны.

Он иронически улыбнулся.

— Но если, — сказал он, — она так необыкновенно хороша, почему ты не женился на ней?

— Брак еще не все, — сказал я, — часто даже ничто. Любовь — вот что есть и будет всегда великой сутью. Она существовала задолго до того, как брак вообще был установлен.

Есть более высокий идеал совместной жизни людей, основанный исключительно на любви, любви такой совершенной, что законные узы лишь оскорбляют ее. Любовь, которая несет в себе свое оправдание. Такова наша любовь.

Ироническое выражение его лица перешло в насмешку.

— Послушай, Гарри, я хочу сказать тебе, что эта девушка чистое золото, неоценимая жемчужина. Мы любим друг друга безгранично. В гармонии нашего существования никогда не было ни одного неверного звука. Мы верны и доверяем друг другу. Мы принесем все в жертву друг для друга. И я снова повторяю, что наш брак во сто раз священнее, чем девяносто девять из ста заключенных со всеми церемониями, пышностями и таинствами.

— О, человече, человече, — сказал он с сокрушением, — что это вселилось в тебя? Что это за бессмыслица, что за увертки? Я говорю тебе, что прежний путь, путь существовавший поколениями, лучший. Как печален для меня день, когда я нахожу своего брата болтающим такой вздор. Я почти рад, что мама умерла, Ее сердце, несомненно, разбилось бы от сознания, что ее сын живет в грехе и сраме, живет с…

— Полегче теперь, Гарри, — предостерег я его.

Мы стояли лицом друг к другу, со столом между нами.

— Я намерен высказаться. Я проделал весь этот путь, чтобы сказать это, и ты должен выслушать это. Ты — мой брат. Бог-свидетель, что я люблю тебя. Я обещал следить за тобой и теперь я намерен спасти тебя, если смогу.

— Гарри, — перебил я, — я моложе тебя, и я уважаю тебя; но за последние несколько лет я приучился смотреть на многое иначе, чем нас учили, шире, яснее, здоровее во всяком случае. Мы не можем вечно идти по узкой тропинке наших предков. Мы должны думать и действовать сами в наше время. Я не вижу ни позора ни греха в том, что делаю. Мы любим друг друга и в этом наше оправдание.

— Ерунда! — воскликнул он. — О, ты злишь меня. Я проделал весь этот путь, чтобы увидеть тебя по этому поводу. Это долгий путь, но я знал, что мой брат нуждается во мне, и я объехал бы вокруг света для тебя. Ты никогда не обмолвился в письмах и словом об этой девушке — ты стыдился.

— Я знал, что ты никогда не поймешь меня.

— Ты должен был попытаться. Я не так уж туп. Нет, ты не хотел сказать мне! А я получал письма, предостерегающие письма. Ты предоставил другим людям рассказать мне, как ты пьянствовал, играл и просаживал свои деньги, как ты был похож на безумного. Они написали мне, что ты поселился с одним из легкомысленных созданий, с женщиной, которая делала карьеру в кафешантанах, а всякий знает, что ни одна, проделав это, не оставалась порядочной. Они предупреждали меня о характере этой особы, о твоем ослеплении, о твоем презрении к общественному мнению. Они просили меня попытаться спасти тебя. Я не поверил бы этому, но теперь я приехал, чтобы самому убедиться в этом — и вот все правда.

Он взволнованно опустил голову.

— О, она прекрасна! — воскликнул я. — Если бы ты знал ее, ты бы думал так же. Ты бы тоже полюбил ее.

— Упаси Господи, мальчик, я должен спасти тебя! Должен ради чести старого имени, на котором никогда не было пятна. Я должен заставить тебя вернуться со мной на родину.

Он положил мне обе руки на плечи, повелительно глядя мне в лицо.

— Нет, нет, я никогда не оставлю ее.

— Все уладится, мы заплатим ей, это будет устроено. Подумай о чести старого имени, дружище.

Я стряхнул его. «Заплатим». Я иронически засмеялся. «Заплатим!» — В связи с именем Берны!.. Я снова засмеялся.

— Она прекрасна, — сказал я снова. — Подожди немного, пока ты лучше узнаешь ее. Не суди ее пока. Подожди.

Он увидел, что бесполезно тратить на меня дальнейшие слова, и вздохнул.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, — делай по-своему. Я думаю, что она губит тебя. Она тянет тебя вниз, разрушает твои нравственные устои, понижает твои чистые взгляды на жизнь. Она должна быть скверной, иначе она не жила бы с тобой таким образом. Но делай по-своему, мальчик, я подожду и посмотрю.

В хрустальные дни, последовавшие за этим, я всячески старался вызвать дружбу между Гарри и Берной. Сначала мне было трудно затащить его в дом, но вскоре он стал приходить охотно. Берна также очень помогала мне. Своим прелестным обращением она сделала все, чтобы заслужить его уважение, и, по мере того, как зима приближалась к концу, в нем произошла большая перемена. Он отбросил свой суровый вид, как актер отбрасывает роль, и снова превратился в милого прежнего Гарри, которого я знал и любил.

Он очаровывал всех и я уверен, что половина женщин в городе была влюблена в него. Однако он совершенно не сознавал этого и разгуливал по улицам походкой юного бога. Я уверен, что были женщины, готовые за одну улыбку последовать за ним на край света, но Гарри всегда оставался равнодушен к ним. Я не помню, чтобы он когда-либо заинтересовался женщиной. Мне часто приходило в голову, что если бы женщины могли выбирать мужчин по своему вкусу, несколько красавцев, вроде Гарри, монополизировали бы их, в то время как мы, простые смертные, остались бы без жен.

Я должен сказать, что старался изо всех сил сблизить их. Я сталкивал их вместе при всяком удобном случае, ибо хотел, чтобы он понял и полюбил ее. Я был уверен, что ему стоит только узнать ее, чтобы оценить по достоинству и, хотя он не говорил мне ни слова, я скоро заметил в нем сильную перемену. Не знаю, из уважения ли к брату, но он относился к ней так сердечно, дружески, очаровательно, что я не мог желать ничего лучшего. Однажды я спросил Берну, что она думает о нем.

— Я думаю, что он великолепен, — сказала она спокойно. — Это самый красивый мужчина, какого я когда-либо видела, и он так же добр, как хорош с виду. Ты во многом напоминаешь мне его, но все же между вами есть разница.

— Я напоминаю тебе его? Нет, детка. Я не достоин быть его лакеем. Он настолько же выше меня, насколько я сам выше, ну, скажем, индейца. У него все добродетели, у меня все недостатки. Он тот, кем я был бы, если бы все худшее во мне было лучшим во мне.

— Тсс. Ты мой возлюбленный и самый дорогой в мире.

— Кстати, Берна, — сказал я, — ты помнишь, о чем мы говорили, перед тем как он приехал? Не думаешь ли ты, что теперь…

— Теперь?

— Да.

— Хорошо. — Она бросила на меня радостный нежный взгляд и вышла из комнаты. В эту ночь она была в необычайно приподнятом состоянии духа.

Каждый вечер приходил Гарри и беседовал с нами. Берна смотрела на него, когда он говорил, и глаза ее блестели, а щеки горели. На обоих нас он производил необыкновенно волнующее действие. Наконец настала весна с благодатными солнечными днями. Стояла прекрасная санная дорога, но я был занят, очень занят и радовался тому, что могу отправлять Гарри и Берну вдвоем в элегантных санях и видеть их возвращающимися с щеками ярче роз с блестящими глазами и смехом в голосах. Я никогда не видел Берну такой счастливой и здоровой.

Я был по уши погружен в работу. В только что полученной почте было письмо от Блудного Сына, и одно место в нем заставило меня глубоко задуматься. Вот оно:

«Ты должен опасаться Локасто. Он был в Нью-Йорке неделю тему назад. Он совершенно разбит и уничтожен. Заражение крови перешло на ногу, после того как он приехал в «ту сторону», и недавно пришлось отнять ее. Ему сделали искусственную руку вместо той, которая была отпилена Маком. Но ты увидишь его. Я имел разговор с ним и он отчаянно бранился и богохульствовал. Кажется, у него ужасный зуб против тебя. Выходит, что ты отнял у него лучшую девушку, единственную, которую он любил. Он сказал, что рассчитается с тобой, и советует тебе остерегаться. Мне кажется, что он опасный, даже безумный человек. Теперь он отправляется на Север, поэтому будь осторожен».

Локасто приезжает. Я почти забыл о его существовании. Ну, теперь я больше не боялся и мог позволить себе даже презирать его. Конечно, он никогда не дерзнет тревожить меня. А если бы он сделал это — он был разбитый, опозоренный негодяй. Я мог раздавить его.

Он приезжает. Теперь он уже, должно быть, в пути. Я вдруг ясно представил себе его, спешащим по унылой дороге, в санях, закутанным в меха и погруженным в раздумье. Я видел, как темнеют и углубляются его угрюмые глаза, по мере того, как душу его с каждым днем охватывают чары огромной и мрачной страны. Я представлял себе его ночью в станционном доме, худого и жуткого, пьющего у стойки, опустившегося, отчаявшегося калеку. Я представлял себе, как с каждым днем, с каждым часом он все больше ожесточается. Он возвращался обратно, чтобы видеть свое разрушенное счастье, и один бог знает, какими дикими планами мести было полно его сердце. В самом деле я должен остерегаться. Пока я сидел так в раздумье, позвонил телефон. Это был надсмотрщик с Золотого Холма.

— Подъемная машина оборвалась, — сказал он мне. — Не можете ли вы приехать и посмотреть, что требуется.

— Хорошо, — ответил я. — Я сейчас выеду.

— Берна, — сказал я. — Мне нужно будет съездить в Форкс, сегодня ночью. Я вернусь завтра рано утром. Приготовь мне чего-нибудь поесть, пока я прикажу заложить лошадь.

По дороге в конюшню я встретил Гарри и сказал ему, что уеду на ночь.

— Не хочешь ли и ты?

— Нет, спасибо, старина.

— Прекрасно, до свиданья.

Я поспешил дальше и вскоре после этого со звоном колокольчиков я подъехал к моим дверям. Берна приготовила ужин. Она казалась взволнованной. Ее глаза сияли, как звезды, щеки пылали.

— Ты нездорова, голубка? — спросил я. — У тебя лихорадочный вид.

— Нет, дорогой, я здорова, но мне не хочется, чтобы ты уезжал сегодня ночью. Что-то говорит мне, что ты не должен делать этого. Пожалуйста, милый, не езди. Пожалуйста, ради меня.

— Какие глупости, Берна. Ты же знаешь, что я уезжал уже. Пригласи кого-нибудь из жен соседей переночевать с тобой. Попроси миссис Брукс.

— О, не езди, не езди, прошу тебя, дорогой. Я не хочу этого. Я боюсь, боюсь. Не может ли кто-нибудь другой заменить тебя?

— Пустяки, девочка. Ты не должна быть такой глупенькой. Это только на несколько часов. Вот я сейчас позвоню к миссис Брукс и ты попросишь ее. — Она вздохнула.

— Нет, не стоит. Я позвоню ей после того, как ты уедешь.

Она тесно прижалась ко мне. Я нежно поцеловал ее, разнял ее руки и пожелал ей доброй ночи.

Когда я тронулся, звеня бубенцами в темноте, какой-то мальчик подал мне записку. Я сунул ее в карман, решив прочесть, когда приеду в Оджилви Бридж. Затем я подхлестнул лошадь.

Ночь стояла хрустящая, веселящая дух. У меня был один из лучших рысаков в городе, а санный путь был великолепен. Когда я мчался, звеня колокольчиками, настроение мое поднялось. Дела обстояли великолепно. Россыпи оказались гораздо богаче, чем мы предполагали. Несомненно, мы сможем скоро ликвидировать их, и у меня будет то состояние, о котором я мечтал. К тому же и Блудный Сын проводил в Нью-Йорке одно дело, которое должно было реализовать наше богатство. Моя жизненная борьба была почти кончена.

Мне к тому же удалось помирить Гарри с Берной. Когда я сообщу ему секрет, который храню в сердце, он сдастся окончательно. Как счастливы мы будем. Я куплю маленькое имение и мы устроимся там. Но сначала мы потратим пару лет на путешествие. Осмотрим весь свет.

Какие славные времена настанут для нас с Берной. Все устраивалось прекрасно.

Но почему она так боялась, так противилась моему отъезду? Я слегка задумался и подстегнул лошадь, так, что она резко рванулась вперед. Необъятное черно-синее небо напоминало опрокинутую драгу и звезды казались бликами золота, приставшими к ней. Холод пощипывал меня, пока щеки не начали зудеть и глаза, казалось, готовы были метать искры. О, жизнь была прекрасна!

Досадно! В своем возбуждении я забыл вытащить и прочесть в Ольд-Инне свою записку. Я сделаю это, когда приеду в Форкс.

Продвигаясь вперед, я думал о том, как мало все вокруг напоминало ту Бонанцу, которую я видел раньше. Помню, как я странствовал по склону с мешком муки, который приходилось тащить по грязной тропинке, бедный старатель в грязной одежде. Теперь я правил красивой лошадью по прекрасной дороге. Я был первоклассным предпринимателем, деловым человеком, с опытом. Мое настроение все поднималось и поднималось.

Как быстро летит лошадь. Я сейчас буду в Форксе. С быстротой молнии мелькали мимо окна хижин. Я видел одинокие масляные светильники, при свете которых старатель читал книгу или набивал трубку. Никогда не существовало более доблестного и умного человека, но его дни были сочтены. Вся страна переходила в руки компаний. Скоро, думал я, одно или два больших общества будут держать в руках все богатства страны. Они уже обратили на них свои взоры. Пароходы будут плавать и реветь там, где старатель прежних времен работал с мотыгой и тазом. Повсюду перемена, перемена.

Ха, наконец-то я в Форксе! Как только я вошел в гостиницу, ко мне подошел клерк.

— С вами хотят поговорить по телефону, сэр.

Это был Муррей из Даусона, мой старый знакомый и почти друг.

— Послушайте, Мельдрум! — говорит Муррей. — Хочу предупредить вас, что перед утром должен прибыть дилижанс, на котором находится Локасто. Говорят, что он едет за вами. Я решил предупредить вас, чтобы вы могли приготовиться к этому.

— Хорошо, — ответил я, — благодарю вас. Я поверну и возвращусь сейчас обратно.

Итак, я повернул лошадь и снова помчался по сверкающей дороге. Я больше не мечтал и не ликовал. Жестокий страх сжимал мне сердце. Передо мной внезапно выросла тень Локасто, зловещая и грозная. Как раз в эту минуту он торопился в Даусон, с сердцем, полным ненависти ко мне. Что ж, я вернусь и приготовлюсь к встрече.

Мне пришла в голову забавная мысль о том, что неловко возвращаться в собственный дом неожиданно, глубокой ночью. Я подумал было отправиться в гостиницу, но затем решил попытаться попасть домой, потому что мне хотелось быть близ Берны.

Я постучался тихо, потом немного громче, наконец, совсем громко. Внутри все было тихо, темно, как в склепе. Странно, у нее был такой чуткий сон… Почему она не слышала меня? Я снова решил отправиться в гостиницу, но тот же неопределенный смутный страх опять охватил меня и я постучал еще раз. Тут мой страх перешел в панику. Ключ от двери был у меня в кармане, и я потихоньку открыл ее.

Я стоял в передней, вокруг было темно, очень темно и тихо. Я не слышал даже ее дыхания.

— Берна, — позвал я ее шепотом.

Ответа не было.

Темный безымянный страх сжимал мне сердце; я стал ощупью искать над собой висячую лампу. Как трудно было найти ее. Дюжину раз мои руки описывали в воздухе круги, прежде, чем пальцы ударились об нее. Я зажег свет. Весь дом мгновенно осветился. В столовой на столе я увидел остатки нашего ужина, лежавшие неприбранными. Это было не похоже на нее. Она не выносила грязных тарелок. Я прошел в спальню. А кровать была не тронута.

Как глуп я был. Меня вдруг осенила мысль, что она отправилась ночевать к миссис Брукс. Она боялась оставаться одна, бедная детка. Как она удивится, когда увидит меня утром.

Ну, я улягусь в постель. Снимая свое пальто, я наткнулся на записку, переданную мне. Браня себя за рассеянность, я вытащил ее из кармана и вскрыл. Развернув листок, я заметил, что она была написана измененным почерком. Странно! — подумал я. Почерк был мелкий и неясный. Я протер глаза и поднес ее ближе к свету.

Милостивый боже, что это такое? О, это было невозможно, глаза обманывали меня. Это была галлюцинация. Я лихорадочно перечитал записку. Да, это были все те же слова. Что они могли означать? Несомненно, несомненно… О, ужас из ужасов…

Но они не могли означать этого. Я прочел слова. Да, они были тут: «Если вы настолько глупы, что доверяете Берне, наведайтесь в комнату вашего брата сегодня ночью. Доброжелатель».

Я опустился на стул, ошеломленный. Бумага лежала на ковре перед камином, и я с ненавистью смотрел на нее. Она казалась мне невыразимо отвратительной, но я был точно прикован к ней. Меня тянуло поднять ее и перечитать снова, но я почему-то не решался. Я становился трусом.

Это была ложь, черная дьявольская клевета. Она была у кого-нибудь из соседей. Я верю ей, я доверил бы ей свою жизнь. Я лягу спать. Утром она вернется и тогда я откопаю негодяя, который осмелился написать такие вещи. Я начал раздеваться.

Я лежал в постели, окутанный тьмой, и жмурил глаза, чтобы создать двойной мрак. Ха! Как раз перед моими глазами пылала роковая бумажка с ее ужасными поклепами. Я вскочил. Это было бесполезно. Я должен выяснить все — раз и навсегда. Я зажег свет и поспешно стал одеваться.

Я направлялся в гостиницу, где снимал комнату Гарри. Я скажу ему, что вернулся неожиданно и попрошу разделить со мной комнату. Я не делаю это из-за записки. Я не подозреваю ее. Упаси боже. Но это приключение расстроило меня. Я не могу оставаться дома.

Гостиница была спокойна. Сонный ночной клерк вытаращил на меня глаза, и я, оттолкнув его, прошел мимо. Комнаты Гарри были в третьем этаже. Пока я поднимался по длинной лестнице, мое сердце мучительно колотилось и, добравшись до его двери, я совсем задохнулся. Я увидел сквозь переплет, что у него горит свет.

Я слабо постучался. Послышалось внезапное движение.

Я постучал снова.

Был ли то обман слуха, или я действительно слышал придушенный женский крик? В нем было что-то знакомое… О, боже мой.

Я зашатался, чуть не упал и уцепился за дверь; почти теряя сознание, я прислонился к раме, ища поддержки. Боже, помоги мне.

— Иду, — услышал я его голос.

Дверь была отперта и передо мной стоял он. Он был вполне одет и смотрел на меня с выражением, которое я не мог вполне уяснить, но лицо его было очень спокойно.

— Войди, — сказал он.

Я вошел в его гостиную. Все было в порядке. Я готов был поклясться, что слышал женский голос, и тем не менее никого не было видно. Дверь в спальню была слегка приоткрыта. Я не спускал с нее глаз, как зачарованный.

— Прости, что я беспокою тебя, Гарри, — сказал я, и сам почувствовал, как напряженно и странно прозвучал мой голос. — Я внезапно вернулся и никого не застал дома. Я хочу переночевать здесь с тобой, если ты ничего не имеешь против.

— Конечно, старина. Я очень рад видеть тебя.

Его голос звучал ровно. Я присел на кончик стула.

Мои глаза были прикованы к этой двери в спальню.

— Хорошо съездил? — продолжал он весело. — Ты, должно быть, замерз? Не хочешь ли немного виски?

Мои зубы стучали. Я цеплялся за стул. О, эта дверь! Глаза мои не отрывались от нее. Я был убежден, что слышу кого-то за нею. Он встал, чтобы достать виски.

— Скажи, когда будет довольно.

— Довольно.

— В чем дело, старина? Ты болен?

Я схватил его за руку.

— Гарри, там кто-то есть, в комнате!

— Глупости, там никого нет.

— Есть, говорю тебе. Прислушайся, разве ты не слышишь, как там дышат?

Он был спокоен. Я ясно слышал прерывистое дыхание человека. Я сходил с ума. Я не мог больше выдержать этого.

— Гарри, — задыхаясь, сказал я, — я должен посмотреть, я должен посмотреть.

— Не надо.

— Нет, я должен, говорю тебе. Ты не удержишь меня. Пусти, говорю тебе, пусти. Теперь выходите, кто бы вы ни были. А!

Это была женщина.

— Ха, — воскликнул я, — я говорил тебе, брат, женщина. Кажется, я тоже знаю ее. Ну, дай мне взглянуть… Я так и думал.

Я схватил ее и потащил к свету: это была Берна. Ее лицо было бело, как мел, глаза расширены от ужаса. Она дрожала и казалась близкой к обмороку.

— Я так и думал.

Теперь, когда, казалось, самое ужасное открылось мне, я стал удивительно спокоен.

— Берна, тебе дурно, позволь провести тебя к креслу.

Я усадил ее. Она не произносила ни слова, но смотрела на меня с безумной мольбой в глазах. Никто не говорил.

Итак, мы были вместе, все трое: Берна в полуобмороке от страха, жалкая, бледная, как привидение; я, спокойный, но странным, неестественным спокойствием, и Гарри — он поражал меня. Он уселся и с величайшим хладнокровием стал закуривать папироску.

Долгое напряженное молчание. Наконец, я прервал его.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание Гарри? — спросил я.

Удивительно до чего он был спокоен.

— Неважное выходит положение, не правда ли, брат? — сказал он многозначительно.

— Да как нельзя хуже.

— Похоже на то, что я очень низкий и подлый образчик человеческой породы, дружище. Не так ли?

— Да, низкий, как только может быть низок человек.

— Так. — Он встал и зажег большую стоячую лампу. Затем подошел ко мне и посмотрел мне прямо в лицо. Его напускное спокойствие внезапно исчезло. Он сделался суровым и сильным. Его голос звучал твердо.

— Выслушай меня.

— Я слушаю.

— Я приехал сюда, чтобы спасти тебя и намерен сделать это. Ты хотел, чтобы я поверил в добродетель этой женщины. Ты сам верил в нее. Ты был околдован, ослеплен, одурачен. Я видел это, но мне нужно было заставить тебя понять. Я должен был довести тебя до сознания, что она недостойная женщина, что любовь ее к тебе срам, только предлог, чтобы разорить тебя. Как я мог доказать это? Ты не стал бы слушать доводов. Мне нужно было искать других путей. Теперь слушай меня!

— Я слушаю.

— Я составил план. Три месяца я старался завладеть ею, привлечь ее любовь, оторвать от тебя. Она оказалась преданнее, чем я предполагал. Я не могу не отдать ей должного в этом отношении. Она сильно боролась, но я думаю, что восторжествовал. Сегодня ночью она пришла в мою комнату по моему приглашению.

— Ну?

— Ну, ты получил записку. Я сам написал ее. Я наметил эту сцену и это разоблачение. Я подстроил это для того, чтобы глаза твои открылись, чтобы ты увидел, кто она, чтобы ты прогнал ее — неверную, распутную…

— Остановись, — прервал я его. — Брат ты мне или нет, я не желаю, чтобы ты называл ее такими именами, хотя бы даже она была в десять раз хуже. Ты не смеешь, говорю я! Я задушу слова в твоем горле. Я убью тебя, если ты произнесешь звук против нее. О, что ты сделал!..

— Что я сделал? Постарайся успокоиться, друже. Что я сделал? Вот что — и счастлив для тебя тот день, когда я сделал это. Я спас тебя от позора, освободил от греха, доказал тебе низость этой женщины.

Он поднялся на ноги.

— Я похитил у тебя твою любовницу: вот, что я сделал.

— О, нет, не это, — простонал я, — прости тебя Боже, Гарри. Она не моя лю… — то, что ты думаешь. Она моя жена.

Мне показалось, что он упадет в обморок. Лицо его побелело, как бумага, он отшатнулся, глядя на меня дикими расширенными глазами.

— Господи помилуй! Почему ты не сказал мне этого, мальчик, почему ты не сказал мне?

В голосе его прозвучала нота, более потрясающая, чем рыдание.

— Ты должен был довериться мне, — продолжал он. — Ты должен был сказать мне. Когда вы повенчались?

— Только месяц тому назад. Я готовил сюрприз для тебя. Я ждал, пока ты скажешь, что полюбил ее и изменил свое мнение о ней. О, я думал, что ты будешь доволен и счастлив, и я лелеял эту тайну, чтобы сказать тебе.

— Это ужасно, ужасно.

Его голос был задушен волнением. Берна уныло поникла в своем кресле. Ее расширенные неподвижные глаза были устремлены на пол в жалком смущении.

— Да, это действительно ужасно. Мы были так счастливы. Мы так радостно жили вместе. Все казалось нам прекрасным, раем для обоих. И тут явился ты, ты, со своим обаянием, которое совратило бы ангела с высоких небес. Ты испытал свою силу на моей бедной, маленькой девочке, которая никого никогда не любила, кроме меня. А я доверял тебе, старался сделать вас друзьями. Я оставлял вас вдвоем. В своей слепой невинности я всячески помогал тебе, я, простодушный, любящий дурак! О, теперь я вижу.

— Да, да, я знаю. Твои слова терзают меня. Это все верно, верно.

— Ты явился как змея, как гнусное пресмыкающееся существо, чтобы похитить ее у меня, чтобы причинить мне зло. Она любила, была верна и чиста. Ты увлек бы ее в болото, ты…

— Остановись, брат. Ради бога. Ты несправедлив ко мне.

Он повелительно протянул руку. Чудесная перемена произошла в нем. Лицо снова приняло спокойное выражение. Оно было сурово и гордо.

— Ты не должен думать, что я виновен в этом, — сказал он спокойно. — Я сыграл роль, которую никогда не думал играть. Я сделал дело, о которое никогда не думал замарать свои руки, и я жалею об этом и стыжусь этого. Но я говорю тебе, Этоль, что это все. Бог свидетель, что я не причинил тебе зла. Ты, без сомнения, не можешь думать, чтобы я был так низок. Без сомнения, ты не веришь, чтобы я был способен на это. То, что я сделал, я сделал из любви к тебе, ради твоей чести. Я пригласил ее сюда, чтобы ты мог видеть, кто она. Но это было все, я клянусь в этом. Она была здесь в такой же безопасности, как в стальной клетке.

— Я знаю это, — сказал я. — Ты пригласил ее сюда, чтобы я увидел, кто она такая. Ты говоришь мне, что завладел ее любовью, ты утверждаешь, что она пришла сюда на твой зов, ты клянешься, что она изменила бы мне. Ну, так я говорю тебе, брат мой, прямо в лицо — я не верю тебе.

Внезапно маленькая поникшая фигурка в кресле выпрямилась, бледное, убитое горем лицо, с расширенными остановившимися глазами, повернулось ко мне. Жалкий вид исчез и на его месте была горячая невыразимая радость.

— Успокойся, Берна, я не верю ему, — сказал я. — Я не верю ему, и если бы миллионы других стали кричать мне в уши то же самое целую вечность, я сказал бы им, что они лгут, лгут.

Небесный свет сиял в ее серых глазах. Она сделала движение ко мне, но покачнулась, и я подхватил ее на руки.

— Не бойся, малютка, дай мне свою руку. Видишь, я целую ее, дорогая. Ну, теперь перестань плакать, любимая. Перестань.

Ее руки обвились вокруг меня. Она прижалась ко мне также тесно.

— Гарри, — сказал я, — это моя жена. Когда я потеряю веру во все остальное, я не перестану верить в нее. Ты заставил нас обоих страдать. Относительно того, что ты утверждаешь, ты ошибся. Она хорошая, хорошая женщина. Я никогда не поверю, что словом, делом или мыслью, она была неверна мне. Теперь прощай. Идем, Берна.

Вдруг она остановила меня. Ее рука лежала на моем плече и она повернулась к Гарри. Она держала себя с достоинством королевы.

— Теперь я хочу объяснить все, — сказала она, — перед вами обоими.

Она вынула из-за пазухи маленькую сложенную записку и протянула ее мне. Когда я прочел ее, яркий свет озарил меня. Вот она:

«Дорогая Берна. Ради бога, будьте осторожны. Джек Локасто снова едет на Север. Мне кажется, что он обезумел. Я знаю, что он ни перед чем не остановится и не хочу, чтобы пролилась кровь. Он говорит, что собирается свести старые счеты. Ради себя и дорогого вам человека будьте осторожны.

Виола Ленуар».

— Я получила это два дня назад, — сказала она. — О, я чуть не помешалась от страха. Я не хотела показывать тебе. Я не принесла тебе ничего, кроме беспокойства, и никогда не упоминала о нем, ни разу. Ты понимаешь, не правда ли?

— Да, детка, я понимаю.

— Я хотела спасти тебя, все равно какой ценой. Этой ночью я старалась удержать тебя от поездки туда потому что боялась, чтобы ты не встретил его. Я знала, что он очень близко. Но, когда ты уехал, мой страх стал расти все больше и больше. Я сидела, размышляя обо всем этом. Если бы только у меня был друг, думала я, кто-нибудь, кто помог бы мне. И когда я сидела, испуганная и расстроенная, позвонил телефон. Это был твой брат.

— Да, продолжай, дорогая.

— Он сказал, что хочет видеть меня и просил прийти тотчас же. Я подумала о тебе, о грозившей опасности о каком-нибудь ужасном несчастье. Я была в ужасе — и пошла.

Она остановилась на минуту, как будто рассказ был невыносимо тяжел для нее. Затем продолжала.

— Я нашла дорогу к этой комнате. Мои мысли были полны тобой, тем человеком, желанием спасти тебя. Я не думала о себе, о своем положении. Сначала я была слишком взволнованна, чтобы говорить. Он попросил меня сесть и успокоиться. У него был значительный, торжественный вид. Я снова испугалась за тебя. Он попросил извинения и вышел из комнаты. Мне казалось, что его отсутствие длится целую вечность, пока я сидела, стараясь подавить свой страх. Неизвестность удивила меня. Затем он вернулся. Он закрыл и запер двери. Вдруг я услышала шаги и стук. — «Тсс. Пройдите туда», — сказал он. Он отпер дверь. Я услышала, как он разговаривает с кем-то. Я ждала, но тут ты показался вдруг. Остальное ты знаешь.

— Да, да.

— Что касается твоего брата, то я старалась — о, как горячо! — быть приятной ему, ради тебя. Он мне нравился, я хотела быть для него сестрой, но никогда мысль об измене не приходила мне в голову, никогда дурное чувство не оскверняло мое сердце. Я была верна тебе. Ты сказал мне однажды о любви, которая отдает, все и не требует ничего. О любви, которая отворачивается от друзей и родных ради возлюбленного. Я думаю, что люблю тебя так.

— О, дорогая, дорогая…

— Я хотела принести тебе счастье, но приношу только тревоги и горе. Иногда, ради тебя, я желала бы, чтобы мы никогда не встречались.

Она повернулась к Гарри.

— А вы, вы причинили мне большое зло. Я никогда не забуду его. Не хотите ли вы уехать теперь и оставить нас в покое?

Его голова была опушена так низко, что я не мог видеть лица.

— Не можете простить меня? — простонал он.

Она печально покачала головой.

— Нет, боюсь, что никогда не смогу простить.

— Не могу ли я искупить это чем-нибудь?

— Ваше наказание должно быть в том, что вы ничего не сможете сделать.

Он не сказал больше ни слова. Она повернулась ко мне.

— Пойдем, супруг мой, — нам пора.

Я открыл дверь, чтобы покинуть его навсегда. Вдруг я услышал шаги, поднимавшиеся по лестнице, тяжелую торопливую походку. Я посмотрел вниз, потом оттолкнул ее обратно в комнату.

— Приготовься, Берна, — сказал я спокойно, — вот идет Локасто.

Итак, мы ждали, Гарри и я, а между нами Берна. Мы слышали, как тяжелые шаги поднимались все выше и выше, по скрипучей лестнице, споткнулись один раз, потом остановились на площадке. В этой паузе было что-то зловещее. Шаги задержались, немного поколебались, затем, неуклонные как рок, направились к нам. В следующее мгновение дверь порывисто раскрылась, и Локасто появился на пороге.

Даже в это короткое мгновение меня успела поразить перемена в нем. Казалось, он состарился на двадцать лет. Он был худ и дрябл, как голодный волк в лесу. Лицо его напоминало череп, волосы были длинны и редки, глаза горели странным, неестественным огнем. Никогда кровь индейца не выражалась так ясно, как в этом темном орлином лице. Он хромал, и я заметил, что его левая рука была в перчатке.

Он сверкнул на нас взглядом из-под ощетинившихся бровей. Стоя тут, он был похож на злое животное, дикое существо, бешенное и отчаянное. Он пошатнулся в дверях и, чтобы удержаться, протянул свою руку в перчатке. Затем, со злым смехом, ядовитым смехом врага, он вошел в комнату.

— Так, кажется, я накрыл прелестное гнездышко воркующих голубков. О, о, моя прелесть! Вам мало одного любовника, вам нужно двоих. Ну, с этих пор вам придется довольствоваться одним, и это будет Джек Локасто. Я достаточно вынес из-за вас, белолицая распутница. Вы преследовали меня, чем-то приворожили меня, вы притянули меня обратно в эту страну, и теперь я должен овладеть вами или умереть. Вы достаточно наигрались со мной. Комедия кончена. Отойдите от этих двух. Выходите, говорю я. Ступайте из этой комнаты.

Она только отшатнулась дальше.

— Вы не хотите идти, проклятая ведьма, с вашим молочным лицом, с вашими серыми глазами, которые просверлили во мне дыры, которые жгут мое сердце, которые сводят меня с ума! Вы не хотите идти? Эй, отойдите вы двое, и дайте ей выйти.

Мы заслонили ее.

— Ха, вот оно что! Вы смеетесь надо мной? Вы хотите помешать мне завладеть ею? Что ж, тем хуже будет для нее. Я превращу ее жизнь в ад. Я буду бить ее. Вы не хотите отойти? Вон вы, брюнет, разве я не знаю вас? Разве я не ненавидел вас больше, чем дьявол ненавидит святого, ненавидел пуще горького яда. Эти три года вы дурачили меня, удерживали ее. О, я пытался убить вас бесчисленное количество раз, но мне не удавалось. Однако теперь мой час. Отойдите назад, говорю я, отойдите назад. Ваше время пришло. Теперь я стреляю.

Его рука поднялась, и я увидел, что она сжимала револьвер. Я был под прицелом. Лицо его исказилось дьявольским торжеством, и я понял, что он решил убить. Наконец мой час пробил. Я увидел, как его пальцы нажали курок, я смотрел в пустой ужас дула. Мое сердце превратилось в лед. Я не мог перевести дыхание. О, если бы отсрочка, минута. Уф! Он спустил курок и в то же мгновение Гарри кинулся к нему.

Что случилось? Выстрел раздался в моих ушах, я все еще стоял тут, а не чувствовал раны, не чувствовал боли. Но пока я смотрел на своего врага, послышался звук тяжелого падения. О, боже! Тут, у моих ног, лежал Гарри, лежал беспорядочной трепещущей грудой, упав на лицо, и в его белокурых волосах я видел темное пятно, быстро растекавшееся. Тогда, в секунду, я понял, что сделал мой брат.

Я упал на колени около него.

— Гарри, Гарри, — стонал я.

Я услышал крик Берны и увидел, что Локасто подходит ко мне. Это не был больше человек. Он убил. Теперь это был зверь, фурия, дьявол, обезумевший от жажды разрушения. С рычанием он бросился ко мне. Я снова подумал, что он застрелит меня. Но нет! Он поднял тяжелый револьвер и изо всех сил опустил его на мою голову. Я почувствовал удар и с ним казалось вышла вся моя сила. Мои ноги были парализованы, я не мог двинуться. И пока я лежал так, в туманном оцепенении, он приблизился к Берне.

Она стояла в нише, пораженная ужасом, слабая, задыхающаяся, беспомощная; я увидел, как он загнал ее в угол. Его руки были вытянуты к ней; еще мгновение, и он схватил бы ее. Мгновение — и с быстротой молнии она подняла тяжелую стоячую лампу и бросила ее ему в лицо.

Я услышал крик ужаса и увидел, как он повалился, когда лампа ударилась между его глаз; я увидел, как огненные языки вырвались и запрыгали. Он поднялся во весь рост, ужасный в своей агонии. Он был в одежде пламени, он был в море огня. Он выл, как собака, и повалился на кровать.

Вдруг пропитавшееся маслом одеяло занялось. Занавески как будто подпрыгнули и превратились в пламя. В то время как он катался и ревел от боли, огонь взобрался по стенам и перекинулся на крышу. Помогите, помогите! Комната горит! Пожар, пожар!

Снаружи, в коридоре я слышал сильную суматоху, крики мужчин, вопли женщин. Весь дом ожил, был охвачен паникой, обезумел от страха. Теперь все было объято огнем, неистово безумно пылало и ничто не останавливало огня. Гостиница горит, и я также сгорю. Какой ужасный конец. О, если бы я только мог что-нибудь сделать. Но я был не в силах двинуться. Книзу от пояса я был точно труп. Где Берна? Дай боже, чтобы она была спасена. Я не мог звать на помощь. Комната кружилась в моих глазах. Я был слаб, ошеломлен и беспомощен.

Гостиница была в огне. Внизу на улице собирались толпы. Люди бегали вверх и вниз по лестнице, вступали в драку, чтобы вырваться, обезумев от ужаса прыгали через окна. О, как ужасно, — сгореть! Неужели никто не спасет меня?

Да, кто-то пытался сделать это и тащил мое тело по полу. Сознание покинуло меня, и я, казалось, пролежал гак в оцепенении годы. Когда я снова открыл глаза, кто-то все еще тащил меня. Мы спускались вниз по лестнице и со всех сторон нас окружали полосы развевающегося огня. Я был завернут в одеяло. Как оно очутилось на мне? Кто была эта темная фигура, так отчаянно тянувшая меня. Она старалась поднять меня, делала несколько шагов, шатаясь под моей тяжестью, и спотыкалась. Мужественное, доблестное существо — кто бы ты ни было! Еще одно отчаянное усилие, и мы почти у двери. Огненные языки накидываются на нас, как змеи, прыгают по пятам, как котята. Над нами волнующийся свод пламени, взлетающий вверх с оглушительным ревом. Горящие головни носятся вокруг, а перед нами черная бездна дыма. Текучие стены пламени надвигаются на нас. Мы в пещере огня и через мгновение она поглотит нас. О. мой спаситель, еще одно безумное усилие! Мы почти у двери. Тут меня поднимают и мы оба вываливаемся на улицу. Это совершается в последнюю минуту. За нами, точно дикий зверь, преследующий свою добычу, вылетает вихрь пламени и дверь превращается в пучину сверкающей ярости.

Я лежу на снегу, на одеяле, и кто-то держит мою голову.

— Берна, ты ли это?

Она кивает. Она не говорит. Я содрогаюсь при взгляде на нее. Ее лицо — сплошной ожог, черная маска, в которой светло блестят глаза и зубы.

— О, Берна, Берна, и это ты вытащила меня?

Мои глаза обращаются к огненному пеклу передо мной. Я вижу, как проваливается крыша, осыпая нас дождем пылающих искр. Я вижу пожарного, бегущего обратно. Он окутан пламенем. Как безумный, он начинает кататься в снегу. Гостиница напоминает водопад огня, он разбрызгивается наружу как вода, великолепная золотая вода!

В центре ее чудесный водоворот. Я вижу очертания высунувшейся черной балки, на которой висит неясный обуглившийся предмет. С минуту он колеблется в нерешительности, затем погружается внутрь в жгучее чрево бездны. И я узнаю в нем Локасто.

О, Берна. Берна! Я не в силах взглянуть на нее. Зачем она сделала это? Это ужасно, ужасно!

Огонь распространяется. Обезумев от волнения и страха, мужчины и женщины бредят, богохульствуют и молятся. Воды, воды! — вопят они. Но воды нет. Вдруг толпа подстрекаемых страхом людей взволнованно бежит по улице. Они тащат длинный шланг, соединяющийся с водокачкой на реке. Ура! Теперь они скоро одолеют пламя. Вода, вода идет! Шланг приставлен, слышится крик пустить воду. Торопитесь там! Но воды нет. В чем дело? Тут распространяется ужасающий слух, что человек, дежуривший на водокачке, пренебрег своими обязанностями и топка в машине остыла. Вопль ярости и отчаяния поднимается к бледным небесам. Женщины ломают руки и стонут, мужчины наблюдают в оцепенении безнадежной агонии. И огонь, как бы сознавая свою победу, вздымается вверх в ревущем ликовании торжества.

Мы с Берной наблюдаем, лежа в снегу, который тает вокруг нас в невыносимом опаляющем зное. Да, надежды нет. Золотоносный город обречен. С того места, где я лежу, сцена представляет одну длинную перспективу пылающих крыш, балок и стропил, объятых могучей дланью огня. Раздавленные хижины крутятся в безумных водоворотах пламени, гостиницы, кафешантаны, публичные дома спеленуты и задушены покрывалами клубящеюся дыма. Надежды нет!

Золотоносный город обречен. И, когда я лежу тут, мне представляется, что это возмездие, и что на развалинах его вырастет новый город, чистый, честный, непорочный. Да, Золотой лагерь найдет себя! Так же, как золото, он должен пройти через горнило, чтобы стать чистым, и на месте, где в прежние дни люди, трудившиеся ради золота, обирались при помощи всевозможных ухищрений человеческого лукавства, воздвигнется новый город, великий город, славный и богатый, любимый сердцами своих сынов и благословенный в своей чистоте и мире.

— Любимая, — вздохнул я сквозь возвращающуюся волну сознания. Я чувствовал горячие слезы, капавшие на мое лицо, я чувствовал поцелуй, запечатлевшийся на моих губах, я чувствовал шепот на ухо.

— О, дорогой мой, дорогой мой, — говорила она. — Я принесла тебе только горе и страдание, но ты дал мне любовь, которая ослепительный свет, по сравнению с которой солнечное сияние — тьма.

— Берна! — Я поднялся и протянул руки, чтобы обнять ее. Они схватили пустой воздух. Я дико озирался вокруг. Она ушла.

— Берна, — воскликнул я снова, но ответа не было. Я был один. Сильная слабость охватила меня…

Я никогда больше не увидел ее.

Повесть кончена. Я написал здесь историю своей жизни, или той части ее, которая означает все для меня, ибо остальное не имеет никакого значения. Теперь это кончено, я кончен также. Итак, я сяду и буду ждать. Чего я жду? Быть может, божественного чуда.

Как бы то ни было, я чувствую, что увижу ее снова, как бы то ни было, как бы то ни было!

Несомненно, Бог не открыл нам сияющего света Великой Сущности только для того, чтобы погрузить нас снова в непроглядную тьму. Любовь не может быть тщетна. Я не могу поверить этому. Как бы то ни было, как бы то ни было!

Так я сижу у пламени большого торфяного огня и жду, и во мне растет вера, что она вернется вновь, что я почувствую любовную ласку ее руки на своей подушке, услышу ее голос, дышащий нежностью, увижу сквозь застланные слезами глаза ее сочувствующее лицо. Как бы то ни было, где бы то ни было!

С помощью своего костыля я открываю одно из длинных окон и выхожу на балкон. Я вглядываюсь в темноту и снова ощущаю страну подавляющих пространств, непостижимого уныния. С невыразимой тоской в сердце я стараюсь пробраться сквозь тени, окружающие меня. В пещерной темноте снежные хлопья жалят мне лицо, но великая ночь кажется мне благосклонной, и я опускаюсь на садовую скамейку. О, я устал, устал.

Я жду, жду. Я закрываю глаза и жду. Я знаю, что она придет. Снег покрывает меня. Белый, как статуя, я сижу и жду.

А, Берна, дорогая моя. Я знал, что ты вернешься. Я знал, я знал. Подойди ко мне, маленькая, я устал, так устал! Обними меня, детка, поцелуй меня, поцелуй еще. Я слаб и болен, но теперь, когда ты пришла, я скоро поправлюсь снова. Ты не оставишь меня больше, не правда ли, голубка? О, как сладко снова видеть тебя. Это кажется сном. Поцелуй меня еще раз, любимая. Вокруг так темно и холодно. Обними меня…

О, Берна, Берна, свет моей жизни! Я знал, что все будет прекрасно в конце — там, за туманами, за грезами, в конце, дорогая любовь, в конце…

У беленный сединами, но все еще бодро выглядевший Том Дилэйн, отложив в сторону газету «Монитор» и вытирая очки краем скатерти, взглянул на сидевшего напротив него племянника.

— Что ты читаешь, сынок?

Молодой Джерри Дилэйн, запустив пальцы в густую шевелюру, был целиком поглощен чтением какой-то книги.

— Спортивные инструкции, дядя, — ответил юноша, не отрывая глаз от книги.

— Спортивные? Ах да, спорт — это та самая занимательная вещь, которая поможет тебе стать президентом нашей великой и могучей республики!

— Спорт, безусловно, имеет огромное значение, дядя Том.

— Не спорю. Судя по газетам, мировые события привлекают к себе меньше общественного внимания, чем какое-нибудь спортивное состязание. Не правда ли?

— О, дядя, ведь ты никогда не занимался спортом!

— Совершенно верно. В дни моей юности этим занимались только бездельники. Ну, а что ты думаешь об окончании средней школы этой осенью?

Лицо юноши сделалось серьезным.

— Не беспокойся, дядя! Я не причиню тебе никаких неприятностей.

— Конечно, если ты будешь заниматься наукой так же, как и спортом, то сам черт не провалит тебя на экзамене.

Джерри со вздохом закрыл книгу и с решительностью взялся за другую — учебник по алгебре.

Старый Том надел очки и задумчиво оглядел скромную, уютную комнату, в которой было несколько шкафов с книгами, главным образом по механике и социализму. Его взгляд упал на два портрета, висевших над камином. Один из них изображал мужчину лет тридцати пяти с мечтательным выражением лица, выдававшего человека слабовольного и нерешительного; на другом была изображена привлекательная женщина такого же возраста, с задумчивым взглядом, в котором светилась затаенная грусть.

Долго глядел старый Том на оба портрета; потом он взглянул на юношу — сына изображенной четы — и произнес:

— Джерри, есть ли у тебя желание по окончании средней школы поступить в колледж?

Джерри недоумевающе посмотрел на старика. Тот продолжал:

— Это заветное желание твоего отца, Джерри. Ты ведь не захочешь омрачить его память?

— Отец был изобретателем, не так ли?

— Больше того, он был гением. Если бы он в свое время добился справедливости, ты был бы теперь обладателем огромного состояния.

— Почему?

— Он стал жертвой аферы. Когда он затеял свое грандиозное предприятие, у него не было никакого делового опыта. Он доверился своему компаньону, который обманул его во всех отношениях. Эго сильно расстроило твоего отца и совершенно выбило его из колеи. — Том не сказал, что отец юноши впал в отчаяние, стал пить и, после непродолжительной болезни, умер. — Да, твой отец умер бедняком, а его компаньон оказался миллиардером.

— Кто он?

— Старый Аустин.

— Не ростовщик ли Стиллуэлл Аустин?

— Он самый. Твой отец дал ему возможность нажить огромное состояние, и сейчас он, по обычаю американских богачей, отправился на отдых в Париж.

Джерри задумчиво глядел на портреты своих родителей.

— А моя мать? Она ведь также во Франции?

Да, — коротко ответил Том.

Старик всегда с неохотой говорил о матери юноши. Но на этот раз юноша, по-видимому, сильно заинтересовался участью своей матери и спросил:

— Как она поживает теперь?

— Недурно, как мне сообщили недавно. Видишь ли, я редко получаю о ней вести, так как она совершенно не знает английского языка, а это крайне затрудняет переписку.

Старик умолк. Юноша пристально смотрел на портрет матери. Наступила долгая пауза.

Престарелый Том припоминал трагические обстоятельства, при которых ему пришлось встретиться с матерью юноши. Прибыв однажды вечеров в Нью-Йорк, он случайно узнал о том, что она находится при смерти в госпитале. Она происходила из родовитой французской семьи, эмигрировавшей во время революции в Англию; там она и познакомилась с отцом Джерри, Десмондом Дилэйном. Поженившись, молодая чета уехала в Америку, и тут-то новобрачная, несмотря на счастливое супружество, затосковала по родине. Лишь появление на свет малютки Джерри несколько рассеяло грусть молодой женщины.

Беззаботная жизнь продолжалась недолго. Бесчестный компаньон обманул мужа, который запил и вскоре умер, оставив ее без гроша. Одинокая, беспомощная, она с трудом прожила с мальчиком три года в Америке. Ее снова безудержно потянуло в родную Францию. Добравшись кое-как до Нью-Йорка, она некоторое время работала на фабриках, но тяжелая и непосильная работа надломила ее слабое здоровье. Полная отчаяния, она решилась на последний шаг и, держа в своих объятиях ребенка, бросилась в воду с пристани в тот момент, когда от нее отчаливал корабль, отправлявшийся во Францию.

Молодая женщина и ребенок были спасены. И лишь из газетной заметки Том Дилэйн узнал о происшедшем. Ребенка он взял к себе, а мать отправил в санаторий. Женщина так тосковала по родине, что врачи посоветовали послать ее туда, а потому решено было, что она поедет во Францию на один год, а ребенок останется у Тома.

Но прошло уже двенадцать лет, а она все еще не вернулась.

Старый Том первый нарушил молчание.

— Как же насчет колледжа, сынок? Ты как-то говорил, что хотел бы стать инженером-механиком.

Джерри тяжело вздохнул.

— Деньги где взять?

— О, мы это как-нибудь устроим. У нас дела совсем не так плохи.

В душе старик задал себе тот же вопрос. Правда, у него было много книг, которые стоили свыше двух тысяч долларов, но выручить за них можно было бы не более четырехсот. Несколько сот долларов он мог бы достать взаймы под обеспечение своего страхового полиса. Таким образом, у него была некоторая возможность устроить своего племянника в колледж.

Но решение Тома натолкнулось на сопротивление юного Джерри.

— Нет, дядя Том. Ты и так уж слишком много сделал для меня. Неужели ты думаешь, что я не знаю, как ты ценою лишений и упорной работы дал мне возможность учиться. Теперь довольно. Осенью, по окончании средней школы, я решил поступить на службу. Мне всего лишь шестнадцать лет. В течение трех-четырех лет я скоплю немного денег и тогда буду в состоянии получить высшее образование. Таково мое решение, и это лучший выход из затруднения.

— Может быть, ты прав, — ласково произнес Том.

— Я знаю, что я прав. Я хочу заботиться о тебе так же, как ты заботился обо мне до сих пор. Кроме того, я стремлюсь еще и к тому, чтобы когда-нибудь привезти сюда мать, и тогда мы втроем счастливо заживем.

На глазах у старого Тома появились слезы.

— Ладно, Джерри. Ты молод и силен. Вся твоя жизнь еще впереди. Ты умен и пойдешь далеко. И я надеюсь, что увижу день, когда ты станешь великим человеком и сможешь отомстить негодяю Стиллуэллу Аустину за разбитую жизнь твоих родителей.

Директор фабрики по изготовлению несгораемых касс «Орион» позвонил своему секретарю.

— Попросите мистера Стивенса зайти ко мне. Через несколько минут в кабинет директора вошел

мистер Стивенс. Директор показал ему телеграмму.

— Вызов вскрыть кассу.

Стивенс, занимавший должность управляющего цехом, в котором изготовлялись секретные части затворов несгораемых касс, прочитал телеграмму:

«Не можем открыть сейф. Немедленно пришлите специалиста. Кассир национального банка, Леопольде-вилл, Окайо».

— Придется командировать Эриксона, — заметил директор.

Стивенс почесал затылок.

— Не удастся, Эриксон запил.

— Нужно послать кого-нибудь другого.

— Не знаю, кому можно было бы поручить это дело. Разве только…

— Кою?

— У меня работает молодой парень. Он лишь три года у нас, а знаний по секретным затворам у него не меньше, чем у самого опытного мастера.

— Сколько ему лет?

— Лет двадцать. Ни в чем не уступит Эриксону. Я готов держать пари, что любую кассу он откроет в течение получаса.

— Что ж, пошлем его. Велите ему немедленно отправиться по вызову.

Стивенс вышел из кабинета директора и направился в свой цех, где подошел к юноше атлетического телосложения, работавшему у станка.

— Оставьте эту работу, Джерри Дилэйн. Вам нужно сейчас поехать в Леопольдевилл, открыть сейф в национальном банке. Мне кажется, что там просто перепутали комбинации цифр. Если же нужно будет взломать сейф, сообщите нам по телеграфу, и мы вышлем инструменты.

Молодой Дилэйн тотчас же переоделся и отправился на вокзал. По прибытии к месту назначения, он явился к кассиру банка. Тот недоверчиво посмотрел на юношу.

— Мы просили прислать специалиста.

— В чем же дело?

— Никак не можем открыть сейф.

В сопровождении служащих банка Джерри подошел к сейфу. Все взоры были направлены на него. Юноша почувствовал желание показать свое искусство и с глубоким вниманием приступил к изучению механизма затвора. Осторожно поворачивая кнопку сейфа то в одну сторону, то в другую, Джерри через несколько минут торжествующе посмотрел на всех присутствовавших. Затем он повернул рукоятку, и стальная дверь сейфа плавно открылась.

Блестяще выполненное поручение поспособствовало Джерри улучшить материальное положение, так как он вскоре занял место Эриксона, который из-за пьянства совсем забросил работу. Но этот успех мало радовал пылкого Джерри. Работе на фабрике приходилось уделять много времени, что лишало юношу возможности участвовать в спортивных состязаниях.

Однажды Джерри получил приглашение руководить игрой в бейсбол в течение целого сезона. Будучи ярым спортсменом, Джерри задумался над этим приглашением и, несмотря на предостережения Тома, вскоре ответил на него согласием, так как эта служба, кроме материальной выгоды, удовлетворяла его честолюбие. И действительно, первое же появление Джерри на спортивной площадке вызвало бурю оваций многочисленной публики, а герой состязаний стал получать вознаграждения, которые значительно превышали его заработки на фабрике.

— Тебя зовут в контору, Джерри, — сказал один из участников состязаний, — кажется, тебе хотят увеличить жалованье.

Джерри в это время проводил утреннюю тренировку. Он засмеялся и весело отправился в контору. Его встретили руководители спортивного клуба; председатель, казначей и секретарь.

— Закройте дверь, Дилэйн!

Джерри выполнил приказание. Затем председатель Мак-Квэйд, грубый толстяк, взял юношу за руку и указал на угол комнаты, где стояла несгораемая касса со взломанной дверью.

— Итак, — резко произнес Мак-Квэйд, — что вы знаете по поводу этой истории?

Все трое с угрюмыми лицами впились глазами в юношу.

Джерри, раскрасневшийся после спортивных занятий, удивленно посмотрел на них и ничего не ответил.

— Лучше сознавайтесь, — огрызнулся Мак-Квэйд.

Это замечание произвело на юношу впечатление

громового удара. Он побледнел и тяжело перевел дыхание.

— Я ничего не понимаю, — произнес он.

— К чему прикидываться дурачком? Вы ведь сами хвастали, что нет такого сейфа, которого вы не могли бы открыть в течение получаса.

— О хвастовстве говорить не приходится: если бы я хотел открыть вашу кассу, я сделал бы это искуснее. Какое еще у вас имеется подозрение против меня?

— А вот какое: мы обыскали все гардеробные ящики и как раз в вашем нашли часть кредитных билетов, которые были вами украдены. Мы в этом уверены, так как деньги имели условные пометки.

Гнев овладел юношей.

— Это подлог! — возмутился он.

— Вероятно, — усмехнулся Геллатли, худощавый секретарь. — Кого вы подозреваете в этой гнусности? Есть ли у вас враги?

— Насколько мне известно, у меня нет врагов, которых я мог бы заподозрить в такой подлости.

— Будьте откровенны, Дилэйн, — сказал Мак-Квэйд. — Никто не знает о случившемся. Мы не хотели бы затевать скандал. Верните деньги, и мы будем считать инцидент исчерпанным.

— Но ведь я же не брал их. Клянусь вам, что я этого не сделал.

Джерри, вне себя от гнева, вдруг почувствовал в себе прилив ярости и злобно обрушился на председателя.

— Вы паршивая свинья! Если вы еще раз осмелитесь обвинить меня в краже, я задушу вас…

Мак-Квэйд отошел за стол.

— Я так и знал, — обратился он к остальным. — Конечно, он похитил эти тринадцать тысяч долларов. А за такую сумму стоит и в тюрьму попасть! Что ж, дадим делу законный ход. Скитер, позвони в полицию.

Спенсер Симмс, по кличке Скитер, подошел к телефону, но остановился в нерешительности и, грустно и вопросительно взглянув на Джерри, сделал протестующий жест.

— Не нужно торопиться, — сказал он. — Улики тут случайны. Джерри Дилэйн считается честнейшим человеком. Что же касается того, что в его ящике найдены злополучные деньги, то они могли бы очутиться и у меня и у любого из нас.

— Вы слишком снисходительны, — резко отозвался казначей, который сильно недолюбливал Симмса. — Дилэйн, вы заявили, что могли бы открыть эту кассу искуснее. Скажите, что вы разумеете под этим?

— Я мог бы открыть ее посредством комбинации затвора.

— О, это интересно! А как вы научились этому?

— Честно. Я три года работал на фабрике сейфов «Орион».

— Вот как! Да ведь это и есть касса «Орион», — насмешливо заметил Геллатли.

— Знакомы ли вы с конструкцией этой кассы? — деликатно спросил Симмс.

— Да.

— А если бы касса была заперта на определенное время, могли бы вы также открыть ее?

— Нет. Пришлось бы взломать ее так, как это и сделано в данном случае.

— Вот в том-то и дело. Касса была заперта на определенное время, — злобно произнес Геллатли.

Симмс печально пожал плечами. Он собрался было что-то сказать председателю, но тот заскрежетал зубами и сам позвонил по телефону.

— Я не верю в вашу виновность, Дилэйн, — сказал Симмс, подойдя к Джерри. — Улики против вас, но ваша непричастность будет доказана. Не унывайте! Я постараюсь помочь вам.

Но, увы! Все его попытки спасти юношу потерпели неудачу. Обвинение было так ловко построено, что. Джерри никак не мог оправдаться, и суд приговорил его к трехлетнему тюремному заключению.

Попав в тюрьму наивным и доверчивым юношей, Джерри Дилэйн вышел оттуда зрелым, озлобленным мужчиной. В последующие годы его озлобленность еще более усилилась. Ничто его не радовало, нигде он не мог найти себе места.

Внешне он также сильно изменился. Яркий румянец сошел с лица, уступив место резкой бледности, на фоне которой сильно выделялся глубокий, задумчивый взгляд его глаз. В нем светилось постоянное вызывающее пренебрежение, как будто в доказательство того, что он не искал и не нуждался в сочувствии окружающих. Слова редко слетали с его почти всегда сомкнутых уст.

Таков был Джерри Дилэйн в то время, когда ему было двадцать три года. Словно каким-то демоном гонимый с места на место, он пустился в далекие скитания. Два года скитался он по разным штатам, останавливаясь то тут, то там лишь только для того, чтобы заработать денег на одежду и пропитание. Избегая общества людей, он находил утешение в чтении книг? на лоне молчаливой природы, среди густых лесов и величественных гор, при свете небольшого костра и сиянии звезд. Книги стали его страстью, его друзьями. С мужчинами он был угрюм, на женщин он не обращал внимания.

Очутившись случайно в Сан-Франциско, он увлекся боксом и стал выступать на чемпионатах. Боксерское искусство заинтересовало его потому, что этим можно было без особых усилий заработать очень много, оставаясь занятым два-три раза в неделю, а это давало ему возможность все свободное время посвятить чтению социалистической литературы и созерцанию восхитительной природы окрестностей Сан-Франциско.

В начале своей боксерской карьеры Джерри терпел сильные поражения. Это не нравилось честолюбивому юноше, и он обратился за помощью к некоему Чику Хегану, который среди боксеров считался одним из лучших инструкторов этого дела. Чик Хеган оценил природные способности и физическую силу Джерри. Прошел всего лишь месяц с начала обучения, и Джерри Дилэйн, выступивший в состязании с прославившимся боксером по кличке Террор Такомы, оказался победителем.

На юного силача-боксера обратили внимание. Со всех сторон стали поступать предложения принять участие в чемпионатах, и с этих пор Джерри стал боксером-профессионалом, которого прозвали Бесстрашный Дилэйн.

Несмотря на все свои успехи, Джерри всегда был в грустном, меланхолическом настроении. Состязания, даже с сильными противниками, никогда не захватывали его. В самые критические, опасные моменты борьбы он оставался бесстрастным, «бесстрашным» боксером. Казалось, что он довольно презрительно относится к этой тупой, жестокой забаве и лишь разыгрывает комедию со своим противником. Часто это бросалось в глаза публике, которая дикими криками старалась взбесить хладнокровного гиганта, но тот ни на что не обращал внимания. И только раз разнузданные болельщики своими воплями вывели его из терпения. Он подскочил к самому краю арены и, потрясая кулаками, крикнул:

— Если вы хотите видеть смертельный бой, пусть двое из вас выйдут на арену, и тогда я покажу вам все свое искусство. Вы заплатили за состязание боксеров, а не за кровавое побоище.

Чик Хеган, с которым,он подружился и жил теперь неразлучно, учитывая успехи Джерри, стал помышлять о грандиозном турне по Америке. Они объехали все западные штаты, и всюду Бесстрашный Дилэйн оставался победителем.

Однажды Хеган предложил Джерри поехать в восточные штаты, чтобы добиться первенства по всей Америке. Джерри покачал головой. Восточные штаты, и Нью-Йорк, в частности, пробудили в нем печальные воспоминания. На западе никто не знал его прошлого.

— Почему же ты не соглашаешься? Ведь тебя ждет сплошной триумф. В чем дело? Можно подумать, что ты боишься поехать туда.

— Совершенно верно, дорогой Чик. Если хочешь знать причину, могу сказать тебе ее. Я был там оклеветан и провел три года в тюрьме.

— Что? Ты шутишь?

— Ничего подобного. Но могу тебя уверить, что я ничего дурного не сделал. Какой-то подлец устроил мне гнусный подлог.

— Проклятый мерзавец! — негодующе произнес Чик. — А ты знаешь, кто это сделал?

— Нет. Если бы я знал… я убил бы его.

— Да, ты решился бы на это. Я надеюсь, что ради себя же самого ты никогда не встретишься с негодяем.

— Теперь тебе понятно, почему я отказываюсь от соблазнительных предложений насчет Нью-Йорка и других восточных штатов?

— Жаль, что ты не переменил своего имени… А впрочем, Джерри, не тужи. Мы поедем в Австралию.

— Вот это дело, — сказал Джерри. — В Австралию я согласен.

Через месяц Дилэйн и Хеган плыли на пароходе, шедшем в Сидней.

По дороге они остановились в Папити. Было чудное тропическое утро. Спокойная поверхность лагуны казалась зеркальной. Низкие берега были покрыты сплошным зеленым ковром густой растительности. Вдали возвышались темные горы, покрытые джунглями и упиравшиеся в голубое безоблачное небо. Природа этой гористой, утопавшей в зелени местности ласкала взор прибывших туристов и вселяла в их души радость и желание любоваться окружающими красочными пейзажами.

На берегу толпилось много туземцев, с бронзовыми лицами, с белоснежными зубами, в ярких нарядах.

На лицах их светилась приветливая улыбка. Исходившее от них острое благовоние туземной косметики раздражало обоняние европейцев, не привычных к тропической экзотике.

— Вот проклятая жара! — ворчал Чик. — Я почти растаял. Если мы долго пробудем здесь, от меня ничего не останется.

— Будет совсем не так плохо, если виски совершенно испарится из тебя. Ты ведь здорово пил все время.

По лицу Чика пот катился крупными каплями, он буквально изнемогал от жары. Джерри же чувствовал себя прекрасно. Полное воздержание от спиртных напитков и спортивная тренировка сделали Джерри неуязвимым к перемене климата, и он целиком предавался созерцанию дивной природы этого земного рая, о котором очень много читал в дни своей ранней юности.

Восторженному боксеру не удалось долго полюбоваться красотами Папити, ибо в день их прибытия на остров, вечером, он был приглашен выступить в боксерском состязании в местном театре. Публика встретила их шумными рукоплесканиями, и его выступление было сплошным триумфом.

— Туземцы готовы боготворить тебя, — заметил Чик по окончании состязания.

— Мне нравится здесь, — сказал Джерри. — Когда-нибудь я вернусь сюда. Это место влечет меня к себе. Мне кажется, что в этом прелестном, отдаленном от Старого Света уголке можно забыть все невзгоды. Да, если кто-либо никогда не испытывал счастья в жизни, он может найти его здесь, на Таити!

Во время десятидневного переезда от Папити к Сиднею Джерри впервые узнал, что профессия боксера пользуется дурной славой. Среди пассажиров океанского парохода была семья Мостин, состоявшая из почтенной миссис Мостин и двух миловидных дочерей. Матушка Мостин отзывалась о Джерри как о славном, скромном и примерном молодом человеке, а девушкам понравились его статная фигура, смелые красивые глаза и скромное, почти застенчивое ухаживание. Случайно узнав о том, что Джерри приглашен в Сидней в качестве боксера, семейство Мостин прекратило с ним знакомство. Это до такой степени огорчило Джерри, что он возненавидел свою профессию. Он не обращал внимания на похвалы его искусству и не интересовался материальным успехом. В нем зародилась злоба против покровителей и любителей боксерских состязаний, на которых проливалась кровь и попиралось человеческое достоинство боксеров в угоду жадной и глухой к чужим страданиям публике.

По окончании сезона Джерри и Чик стали обсуждать свои дальнейшие планы. Чик предлагал вернуться в Америку, но Джерри наотрез отказался.

— Нет, я еще не намерен возвращаться в Штаты. Сколько у нас денег?

— Около четырехсот фунтов стерлингов.

— В таком случае поедем в Лондон, в Париж. Может быть, мы там что-нибудь заработаем.

— Лондон неплох, — заворчал Чик, — но Франция! Почему ты хочешь ехать в страну, языка которой не понимаешь?

Лицо Джерри было печально.

— У меня есть вполне уважительная причина: я хочу увидеть свою мать.

— Мать? Я не знал, что твоя мать жива.

— Да, жива… Она француженка, но из любви к моему отцу поехала с ним в Америку. Отец был гениальным изобретателем. Человек, с которым он вступил в компанию, оказался мошенником и довел его до полной нищеты.

— Гнусный подлец!

— Отец умер, не оставив после себя ни гроша. Негодяй же, разоривший его, предложил матери стать его любовницей. Ее охватил жуткий страх, и она уехала со мной в Нью-Йорк, где дядя Том и нашел нас в ужасных условиях. Несчастье надломило ее здоровье и она почти потеряла рассудок. Дядя Том, по совету врачей, отправил ее на год во Францию, но прошло уже больше двадцати лет, а она все еще там.

— Имеешь ли ты о ней сведения?

— Изредка. Я посылаю ей деньги. Она находится на попечении каких-то дальних родственников. Сейчас меня потянуло к ней, и я решил ехать во Францию.

— А что стало с тем, кто является причиной вашего несчастья?

— О, он разбогател и пользуется всеми благами жизни.

— Кто он?

— Стиллуэлл Аустин. Плохо ему будет, если он встретится когда-либо на моем пути.

— И такой человек пользуется уважением общества и наслаждается плодами своей подлости! Да, таково уж наше современное общество! Значит, вам на помощь явился твой дядя?

— Да. Он взял на себя заботу обо мне и посылал деньги матери. Мне удалось окончить среднюю школу, но из-за недостатка средств пришлось временно отложить поступление в университет. Я сильно увлекся спортом и решил извлечь из него средства для продолжения образования. Но случилось несчастье, о котором ты знаешь, и все мои мечты рухнули.

Джерри зашагал по комнате. Лицо его исказилось от боли и злобы при воспоминании о своем несчастье.

— Ты подумай только об этом! Меня — честного, неиспорченного юношу, никогда не сделавшего ничего дурного, — засадить в тюрьму за чужое преступление! Станешь ли ты теперь удивляться, что я так недоверчиво и злобно отношусь к людям? И по временам я ненавижу не только чужих, но даже тебя — тебя, который после дяди Тома является моим лучшим другом.

— А где дядя Том? — спросил Чик, желая переменить тему разговора.

— В могиле. Мое осуждение так поразило его, что он с горя умер. Вот каковы дела! Я редко даю волю своим чувствам, но сейчас у меня душа болит. Я хочу видеть мою мать, и ничто не остановит меня.

Его глаза метали злобные искры, губы дрожали от волнения, и он беспокойно продолжал ходить по комнате.

В течение продолжительного путешествия из Сиднея в Саутгемтон отвращение Джерри к боксу достигло крайнего предела. Он возненавидел арену со всеми ее приманками, он с ненавистью относился к зрителям и лишь к своим собратьям-боксерам у него еще оставалась доля сожаления и сочувствия.

— Дорогой Чик, — обратился к приятелю Джерри, — не считай меня подлецом, но я должен предупредить тебя, что собираюсь расстаться с тобой.

— Что? Неужели ты хочешь бросить бокс?

— Да. Мне противно. Один лишь вид боксерских перчаток вызывает у меня отвращение.

— Это пройдет. Тебе предстоит колоссальный успех, и ты скоро забудешь о всех невзгодах.

Джерри вздохнул.

— Я знаю, Чик, — сказал он. — Успех сулит нам материальные блага, и я постараюсь оправдать твои надежды. Но, Боже! В душе у меня ад. Вообрази только, чем больше моя популярность, тем больше риска, что раскроется мое прошлое. А знаешь, о чем я думал сегодня утром?.. Я думал о том, что недурно было бы мне бросить этот противный бокс, поселиться в Австралии и зажить спокойной жизнью фермера. Быть может, обзавестись женой и кучей ребятишек. Для меня это было бы счастьем, я мог бы сделать их счастливыми.

— Перестань хандрить, Джерри. Фермерство — это недостойно тебя. Ты не создан для сельской жизни. Тебе предстоит всемирная известность, она принесет тебе несметные богатства. Доверься мне, и все уладится.

Джерри сделал над собой усилие. Телом он окреп, но дух его был подавлен. Он участвовал в состязаниях, проявлял много силы и ловкости, но во всех его движениях не чувствовалось задора, а лишь одно спокойное, равнодушное безразличие. Его никто не мог вывести из терпения. И публика, привыкшая к сильным ощущениям, к ожесточенным боям, охладела к Бесстрашному Дилэйну. Перед ней был Изящный Дилэйн, но отнюдь не Бесстрашный Дилэйн. Его имя перестало привлекать большие сборы, и результат был плачевный. У него с Чиком едва хватило бы средств, чтобы вернуться в Штаты.

Все это, по-видимому, мало трогало Джерри. Когда Чик объяснил ему их почти безвыходное материальное положение, он не проявил никакой тревоги. Возможно, что его даже радовали трудности с возвращением в Америку.

— Как бы то ни было, у нас достаточно денег, чтобы доехать до Парижа; и я увижу мою мать.

— А что же будет потом? Мы ведь там застрянем без денег?

— Не унывай. Авось что-нибудь подвернется. Быть может, меня пригласят на чемпионат. Я слыхал, что и во Франции увлекаются боксом.

Решение Джерри было непоколебимо, и Чик подчинился. Прибыв в Париж, они сразу почувствовали себя беспомощными без знания французского в, этом современном Вавилоне. И даже Джерри, по происхождению наполовину француз, не испытывал радостного чувства в стране своих предков.

Поселившись в отеле, где жили преимущественно американцы, они быстро израсходовали свои скудные денежные средства и с тоской ждали удачного случая устроиться. И вот однажды вечером, когда они разменяли последний кредитный билет в пять фунтов, Чик влетел в комнату Джерри.

— Я достал ангажемент, — радостно воскликнул Чик. — Мы спасены!

— С кем борьба?

— С Тигром Моррисси.

— Майк Моррисси из Бронкса?

— Он самый. Замечательный боксер.

— Мне не хотелось бы встречаться ни с кем из Нью-Йорка.

— Наше положение не позволяет нам быть разборчивыми. Условия состязания хорошие: победитель получит восемь тысяч франков, а побежденный — две тысячи.

— А сколько раундов?

— Пятнадцать. Но твой противник полагает, что состязание окончится шестым раундом, так как считает тебя значительно слабее себя.

— Так он считает меня способным продержаться только до шестого раунда?

— Да. Но не беспокойся — побежденный получит две тысячи франков.

— Я знаю, — задумчиво произнес Джерри. — Но мне вовсе не улыбается оказаться побежденным. Я хочу выйти из состязания победителем.

— Что? Неужели после всех твоих поражений в Лондоне ты надеешься победить?

— Мне стыдно за тебя, Чик, что ты потерял веру в меня.

— Не то, Джерри, но…

— Вот что, Чик! Заложи все ценные вещи, какие у нас еще остались — часы, кольца и прочее, и поставь всю вырученную сумму за меня.

— Ты с ума сошел, Джерри!

— Делай, что я велю.

— Что ж, я послушаю тебя…

— И хорошо. Я нанесу Тигру поражение. Ступай и все вырученные деньги поставь на пари — за меня, против Тигра..

Начало состязания было назначено на десять часов вечера; в половине десятого Чик и Джерри находились уже в уборной театра. Одетый в домашний халат, Джерри сидел в кресле и читал книгу.

— Что ты читаешь в такой момент? — спросил Чик.

— Вряд ли это тебя интересует. Это «Уальден» — книга, написанная умным человеком по имени Торо. Он ушел от людей и поселился в одиночестве.

— Вот идиот!

— Я не возражал бы против такой клички, если бы мог только сбросить с себя оковы общества и обрести душевный покой.

— Да ведь это стихи! — сказал Чик, заглянув в книгу. — Прямо-таки замечательно — читать стихи перед самым началом состязания!

— И в боксе есть своя поэзия. Идеально сложенный и тренированный боксер представляет собой целую поэму.

— Ну, ладно. В таком случае ты — поэма, Джеррй! Как ты себя чувствуешь?

— Физически — прекрасно, морально — отвратительно.

Он сбросил с себя халат и остался в трико. Его телосложение было идеально. Белизна кожи, развитые мускулы, широкие плечи и могучая грудь производили чарующее впечатление. Все в нем было пропорционально, и он казался гладиатором, прошедшим современную подготовку.

Чик критически осмотрел его.

— Десять дней тренировки сотворили с тобой чудеса, Джерри. Я никогда не видел тебя в лучшем состоянии. Но почему ты надел черное трико?

— Потому что у меня предчувствие, что этот матч будет для меня последним. Знаешь, Чик, мне кажется, что сегодня случится нечто особенное, что окончательно нарушит мой душевный покой. Я никак не мог отделаться от этого чувства…

— Оставь глупости, Джерри. Все это плод твоей фантазии. Встряхнись — иначе тебе не победить противника.

В комнату вошел молодой человек по имени Джо, который должен был прислуживать Джерри во время боя.

— Замечательно! — заговорил Джо. — Театр битком набит публикой.

— Ты устроил пари, о котором мы с тобой говорили, Чик? — резко спросил Джерри.

— Конечно, Джерри. Все в порядке. Пойдем взвешиваться. Нас ждут.

После процедуры взвешивания и измерений Джерри и Чик направились к выходу на арену. Публика при виде красавца боксера разразилась громом аплодисментов и приветственных возгласов. Очутившись на площадке, где должно было произойти состязание, Джерри был оглушен шумом рукоплесканий и ослеплен ярким светом. Он даже почувствовал смущение при мысли о том, что ему — заурядному боксеру — воздаются при встрече такие почести.

Стоя на краю площадки, Джерри осмотрел театр, который был построен, как цирк, с ареной посередине. Вокруг, до самого потолка, поднимались ярусы, битком забитые самой разношерстной публикой. У самой арены, за столиками, расположились газетные репортеры.

Вдруг Джерри вздрогнул. Цирк опять разразился бешеными рукоплесканиями, сильнее, чем при его появлении. Он оглянулся и увидел, что на площадку поднимается его противник — Тигр Моррисси. Джерри приветливо поклонился.

Тигр Моррисси был одет в роскошное, пурпурного цвета, трико. У него было лицо профессионального боксера. Его широкий сломанный нос резко выделялся; брови были рассечены в нескольких местах; губы казались распухшими; серые глаза блестели, взгляд был быстрым и злобным. Трудно было без отвращения глядеть на это изуродованное, почти зверское лицо. Фигура же его была полной противоположностью лицу. Ростом несколько ниже Джерри, он был значительно шире в плечах, идеально развитые мускулы явно говорили о его колоссальной силе, причем от Джерри не укрылась вероятная способность противника к быстрому, молниеносному нападению. «Сильный противник, — подумал Джерри, — но я постараюсь сделать все возможное».

Через минуту Джерри позабыл об окружающей обстановке и предался воспоминаниям о прелестях поэзии Торо, которого он читал несколько минут назад. И только новый взрыв рукоплесканий вывел его из задумчивого, почти меланхолического состояния. Организатор матча объявил имена боксеров и условия состязания. Среди шума толпы, предвкушавшей удовольствия кровопролитного зрелища, Джерри почувствовал еще большее отвращение к этим людям, которые за деньги хотели насладиться страданиями несчастных боксеров.

Боксеры при помощи своих помощников стали надевать перчатки. Пока происходили приготовления к матчу, Джерри обратил внимание на одного из репортеров, который, увидев его, приподнялся с места и, бросив испытующий взгляд, снова сел.

— Кто этот репортер? — спросил Джерри подошедшего к нему Чика.

— Не знаю. Сейчас расспрошу, — ответил Чик и пошел навести справки.

— Это Мак-Гафней от газеты «Эмпайр», — сказал он по возвращении. — Разве ты его знаешь?

— Нет, — задумчиво произнес Джерри. — Хотя я, кажется, помню, что он составлял отчеты о спортивных состязаниях для нью-йоркских газет.

— Совершенно верно. Он, по-видимому, очень интересуется тобой, так как не спускает с тебя глаз.

Джерри не радовался вниманию репортера. Взгляд Мак-Гафнея был слишком пристальный, и в нем не трудно было разглядеть Нечто недоброе, подозрительное. Но к этому времени все приготовления были закончены, и Джерри был отвлечен возгласом жюри:

— Очистить платформу! Время!

Рев шумевшей толпы сменился шепотом ожидания. В театре погасили свет, а на ринг были направлены лучи прожектора. Затаив дыхание, все вытянули шеи и устремили взоры на Джерри и Тигра, приготовившихся к жестокому бою.

Раздался звук гонга, и противники быстро направились навстречу друг к другу.

Джерри протянул руку противнику для обычного в таких случаях рукопожатия, но Тигр как будто не заметил этого и только с иронией взглянул на Джерри. Затем, прежде чем Джерри успел прийти в себя от такой грубости и приготовиться к защите, Титр размахнулся и нанес ему прямо в лицо сокрушительный удар.

Такое подлое, ужасное нападение парализовало силы Джерри, и он ничком распростерся на платформе. Вслед ему раздался издевательский возглас Тигра, но несчастный ничего не слыхал. Ему казалось, что он лежит на дне глубокого моря, что над ним рокочут волны, а вдали виднеется серебристый свет. Смутно соображал он, что нужно побороть тянущие его книзу темные воды и выбраться к свету, иначе ему грозит гибель…

Толпа была охвачена удивлением и возмущением. Над распростертым Джерри жюри начал выкликать секунды, в течение которых упавший мог еще подняться, чтобы продолжать бой. Словно удовлетворенный, что дело сделано, Тигр, с дьявольской усмешкой, стал у края платформы.

— Раз, два…

Какие-то огни, подобно звездам, как будто спустились над Джерри. Они кружились, плясали вокруг него. Затем он что-то расслышал… три, четыре… Его отсчитывали. Он должен подняться… он должен это сделать во что бы то ни стало. Он приподнялся на четвереньки. Толпа ахнула, а Тигр выпрямился. Джерри снова упал, и толпа заревела.

Нет, это слишком тяжело. Пусть считают. Пять, шесть… Он был беспомощен. Окончательный удар… да еще в первом раунде… позор… подлый удар… пусть отнесут его на Место. Семь. О, как хорошо лежать так спокойно… Казалось, покой длился часами… Восемь… Ах! Все еще считают. Вдруг он почувствовал себя лучше и машинально поднялся на колени… Десять… Как обрадовалась публика!.. Он поднялся на ноги.

Тигр продолжал насмешливо глядеть на Джерри, который, шатаясь, с закрытыми глазами и с открытым ртом, едва мог бы устоять перед его натиском. Но что-то удержало Тигра от нанесения решительного удара. Он презрительно атаковал Джерри легкими ударами, желая, по-видимому, продлить мучения несчастного и дать публике возможность дольше насладиться кровавым зрелищем. Ослабленный Джерри не вынес и легких ударов Тигра и, отскочив к краю платформы, снова упал без чувств.

Джерри поднялся на седьмой секунде. Он чувствовал, что силы вернутся к нему, что ему нужно только выиграть время. Хотя Тигр в последующих раундах продолжал осыпать его сокрушительными ударами, он уже вполне освоился с приемами противника и не терпел таких позорных поражений, как в первом раунде. Мало-помалу он даже начал вести наступление против Тигра.

— Вы хорошо действуете, — сказал ему Джо во время перерыва. Если можете, бейте его по носу. Это слабое место Тигра. Как только вам удастся ударить по носу и вызвать кровотечение, вы будете спасены и даже выйдете победителем, так как кровотечение возобновится от малейшего удара. Не забывайте этого.

И Джерри не забыл совета Джо. Тигр начал шестой раунд с очевидным желанием покончить со своим противником, так как не рассчитывал на его сильное сопротивление. Но Джерри был настороже и в удобный момент нанес Тигру по носу сокрушительный удар. Он услышал треск и отскочил назад, чтобы избежать опасного нападения. С какой радостью Джерри заметил, как кровь брызнула из носа Тигра! Кровь, да еще кровь Тигра! Все лицо Тигра было запачкано кровью, и помощники отвели его к краю платформы и помогли умыться и остановить кровотечение.

— Это был замечательный удар, — радостно произнес Джо. — Постарайтесь, Джерри, повторить его.

Седьмой и восьмой раунды закончились такими же удачными ударами в нос. Перед началом девятого раунда Тигр долго разговаривал со своими приятелями и, по-видимому, обсуждал план дальнейших действий. Наконец он встал. Лицо его было мрачно и свирепо. Начался раунд. Джерри ловко избегал нападений, стараясь во. время схваток нанести роковой удар. Тигру же, выведенному из терпения, никак не удавалось настигнуть его.

— Стой, — орал он. — Давай драться!

Затем, подавшись вперед, он с гадкой усмешкой прошептал:

— Стой, ты, подлая тюремная птичка!

У Джерри от удивления опустились руки. Тигр воспользовался его замешательством и сильным ударом в живот свалил его на пол. Джерри не мог перевести дыхания. Жюри начал считать. Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… Голос жюри умолк… Время… Он еще раз спасен.

Сидя на стуле во время перерыва, Джерри весь трясся. Но сейчас он трясся не от слабости, а от злобы. С его уст слетала безумная ругань, зубы скрежетали. Чик беспокойно взглянул на него. Джерри был неузнаваем — это было какое-то грубое, звероподобное, первобытное существо.

— Что он тебе сказал, Джерри, что привело тебя в бешенство?

— Он назвал меня… Уф! Я разорву его на куски. Ты никогда не видел меня таким боксером, каким я стану сейчас. Мне все равно, что будет — победитель или побежденный. Я лишь хочу убить этого негодяя.

Когда раздался звук гонга, Джерри вскочил, как на пружинах, и, прежде чем Тигр успел сделать шаг, противники столкнулись. Это была дикая бойня. Ни один из них не обращал внимания на сокрушительные удары другого. Оба были запачканы кровью, и в театре, где все замерло, только слышались глухие удары боксеров. Но вот Джерри снова ударил противника по носу. Лицо Тигра, распухшее и совершенно обезображенное, залилось кровью. Ослепленный яростью и кровью, Тигр потерял самообладание, но его удары оставались бесплодными. Еще несколько схваток, и жюри объявил перерыв.

— Замечательно, — произнес Джо. — Я все время думал, что вы выйдете из критического положения. Вам удалось нащупать его слабое место, и в следующем раунде вы можете его добить.

Джерри не хотел сразу покончить с противником. Месть была слишком сладка, и он решил увеличить боль и позор Тигра. Одиннадцатый раунд прошел опять удачно. Теперь уже Тигр был почти беспомощен, Тщетно старался он нанести Джерри сокрушительный удар. Джерри дрался так, как будто он только что начал матч, и не давал пощады противнику.

— А ну-ка, Тигр, — насмехался он, — покажи свои зубы! Вот так! Ты стал совсем ручным и хочешь, чтобы тебя отвели в зоологический сад.

— А тебя снова в Синг-Синг? — злобно воскликнул Тигр.

— Ты дорого заплатишь за это! — взревел Джерри. — Я мог бы пощадить тебя, но теперь я тебя замучаю. Вот тебе… вот тебе… Впереди еще четыре раунда, и каждый из них будет для тебя адом. Вот тебе…

Удары сыпались на Тигра с молниеносной быстротой. Он был весь залит кровью и едва держался на ногах. Некоторые зрители требовали прекращения боя, но большинство публики, опьяненной кровавым зрелищем, настаивало на продолжении.

Прошло еще три раунда. Совершенно обессиленный Тигр все еще каким-то чудом сопротивлялся.

— Почему вы не наносите ему окончательного удара? — спросил Джо. — Ведь он весь выдохся.

Джерри с горечью усмехнулся.

— Я хочу покончить в последнем раунде, не раньше, — сказал он.

Наступил последний раунд. Тигру помогли встать, и он пошел навстречу Джерри, шатаясь, как пьяный. Когда боксеры сошлись, Тигр обхватил Джерри. Жюри пытался разъединить их, но Тигр воспротивился и схватил Джерри за руку. Не прошло и секунды, как Джерри услышал треск и почувствовал, что его левая рука сломана.

Тигр отошел назад. На его лице появилась сардоническая улыбка торжествующего врага. Но его радость продолжалась недолго. Несмотря на безумную боль в руке, Джерри ловко подскочил к Тигру и, замахнувшись правой рукой, нанес ему в лицо окончательный удар.

Так закончился этот матч.

Джерри лежал у себя в комнате в отеле и ждал прихода своего друга. Чик исчез тотчас же после боя. Джерри никак не мог понять его долгого отсутствия.

Приглашенный врач оказал Джерри первую помощь и посоветовал ему немедленно отправиться в американский госпиталь. Но Джерри не хотел уходить без Чика.

Вскоре появился Чик. Но что случилось? Вместо того чтобы радоваться победе, он был опечален. Его лицо было бледно, глаза не глядели на Джерри. Дрожащими руками он вынул из кармана кучу банкнотов и положил их на стол.

— Я был очень занят, — смущенно заговорил он. — Пришлось произвести расчет. Мне сказали, что хотят устроить реванш.

— Ничего подобного не будет, — коротко произнес Джерри.

Чик, по-видимому, не знал о переломе руки.

— А я обещал обсудить это предложение, и в случае согласия ты выступишь в ближайшие две недели.

Джерри нервно рассмеялся, так как почувствовал приступ неимоверной боли.

— Зачем спешить? — произнес он. — У нас теперь много денег. Кроме того, я жажду покоя, долгого покоя. Сколько ты собрал? Судя по разговорам о ставках пари, должно быть свыше двадцати тысяч франков.

Чик как будто онемел.

— Что ж, — продолжал Джерри, — на эти деньги мы можем прожить месяцев шесть.

Наконец Чик заговорил. Голос его звучал глухо и невнятно.

— Джерри, я хочу тебе сказать кое-что. Я всегда был твоим другом, не правда ли?

— Конечно, Чик. Самым лучшим.

— Я всегда поступал так, чтобы принести тебе пользу. Но самый мудрый человек совершает в жизни ошибки. Ошибку совершил и я, да еще при том непростительную.

— В чем дело?

— Пари!..

— Что? Неужели ты не заключил пари?

— Нет, пари-то я заключил.

— Так что же?

— Видишь ли, Джерри, ты начал состязание так плохо, что я совершенно не рассчитывал на твой успех. Я считал, что тебя победят… Я поставил против тебя.

— Ты держал пари против меня?

— Да, я встретил знакомого англичанина и попросил его это сделать. Разве я не подлый изменник?

— Кто-нибудь знает об этом?

— Ни одна душа.

Джерри странно захохотал и сразу же оборвал смех.

— Все равно, это была нечестная игра, и меня можно считать нечестным игроком, не так ли?

— Ни. в коем случае. Ты самый честный человек в мире. Ты всегда говоришь то, что думаешь.

— Ладно. В таком случае я и сейчас скажу, что думаю. Отныне я навсегда покончил с боксом. Чик, я был в долгу у тебя и хотел сегодняшним выигрышем компенсировать все. Теперь у нас нет больше средств. О деньгах я мало думаю. Мне лишь больно при мысли о том, что ты не верил в меня…

Он пересчитал банкноты и часть их передал Чику.

— Вот тебе половина выигрыша — это твоя доля.

Тебе хватит денег вернуться в Америку, и я пожелаю тебе всего наилучшего.

— Что ты намерен делать, Джерри?

— Не знаю.

— Я не могу взять этих денег.

— Ты должен их взять. Мы расстаемся с тобой,

Чик.

— Неужели это правда?

— Да, сущая правда.

— Постой, Джерри, что случилось с твоей рукой? -Пустяки. Прощай, Чик.

Как во сне Чик пожал протянутую ему руку.

— Прощай. Желаю тебе счастья, старый леопард.

— Будь счастлив, друг мой.

Джерри надел пальто и шляпу и твердой поступью вышел.

Чик больше никогда его не видел.

Джерри смотрел в окно вагона. Его рука все еще была на перевязи и ныла от боли, лицо было бледно и измучено.

Поезд быстро шел по плодородной местности. С обеих сторон железнодорожного полотна виднелись зеленые поля с высокими выходами. Время от времени поезд останавливался на несколько минут у небольших станций. На одной из таких станций в вагон вошла крестьянская девушка и уселась рядом с ним.

Джерри часто поднимался с места, чтобы сравнить вывески проходящих станций с названием на бумажке, которую он держал в руке. Видя его озабоченность, девушка участливо взглянула на бумажку.

— Бедный мосье, — сказала она, — не тревожьтесь. Я укажу, где вам нужно выйти.

Успокоенный Джерри откинулся на скамью и закрыл глаза. Он чувствовал сильную усталость.

Выйдя на одной из маленьких станций, Джерри обратился к носильщику и показал ему на надпись на конверте. Краснощекий, с самодовольным лицом носильщик рукой указал на начинавшуюся у вокзала широкую ровную дорогу, и Джерри пошел по ней.

Был жаркий поддень. Легкий ветерок поднимал клубы пыли. По обеим сторонам дороги зеленели фруктовые сады с сочными, сверкавшими на солнце плодами. Воздух был напоен ароматным запахом свежего сена; небо было ясно; кругом весело щебетали птички, а вдали раздавалось пение крестьянок, работавших в поле.

Дойдя до перекрестка, Джерри остановился в недоумении и не знал, куда направиться. Но его выручил придорожный камень, на котором было стрелкой обозначено направление. Дальше, у поворота дороги, он увидел старый,. почти сгнивший от времени крест. У креста сидела, понурив голову, седая безмолвная женщина. Она была одета в грубое крестьянское платье. Вид ее был жалок и был олицетворением нищеты и бездомности.

— Бедная нищенка, — с состраданием пробормотал Джерри.

Он сунул ей в руку франковую монету, но старуха не шелохнулась. Ему показалось, что она уснула. Вдруг она подняла голову, и он увидел, что она слепа.

Вскоре он дошел до развалин старинного замка. Вдоль дороги тянулась массивная каменная стена, покрытая всевозможными барельефами. В некоторых местах стена была разрушена, и внутри, сквозь отверстия, он заметил огромный запущенный сад.

В поле, усеянном маками, он увидел девушку, сидевшую за мольбертом. Когда он проходил мимо нее, она бросила на него быстрый живой взгляд. Несмотря на свою печаль, он не мог не обратить внимания на эту изящную, миловидную девушку, которая по внешнему виду напоминала ему типичную англичанку-аристократку.

Пройдя несколько дальше, Джерри подошел к обломкам старинных ворот, на одном из гранитных столбов он заметил полустертую надпись: 1692. В усадьбе виднелись развалины стоявшего здесь некогда каменного дома. Это была обитель его предков, и, хотя он мало знал об их прошлом, вид развалин когда-то величественного старинного замка вызвал в нем смутное волнение.

Во дворе усадьбы стоял коттедж, из которого доносилась грубая брань. Слышались душераздирающие крики ребенка, сварливые вопли женщины и сиплый голос мужчины. Когда раздался громкий стук Джерри в дверь, шум прекратился.

Обитателя коттеджа — злобный бородатый мужчина и изможденная женщина с рахитичным ребенком, — появились на пороге и вопросительно взглянули на пришельца.

— Мосье Шарве? — спросил он.

Мужчина недовольно кинул головой. Джерри вынул из кармана письмо, которым его недавно известили о получении денег и хорошем состоянии матери, которая только не могла писать. В письме также указывалось, что о его матери внимательно заботятся, что она не терпит никаких лишений и еще долго проживет. Письмо было подписано: Луи Шарве.

При ввде письма чета переглянулась. На их лицах появился внезапный страх.

— Мадам Дилэйн… здесь? -спросил Джерри.

Обитатели коттеджа угрюмо глядели на него. Мужчина пожал плечами.

— Не понимаю, мосье.

Джерри удивился. Это было довольно странно. Возможно, что его мать умерла, а эти отвратительные люди бесчестно продолжали получать его деньги. Его лицо омрачилось. Он окинул их долгим, мрачным взглядом и отвернулся. Он почувствовал себя беспомощным, не будучи в состоянии переговорить с ними. Вдруг он вспомнил о девушке, которую видел в поле. Она, несомненно, могла помочь ему, а потому он, не считаясь с приличием, решил обратиться к ней за помощью.

Когда Джерри приблизился к незнакомке, она почти не обратила на него никакого внимания, так как привыкла к тому, что посторонние частенько глядели на ее живопись. Его поразил ее спокойный, уверенный взгляд. На ней было дорогое, но вместе с тем скромное платье. В движениях замечалось много мягкости и изящества.

«Аристократка, — подумал он. — Все равно, надо же выйти из положения».

Он обратился к ней:

— Простите мисс, не англичанка ли вы?

Она обернулась и пристально посмотрела на него. Его стройная фигура и привлекательное лицо, по-видимому, заинтересовали ее.

— Я англичанка лишь по воспитанию, — улыбаясь, сказала она. — По происхождению же я американка.

— Очень рад, — живо произнес Джерри. — Я также американец. Я нахожусь в затруднительном положении, так как не могу объясниться по-французски. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Простите, что я осмеливаюсь беспокоить вас…

Дальше он не мог говорить — слова застряли у него в горле. Никогда раньше он не испытывал при разговоре с женщиной такой робости, как сейчас.

Она была очаровательна. Золотистые волосы вились крупными локонами, резко очерченные брови обрамляли темно-серые глаза, светившиеся веселым, задорным огоньком, а с пунцовых губ не сходила улыбка.

— Пожалуйста, охотно помогу, — весело сказала она. — В чем дело?

— Я ищу некую мадам Дилэйн, и никак не могу переговорить вон с теми субъектами, — объяснил он, указывая по направлению к коттеджу.

— Кто она?

Это больная женщина, которая должна находиться у них.

— А, вы, вероятно, ищите старую Марию. Я не знала, что ее зовут Дилэйн. Мы с ней друзья. Я ей всячески помогаю, так как семейство Шарве дурно обращается с ней — посылают ее на дорогу стоять у креста и просить милостыню…

У него дрогнуло сердце. Перед ним встал образ старой нищенки, которой он подал монету.

— Я неоднократно пыталась помочь ей и устроить в приют для старух, но Шарве каждый раз противились этому. Они уверяли, что души в ней не чают, но вместе с тем держат ее в черном теле. Вас интересует ее участь?

— Да, — не сразу ответил он, не считая возможным посвящать девушку в свои дела. — Ее родственник, живущий в Штатах, поручил мне справиться о ней.

— Он мог бы и побольше делать для нее, — возмущенно заметила она.

— Он и делал все возможное, постоянно посыпая ей деньги — тысячи долларов.

Она нахмурила брови.

— Вот как! Это дело требует расследования. Я подозреваю, что деньги попали в карман бессовестного пьяницы Шарве. У меня нет больше настроения работать, а потому пойдем и выясним все.

Они пошли по направлению к старухе, сидевшей у креста.

— Ее нельзя волновать, — сказала девушка. — Об Америке лучше не упоминать. По-видимому, она там много страдала. Она не совсем в своем уме и очень слаба — малейшее волнение может вызвать печальные последствия.

— Она слепа?

— Да, она ослепла год назад. Возможно, что даже лучше, гак как она не видит окружающей — ее грязи и подлости. А вот и она!

Старуха сидела на прежнем месте, у основания креста. Монета продолжала лежать в ее протянутой руке. Джерри весь дрожал и боялся заговорить, чтобы не выдать охватившего его волнения.

При приближении Джерри и девушки старуха повернула к ним лицо, сохранившее черты былой красоты. Когда девушка заговорила, лицо старухи озарилось радостной улыбкой. Девушка поцеловала ее, села рядом и обняла ее.

— Она считает, что я ее единственный друг, — заметила девушка, когда старуха взяла ее руку, нежно погладила ее и поднесла к своим губам.

Джерри отвернулся. Он вспомнил портрет над камином в квартире дяди Тома. Его мать безусловно была красавица, а сейчас жизнь вот во что превратила ее! Его душили рыдания. Ноги подкашивались. Чтобы не упасть, он должен был ухватиться за ветку ближайшего дерева.

Прошла минута в замешательстве, и он овладел собою.

— А теперь я пойду, — произнес он.

— Куда?

— Вздуть негодяя Шарве.

При звуке его голоса старуха встрепенулась. Она прислушалась, на ее лице отразилось недоумение. Затем она сразу приподнялась и инстинктивно потянулась к нему, но от сильного волнения не удержалась и упала к основанию креста. Он бросился к ней на помощь, но девушка гневно замахала рукой.

— Глупец! Глупец! Разве вы не видите, что волнуете ее?

Он отошел на несколько шагов и стал следить, как девушка успокаивала старуху. На душе у него было тяжело, и он с нежностью и грустью всматривался в лицо своей несчастной матери.

Наконец к нему подошла девушка.

— Что это все значит? — хмуро спросила она.

— Неужели вы не догадываетесь? Ведь это моя мать!

— Что? — произнесла она и бросила на него презрительный взгляд. — Так почему же вы допустили, чтобы она оказалась в таком положении?

— Я не знал.

— Очень жаль. Когда вы видели ее последний раз?

— Я едва помню ее, так как расстался с ней в раннем детстве.

— Не понимаю.

— Это длинная история. Я, безусловно, заслуживаю порицания, но что же делать? Называйте меня самыми ужасными именами — этим дела не исправить. Если вы хотите помочь ей, возьмите у меня эти деньги. Это все мое состояние. Сообщите Шарве, что их гнусная проделка раскрыта. Потратьте на несчастную все эти деньги. Я прошу вас., ради нее… помогите… — Я посвящу ей остаток моей жизни и буду часто наведываться к ней, чтобы она постепенно привыкла ко мне. Скажите, вы хотите помочь? Я здесь чужой, иностранец… ни слова не понимаю по-французски… Мне тяжело… Еще раз прошу вас помочь мне ради нее… Я всю жизнь буду вам благодарен.

— Ради нее я согласна. Не подходите к ней близко. Мне с трудом удалось успокоить ее. Когда я устрою ее, то сообщу вам. По какому адресу сообщить?

— Джерри Дилэйн, по адресу Американской Транспортной Компании в Париже.

— Дилэйн? Кажется, что я где-то слыхала это имя… Ну хорошо, не беспокойтесь. Можете верить мне, что я постараюсь сделать все возможное.

— Я просто не знаю, как благодарить вас.

— Нечего говорить об этом, — коротко произнесла девушка.

Вынув из золотого портсигара папиросу, она закурила и сосредоточенно взглянула на волновавшегося Джерри. Вдруг на ее лице появилась улыбка, и она махнула ему рукой.

Джерри остался без гроша. Он заложил все свои вещи и думал о грозившем ему голоде. Рука его срослась, и он стал искать какую-нибудь работу. Но все было тщетно. Не умея говорить по-французски, в чужой стране, он всюду терпел неудачи. Неоднократно он думал о поездке в Лондон, где ему легче было бы устроиться, но мысль о матери заставляла его оставаться во Франции.

Через неделю он получил следующее письмо:

Из-за тяжелой портьеры у окна вынырнул яркий луч света и прорезал мрак комнаты. Быстро описав круг, свет на секунду остановился на двери и погас. Наступил мрак… тишина…

Затем свет опять появился, на этот раз в вице широкого снопа, который подолгу останавливался на каждом предмете. Вот он осветил сверху донизу стены, письменный стол, камин, вот портрет и бронзовую вазу в виде Будды, перебрался на кресло с подставкой, на которой стояла пепельница с окурком сигары, и наконец устремился сквозь мрак к небольшому зеленому несгораемому шкафу. Задержался на минуту и снова погас… снова тишина и непроницаемый мрак…

От портьеры бесшумно отделился человек. Осторожно, ощупью, направился через комнату туда, где стоял несгораемый шкаф. Добравшись до него, он осветил потайным фонарем диск комбинации и приступил к вскрытию кассы. Время от времени он прекращал работу и чутко прислушивался. Раз он подозрительно встал. Табачный дым! Запах сигары! Вся комната была им заполнена. Губы незнакомца едва внятно прошептали:

— Старая свинья! Недавно был здесь. Ушел спать наверняка пьяный.

Он снова приступил к работе, и через несколько минут все было кончено; легкий щелчок затвора, и дверца сейфа бесшумно открылась. Направляя свет то в одно отделение, то в другое, он лихорадочно стал все осматривать.

О, проклятие! В кассе были одни лишь бумаги, перевязанные ленточками в небольшие пачки.

— Договоры… именные акции… ничего не может быть мной использовано. А, впрочем, вот еще отделение, и тоже под замком с комбинацией.

Несколько движений, и небольшая дверца открылась. На этот раз он едва удержался, чтобы не вскрикнуть.

— Я так и думал. Ящик с драгоценностями. Жемчуг, ожерелье для одной из его любовниц. Ага! Французские акции на предъявителя — как раз то, что мне нужно. А вот еще лучше! Целая пачка тысячефранковых банкнотов. Тут должно быть, не меньше ста тысяч. Дальше. А это что?.. Завещание.

Свет потайного фонаря заиграл на страницах недавно составленного документа.

«Настоящим завещаю Моей единственной дочери сумму в один доллар. Признавая за собой неоплатный долг, завещаю сумму в один миллион долларов сыну моего первого компаньона, Десмонда Дилэйна…»

Грабитель вздрогнул, документ выпал у него из рук.

Из мрака протянулась рука и легла на плечо незнакомца. В тот же момент холодная сталь револьвера коснулась его виска.

— Руки вверх! — раздался приказ.

Он поднял руки кверху и в темноте старался разглядеть своего врага.

— Держи руки кверху -иначе отправишься к праотцам. Встань и повернись лицом ко мне.

Комната резко осветилась. Грабитель повиновался приказу и обернулся лицом к тому, кто приказывал. Он увидел старика во фрачном костюме, угрожавшего ему браунингом. Это был высокий худощавый старик со злым выражением лица. На тонких губах играла дьявольская улыбка. В гробовой тишине он заговорил трескучим протяжным голосом:

— Рассчитывал на легкую наживу? Не так ли? Но Стиллуэлл Аустин не так уж прост. Я ведь следил за тобой все время, пока ты пробирался через окно. Мне едва удалось спрятаться за шкафом. Если бы ты не был рассеян, то заметил бы, что пепел от ситары еще не остыл. Как тебя зовут?

Грабитель мрачно стиснул зубы и пристально глядел на старика.

— А впрочем, все равно. Если ты тот самый нью-йоркский жулик, о котором я думаю, то мы это скоро выясним. Ни с места! Я хоть и стар, но не утратил способность метко стрелять. .Ты будешь предан в руки полиции.

Грабитель заговорил:

— В таком случае, проклятый пес, стреляй! Это будет не первая беззащитная жертва твоих окровавленных рук.

Грабитель саркастически начал смеяться.

— Я предпочитаю скорее быть пристреленным, чем попасть в лапы полиции. Но прежде чем ты спустишь курок, я хочу тебе кое-что сказать. Ты — одно из проклятий Вселенной, ты — бич человечества!

— Вот как! Это интересно. Продолжай!

— Ты разорил тысячи людей, разрушил их счастье и семейный покой. Чтобы заработать грош, ты топтал свои несчастные, жертвы. Вдовы проклинают тебя, слезы младенцев говорят о твоей жадности. На тебя и тебе подобных работают миллионы людей. Ты причинил им всем столько вреда и стал самым подлым преступником. Я бы ни за какие деньги не хотел быть на твоем месте. Ну, стреляй! С этим выстрелом кончится твоя позорная жизнь. Твои минуты сочтены. Мы еще встретимся в преисподней и там сведем счеты. Стреляй же, проклятая собака!

Старик стал свирепо кусать сигару.

— О, да ты ведь настоящий оратор! Я вижу, ты хочешь взбесить меня. Стой — иначе пристрелю тебя!

Грабитель невозмутимо продвигался вперед, не обращая внимания на направленный на него револьвер.

— Стреляй же, подлец!

Старик указательным пальцем коснулся курка, но не выстрелил и, отойдя за дубовый стол, стал у стены.

— Ты мне нравишься, — иронически произнес он. — Я не хочу убивать тебя, а…

Его рука что-то нащупывала на стене. Вор сразу же увидел кнопку звонка, которым старик, по-видимому, собирался созвать слуг. Быстро сообразив, что ему делать, он незаметно и ловко опрокинул ногой стол на старика. Тот выстрелил.

С криком ярости и боли грабитель бросился вперед и навалился на старика. Между ними началась отчаянная борьба. Несмотря на своей престарелый возраст, старик все же как-то ухитрился выскользнуть из-под грабителя и отскочить в сторону. Грабитель с молниеносной быстротой успел выключить электричество. Борьба продолжалась во мраке, но преимущество было на стороне Стиллуэлла Аустина. Дважды успел он выстрелить, и пуля попала в грабителя. Он почувствовал удар в плечо, и по его руке потекло что-то теплое. Ему показалось, что он в состоянии продержаться только несколько минут. Он старался придумать что-нибудь такое, что могло бы спасти его, и случайно натолкнулся рукой на бронзового Будду. Схватив вазу, он размахнулся и бросил ее в том направлении, где, по расчету, стоял Аустин. Раздался глухой удар, стон, звук падающего тела, и потом снова тишина…

С трепетом душевным грабитель прислушался. Ни звука. Слуги, по-видимому, спали в отдаленной части дома и ничего не слыхали. Дом был погружен в гробовую тишину. Его поразило молчание старика. В этом молчании было что-то зловещее. Ему пришла в голову ужасная мысль. Невероятный страх охватил его. Хотя медлить было опасно, он нагнулся над лежащим на полу телом. Ни движения… ни звука. Он порывисто приложил руку к сердцу… оно не билось… старик мертв… он убил его. Но дольше медлить нельзя. Нужно подумать о спасении. Его ужаснула мысль о тюрьме. Он уже прошел через тюремное заключение. Теперь ему грозила пожизненная каторга, а может быть, и виселица. Его смерть бесцельна. Эго будет лишь местью общества, с которым он был во вражде. Нет, он не отдаст себя гильотине — он скроется. Ему не нужно ни драгоценностей, ни денег, — он жаждал только свободы и возможности уйти из этой проклятой комнаты.

Он еще раз внимательно прислушался к биению сердца старика. Безнадежно. Все же ему не хотелось оставлять старика на полу, в распростертом виде, и он решил перенести его в кресло. Если кто-нибудь войдет в комнату, то сможет подумать, что старик уснул.

Схватив бездыханное тело, он потащил его по ковру.

Очутившись против окна, он замер… Что же заставило его податься назад? Кто-то открыл окно… Кто-то пробирался в комнату… Из-за портьеры выступила черная тень. Что бы это могло быть? Тень остановилась. В этом было что-то таинственное. Ужас проник в душу грабителя. Напряжение его достигло пределов. Ему захотелось громко крикнуть, но в горле у него пересохло, и с глухим хрипом он высоко поднял труп и швырнул им в таинственную тень.

Вскочив на подоконник, он мигом спрыгнул на тротуар и побежал по улице, как сумасшедший. Стоявшие на другом конце улицы двое полицейских заметили беглеца и погнались за ним. Несмотря на свою слабость и рану, он мчался, как на крыльях, подгоняемый страхом — страхом, внушенным не погоней полицейских, а мыслью о страшной тени в проклятой комнате.

В конце концов он оставил преследователей далеко позади и, пользуясь ночной темнотой, скрылся в одном из боковых кривых переулков.

Но что случилось с тенью? Это была не тень, а живое существо — человек. Он вышел из-за портьеры. В комнате было абсолютно темно. Он стал вытаскивать из кармана потайной фонарик, и в этот момент что-то тяжелое обрушилось на него. Вне себя от страха, он стал отбиваться и почувствовал, что ударил кого-то по голове. Он схватил напавшего на него, бросил на пол и придавил его.

Тело под ним не шевелилось. Он вытащил фонарик и осветил жертву. Но что это? Он весь запачкан кровью. Медлить нельзя. В доме поднялся шум. Всюду слышались голоса приближавшихся людей, всюду хлопали двери. Он бросился к окну. Внизу, как раз под окном, стоял полицейский с револьвером в руке. К комнате уже приближались слуги. Выхода не было, и он принял отчаянное решение.

Хлоп! Он спрыгнул прямо на стоявшего под окном полицейского, который свалился на землю. Не теряя ни секунды, он вскочил на ноги и стремительно пустился бежать. Вдогонку раздались выстрелы, но ни один не причинил ему вреда. Он бежал прямо к Сене и, добравшись туда, бросился в тихо журчавшие воды, чтобы смыть с себя кровь и замести все следы ночного приключения.

На следующее утро, когда хозяин квартиры вошел в комнату Джерри Дилэйна, чтобы потребовать с него уплаты долга и рассказать об убийстве известного американскою миллионера, он увидел, что постель была не смята — в эту ночь никто на ней не спал.

С той поры его жилец бесследно исчез, как будто его поглотила земля.

В пальмовой роще, позади верфи, пять мужчин играли в покер. Возле них, в котелке над костром, варилась курица, а у ближайшей пальмы стоял бочонок из-под рома. Все пятеро находились в благодушном и веселом настроении.

Игрой руководил Марк Макара, по кличе Опасный, огромный, как Голиаф, весь заросший волосами наподобие корсиканского бандита. Его открытая рубаха обнажала густо заросшую грудь, волосы покрывали широкие плечи и сильные руки вплоть до кончиков пальцев, заполняли его ушные раковины и торчали из носа. Я сравнил его с Голиафом, хотя если бы он не был больше шести футов ростом, вернее было бы сравнить его с гориллой.

Против него сидел его закадычный приятель по имени Смит. Тот был совсем лысый, но имел густые, широкие брови, которые обрамляли светло-голубые, почти водянистого цвета глаза. Лицо было гладко выбрито. На его обнаженных руках виднелись непристойные татуировки. Он был пяти футов ростом, ходил вперевалку и хвастал, что когда-то был жокеем. Но вероятнее всего, что он был конюхом.

Следующего партнера звали Гунсбург, по кличке Голландец. Он считал себя шведом, но, по-видимому, был немцем. Его неопрятность, грубое небритое лицо с толстыми губами, небольшие серые глаза с недобрым огоньком, все это производило отталкивающее впечатление.

Четвертого звали Грязным Хэнком. Это был бродяга, обитавший у верфи. Его наружность не была привлекательнее наружности Гунсбурга. Он весь был покрыт грязью и носил очки в медной оправе, сквозь которые виднелись вечно мигающие, гноящиеся глаза.

Пятым в этой компании был развратник Билли Бельчер, известный под кличкой Легкомысленный Билли. Он вечно сквернословил и всякий разговор сводил к непристойным байкам о женщинах. Несмотря на загар, лицо его казалось болезненным, а глаза беспокойно бегали. На тонких ногах, оголенных до колен, были следы от рубцов отвратительных язв.

Таковы были эти бродяги, расположившиеся в пальмовой роще и игравшие на пальмовом листе засаленными картами, изощряясь в утонченной ругани. Наконец им надоела игра. На месте остался только Гунсбург, который продолжал возиться с картами. Грязный Хэнк взялся за гитару и заиграл туземную мелодию гула-гула. Легкомысленный Билли зарядил винчестер, чтобы поохотиться на крабов. Смит стал поправлять огонь костра и помешивать в котелке с курицей, а Опасный Марк Макара завалился спать, испуская ужасный храп.

— Эй, послушай, Билли! Не угостишь ли ты нас глотком рома? Ты ведь наш виночерпий, — проговорил Смит.

— В бочонке не осталось ни капли, — ответил Билли.

— А как насчет китайца?

— Без денег он ни за что не хочет больше отпускать.

— Вот так здорово! В брачную ночь Марк без рома! Это его взбесит, когда он проснется, и он размозжит голову китайцу.

И они с некоторым страхом взглянули на храпевшего гиганта. Смит, присев у костра, с изумлением уставился на дивную красоту тенистой пальмовой рощи.

— Тут настоящий рай, — произнес он восторженно. — Меня ничто не могло бы заставить уйти отсюда.

— У тебя чересчур развязался язык, — грубо сказал Билли. — Ты совсем пьян.

— Не больше тебя, иначе ты пристрелил бы хоть одного краба. Дай мне ружье, я покажу тебе, как нужно стрелять.

Он схватил винтовку; Пока шла их перебрано, из-за пальмы показался мужчина, направлявшийся в их сторону. Смит первый увидел его.

— Посмотри, — крикнул он. — Вон идет тот малый, который приехал с последним пароходом.

— Он не плохо скроен.

— Но что это за болван? Он поселился туг, так же, как и мы, и живет не лучше нас, а между тем не желает заводить с нами знакомство. Мне кажется, он слишком задирает нос.

— А вот сейчас увидим, будет ли он с нами разговаривать.

Они оба глядели на приближавшегося человека. Это был рослый мужчина, одетый в белый костюм из простой, но чистой парусины. Он, по-видимому, только что купался в доке, так как волосы его еще были влажны. Его от природы бледное лицо было покрыто здоровым загаром. Короткая борода была аккуратно подстрижена. Он был прекрасного телосложения, и всякое его движение говорило о ловкости и силе. Он читал книгу, но при приближении к компании спрятал ее в карман.

— Алло, приятель! — окликнул его Билли. — Идите сюда и разделите с нами трапезу.

Незнакомец остановился и, подумав, подошел к ним.

— Алло, ребята! — сказал он.

— Вот так. Будьте общительны. Рад познакомиться с вами. А теперь я представлю вам нашу почтенную компанию. Этот лысый карапуз — мистер Смит. По рождению шотландец, по воспитанию янки, а в силу житейских обстоятельств — просто бродяга. Этого же, который терзает гитару, называют Грязным Хэнком. Он так грязен, что нужно его скоблить очень долго, чтобы вернуть ему белый цвет кожи. Тот толстяк, который старается обыграть самого себя в карты, носит почетное имя — Негг Отто Гунсбург, эльзасец, швед, голландец, все, что хочешь, только не Пруссак. А вон тот великан, который оскверняет своим присутствием эту прелестную рощу, является нашим вождем — его зовут Опасный Марк Макара, завсегдатай Синг-Синга, Сан-Квентина и прочих не менее известных убежищ. Когда-то Бич Сеаттли, он нынче стал Террором Таити. И, наконец, я сам — красавец побережья, Вильям Бельчер, с высшим образованием и…

— Просто развратник Билли, — прервал его Смит.

— Благодарю, мистер Смит. Но это не любезно с твоей стороны — так отзываться о моей репутации покорителя женских сердец. А теперь, раз вы знаете наши имена, не будет ли нескромностью, если мы спросим, как вас зовут?

— Да, черт возьми, как же тебя самого-то зовут? — вмешался Смит.

— Если вам угодно, называйте меня Джеком.

— Нам не нужна ваша откровенность, — усмехнулся Билли. — Мы уважаем молчание и чужие тайны. У нас самих имеются тайны.

— Почему ты не предлагаешь ему выпить? — буркнул Грязный Хэнк, прерывая на минуту игру на гитаре.

— Правильно. Я сейчас приготовлю чашку пунша из рома. Алло! Вот и сам король Марк поднял свою царственную голову при упоминании о роме.

Билли наклонил бочонок и с комичной гримасой сделал движение, как будто хотел из него выжать что-то. Со стороны проснувшегося гиганта послышался недовольный возглас.

— Эй, ты! Не вздумай сказать, что больше нет рома.

— Ни капли.

— И это в мою брачную Ночь…

Марк Макара разразился целым потоком отборнейшей ругани. Вдруг он заметил незнакомца. Он угрюмо взглянул на него.

— Кто этот парень?

— Это Джек, — заискивающе сказал Билли.

Марк фыркнул. Незнакомец, усевшись на пне, спокойно набил табаком трубку и беспечно закурил. Марк встал.

— А знаешь ли ты, незнакомец, что у нас принято взимать плату за пользование здешним местом?

— Правильно, — подхватил Грязный Хэнк.

Смит энергично замотал головой, Билли зубоскалил, а Голландец навострил уши.

— Вноси плату, — хором воскликнули они.

Незнакомец опустил руку в карман. Увы! В кармане у него не было ни гроша.

— Жаль, ребята, но у меня нет денег.

— Забыл, наверное, получить по чеку из банка, — сыронизировал Грязный Хэнк.

— Если бы ты не разговаривал со мной, как джентльмен с джентльменом, — произнес Опасный Марк, — я бы подумал, что ты лжец. Я могу лишь сказать, что если ты не поймешь совершенной тобой ошибки, последствия могут быть не совсем приятны для тебя.

— Я повторяю, что у меня нет ни гроша.

— А не мог бы ты как-нибудь достать немного денег? Как насчет твоей любовницы? Не поможет ли она тебе?

— У меня нет любовницы.

— Что? У тебя нет любовницы? Ну, тогда вот что! Сегодня у меня будет новая любовница, и ты сможешь воспользоваться моей прежней. Я немного намял ей бока, но когда врачи подлечат ее, она будет довольно сносна.

— Я не хочу ваших проституток, — произнес незнакомец таким тоном, что Марк вскочил на ноги. — Мне никакие женщины не нужны. Я сказал, правду, что у меня нет денег. Имей я деньги, я не застрял бы здесь. Я не могу внести плату, но я могу вот что сделать. — Тут он внимательно осмотрел всю компанию. — Взамен платы я могу драться с одним из вас, или же с каждым по очереди, начиная с самого крупного.

Марк был поражен. Не ослышался ли он? Неужели ему, владыке побережья, брошен вызов в его собственной цитадели? Это было невероятно. Выпрямившись во весь свой рост, ужасный и волосатый, со сжатыми кулаками и злобно сверкавшими глазами, опустив голову, подобно быку, он направился к дерзкому незнакомцу. Но в этот момент из-за пальм, со стороны поселка туземцев, показались три женщины, и драка была временно отложена.

— Гладите, — сказал Билли. — едут вакханки побережья.

Схватив гитару, Грязный Хэнк затянул песню «Вот идет невеста».

Первая из женщин была любовница Гунсбурга. Это была популярная туземная танцовщица Гэби — изящная и довольно миловидная девушка. Вторая была рослая мужеподобная особа, вся заплывшая жиром, известная под именем Папино Пол, — она принадлежала Смиту. Обе были одеты в свободные кисейные платья, белоснежной чистоты и прекрасно выглаженные. Их ноги были обнажены, и пышные шелковистые волосы ниспадали на плечи. Шея каждой из них была обвита венком, а в локонах торчали Цветы.

Третья была молодая девушка лет шестнадцати. Она была одета также в белое кисейное платье, а на голове у нее красовался венок из белоснежных цветов. Ее бледное лицо резко отличалось от смуглых лиц ее спутниц. Несмотря на свой юный возраст, она была в пышном расцвете своеобразной экзотической красоты.

Подталкиваемая обеими спутницами, она вся дрожала и была, по-видимому, охвачена страхом.

— Иди, Зели. Вот он, вот он, Марк.

Марк Макара обернулся к незнакомцу, который невозмутимо продолжал сидеть на Пне и курить.

— Убирайся вон отсюда. Мы с тобой потом рассчитаемся.

Но незнакомец не трогался с места. Он, казалось, заинтересовался компанией. Опасный Марк сел и протянул вперед руки.

— Иди сюда, моя милая. Приди в мои объятия.

Его объятия казались объятиями свирепого медведя, а потому неудивительно, что девушка подалась назад, захныкала и отвернулась. Она была больше похожа на ягненка, которого ведут на заклание, чем на счастливую невесту. Ее потянули вперед могучие руки.

— Моя дорогая, награди возлюбленного долгожданным поцелуем.

— Она, кажется, не совсем отвечает тебе взаимностью, не правда ли? — заметил незнакомец.

Марк вздрогнул, повернулся к нему и окинул его мрачным взглядом.

— Что? Ты еще здесь? Я ведь велел тебе убираться отсюда. Ну, давай отсюда, а не то я тебя разорву на куски.

Затем он прильнул своей грязной рожей к красавице.

— Моя милочка, ты ведь любишь меня, не правда ли? О, ты моя красотка!

— Красавица и урод, — произнес незнакомец.

На этот раз разъяренный Марк встал. Он довольно грубо толкнул девушку на землю и направился к незнакомцу.

— Я так же красив, как и ты, — воскликнул он. — А ежели нет, то я сделаю тебя таким, что твоя родная мать тебя не узнает.

Его намерения были очевидны, но незнакомец и не думал подняться с места. Он спокойно продолжал курить. Это хладнокровие, казалось, поразило Марка. Он так и замер с занесенными кулаками.

— Тьфу! — презрительно произнес он. — Ты нахальный скотина. Одним ударом кулака я мог бы раздавить тебя, как червяка. Но ты не стоишь этого, ты…

Будучи не в состоянии от сильного раздражения подыскать подходящую ругань, он умолк, ногой поддернул штанину незнакомца и плюнул на обнаженную голень.

В следующий же момент, казалось, его поразил удар грома. Он стремглав пролетел через площадку, и, опрокинув по пути горшок над костром, упал навзничь.

Вокруг все засуетились. Гунсбург и две женщины стали подбирать кур. Билли и Хэнк бросились к Марку на помощь, Смит закричал:

— В круг! Драться!

Один только незнакомец казался безучастным и спокойно сказал:

— Драться? Ладно. Устройте круг.

— Как будете драться? — спросил Смит.

— Как угодно, — ответил незнакомец.

Все повернулись к задыхавшемуся от злобы Марку.

— Как угодно! — забрал он. — И пусть не жалеет побежденный.

Сорвав с себя рубашку, он приготовился к бою, и схватка началась.

Рослый, коренастый незнакомец с невозмутимым спокойствием встал. В его глазах светился радостный огонек. Для него было вполне очевидно, что, как бы Марк ни был силен, он понятия не имеет о боксе.

С ревом, как взбесившийся зверь, Макара ринулся на своего противника и направил на его голову два оглушительных удара. Но как-то вышло так, что головы не оказалось там, куда он метил, и его огромные кулаки рассекли лишь воздух. Несколько раз он проделывал то же, но все безуспешно, а потому раз, сделав движение, как будто намеревался нанести те же удары, он вдруг остановился, нанес бешеный удар в живот и подставил ноту незнакомцу. Тот пошатнулся и упал.

— Прибей его, — подстрекал Грязный Хэнк.

Марк так и сделал бы, но Смит удержал его.

— Нет, — сказал он, — будь джентльменом, Марк. Пусть схватка идет честно.

Незнакомец был мертвенно бледен. Он тяжело перевел дыхание, застонал и затем медленно-медленно Пришел в себя. Затем он вскочил на ноги. Он совершенно оправился, как будто с ним ничего не случилось.

Марк еще раз замахнулся, но теперь ударил незнакомец. Легкий удар в правый глаз, и последний через минуту превратился в распухшую массу.

После этого Марк стал осторожнее и попытался ногой ударить незнакомца в живот. Но противник схватил его за ногу, и Марк, перевернувшись и упав на голову, едва поднялся.

Противники еще несколько раз сцепились; в результате у Марка губа оказалась рассеченной, щеки были окровавлены, а нос совершенно разбит.

Но он не сдавался. Несмотря на сыпавшиеся на него градом удары, он ухитрился обхватить незнакомца и думал, что победа за ним. Но незнакомец сумел как-то освободить свои руки и стал наносить Марку под ребра такие удары, что каждый из них мог вышибить из него дух. Он не выдержал этого и, подавшись назад, вытянул ногу вперед, чтобы нанести ужасный удар.

Удар не миновал незнакомца, но нога не попала в живот, а задела лишь голень, содрав с нее кожу.

Незнакомец нагнулся, потирая голень и корчась от боли. Затем он взглянул туда, где стоял его противник, оглушенный, весь измазанный кровью, жадно вдыхая воздух.

— Ну, ладно, — сказал он. — Надо кончать эту забаву.

Он слегка прищурился, и в глазах его засветился холодный злой огонек.

— А теперь, — произнес он медленно, — я хочу угостить тебя моим любимым ударом. Он затуманит тебе голову на некоторое время. Гляди — вот он!

Незнакомец размахнулся и правой рукой ударил Марка по лицу. Послышался треск. Марк Макара свалился, как мертвый.

— Итак,- воскликнул незнакомец, — мое представление окончено. Разумеется, при условии, что никто из вас, ребята, не захочет быть следующим. Хотя я должен был предупредить вас, что я боксер-профессионал… Что? Не хотите?.. Ладно. Послушайте, что я скажу вам. Отныне я — владыка побережья, Я заставлю вас уважать меня. Вы будете ползать у моих ног. Вы ведь не больше, чем кучка паршивых бродяг, и я вселю в ваши души должный страх.

Они глядели на Него, мрачного, грозного.

— Ступай прочь! — крикнул он вдруг.

Он заметил, что Гунсбург подкрался к нему сзади и собирался железной палкой размозжить ему голову. Гунсбург остановился, ибо увидел перед собой дуло револьвера.

— Не старайтесь хитрить, — с насмешкой продолжал незнакомец. — Я всегда ношу с собой заряженный револьвер и стреляю без промаха. Смотрите… вон ползет краб…

Он выстрелил. Краб перевернулся и беспомощно замахал своими розовыми конечностями.

— Помните, — проговорил он внушительно, — что я пристрелю вас так же запросто, как пристрелил этого краба. На место, собаки!

Эти отчаянные бродяги не были трусами. Револьвер не был им страшен. Однако сейчас они смутились и украдкой глядели друг- на друга. Броситься ли им на него? Он может убить одного, двух, но зато остальные восторжествуют.

И вот они приготовились. Гунсбург размахивал кочергой, Билли прицеливался из винчестера, Смит вытащил длинный нож, а Хэнк взял в руки огромный булыжник. Женщины испуганно прижались друг к другу. Наступила жуткая минута.

Но вдруг страшный рев прервал безмолвие. Бродяги обернулись и бросили свое оружие.

— Пароход! — закричали женщины. — Пароход пришел!

Мужчины больше не думали о драке. Прибытие парохода из Сан-Франциско было для них великим событием. Это означало для них наживу, веселье, кутежи. Сразу, как будто сговорившись, они бросились вслед за побежавшими к пристани женщинами.

Незнакомец не разделил их возбуждения. Бросив на распростертого Макара презрительный взгляд, он направился своей прежней дорогой.

Склоняясь над бортом «Раратонга», они глядели на альбатросов, как вдруг Кумс сделал ей предложение. Фелиция давно уже со страхом предвидела это. Он ей очень нравился, и она не хотела огорчить его. Он нравился ей потому, что был привлекателен внешне и, несмотря на пятнадцать лет разницы с братом, временами напоминал ей незабвенного Клайва. Кроме того, он был опекуном, и она уважала его за достойное ведение ее дел.

Фелиция все же спокойно объяснила, что между ними могли бы быть только дружеские отношения, так как после смерти Клайва она не в состоянии полюбить другого. Он не менее спокойно возразил, что никогда и не претендовал бы занять в ее сердце место покойного, но в то же время ей нельзя оставаться одинокой, без близкой, родственной поддержки мужчины.

Против этого Фелиция категорически запротестовала. Она заявила, что может сама вполне позаботиться о себе, так как она за годы обучения живописи во

Франции и Италии в достаточной степени привыкла к самостоятельной жизни. Свободу и независимость она ценила выше всего.

Тогда Кумс перешел к другому роду увещеваний. Он подчеркнул, что ее жизнь свободной женщины вызовет неблагоприятные разговоры, а это может бросить тень на ее безупречную репутацию. И так как они были отпрысками самых аристократических семейств в Бостоне, то нельзя было пренебрегать мнением общества.

— Во всяком случае я не могу дать вам сейчас ответа, — сказала она, выслушав все его доводы. — Дайте мне подумать.

— Сколько времени вам нужно?

— Три месяца — пока я буду на Таити. Когда вы приедете за мной, вы получите ответ.

Кумс не одобрял ее плана остаться На Таити, но не хотел настаивать на том, чтобы она ехала вместе с ним в Сидней. Он был доволен результатом их разговора и поднес ее руку к губам. Последовал нежный, но вместе с тем деликатный поцелуй.

Таити! Думала ли она когда-нибудь, что ее охватит такое волнение при приближении к острову? Она впервые очутилась в тропиках. Легкий туман окутывал остров, но постепенно ландшафт становился зеленее и зеленее. Уже показались прибрежные рощи, манившие всех под свою тенистую сень. Корабль прошел пролив, ограниченный коралловыми берегами, и нарушил спокойствие лагуны.

— Почему вы так хотите остаться здесь? — спросил Кумс, несколько нахмурившись. — Это место по жаре похоже на ад и, наверное, так же густо заселено проклятыми душами.

— По двум причинам. Во-первых, я хочу рисовать здешние пейзажи, а во-вторых, собираюсь осмотреть свои владения. Вы ведь знаете, что мне принадлежат здесь земли, приносящие огромные доходы.

— Они должны были бы приносить доход, но до сих пор приносили только убыток. Что-то тут неладно.

Когда я вернусь сюда, придется все выяснить. Это покупка Клайва.

— Да, он собирался построить здесь бунгало и каждую зиму приезжать сюда. Вы же знаете его романтические бредни, как тот нелепый порыв, который заставил его в начале войны поступить в армию добровольцем.

— И оставить вас через месяц после свадьбы.

— У него была страсть к сильным ощущениям.

— Которая дорого обошлась ему.

— Смотрите! Вот и Папити.

— Где? — спросил Кумс.

И действительно, на берегу видны были только несколько бунгало и элеваторов. Она была удивлена.

Но удивление ее скоро прошло. Когда они высадились на берег, то увидели, что город буквально утопает в зелени, чего нельзя было видеть с моря. Всюду была роскошная природа. Огромное, разбросанное на большом пространстве поселение, сплошь пестревшее благоухавшими цветами и окруженное залитыми солнцем пальмовыми рощами, — таков был город Папити!

Кумс уехал. Фелиция не раз думала о том, как она встретит его по возвращении. Даст ли она свое согласие на брак с ним? Будет ли он ей подходящим спутником? В конце концов она решила забыть об этом на время и не беспокоиться о будущем.

И в самом деле, беспокойству и заботам не могло быть места на этом очаровательном острове. Целыми днями она бродила по городу и окрестностям. Несмотря на тропический зной, она легко переносила даже отдаленные прогулки, лишь время от времени отдыхая в тени ветвистых деревьев. Экзотическая природа опьяняла ее, и всюду: по дорогам, вдоль которых тянулся бесконечный рад пальм, на плантациях, где с трудом приходилось пробираться сквозь густые банановые заросли, в садах с сочными плодами, у коттеджей, совершенно укрывшихся от солнца под сплошными коврами золотистого, причудливо вьющегося дикого винограда, — всюду вдыхала она ее аромат. Желтый, малиновый, зеленый — все цвета переплетались друг с другом в приятной гармонии и ласкали ее взор.

Поселилась Фелиция в небольшом бунгало с балконом. Бунгало находилось несколько вдали от поселения, и, таким образом, она имела возможность быть до некоторой степени в уединении.

Однажды сидела она у себя на балконе. Был чудный вечер. Дул мягкий, ласкающий ветер; яркие звезды мерцали на бархатистом небе; кругом стояла глубокая тишина, среди которой отчетливо слышался стрекот цикад. Вдали от бунгало светились в маленьких коттеджах огоньки, казавшиеся золотыми каплями среди роскошной, чарующей зелени. Иногда из густого мрака листвы доносились заглушаемые поцелуями вздохи влюбленных. Вся природа, казалось, была охвачена сладострастием тропической ночи. Фелиция была очарована. Закурив папиросу и обхватив колени руками, она предалась мечтам, забыв о времени, месте и вообще о действительности.

Но что за грустные воспоминания вдруг нахлынули на нее? Неужели блеснула слеза на щеке?

— Я думаю о тебе, мой супруг, как думаю о тебе каждый день в продолжение девяти лет. Я вновь и вновь переживаю каждый миг нашего кратковременного счастья… я знаю, что луна, которая нежно озаряет меня, озаряет также и небольшой белый крест над твоей могилой… О, как я одинока, мой милый Клайв…

Луна медленно, медленно ползла наверх и наконец остановилась, как будто также поддавшись сладострастному обаянию благоухающей ночи.

В своем уютном бунгало, утопавшем в экзотической зелени, Фелиция остро почувствовала свое одиночество.

— Где ты теперь, дорогой Клайв? Как мне не хватает твоих могучих объятий и жгучих поцелуев!..

Почему ее охватили подобные мысли? Неужели этот чудный, сладострастный остров уже захватил ее своими щупальцами?

— Край любви и томления! Сад желаний! Вдохнешь ли ты в меня свою беспечность, свою страсть? Стану ли я твоей, как стали многие другие? Или же я менее податлива и устою против твоих соблазнов?..

Время покажет.

Незнакомец, называвший себя Джеком, сильно устав после работы по разгрузке «Раратонга», возвращался домой. Он нес с собой сумку с провизией и предвкушал приятную возможность вкусно и сытно поесть после долгой диеты, состоявшей только из овощей и фруктов.

Дойдя до своей хижины в туземной части города, он был немало удивлен, когда увидел у порога сидевшую на корточках девушку Зели. При виде его она встала и грациозно поклонилась. Через открытую дверь он увидел, что она убрала его скромное жилище и украсила цветами. Будучи не совсем доволен этим, он молча снял с себя сумку, и она мгновенно подхватила ее.

Когда он, умывшись и переодевшись, вошел в хижину, то увидел там девушку, которая успела накрыть на стол, расставив посуду и провизию, и нетерпеливо ждала его.

Теперь нужно сказать несколько слов о Зели. В ее жилах текла кровь трех рас. Ее бабушка, известная туземная танцовщица, была любовницей богача китайца. Отцом ее считали офицера французского флота, а мать должна была также стать танцовщицей. Несомненно, что девочка Зели получила бы хорошее воспитание и вышла б замуж за порядочного человека, если бы жестокая простуда не унесла ее мать в могилу. С этих пор девочка, беспомощная и беспризорная, очутилась во власти случайных обстоятельств, что является в Папити крайне пагубным для юной девушки. И немудрено, что четырнадцатилетняя Зели попала на торную дорожку. Хотя она и зарабатывала плетением соломенных шляп, но успела уже переменить шесть любовников:

Джек не очень любезно отнесся к Зели. Он не хотел прогонять ее, но и не хотел, чтобы она оставалась. Зели же, по-видимому, не собиралась уходить. Он закурил трубку и стал разглядывать, непрошеную гостью.

Она с улыбкой взглянула на него и начала разогревать мясные консервы. Видя ее заботливость, Джек отчасти смягчился и предложил ей поесть вместе с ним.

Она отказалась.

— Я уже ела. Я сыта вот так, — сказала она, указывая на горло.

Заинтересованный своей гостьей, Джек приступил к еде и время от времени поглядывал на нее. Она уселась на циновке, которая служила ему постелью, и стала спокойно плести соломенную шляпу. Ловкими движениями пальцев она плела полосу за полосой и, храня молчание, украдкой смотрела на него. Покончив с ужином, он взялся за книгу и вскоре настолько увлекся чтением, что даже забыл о присутствии Зели.

Она же стала смелее и уже прямо, не отрывая глаз глядела на него. Ее поразило его богатырское телосложение. Она обратила внимание на его матовую кожу, темную курчавую шевелюру, белоснежные зубы, в которых была стиснута трубка.

«Замечательный человек, — подумала она. — Это мой супруг, мой повелитель. Разве он не дрался из-за меня? Разве он не прельстил меня?»

Наконец она встала, помыла посуду и подмела в хижине. Ее движения отвлекли его от чтения, и он незаметно оглядывал ее. Под тонкой материей ясно выделялись ее нежные, грациозные формы, и даже раз, когда она стояла у окна, отчетливо был виден силуэт ее гибкого смуглого тела.

Окончив уборку, она подошла к нему и смиренно опустилась на колени.

— Ты хочешь меня? Если хочешь, я останусь у тебя.

Он покачал головой.

— Нет? Хорошо… Когда бы ты ни захотел меня, я всегда твоя. Я буду работать для тебя — стирать, убирать, готовить пищу и шить… Этот противный Марк хочет меня, Я не люблю его. Я люблю тебя.

Она произнесла эти фразы так искренне и задушевно, что он не нашел в себе силы возразить что-либо. Протянув ему руку, она сказала:

— А теперь спокойной ночи! Я приду завтра.

Она нагнулась, поцеловала ему руку и ушла, оставив его в недоумении глядеть на ее быстро удалявшуюся фигуру.

— Вот так история, — пробормотал он.

Затем свирепо добавил:

— Проклятие!

На следующий день он, уходя из дома, запер дверь и До поздней ночи не возвращался. Навязчивость девушки была ему неприятна, и он старался избегать встречи с ней.

Он нашел себе работу в порту по погрузке кокосовых орехов, и это давало ему хороший заработок. Несмотря на тяжелый физический труд, он все еще находил время для чтения книг. Книги были его страстью. Усталый, но сытый, он до поздней ночи просиживал за книгой.

Вскоре окончилась работа в порту, и наступила полоса лишений. Он не обедал уже больше в китайском ресторане и не ел сытных американских консервов. Он снова стал питаться фруктами и плодами, которые всюду росли в изобилии. Но и полуголодное существование не сломило его. Довольствуясь незначительной пищей, он не оставлял своих книг и, уходя к морскому берегу, проводил там за чтением буквально целые дни.

С течением времени его охватили коварная томительность и мечтательность острова, и, чтобы побороть это обессиливающее состояние, он предпринял ряд далеких и продолжительных прогулок, которые настолько утомляли его, что, по возвращении домой он сваливался, как сноп, и долго спал спокойным непробудным сном.

О девушке Зели он больше ничего не слыхал. Она, по-видимому, приходила в его отсутствие и, видя всегда запертую дверь, поняла, что ее посещения нежелательны. Джек был этим чрезвычайно доволен. С Макарой и его шайкой он также больше не сталкивался. Он избегал их берлог, и они, наверное, считали, что он уехал с острова.

Однажды, во время скитания по окрестностям, где кокосовые и банановые рощи чередовались с пышными злаковыми полями, он встретил худенькую, стройную девушку в белом платье. Огромным японским зонтиком она закрывала себя от солнца и, поравнявшись с Джеком, с любопытством взглянула на него. Он был всего лишь грузчик, вращался среди портового отребья и всегда в присутствии приличных людей испытывал смущение. И сейчас, встретившись с юной леди, он отвернулся и почувствовал, что покраснел. Это, несомненно, была та американка, которая прибыла недавно на пароходе «Рарантонга».

Испытывая какое-то непонятное волнение, он направился к берегу и растянулся на влажном от налетавших волн песке. Солнце стояло высоко и своими ослепительными лучами накладывало на смуглую кожу Джека золотистый оттенок, что делало его очень похожим на туземца.

Как-то раз вечером он вернулся домой раньше обычного. После скромного ужина, вполне подходящего для философа, он закурил трубку. В этот вечер он особенно остро почувствовал свое одиночество. Впервые за все время пребывания на острове его охватили тоска и отчаяние. Он взял поэму Честертона «Последний герой» и начал читать вслух.

Вдруг он умолк. Дверь раскрылась, и на пороге показалась Зели. Она как будто преобразилась. Это уже не была та кроткая, застенчивая девушка, которая плела соломенные шляпы, — теперь эта была веселая бабочка с искрящимися от смеха глазами и сверкавшими белоснежными зубами, одетая в пестрое кисейное платье.

Она принесла с собой гитару.

— Я пришла развеселить тебя. Мне кажется, что ты слишком грустен сегодня.

Усевшись на циновке, она начала бренчать на гитаре и запела. Ее голос, правда, не очень сильный, звучал нежно и приятно. Она пела туземные мелодии так очаровательно, что захватила внимание Джека. Он глядел на нее со все возраставшим интересом. Он заметил, что она обладала замечательно красивыми тонкими пальцами, грациозно перебиравшими струны гитары. Лишь теперь ему бросилась в глаза ее привлекательная внешность: белое матовое лицо, темные глаза, нос правильной формы, слегка чувственные губы с вечно играющей на них улыбкой, черные, как смоль, волосы, заплетенные в две косы, Все было в ней обворожительно, и он не мог оторвать от нее глаз.

Вдруг она положила на пол гитару и подошла к нему. Взгляд ее, полный неги и страсти, впился в него. На голове она носила венок, от которого исходил такой сладкий аромат, что у него закружилась голова. Не совсем сознавая, что он делает, он привлек девушку к себе и обнял ее.

Ласково гладя ему прямо в глаза, она прильнула к нему.

— Я твоя, — прошептала она и опустила голову.

Он мог бы овладеть этим милым, любящим существом. Она принадлежала ему, готовая преклониться перед его волей и бесконечно обожать его. И он уже хотел было страстно стиснуть ее в своих могучих объятиях, как вдруг остановился. Его взор уже больше не видел прелестной девушки, он был обращен куда-то вдаль. Что же увидел он, что заставило его забыть настоящее?

Под палящими лучами солнца стоял зловещий крест. Старая женщина прислонилась к подножию креста, и ее морщинистое, белое, как слоновая кость, лицо упало на разъеденный веками гранит. Радом, обняв ее, стояла изящная девушка, которая лаской старалась успокоить ее. Но вот девушка повернулась лицом к нему, и в ее взгляде он прочитал гнев и презрение.

Ах! Зачем вспомнил он эту сцену! Его мать умерла. Прошлое, со всеми его страданиями, забыто. Зачем оно явилось теперь бередил, старые раны и отравлять его жизнь на этом чудесном острове!

С криком душевной боли он отпрянул от Зели и выбежал из хижины в густой мрак ночи. Как сумасшедший, он бродил всю ночь и лишь на рассвете, немного успокоившись, вернулся к себе. Девушки уже не было в хижине, но на полу он заметил след ее посещения — истерзанный венок, который перед этим красовался у нее на голове и опьянил его своим ароматом.

Хотя Фелиция жила в Папити всего лишь три недели, она вполне ознакомилась со всеми достопримечательностями города и окрестностей. Это был настоящий рай: каждое место, каждый пейзаж пленяли ее своей красотой. Всюду находила она темы для живописи и вскоре почувствовала сильный прилив вдохновения.

В своем небольшом восхитительном бунгало она отдыхала душой. Ничто не тревожило ее, ничто не могло помешать ей наслаждаться окружающей экзотической природой. Ей казалось, что она здесь живет многие годы. Никакие великие мировые события не интересовали ее больше. Лишь иногда она думала о том, что скоро прибудет пароход и доставит вести о полубезумном мире, который она оставила. С течением времени она даже возненавидела эти новости и считала их Назойливыми, случайными тенями, которые ей хотелось забыть под лазурным небом Папити, у пленительного моря, среди бесконечно чарующей прелести зеленеющих пальм и благоухающих цветов.

Набережная всегда влекла ее к себе. Она любила глядеть на приходившие и уходившие шхуны. Шхуны вызывали в ней думы о различных приключениях на море. Ведь какие только истории можно было бы написать об этих маленьких суднах, смело пускавшихся в далекое странствование, об их туземцах-матросах, которые вели судно по звездам и чуть ли не чутьем ориентировались среди безбрежного простора морей. Море, казалось, обворожило ее.

Но не она одна любовалась морем. На берегу, в тени кустов, она заметила рослого, статного парня, который часами просиживал на месте и был целиком поглощен чтением. Он привлек ее внимание своей идеальной фигурой и приятной внешностью. И не раз подумала она о том, согласился ли бы он позировать для нее.

Однажды вечером Фелиция завершала свою обычную прогулку вдоль побережья. Луна ярко сияла. Небо было усеяно звездами. На коралловом берегу туземцы ловили рыбу. Полунагие, при свете фонарей они казались бронзовыми статуями. В их ведрах плескались небольшие серебристые рыбки. Привязанные к набережной шхуны тихо качались, а из таинственной темноты, перемешиваясь с плеском волн, доносились сладострастные звуки мандолин и гитар. Ее захватила нега ночи, и мечтательная, далекая от действительности, она вернулась домой.

Долго не могла она прийти в себя. Она все мечтала и мечтала. Случайно ее взгляд упал на стену, у которой стояла кровать. Как раз над изголовьем она увидела огромного паука. С детства испытывая страх перед пауками, она не смогла удержаться, чтобы не закричать. Это был крик, полный ужаса, словно ее преследовало страшное чудовище. Паук, казалось, направлялся прямо к ней и вселил в нее такой страх, что она несколько раз истерически вскрикнула в надежде, что кто-либо из прохожих услышит ее и придет к ней на помощь.

Не прошло и нескольких секунд, как кто-то прыгнул на балкон. На пороге появился он.

Это был коренастый мужчина, одетый в безукоризненно белый костюм.

— Я здесь, — воскликнул он. — В чем дело?

Она указала на отвратительное существо. Он неустрашимо схватил паука руками и быстро выбросил в окно.

— Слава богу! — со вздохом облегчения произнесла она. — Вы явились как раз во время. Еще одна минута — и я бы упала в обморок. Вы .вполне заслуживаете ордена Почетного легиона.

Он поклонился.

— Для меня является наградой возможность услужить такой милой леди, как вы, — льстиво сказал он.

— Вы так же любезны, как и храбры. Я никогда не забуду бесстрашия, с каким вы бросились ко мне на помощь.

Он не дал ей забыть о нем, так как с момента их встречи он настойчиво преследовал ее. Его звали Гиацинт Борегард — он был наполовину француз, наполовину таитянин. Образование он получил в Париже и владел богатыми плантациями где-то на севере Таити. Резиденцией же он избрал город Папити, где пользовался славой победителя женских сердец.

«Несомненно, — думала Фелиция, — он наметил меня своей очередной жертвой».

Эта мысль несколько подзадорила ее пофлиртовать с ним. Она решила поиграть с ним и в должный момент бросить. Правда, игра была очень опасная, но в ней была страсть игнорировать опасность.

Она расспрашивала его об обычаях местного населения и всегда получала интересные сведения, хотя он рассказывал об этом не очень охотно. Он предпочитал говорить о любви и Париже. Подобно большинству местных жителей не чисто туземного происхождения, он ненавидел туземцев. Он на каждом шагу старался показать себя настоящим джентльменом. Однако Фелиция ни на одну минуту не сомневалась, что его учтивость и тактичность были напускными. Он был высокого роста, прекрасного телосложения, со склонностью к полноте. Жгучий брюнет со смуглой кожей, он обладал черными глазами, в которых вечно играл огонек сладострастия. Местные женщины считали его неотразимым, и он шел своей победоносной дорогой, оставляя позади целую вереницу разбитых сердец.

Однажды, возвращаясь домой, Фелиция обратила внимание на стоявшую в стороне от других жилищ хижину, дверь которой была открыта. Заглянув туда, она увидела могучего скитальца побережья, Джека. На нем была лишь цветная набедренная повязка — таким образом она успела заметить, что он действительно обладал идеально развитым телом. У нее снова появилось желание пригласить его в качестве натурщика.

Она поделилась этой мыслью с Гиацинтом (так называла она про себя мистера Борегарда), но тот обескуражил ее. Береговые бродяги, по его словам, всегда были самыми отъявленными бандитами, а на Таити они в особенности отличались крайней жестокостью.

«Неужели и этот красавец такой же негодяй?» — думала она.

Правда, бородатый, со смуглой кожей, он немного напоминал ей морского пирата, но вместе с тем она чутьем угадывала, что могла бы скорее довериться этому пирату, чем Борегарду с его изысканными манерами.

Поддавшись влечению возобновить занятия живописью, она уселась в один прекрасный вечер на берегу за мольбертом и стала рисовать этюд с острова Моореа. Она долго работала над дивным пейзажем, когда вдруг, случайно оторвавшись от работы, она увидела своего пирата. С книгой в руке, он сидел совсем близко на скамье и удивленно глядел на нее. Однако, увидев, что она взглянула на негр, он быстро опустил глаза и начал читать книгу. Украдкой следя за ним, Фелиция заметила, что он продолжал пристально рассматривать ее.

Наконец она не выдержала, встала и, подойдя к скамье, села рядом с ним.

— Не уходите, пожалуйста, — сказала она, когда он поднялся, чтобы уйти.

Молча он сел снова и углубился в чтение книги. Она закурила папиросу и, пуская дым кольцами, сбоку оглядела его. На нем не было шляпы, и солнце местами слегка обесцветило его черные курчавые волосы. Из-за большой бороды трудно было судить о его лице, но оно безусловно говорило о силе и решительности. Его фигура была атлетической, и он мог служить замечательной моделью римского гладиатора. Фелиция первая нарушила молчание.

— Если вам нужны книги, — заговорила она, — я могу дать вам кое-какие романы.

Он поднял глаза и посмотрел на видневшийся вдали риф. Тут она заметила, что он читал трактат Платона «Республика».

— Благодарю, — сказал он тихо, — я не читаю романов.

«Ловко обрезал меня», — подумала она, но не сдалась и продолжала разговор.

— Простите. Вы окончили колледж?

Не отрывая глаз от рифа, он печально покачал головой.

— Нет. Я стараюсь восполнить то, что упустил в юности…

— Понимаю… Хотите папиросу?

— Нет, благодарю вас. Я курю трубку.

Прошло несколько минут в молчании.

— Не согласились бы вы позировать для меня? — наконец сказала она. — Я сочла бы это за честь.

Он, по-видимому, смутился.

— Не знаю… Я скоро ухожу отсюда.

— Тогда, может быть, когда вы снова будете здесь? Разрешите узнать ваше имя? Меня зовут Арден, Фелиция Арден.

Он колебался. На его строгом лице мелькнула загадочная улыбка.

— Джек

Затем, взглянув на безоблачное голубое небо, на котором показался бледный диск луны, он добавил:

— Джек Мун.

Через минуту он встал и ушел, а она снова принялась за живопись.

— Так вот он какой — мой пират, — задумчиво произнесла она. — Джек Мун!

Это была девушка, которую он видел когда-то в маковом поле вблизи Парижа. Он убедился в этом, как только увидел ее за мольбертом.

В течение последнего года он думал о ней все меньше и считал, что ее образ совсем исчез из его памяти. Но все-таки в глубине души у него таилось предчувствие, что он снова встретится с ней.

Взволнованный, терзаемый противоречивыми чувствами, он шагал взад и вперед по своей хижине. Он безумно хотел справиться у нее относительно матери. Он знал, что через год после его исчезновения девушка взяла на себя заботы о ней, обеспечила ее всем необходимым и позаботилась о приличных похоронах. Что она думала о нем? Что он подлый дезертир? Или что он умер? А может быть, она давно забыла об этом эпизоде?

Во всяком случае, ему нечего было опасаться, что она его узнает. Даже Чик не узнал бы его теперь. И Чик умер — погиб от разрыва сердца. Все, все умерли — все прошлое погребено. По-видимому, и Джерри Дилэйна считали умершим. Пусть будет так!

Джек Мун, скиталец, продолжал нервно расхаживать, преследуемый неотвязными тяжелыми воспоминаниями… Он воображал, что порвал с прошлым, стал другим в далекой, чужой стране. Почему бы нет? Разве человек не может преобразиться душой и телом? Разве мы все не являемся актерами в жизни? Почему мы не можем взять на себя новую роль, забыть старую, перевоплотиться? Увы! Несмотря на наше искусство перевоплощаться, душа наша остается все той же и на все налагает свой характерный, отличающий каждого отпечаток.

А все-таки… тот, кого звали Джеком Муном, не был Джерри Дилэйном. Разве каждая клеточка не изменилась в нем за минувшие пять лет? В нем были другие чувства, его мысли приняли другое направление. Он был в состоянии беспристрастно оглянуться на свое прошлое. Он ничуть не сомневался, что если бы поставить рядом Джерри Дилэйна и Джека Муна, то никто не заметил бы между ними ничего общего. А может быть, от нее ему не удастся скрыться? И он решил, что она не должна узнать его. Он сейчас же уедет отсюда, он никогда больше не встретится с ней.

Он всегда представлял ее себе юной девушкой с макового поля. Теперь он понял, что и она изменилась. Она расцвела, созрела. И он рад, что увидел ее снова. Она стала его идеалом, стала путеводной звездой на его бурном пути. И такой она останется навсегда. Но он не должен больше встречаться с ней… Завтра же он уедет.

Он сидел в темноте, закрыв лицо руками. Он не заметил, что небо быстро покрылось тучами. Звезды исчезли. Яростные порывы ветра ворвались через открытое окно. Разразилась гроза. Дождь лил, как из ведра. Ветер неистовствовал, с ревом налетая на все, что попадалось на пути. Деревья шумно качались, крупные капли дождя грозно били по кровле. Вокруг стоял вой и стон.

С поникшей головой продолжал он сидеть неподвижно и не увидел, что в дверях появилась тень. Простояв там несколько минут, она продвинулась ближе. Это была девушка Зели. Она быстро подошла к нему, опустилась на пол и положила голову ему на колени. Ее волосы промокли под дождем, и она выглядела жалкой оборванкой, в глазах которой легко было прочесть тяжелое горе. Он нежно погладил ее по голове. Она схватила его руку и осыпала поцелуями.

— Да, мы оба одиноки сегодня, — произнес он.

Он почувствовал на своей руке ее теплые слезы -

она тихо плакала.

— Разве и ты несчастна? — спросил он. — В чем дело?

И она рассказала ему.

— Этот противный Марк сказал, что ты не хочешь меня. Он хочет меня. Я должна прийти к нему. Если я не приду, он меня поколотит и даже, может быть, убьет. Я боюсь… мне очень страшно…

В конце концов, почему нет? Все предначертано судьбой. Он ни разу в жизни никому не сделал добра. Почему бы не спасти эту девушку, не вытащить ее из тины, в которую она погружалась, не сделать из нее порядочную женщину? Он не любил ее, но мог довольно счастливо жить с ней. Они поселились бы на какой-нибудь плантации, вдали от европейцев. Она родит ему детей, и он будет заботиться о них. Ведь доставлять радость и счастье другим является единственным, настоящим счастьем в жизни, и таким образом он найдет душевный покой. Почему же нет?..

— Зели, — сказал он, — будешь ли ты любить меня, если узнаешь, что я очень дурной человек?

— Ты не дурной человек. Я никогда не поверю этому.

— А если я совершил нечто ужасное — допустим, убил человека?

— Что такого? Убить человека — не дурной поступок. Мой дедушка был вождем племени и убил сотни людей.

— Да, я убил человека. Вот потому-то я и нахожусь здесь. На моей родине за убийство карают смертью. Но мне было все рано. Он был дурной человек. Он причинил мне и моим близким много страданий и непоправимый ущерб. И я убил его не в честной борьбе… во мраке…

Перед его взволнованным взором промелькнули видения прошлого, помолчав, он продолжал:

— Не все ли равно? Это было давно и далеко отсюда. Я еще молод, и вся моя жизнь впереди. Я имею возможность сделать доброе дело. Так почему же нет?

Он уже, собрался нагнуться и схватить Зели в свои объятия, как вдруг услышал шум. Двое, спасаясь от ливня, вбежали к нему на крыльцо. Он пристально всмотрелся и увидел, что на пороге стояла девушка с макового поля. При виде Зели она остановилась и сделала попытку удалиться.

— Я не знала, — смущенно пробормотала она. — Я думала, что вы одиноки. Дождь настиг нас, и мы бросились к ближайшему убежищу.

В замешательстве он встал. Зели отскочила в сторону.

— Я рад… — начал он и растерянно умолк. — Мое жилище очень бедно. Простите. У меня всего один стул, которым я и прошу вас воспользоваться.

Но она не хотела войти.

— Если разрешите, мы останемся под навесом. Дождь скоро пройдет.

Он услышал, что она говорила со своим спутником по-французски. Это был тот самый метис-плантатор, с которым он ее однажды видел. Он знал его, этого бессовестного сердцееда, разбившего жизнь не одной женщине. Но предупреждать ее о том, что знакомство с таким проходимцем может кончиться для нее роковым образом, он счел неуместным. Ее честь и достоинство его не касались.

Он был уверен, что плантатор говорил о нем дурно, но не понимал их разговора. И он был прав. Плантатор говорил вот что:

— Вы глупо поступаете, что интересуетесь этим парнем. Вы видите, каков он и как живет. Все эти бродяги имеют женщин, которых они заставляют зарабатывать для них деньги. Эта девушка, которую вы видите, проститутка низшего пошиба.

Фелиция молчала. Долго глядела она на дождь, который шел с неутихающей силой. Наконец она обратилась к Джеку Муну:

— Мы пойдем. Кажется, небо начинает проясняться. Благодарю за приют. Спокойной ночи.

В ее тоне была холодная любезность, и когда она отвернулась, на лице мелькнула презрительная усмешка.

Фелиция ужасно разочаровалась в Джеке. Он оказался обыкновенным проходимцем, а не смелым пиратом. Порочный бродяга. Что ж, это будет ей уроком, и если она когда-нибудь встретится с ним, то не обратит на него никакого внимания.

Через несколько дней после случайного визита к Джеку она сидела у себя на балконе. Рисовать у нее не было охоты, и она стала записывать в свой дневник впечатления и события последних дней. Заглянем же, уважаемый читатель, в этот дневник.

«Гиацинт продолжает преследовать меня, и мне кажется, что в Папити европейцы стали дурно отзываться обо мне. Я замечаю, что местные леди окидывают меня презрительным взглядом. Возможно, что они считают меня сумасбродкой, так как я курю на улице и веду знакомства с мужчинами. Воображаю, как у них вытянулись бы физиономии, если бы они узнали, что я состою в родстве с одним из министров Соединенных Штатов и обладаю состоянием, которого хватило бы на покупку всего города. Это так забавно, когда люди не знают, кто вы…»

«Интересно, что думает обо мне Гиацинт. Я, конечно, сказала, что я бедная художница. Я уверена, что он считает меня птичкой, попавшейся в его сети. Но скоро он разочаруется в своей мнимой победе. Я дам ему должный отпор, если он зайдет чересчур далеко… А он все-таки ужасно забавляет меня…»

«Я больше не встречала этого противного бродягу Джека, хотя уже дважды гуляла по побережью. Ежедневно, часов в шесть вечера, я любуюсь на берегу величественным закатом солнца. Высокие пальмы на далеком мысе рельефно выделяются на ярком фоне неба и моря, залитые золотистыми лучами. Краски ландшафта быстро сменяются одна другой. Нежный зеленый цвет растительности переходит в лиловый, море становится темным, небо принимает таинственный багровый оттенок. Облака сгущаются и бросают на лагуну темные тени. Металлические снасти проходящей шхуны сверкают резким отраженным блеском. Голубое небо становится бледно-зеленым, и затем быстро спускается мрак…»

«Вчера вечером я отправилась с Гиацинтом в местный кинематограф. Он помещается в здании, построенном из бамбука, и похож на огромную клетку, в которой, благодаря естественной вентиляции, легко дышится. Народу было много, причем большинство публики состояло из туземцев. Женщины были одеты в свободные, безукоризненной белизны платья. Мужчины были в европейских и туземных костюмах.

Демонстрация фильма сопровождалась возбужденными возгласами публики. Драма вызывала взволнованные восклицания, комедия — радостный рев. Туземцы похожи на большую ватагу детей. Они никогда не видели ни поездов, ни аэропланов. И вдруг все чудеса цивилизации появляются на магическом экране! Неудивительно, что они почти обезумели от восторга…»

«Наконец-то наступил момент, когда надоевший мне волокита Гиацинт объяснился со мной.

Несколько дней до этого он проявлял ко мне особенные внимание и любезность, и у меня не было основания быть недовольной им. И я думала, что в самом деле укротила этого распутника. Увы! Это было затишье Перед бурей.

Мы обедали в китайском ресторане. Он вел себя самым приличным образом, но я все же заметила, что он чересчур пристально следил за мной своими большими черными глазами. Возможно, он хотел меня загипнотизировать. Он настойчиво старался напоить меня, постоянно наполняя мой бокал шампанским. Дважды, когда он отворачивался, я вылила вино за балкон.

Руки у него холеные, и на мизинце красовалось кольцо с огромным бриллиантом.

— Мне нравится, когда мужчины носят бриллианты, — сказала я, зная, что он не способен понять иронии. — Тяжело быть бедной художницей и не иметь драгоценностей.

Он самодовольно вытянул руку, чтобы я могла полюбоваться перстнем.

— Вы совсем не носите колец, — произнес он сочувственно,

— Нет, — ответила я со вздохом. — У меня были кое-какие безделушки, но я должна была их заложить. Теперь, увы, мне их уже не выкупить.

— Вы даже не носите обручального кольца, — заметил он.

— Ах, вы обратили внимание на это! Я не всегда ношу его. Видите ли, я так долго жила в латинском квартале, что теперь мало считаюсь с общепринятыми условностями.

— Многие не знают, что вы вдова, и считают вас незамужней.

— В самом деле? Разве это не все равно?

— Это все равно для меня — я люблю вдов.

— Таковы все мужчины. Я никогда не могла этого понять.

— Потому что…

Тут он замолчал, и в полумраке я увидела, что его глаза заблестели. Он смотрел на меня в упор и, похотливо облизывая губы, буквально пожирал меня своим сладострастным взглядом. Он попытался взять меня за руку, но я повернула свою папиросу так, что он слегка обжег себе палец.

— О, простите, — невинно сказала я. — Так что же вы хотели сказать о вдовах?

Он нервно пососал обожженный палец и затем продолжал:

— Мужчины любят их потому, что они понимают игру и ведут ее с открытыми глазами, потому что они опасны. Они нежнее голубки и мудрее…

— Змеи! Жаль, что Ева не была вдовой. Ну-с, продолжайте.

— Некоторые мужчины относятся к ним с предубеждением. Глупо. Разве вино теряет свой приятный вкус, если кто-то уже открыл бочку?

«Собака! Я отстегала бы тебя», — гневно подумала я, но удержалась.

— Вы льстите мне, дорогой, — произнесла я.

Он забыл про свой палец и подался вперед.

— Вы меня с ума сводите, дорогая. Идем. Мой автомобиль стоит на улице. Поедем кататься при лунном свете.

— Я не возражаю. А умеете ли вы править?

— Доверьтесь мне, — ответил он возбужденно.

У него был прекрасный французский автомобиль, которым он замечательно управлял на колоссальной скорости. Раз он хотел обнять меня, но автомобиль тотчас же свернул в сторону и чуть не наскочил на кокосовую пальму. После этого Гиацинт оставил меня в покое и уделил все внимание машине.

Было около десяти часов, когда мы подъехали к моему бунгало.

— Не зайдете ли вы ко мне на несколько минут? — любезно спросила я. — Я угощу вас пуншем.

Он, конечно, с радостью согласился.

Садом мы направились к дому. Мое бунгало стоит несколько вдали от других строений, и мне тогда пришла в голову мысль, что в такой час, когда Папити спит, было бы благоразумнее попрощаться с Гиацинтом у калитки. Но было уже поздно. Мы уже были внутри бунгало, и он зажег электричество.

— Будьте как дома, — с вынужденной любезностью сказала я.

Я взяла из корзинки лимон и выжала его в бокал. Затем я добавила туда жженого сахара, местного рома и сельтерской воды с кусочками льда.

— Пожалуйста! Не знаю, вкусно ли я приготовила. Ваши таитянки дивно готовят пунш.

— Да ну их… — презрительно усмехнулся он. — А разве вы не пьете?

— Нет, я не смогу уснуть. Я выпью сельтерской и закурю папиросу.

Он сидел с бокалом, глядя на меня. Его большие черные глаза, казалось, хотели пронзить меня насквозь. В них блестел огонь сладострастия. Его взгляд раздевал меня, и от этого я почувствовала возмущение и гнев. Я встала, и взяв со стола большой шлифованный камень для ступки, показала его ему.

— Как вам это нравится? Я купила его сегодня.

— Это старинный камень.

Я взвесила камень в руке.

— Если бы у меня был муж, то недурно было бы иногда пугнуть его такой вещицей, — сказала я.

— Дикарка! А как насчет любовника?

— В моем лексиконе нет такого слова, — насмешливо ответила я.

Вдруг он встал и, подойдя к двери, к великому моему изумлению, повернул ключ.

— Что? Что вы сделали?

— Запер дверь, — самодовольно сказал он.

— Что вы задумали?

Меня душил гнев.

— Я задумал это уже давно. Нам нужно немедленно объясниться.

— Нужно ли?

От охватившего меня негодования я едва могла говорить. Но он этого не заметил. .

Он блеснул передо мной бриллиантовым перстнем. Я сразу пришла в себя.

— Чего вы хотите? — хладнокровно спросила я.

— У меня есть яхта и вилла на жемчужном острове, до которого только сутки езды. Завтра же мы поедем туда вместе. А сегодня ночью ты станешь моей. Ты вознаградишь меня за долгие недели ожидания.

Он стоял между мной и другой дверью. Я была в безвыходном положении. С протянутыми руками он направился ко мне.

— Итак, что ты скажешь?

Я схватила каменный пестик.

— Я скажу… что если вы не отойдете назад и не откроете дверь, я разобью этим камнем вашу противную рожу.

Он недоверчиво взглянул на меня и, бросившись вперед, хотел вырвать у меня камень. Я изо всех сил размахнулась, но камень пролетел мимо, и через минуту негодяй схватил меня в свои объятия.

— Я все время считал тебя дикаркой, — задыхаясь, проговорил он. — Но я тоже дикарь.. Мы отлично подходим друг к другу.

Он тянулся ко мне своими противными губами. Как я боролась! Я старалась освободить руки, чтобы выцарапать ему глаза.

— Пустите, — пролепетала я, — иначе я закричу.

— Можешь орать до хрипоты. В это время никто не услышит.

— О, скотина!

Он скрутил мне руки. Я почувствовала на лице прикосновения его влажных губ.

— Вы — зверь!

Его глаза блестели. Тяжело дыша,, он держал меня рукой за горло.

О, какая ужасная сила была в нем!

— Собака! — хрипела я.

Я была бессильна. О, что он делал? Он бешено разорвал на мне блузку, и в следующий момент его отвратительные губы прильнули к моей груди…

— Гадина…

Я вытащила одну руку и изо всей силы ударила его по лицу. Но я почувствовала, что силы оставляют меня. Тогда я стала кричать и звать на помощь.

Я услышала шум, как будто кто-то одним прыжком прыгнул на веранду. Раздался бешеный стук в дверь. После короткой паузы последовал сильный треск. Замок отлетел в сторону, дверь распахнулась, и на пороге показался бледный, тяжело дышавший и взбешенный Джек Мун.

Джек Мун все еще оставался в Папити. Ему хотелось еще раз увидеть Фелицию и поблагодарить ее за все то, что она сделала для его матери. Смутно представлял он себе, как лучше всего переговорить с ней. Объяснить свое внезапное исчезновение ему было бы трудно, но он постарается более или менее удовлетворительно рассказать о своих ужасных скитаниях до того, как судьба забросила его на побережье Таити. Может быть, она простит и не будет дурно думать о нем, если она вообще о нем как-нибудь думала.

Встретить ее одну было невозможно. Она всегда находилась в компании этого проклятого полутуземца. Джек по непонятной причине ненавидел его. Могла ли быть ревность в этой ненависти? Он расхохотался от этой мысли. Его интересовали исключительно ее благополучие и безопасность.

А все-таки с его стороны глупо так поступать. Нет, он оставит Папити и никогда не встретится с ней. Он уйдет завтра же…

Так решил он в тот самый вечер, когда увидел ее и полутуземца на балконе китайского ресторана. Невольно он почувствовал боль, и в его душу закралось какое-то предчувствие опасности. Не будучи в состоянии уйти, он незаметно наблюдал за парочкой.

В восемь часов они уехали на автомобиле плантатора. Его смутный страх за девушку усилился, а вместе с ним и ненависть к ее спутнику. С целью убедиться в том, что она благополучно вернулась, он стал бродить Неподалеку от ее бунгало.

В девять часов ее еще не было, а в десять он увидел в ее комнате свет. Он собрался уйти. Он почувствовал стыд за свое глупое поведение. Что с ним творилось в этот вечер?

Его влекла к бунгало какая-то непонятная сила. Подойдя к изгороди, он увидел через окно в комнате мужчину. Это был ненавистный плантатор. Его что-то мучительно кольнуло. Теперь он понял, что это была ревность. Его охватило странное волнение. То, что он собрался делать, было подло, но он не мог удержаться. Он перескочил через изгородь и, пробравшись сквозь густую листву к бунгало, осторожно заглянул в окно. Да, они были вдвоем. Это ужалило его. Если бы там был кто-либо другой, но эта скотина… тьфу! Он немедленно уйдет прочь.

Что же случилось? Она была в руках таитянина, но… она сопротивлялась. Окно было слишком высоко, чтобы можно было вскочить туда, а потому он бросился через кусты к веранде. Когда он добежал до крыльца, раздался крик, потом снова и снова. Он толкнул дверь… заперта. Тогда, отбежав назад, он ринулся вперед и через разбитую вдребезги дверь ввалился в комнату.

Услышав грохот взломанной двери, плантатор отпустил девушку и повернулся к пришельцу, который без каких-либо слов наградил его могучим сокрушительным ударом. Он упал на пол, но не надолго. Быстро сообразив, что надо делать, он ловко вскочил и, подобно тигру, прыгнул на Джека.

Оба свалились. Крепко вцепившись друг в друга, они начали кататься по полу. В плантаторе зажглась дикая ярость его туземных предков. Он всадил свои зубы в плечо Джека и прокусил его до кости. Все валилось и падало на их пути. Трах! Разбилось зеркало. Треск! Полетела фарфоровая ваза. Скоро в комнате все хрупкие предметы были разбиты, мебель опрокинута и разбросана в беспорядке. Противники бешено дрались.

Но вот плантатору удалось вскочить на ноги; Он быстро нанес Джеку удар по лицу, на котором тотчас же появилась кровь. Это был удар рукой с бриллиантовым перстнем. Он рассек ему всю щеку.

Вид крови, казалось, довел таитянина до безумия. Со звериной ловкостью он снова прыгнул. Но противник встретил его сильным ударом в левую часть лица. Снова таитянин повторил свою попытку, и снов^ такой же удар отбросил его назад. Затем скиталец осыпал его непрерывными ударами справа и слева, и он зашатался. Его лицо было окровавлено, взгляд был ужасен. Вдруг он нагнулся и что-то поднял с пола.

— Берегись! — закричала Фелиция. — Он сейчас бросит его.

Это был каменный пестик. Вторично он пролетел в воздухе, но Мун с молниеносной быстротой нагнулся, и черный камень попал в зеркало. Терпение скитальца иссякло. Еще один удар в подбородок — и таитянин свалился замертво.

— Вы убили его?

— Нет. Свежий воздух оживит его. Я отнесу его на улицу и положу в автомобиль.

Через несколько минут Мун вернулся и сказал, что Борегард уже очнулся. Он испытывал полное удовлетворение, блестяще защитив Фелицию.

Однако если он рассчитывал на ее благодарность, то жестоко ошибался. Он увидел, что она стояла посреди своей разгромленной комнаты, и по лицу ее катились слезы. Она гневно обратилась к нему.

— Вы несчастный человек! Смотрите, что вы наделали!

Он был поражен.

Она вся дрожала от гнева.

— Зачем вам нужно было вмешиваться? Неужели вы думаете, что я не могла бы сама защитить себя? Вы видите это?

Она достала крохотный револьвер с перламутровой отделкой.

— Он грубое животное, и как последнее средство я пустила бы в ход револьвер. Жаль, что я не успела это сделать. О, вы глупец! Почему вы не дали мне самой разделаться с ним?

— Но я видел, что вы были беспомощны. Я услышал крик.

— Вы видели? Вы слышали? Каким же образом?

— Я видел в окно…

— Вы заглядывали в мое окно? А скажите, пожалуйста, зачем вы это делали?

Он не мог ответить.

— Я уверена, что не из добрых побуждений. Я думаю, что вы нисколько не лучше того, другого, который валяется в машине.

Ее глаза метали искры. Она испытывала унижение, что обязана своим спасением этому бродяге. Она презирала его.

— Я не желаю помощи ни от вас, ни от кого-либо другого, — обрушилась она на него. — Я знаю, что вы дурной человек. Я ношу с собой револьвер, чтобы защитить себя от вас и подобных вам субъектов. Имейте в виду, что я метко стреляю. Вон дверь… прочь отсюда!

Она истерически расхохоталась, и он, как в угаре, вышел. Машинально он вытер кровь с лица. Он почувствовал легкую обиду, но вместе с тем это чувство подбодрило его. Он не испытывал злобы к почти оправившемуся Гиацинту и даже помог ему завести автомобиль.

«Ладно, — подумал Джек, — лучше пусть она думает обо мне с ненавистью, чем вовсе не думает».

Все еще с затуманенной головой, он возвращался пальмовой рощей к себе домой, когда вдруг снова услышал душераздирающий крик. На этот раз крик доносился со стороны его хижины. Он стремглав побежал вперед и, добежав до хижины, невольно остановился у порога.

Через открытую дверь он увидел, что Зели ползала по полу, а над ней стоял Макара. Подлый бандит сложил вдвое свой пояс и ожесточенно стегал девушку.

— Значит, ты не хочешь прийти ко мне, — проговорил он, — а бегаешь за этим парнем, который не любит меня. Ты не обращаешь внимания на того, кто жаждет тебя. Я проучу тебя. Вот тебе… вот…

Каждый удар вызывал крики и стоны у корчившейся от боли Зели. В этих криках было больше предупреждения, чем призыва о помощи, что должно было бы заставить Муна быть более осторожным. Но он, не раздумывая, бросился в западню.

— Перестань, негодяй, — заорал Джек.

Марк Макара повернулся к нему и самодовольно оскалил зубы.

— Вот он, ребята, — крикнул Марк. — Хватайте его!

В этот миг из четырех углов хижины подскочили четыре парня. У каждого в руке было по толстой железной палке, и бандиты сразу оглушили Джека и свалили на пол.

— Бей его! — орал Макара, осыпая несчастного ужасными ударами и руганью. Затем он повернулся.

— Черти! Где девчонка?

— Будь я проклят, — сказал Хэнк, — если гадина не подохла.

Он взглянул на лежавшего на полу Джека.

— Смотрите, ребята, — произнес Смит. — Нам не очень-то ведь хочется попасть за решетку, не правда ли?

— Что же, если он и подохнет, — грубо заметил Марк, — мы плакать не станем.

— Не умер ли он в самом деле, — сказал Вилли, — его неподвижность подозрительна.

— Вероятнее всего, что он притворяется, — злобно произнес Марк. — Вода лучше всего подействует на него. Давайте снесем его в док.

Док находился на расстоянии каких-нибудь нескольких сот шагов от хижины. На улице было темно и тихо, и, таким образом, никто не видел, как пять бандитов тащили свою бесчувственную жертву. По дороге им пришла в голову ужасная мысль. Они шепотом посоветовались друг с другом и, когда достигли воды, опустили свою ношу на набережную.

— Здесь глубокое место, кругом ничего не видно, — хрипло сказал Макара. — Бросьте его вниз.

Смит и Билли отошли в сторону, а Гунсбург и Хэнк бросили бездыханное тело в воду.

— Что ты видишь? — спросил побледневший, как мел, Билли.

— Ничего, — шепотом сказал Смит. — Но я сегодня утром видел у этих свай огромную акулу.

— Он будет вкусным блюдом для акулы, — жестко заметил Макара. — Что это такое?

Пронзительный свист прорезал ночную тишину.

— Полиция! Спасайтесь!

К месту преступления прибежал полицейский в сопровождении Зели.

Зели нагнулась к воде. С удивительной прозорливостью туземцев она могла видеть там, где полицейский ничего не видел.

— Ты здесь? — спросила она рыдая.

— Да, но… я держусь за сваи… я задыхаюсь и теряю силы…

Зели нырнула в воду. Она плыла как рыба и через минуту уже обхватила Джека руками.

— Скорее! — крикнула она полицейскому. — Бегите за помощью. Он тонет.

Прошло, казалось, бесконечно много времени, пока полицейский вернулся со сторожем. Они спустили веревку, которой Зели подвязала Джека. Полицейский и сторож вытащили его. Вместе с полицейским она перетащила его в хижину. Он был весь в кровоподтеках и ссадинах, но переломов не было.

— Вы хорошо отделались, — сказал полицейский. — Не оставайтесь здесь Дольше. Коль скоро эта банда наметила вас, вам не уйти от беды. Лучше уезжайте отсюда. Они не считаются с законом, и в один прекрасный момент вы можете таинственно исчезнуть или оказаться с размозженным черепом.

Мун понял опасность и попросил оставить его одного. Когда Зели стала умолять его разрешить ей остаться с ним, он покачал головой.

— Нет, нет. Приходи утром, — простонал он.

Но когда она пришла утром, его уже не было.

Фелиции Арден противно было оставаться в Папити.

Она хотела немедленно уехать. Но, увы! Приходилось ждать две недели до прибытия парохода.

Будучи поневоле узницей этого острова, она снова постепенно под влиянием дивной природы обрела покой и почти без горечи вспоминала о прошедших событиях. Правда, ей уже больше не хотелось приключений вроде последнего, хотя и оно ее несколько забавляло. Она с улыбкой представляла себе, как поразится Кумс, когда услышит об этом. А жаль этого беднягу Джека Муна. Она, безусловно, обидела его и теперь испытывает некоторое сожаление. Ей бы нужно было предложить ему денег. Но какой он бесстрашный боец!

А Гиацинт! О, с ним нужно быть осторожнее! Он способен на подлость. На этом диком, романтичном острове все может случиться.

И она осталась на острове. Снова она предпринимала далекие прогулки, снова занялась живописью и снова любовалась красотами Таити.

Однажды ей пришла в голову блестящая мысль. Она решила пешком обойти остров. Почему бы нет? Ведь другие американцы делали это. Неудобно в отношении общественного мнения? Тогда зачем обладать огромным состоянием, если нельзя им воспользоваться и пренебречь общественным мнением? Опасно? Нет. Она отправится с двумя туземными мальчиками и с пони — для багажа.

Было чудное утро. Пробило шесть часов. Солнце уже осушило утреннюю росу. Все вокруг пробудилось. Она вышла из дома и, позавтракав в китайском ресторане, наняла автомобиль до Папено, откуда собиралась начать свое путешествие пешком. Дорога была ровная.

Утренний воздух был полон освежающего аромата. Фелиция с интересом разглядывала места, по которым они проезжали.

У долины Фаотус она велела шоферу остановиться, чтобы пройти пешком и с холма посмотреть на море. Шофер ей не внушал доверия. Он был угрюмый грубиян, и время от времени бросал на нее недобрые взгляды. Она уже решила вернуться в город, но хотела сперва побродить немного по долине.

Вернувшись через короткое время к автомобилю, она увидела рядом с ним другой. Оба шофера дружелюбно беседовали, но при ее приближении чужой автомобиль быстро уехал. Автомобиль показался ей знакомым.

— Это что? — резко спросила она.

— Автомобиль мосье Борегарда. Его плантации находятся вблизи Папено.

Итак, она попала прямо во владения врага. Очутившись тут случайно, она не хотела возвращаться.

Но страхи ее быстро прошли. У нее перед глазами расстилалась чудная панорама моря; оно пенистыми волнами набегало на темный песчаный берег, где у сетей суетились рыбаки. Они смеялись, пели и весело перебегали с места на место. Целая деревня высыпала на берег. Всюду были развешены гирлянды цветов. Туземцы устраивали праздник рыболовов.

Они поехали дальше. Зеленые рощи не прекращались. Дорога становилась пустыннее. Морской берег спускался все круче и круче.

Через некоторое время что-то случилось с мотором, и они вынуждены были остановиться. Пока шофер возился с машиной, Фелиция пошла вперед, велев догнать ее, когда все будет исправлено.

Она прошла довольно большое расстояние, а автомобиля все еще не было. В нерешительности она оглянулась назад. Автомобиля не было видно. Ее охватило беспокойство. Дорога была совершенно пустынна. Не было уже роскошных рощ, не было больше ласкающей листвы. Огромные папоротники покрывали утесы, о которые глухо разбивались внизу грозные волны. Кругом все было дико, неприветливо.

Противный шофер! Что же случилось с автомобилем? Полная беспокойства, она поспешила назад, к тому месту, где оставила его. Ага! Автомобиль стоял на месте. Торопливо подойдя ближе, она увидела, что это была другая машина. И что еще хуже — за рулем сидел, усмехаясь, смуглый Гиацинт Борегард.

— Вы ищете свой автомобиль — слащаво спросил Гиацинт.

Она окинула его надменным взглядом.

— Он вам не нужен и отправлен в Папити.

— Но… почему?

— Я отправил его.

— Вы не посмели бы.

— Смелый — моя кличка. Вы теперь в моих владениях. Я здесь владыка. Вы дурно обошлись со мной, но я прощаю вас. Садитесь в автомобиль, я отвезу вас.

— Я предпочитаю пойти пешком.

— О, я не собирался везти вас в Папити. Мы поедем к берегу, где стоит мое судно. Наш медовый месяц все-таки наступил. Все готово. Команда ждет лишь приказания сняться с якоря.

— Вы дьявол!

Она быстро оглянулась и бросилась бежать по направлению к Папити. Пустив автомобиль самой маленькой скоростью, он бесцеремонно последовал за ней.

— Вы только выбьетесь из сил, — крикнул он, — а кроме того, впереди находятся двое моих слуг.

И действительно, за поворотом на дороге она увидела две полуобнаженные фигуры.

Спасения, казалось, не было. Борегард находился всего лишь в ста ярдах сзади, его слуги — почти на таком же расстоянии впереди. Справа было море, слева зиял глубокий скалистый овраг. В овраг стекал небольшой ручей, вдоль которого шла узкая, извилистая тропинка. Фелиция устремилась на эту тропинку и, прежде чем преследователи погнались за ней, успела пробежать ярдов пятьдесят.

Негодяи быстро догоняли ее; она, резко свернув, скрылась в кустарниках, тревожно затаив дыхание и стараясь не шелохнуться. Они пробежали мимо, причем сам Гиацинт, запыхавшись, гневно проклинал свою глупость, что он не воспользовался удобным случаем захватить Фелицию. С ним был лишь один слуга и она догадалась, что другой остался сторожить тропинку у дороги.

Как только затих шум преследователей, она начала пробираться вперед через гущу кустарников. Передвижение было невероятно затруднительно. Спотыкаясь, шлепая по грязи, она мужественно прокладывала себе дорогу, пока не услышала шум морского прибоя.

Она осторожно выглянула. Ни души. Дорога была свободна. Фелиция в душе посмеялась над своими преследователями, которым никогда в голову не пришло бы допустить, что она проберется сквозь опасные, едва проходимые кустарники. Да и она с трудом поверила бы этому раньше. Теперь она с грустью взглянула на свое изодранное платье и почувствовала на всем теле сильные ушибы и царапины.

Но медлить было нельзя, и она поспешно двинулась по дороге. Вскоре, к ее радости, показалось селение. Она немного привела себя в порядок и, голодная, стала искать лавочку съестных припасов. Найдя китайскую лавку, она спросила хлеба. Хозяин-китаец, читавший Конфунция или нечто другое, исподлобья взглянул на нее, показал рукой на полки и снова углубился в чтение.

Взглянув на полки, Фелиция разочаровалась. Там были мясные, и рыбные консервы, кипы коленкора и другой мануфактуры, папиросы… но хлеба или сухарей и следа не было. Растормошив опять китайца, она снова спросила, нет ли у него хлеба. Он недовольно посмотрел на нее и указал рукой на дорогу. Она поняла, что он намекал на другую какую-то лавку.

Она пошла дальше. Но нигде не видно было лавочки. Не было уже больше туземных хижин, поредели рощи и сменились хлебными полями. Полная отчаяния, она стала громко взывать ко всем богам. И как бы в ответ, из густых высоких колосьев выступил один из «богов».

«Бог» был очень рослый и приятной внешности, со смуглой кожей и венком вокруг чела. На нем была лишь алая набедренная повязка. С улыбкой протянув руку, он свободно заговорил по-французски.

— Я видел вас еще издали и приготовился к встрече. Прошу воспользоваться моим гостеприимством и пообедать у меня. Вблизи нет никаких селений, где вы могли бы подкрепить свои силы. Милости просим.

Она растерянно смотрела на него. Неужели ее расстроенное воображение уже галлюцинировало или это правда? Внешность и гостеприимство незнакомца была так привлекательны, что она охотно последовала за ним.

Они дошли до зеленой лужайки и приступили к еде. Столом ей служила земля, а банановые листья заменяли скатерть. Наевшись досыта разных овощей и плодов, она встала и хотела заплатить незнакомцу. Но он наотрез отказался от денег и даже оскорбился. Увидя в нем такое искреннее благородство, она с благодарностью пожала ему руку и пошла своей дорогой.

Она снова воспрянула духом. Приключение кончилось. В конце концов она даже считала его довольно забавным, о чем можно будет написать несколько строк в дневнике. До Папити, по ее мнению, было всего каких-нибудь двадцать километров, их она могла теперь легко пройти пешком.

Вдруг она услышала шум быстро мчавшегося автомобиля. Что за несчастье? Это был Борегард со своими двумя туземцами, и они видели ее. Нельзя было терять времени. Она быстро оглядела местность. Единственным спасением были заросли, и Фелиция бросилась туда. Однако преследователи заметили, куда она скрылась, устремились вслед за ней и почти настигли ее. Она слышала их голоса, слышала хриплые выкрики Гиацинта и, охваченная ужасом, осторожно, но быстро пробиралась сквозь колючие кусты.

Вдруг небо покрылось тучами, и сразу же начался ливень. Фелиция обрадовалась внезапному потопу, так как он заглушал всякое движение, и еще быстрее начала пробираться сквозь кустарники. Вскоре она добралась до узкой тропинки, по которой вышла на лужайку. Здесь она остановилась в нерешительности. Не увидит ли кто-нибудь, как она пересечет лужайку? Дождь прекратился, уже наступали сумерки. Страх, что ее может застигнуть тьма, заставил ее выйти на лужайку.

Плантатору с трудом удавалось поддерживать бодрость в своих слугах-туземцах. Будучи таитянами-моряками, они не любили лесов, даже боялись их. Хлынувший ливень еще больше вселил страх в их первобытные души. Однако Гиацинт знал, чем их можно подбодрить, и после бутылки рома они с жаром продолжали преследование.

Дав указания, как надо вести поиски, он сам влез на кокосовую пальму и оглядывал всю местность, сплошь покрытую зарослями. От его зоркого взгляда не могло бы укрыться даже малейшее движение. Сидя на дереве ц ежеминутно глотая ром из бутылки, он внимательно и непрестанно следил за всем, что происходило вокруг него.

Вдруг в тот момент, когда он прильнул к горлышку, чтобы выпить рома, показалась фигура, которая с трудом пробиралась по черневшей тропинке на вершину холма.

Его добыча! В одно мгновение он спрыгнул с дерева и бросился в погоню. Охмелев от рома и вне себя от ярости, он торопливо бежал по тропинке, ежеминутно спотыкаясь и извергая поток проклятий. На этот раз она не уйдет от него.

Фелиция добралась до вершины холма и стала спускаться на другую сторону. Вначале на склоне не было никакой растительности, но потом снова пошли густые кустарники. Не зная, куда идти, она нерешительно остановилась. Через несколько секунд она радостно вздохнула, так как увидела дымок, который, по-видимому, поднимался из долины. Она даже могла заметить там небольшие хижины, скрытые густой зеленой растительностью. Это было селение. Она была спасена.

Без дальнейших колебаний она кинулась в ближайшие кусты, наскочила на проволочное заграждение, зацепилась юбкой. Стараясь освободиться, она случайно взглянула на вершину. У нее вырвался вопль ужаса. На вершине холма, как в тумане, выделялся силуэт преследователя.

Тяжело дыша, с горящими от страсти глазами, он увидел ее и с радостным криком бросился вниз.

Удастся ли ей вовремя достигнуть селения?

Кустарники сменились плодородными хлебными полями. Почва была сплошь покрыта золотящимися колосьями. Затем начались банановые и апельсиновые рощи. Даже панический страх Фелиции не затмил в ее глазах поразительной красоты долины. Но она нигде не заметила движения людей. Всюду стояла мертвая тишина.

Среди этой тишины раздался бешеный возглас ее преследователя. Ему удалось пробраться напрямик и пересечь ей дорогу. Он дико схватил ее в охапку. Она отчаянно боролась, но в его могучих объятиях она была бессильным младенцем. Плантатор буквально обезумел. В его глазах горел дикий огонь страсти, лицо исказилось от необузданной животной похоти, а изо рта выступила пена.

Неужели никто не явится на помощь? Разве в этой уединенной долине не было людей? Разве все эти хижины необитаемы?

Он повалил ее на землю и наклонился над ней. Она чувствовала его горячее дыхание на лице. Она наградила его пощечиной, и он схватил ее за руки. Вне себя от ужаса и боли, она закричала так неистово, как будто хотела пробудить мертвых.

И пробуждение наступило. В безмолвной долине, во всех окнах стали подниматься занавески. В хижинах поднялась суета. Все пришло в движение, и через несколько минут возле Фелиции и плантатора собралась целая толпа.

Но что это были за существа! Никогда бы человеческое воображение не могло себе представить людей более ужасных. Лица их были отвратительны и напоминали жуткие маски. Фелиция всмотрелась в них, и ее осенила страшная мысль. Это были прокаженные. Она пробудила «долину живых трупов».

И плантатор взглянул на них. Его лицо побелело от ужаса. Он должен был знать, что в этой долине было селение прокаженных, но страсть и ром затуманили ему голову. Прокаженные образовали Кольцо вокруг вторгшихся в их владения и все плотнее и плотнее смыкали это кольцо. Изнуренные мужчины с изъеденными проказой лицами, некоторые с отвалившимися пальцами на руках, женщины отталкивающей, обезьяноподобной внешности, полусгнившие дети… кругом были маски.

Он вскочил на ноги, Фелиция, вся в оцепенении, замерла на земле. Изуродованные, искаженные тени плотнее окружили их. Стояла напряженная тишина…

Вдруг пронзительный голос прервал тишину. Фелиция изумленно взглянула вверх. Высокий мужчина, исхудавший, как скелет, глядел на нее. Он опирался на костыль, а одна нога ниже клена кончалась деревяшкой. У него было багрово-синее лицо, фантастически искаженное гневом. Возбужденно пошарив в своих лохмотьях, он вытащил оттуда какой-то небольшой блестящий предмет, который и приставил дрожащей рукой к своей изъязвленной глазной впадине. Это был монокль. Затем, к великому удивлению Фелиции, он обратился к ней с речью на безукоризненном английском языке.

— Что это? Крик женщины, попавшей в беду? Оставь ее, негодяй! Отойди прочь — иначе…

Его насмешливый голос звучал решительно. Он сделал шаг по направлению к плантатору, и тот отступил.

У Борегарда волосы, казалось, встали дыбом. У него вырвалось хриплое проклятие, и, инстинктивно подняв руку, он хотел ударить уродливого незнакомца.

— Не будь глупцом, — пропищал «человек с моноклем», — не раздражай меня или… я тебя шлепну.

Снова он сделал шаг вперед. Снова плантатор отступил. Он почти задел ребенка, который глядел на него перекошенными глазами. Он содрогнулся, дрожь пробежала по всему его телу.

На лице «человека с моноклем» заиграла дьявольская улыбка:

— Ты, чертово отродье, хотел обидеть леди! Что ж, у нас есть средство охладить твою страсть. Сюзанна!

Сквозь густое кольцо протиснулась женщина. Ее лицо представляло сплошную опухоль, глаза вытекли, рот зиял черной ямой. На месте носа зияли два отвратительных отверстия, шея невероятно вздулась.

— Сюзанна! Наконец-то я нашел тебе мужа. Смотри, вот он!

Прокаженные расхохотались, и их хохот гулко раздался в долине.

— Сюзанна, — продолжал «человек с моноклем», — красивейшая в нашей долине. Ее девственность вне сомнений. Бери ее, приятель, и будь счастлив.

Затем он что-то сказал на туземном наречии, и снова раздалось страшное эхо хохота прокаженных. Десятка два рук схватили плантатора. Он безумно сопротивлялся, но не мог справиться. Сюзанна пошла к своей хижине, и его потащили за ней.

— Оставим в покое счастливую парочку, — сказал «человек с моноклем». — Приличия не позволяют нам последовать за ними. А вы, леди, следуйте теперь за мной, и я укажу вам путь, как выбраться из нашей долины. Не прикасайтесь ни к чему, старайтесь, чтобы ничто не коснулось вас… Вот! Идите прямо по долине и там найдете тропинку, которая выведет вас на проезжую дорогу!

— Кто вы? — дрожащим голосом спросила Фелиция.

— Прокаженный, — развязно ответил он. — Человек, который уже вырыл себе яму и ждет момента, чтобы лечь в нее. Кем я был?.. Он пожал плечами и продолжал говорить протяжно. — Это все равно. Раньше меня многие знали. Я наслаждался жизнью, меня любили красивые женщины. А теперь… вот все, что осталось от меня.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам? Или вашим друзьям…

Он покачал головой и уродливо усмехнулся. И в его усмешке она заметила много горечи.

— Нет, — глухо сказал он. — Я умер, как видите… формально умер… Прощайте…

Он умолк, и через несколько секунд скрылся в зеленой листве.

Все еще удивляясь, не было ли случившееся кошмарным сном, она поспешно стала выбираться из долины. Не успела она пройти по дороге несколько ярдов, как убедилась, что попала из огня в полымя. Двое туземных матросов преграждали дорогу. У нее мелькнула мимолетная надежда, что они дадут ей беспрепятственно пройти, но они набросились на нее, и через минуту она была в их власти.

Все утро Джек Мун следил за небольшим каботажным судном, которое стояло на якоре в заливе, слева от его хижины, на мысе. В своей утлой пироге он много раз объехал вокруг судна, но ничего не увидел, кроме туземного матроса, глотавшего ром из большой бутылки. Матроса, по-видимому, раздражало назойливое любопытство Джека, так как через некоторое время он бросил в него пустую бутылку и гневно приказал убираться. Все же Джек не прекратил наблюдать за судном, только отъехал подальше и стал следить издали.

Он жил на берегу в шалаше из пальмовых листьев. Его появление на побережье не удивило туземцев; они привыкли к бродяжничанию белокожих скитальцев. Обычно все эти скитальцы были очень дурными людьми — пьяницами, распутниками, но Джек не был таким. Он производил впечатление скромного человека атлетической внешности с таким сильным бронзовым загаром, что его можно было бы легко принять за таитянина. Хижину он унаследовал от какого-то белокожего, который заболел туземной болезнью и вынужден был оставить остров.

Около полудня он вернулся к себе в хижину и, поев приготовленный им самим обед из рыбы и бананов, лег спать.

Уже наступили густые сумерки, когда Джек Мун выехал в своем челне в залив и снова, стараясь не производить шума, начал кружить вокруг подозрительного судна. На палубе больше не видно было свирепого матроса. Туземец, вероятно, отправился на берег. Джек прикрепил свой челн к судну и осторожно вскарабкался на палубу. Кругом не видно было ни души. Затем он заглянул в каюты, трюм, но нигде никого не было. Он прошел еще раз по палубе и собрался удалиться, как вдруг заметил, что его челн отвязался и отплыл от судна. Это было непредвиденное осложнение; чтобы справиться с ним, нужно было вплавь догонять челн. Он уже стал спускаться с борта, когда вспомнил о своем револьвере, с которым никогда не расставался. И боязнь испортить в воде револьвер заставила его остаться на судне, причем он приготовился к встрече с матросами, намереваясь объяснить свое пребывание туг желанием повидаться с командой.

Вскоре появились матросы. Он слышал их голоса на берегу и шум приближающейся пироги, которая при ярком блеске звезд казалась темным пятном на воде. Затем ему показалось, что он услышал приглушенные крики женщины. Он напряженно всмотрелся во тьму. Да, действительно происходила борьба — пирога сильно качалась. Что за гнусное дело совершалось? Он спустился по люку в каюту и, спрятавшись в дальнем углу, стал ожидать.

Через несколько минут матросы потащили чье-то тело по палубе и с трудом спустили его в ту же каюту, где находился Джек. Протянув руку, он коснулся трепетавшего возле него тела женщины.

Матросы были в недоумении. Женщина была налицо, а хозяин отсутствовал. Они знали, что это не первое его похищение женщины, но он всегда находился с ними. Шкипер-туземец не знал, что ему делать. У него было три выхода из затруднительного положения: первый — отвезти женщину на берег, второй — ждать до утра — авось Борегард вернется, и третий — отправиться с похищенной на плантацию Борегарда, куда можно было бы с попутным ветром добраться за десять часов, оставить там женщину и вернуться за хозяином.

Последний план больше всего пришелся ему по душе, как наиболее безопасный. В несколько минут матросы по его команде снялись с якоря и подняли паруса.

Прижавшись в углу, Мун едва дышал. Судно быстро двигалось, и он понял, что ему не выбраться отсюда живым. Проклиная свое любопытство, толкнувшее его забраться на подозрительное судно, он невольно вернулся к мысли о похищенной женщине.

Кто она? Осторожно вытянув руку, он нащупал ботинки. Это были невысокие ботинки на низких каблуках и с тремя пряжками. Где видел он подобные ботинки? Он сразу вспомнил и вздрогнул. Она носила такие ботинки, когда рисовала на берегу.

«Это, должно быть, судно Борегарда», — подумал он, вспомнив, что он его видел в гавани Папити.

В его голове зародился план. Он обрадовался, что женщина была в бессознательном состоянии. Если бы она услышала его движения во тьме, то, безусловно, вскрикнула бы и тем самым выдала бы его. И он, стараясь не пробудить ее, осторожно начал вылезать из каюты.

Шкипер стоял у руля. Это был рослый, коренастый матрос, который в эту ночь был лишь наполовину пьян. Глядя на звездное небо, он не заметил, как Мун бесшумно выполз из люка, а когда взглянул вниз, то увидел перед собой свирепое бородатое лицо и дуло револьвера. Он понял, что сопротивление бесполезно, и поднял руки вверх.

Джек Мун вынул из кармана шкипера револьвер и отошел на несколько шагов назад.

— Теперь я хозяин судна, — крикнул он, — и если вы не будете слушаться меня…

Раздался выстрел — Джек выстрелил в шкипера, который хотел схватить топор.

— Оставь! В другой раз я пристрелю тебя. Делай, что я приказываю, тогда все кончится благополучно.

— Черт возьми, что же делать? — простонал шкипер, перевязывая окровавленную руку.

— Направьте судно к Моореа и высадите нас там… меня и похищенную женщину.

Шкипер пожал плечами.

— Ладно. Дьявольски рад, что избавлюсь от обоих.

Матросы были слишком перепуганы, чтобы их надо было бояться. Один был чрезвычайно добродушный старик, другой — долговязый глупый матрос. Мун понял, что ему нечего опасаться их, а потому все свое внимание сосредоточил на шкипере.

Почтенный шкипер также понял положение и, попросив разрешение закурить, равнодушно направил судно к Моореа.

Была чудная лунная ночь. Судно шло довольно быстро.

— Можете высадить нас на ближайшем берегу, — сказал Мун.

В ответ послышалось только ворчание шкипера.

Прошло несколько часов. Горы Таити исчезли. Вдали показались холмы Моореа, тянувшиеся к освещенному луной небосклону. Уже можно было различить фантастические очертания берега, и в эту чудную ночь казалось, что судно скользит по волшебному морю к таинственному острову.

Прошел еще час. Уже виднелся берег, слышался шум морского прибоя. Показались рифы, о которые бились высокие пенистые гребни. На лице шкипера появилась озабоченность, а через несколько минут и тревога.

— Вы знаете, как пройти? — спросил Мун.

— Я знаю одно место, но не совсем уверен.

— Не лучше ли, в таком случае, отойти подальше?

Они повернули и обогнули рифы, стараясь при лунном свете углядеть пролив. Затем один из таитян крикнул, указав пальцем на свободную от бурлящей пены, узкую полосу воды, и шкипер направил туда судно.

Кругом стоял оглушительный рев морского прибоя. Судно ежеминутно поднималось на гребни высоких валов, разбивавшихся о коралловые рифы.

— Думаю, что пройду, — буркнул шкипер. — Я не совсем уверен. Выведите женщину на палубу.

Мун сам спустился в темную каюту и наклонился над женщиной, распростертой на полу. Она все еще не

пришла в себя. Когда он коснулся ее, она вздрогнула и вскочила в испуге.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Я — друг. С вами ничего не случится. Идемте на палубу. Через несколько минут мы будем на берегу.

Хотя она не могла его видеть, его тон успокоил ее. При помощи Джека она выбралась на палубу. Матросы спустили паруса, и судно шло прямо к рифам.

— Вы видите проход? — крикнул Мун.

Шкипер заскрежетал зубами.

— Может быть, я ошибаюсь. Но этот риф не очень высок. Возможно, волна перебросит нас.

Сзади набегали огромные волны. Маленькое судно вскарабкалось на гладкий гребень черного вала и затем, как будто испугавшись, на момент остановилось. Они успели заметить серебристый риф по другую сторону вала. Судно бросилось в бурлящую пенистую пучину. Удастся, ли благополучно пройти?

Последовал грохот и толчок, сваливший всех с ног. Послышался ужасный треск, и судно, сильно накренившись, стало игрушкой прибоя.

— Наскочили! — простонал Мун. — Судно погибло.

Затем он заорал изо всех сил:

— Спасайтесь!

Оба матроса, глубоко вздохнув, бросились в бурлящую пену. По колено в воде, они очутились на коралловом рифе, но набежавший вал обрушился на них, и они исчезли. Шкипер, не успевший прыгнуть в воду, был застигнут на палубе этим же валом и поглощен пучиной.

Мун видел приближение водяного вала. Обняв женщину одной рукой, он другой ухватился за большое железное кольцо, прикрепленное к борту. Огромная волна обрушилась на них, и он почувствовал, как кольцо вырвалось из его руки. Их отбросило к корме. Они увидели внизу серебристые очертания рокового рифа.

— Прыгайте, пока не налетела другая волна, — крикнул он.

Они прыгнули. Девушка снова потеряла сознание, и Джек подхватил ее на руки. Он был по пояс в воде; острые камни порезали до крови ноги. Шатаясь, он медленно двигался по рифу.

Но вот набежала еще волна. Она подняла их, опрокинула и швырнула на острые выступы рифа. Он был оглушен и весь в крови, но женщина в его объятиях не пострадала. Поднявшись, он побрел дальше. Снова налетела волна и опрокинула его, но на этот раз под ногами больше не было острых камней. Волна снесла их в лагуну.

Он пошел вброд. Женщина все еще была без чувств, и ее лицо при лунном свете казалось мертвенно-бледным. Вдруг его нога ступила на коралловое возвышение. Он остановился и огляделся вокруг. Но он был слаб и оглушен, а потому не мог рассчитывать добраться вплавь, да еще с женщиной на руках.

Пока он раздумывал, к нему подплыл какой-то предмет. Это оказалась доска с разбитого судна. Он поймал ее.

Усевшись на доску и одной рукой держа свою спутницу, Джек поплыл по лагуне. Спустя полчаса он с трудом выбрался на залитый серебристым лунным светом песчаный берег и рухнул под пальмой.

Джек Мун испуганно вскочил. Ему, должно быть, все приснилось. Не было ли крушение у лунного рифа ужасным кошмаром? Где Фелиция? Он огляделся вокруг, протирая глаза, как ребенок. Берег имел очертания полумесяца. Пальмы теснились у самой воды, как будто желая полюбоваться на свое ясное отражение в зеркальной поверхности лагуны. Небольшие волны непрерывно омывали торчавшие из песка корни пальм. У берега плавало множество упавших с деревьев кокосовых орехов. Он взглянул в сторону рифов, где высоко вздымались пенистые гребни. Нигде не видно было и следов судна. Вероятно, волны совершенно истрепали его и потопили. Где же матросы? И они, должно быть, были на дне морском. Он еще раз огляделся, ища глазами свою спутницу, и вдруг увидел, что она убегает от него в глубь побережья.

Решив, что ее нужно успокоить и уверить в его дружеских намерениях, он погнался за ней.

Она встретила его, прижавшись к стволу пальмы. Охваченная отчаянием, она дико размахивала большой дубинкой.

— Не смейте трогать меня, — крикнула она. — Я покончу с собой.

Он взглянул на нее, не понимая, в чем дело.

— Но я ведь собираюсь не обидеть вас, а защищать.

— Так почему же вы увезли меня?

— Я?

— Да, вы — один из этой шайки. Где же другие?

— Думаю, что стали добычей рыб. Но я с ними ничего общего не имею. Позвольте мне все объяснить.

Он рассказал обо всем происшедшем и его отношении к подозрительному судну. Она внимательно выслушала и почти успокоилась. Вдруг ее озарила какая-то мысль.

— Вы ведь Джек Мун, не правда ли?

— Да.

Она бросила дубинку и протянула ему руки.

— Я верю вам. Я дурно обошлась с вами при нашей последней встрече. Можете ли вы простить меня?

— И прощать нечего. Я готов для вас все делать.

— Разве? Вы… удивительно любезны. Но в каком я ужасном виде! Нужно по крайней мере поправить волосы.

— Нет, оставьте как есть — это выглядит очень красиво.

— Я сейчас выгляжу, как актриса из фильма о жизни тропиков. Смотрите! Я потеряла ботинок, а бег по коралловому берегу совсем испортил мой чулок. Лучше пойти босиком, как вы. О, если бы можно было достать чего-нибудь поесть! Я безумно голодна.

— Это, пожалуй, затруднительно.

— Затруднительно? Мне казалось, что в тропиках нужно только протянуть руку, чтобы сорвать с дерева вкусные плоды.

— Да, но деревья в этом месте не такого сорта.

— Ничего. Я не стану гнушаться и кокосовыми орехами. Не можете ли вы раздавить кокосовый орех?

Он разбил спелый орех, и они пошли дальше, поедая свежую белую мякоть.

— Скажите, вы английский лорд и впали в немилость?

— Нет, я бедняк.

Она окинула его быстрым критическим взглядом. Его внешность была приятна ее артистическому вкусу. Но внешность еще не все — в нем заметна была некоторая неотесанность. Она не знала, как держать себя с ним. Быть с ним в дружеских отношениях она не могла, но он спас ей жизнь, и это ставило ее в затруднительное положение. Она была ему благодарна, но не хотела этого показывать. Непрерывной болтовней она рассчитывала отвлечь себя, но мысль о спасителе непрерывно сверлила мозг. Ей хотелось расплатиться с ним и отделаться раз и навсегда. Она чувствовала себя в долгу, и это ранило ее самолюбие. И как должник всегда ненавидит своего кредитора, так и она начинала испытывать ненависть к человеку, который спас ее.

— Конечно, я очень благодарна вам… — заговорила она.

Он покачал головой.

— Нет, я благодарен вам.

— Почему вы благодарны?

— Знаете ли… я не могу сейчас сказать…

Она пристально посмотрела на него.

— Мне кажется, мы раньше встречались, — воскликнула она. — В вашем голосе, в ваших манерах есть что-то знакомое. Если это не ошибка, то я надеюсь вспомнить…. Гладите! Мы подходим к селению. Какая красота!

Они увидели небольшой мыс, усеянный сетями и опрокинутыми челнами. Лагуна переливалась всеми цветами радуги. Вдали у рифов бились и бурлили пенистые волны, здесь же поверхность воды была совершенно гладкая, и мелкие волны тихо журчали у кораллового берега. Высокие зеленые- кусты погрузили в воду тяжелые ветви, радом плавали пестрые цветы. Из пальмовой рощи вышла девушка-туземка, спустила на воду челн и быстро скрылась за мысом.

Фелиция и Джек направились в рощу и вскоре вышли на лужайку. Деревня была расположена на зеленом лугу, ее окружали высокие пальмы. Сквозь них виднелось сверкавшее на солнце море. У маленьких бамбуковых хижин, крытых соломой, лежали огромные кучи еще не очищенных орехов; под навесами сушились большие связки овощей; у дверей стояли голые дети.

К ним подошел мальчик В руках у него было два великолепных манго, которые он. преподнес им, почтительно поклонившись, с важностью испанского гранда. Его огромные черные глаза пристально глядели на пришельцев, лицо было серьезно.

— У вас есть деньги, Джек Мун? — спросила Фелиция. Он покачал головой.

— У меня тоже нет. Вот только это…

Она вытащила из кармана юбки грязную промокшую пачку индокитайских банкнот.

— Бесполезно. Вон китайская лавка, но я думаю, нам ничего не дадут в кредит. Манго очень вкусны, но не заменят бисквитов с консервами и папирос. Знаете ли, я никогда раньше не понимала значения денег. И я никогда не испытывала голода. Какой неоценимый урок! А теперь поищем, Нет ли здесь какого-нибудь европейца.

Увы! Туземцы говорили только по-таитянски, и их нельзя было понять. Вдруг Фелиция встрепенулась.

— Почему я не подумала об этом до сих пор? Разве я не говорила, что у меня есть крупные владения на этом острове? Они простираются на сотни миль, и в рощах насчитывается до двадцати тысяч кокосовых пальм. Отправимся на мои плантации. Погодите… Они находятся вблизи… Хапити. Правильно, я теперь вспомнила.

Когда она назвала местность, туземцы стали указывать на юг, но насчет расстояния у них не удавалось получить никаких сведений.

— Пустяки, — сказала Фелиция. — Пойдем в Хапити.

— Но вы же не в состоянии идти босиком, — возразил Джек.

— Ничего не поделаешь. Мы не можем оставаться здесь. Идемте. Пятнадцать километров или пятьдесят — все равно.

В черных блестящих глазах туземцев светилось сочувствие к странникам. Вдруг какая-то женщина выскочила из толпы и побежала к хижине. Она вернулась, держа пару ветхих комнатных туфель.

— Американ, — радостно воскликнула она.

Затем она напнулась и одела туфли на ноги Фелиции. Когда она выпрямилась, ее лицо выражало бесконечный восторг. Туфли были несколько велики, но для израненных острыми камнями ног Фелиции они были спасением.

— О, моя дорогая! — обратилась она к туземке. — Как мне поблагодарить тебя? Что я могу дать тебе? Вот… возьми это.

«Это» было бриллиантовой брошью, которая скрепляла ворот ее блузы. Туземка энергично запротестовала.

— Жаль, что я раньше не догадалась об этом, — сказала Фелиция. — Мы могли бы обменять ее у китайца на мясо, бисквиты и прочее. Идемте, Джек. Нам. предстоит большой переход до Хапити.

Мун шагал сквозь пальмовые заросли, а Фелиция в своих больших туфлях шлепала за ним. Время от времени он оглядывался и смотрел на нее с сожалением и восхищением, но она каждый раз весело улыбалась ему.

— На обращайте на меня внимания. В крайнем случае вы понесете меня на руках. Как вам это понравится?

Он ничего не хотел бы другого. Он с радостью пронес бы ее на руках вокруг всего острова. И эта мысль буквально окрылила его.

Они прошли километров десять, но нигде не увидели даже следов какого-либо селения. Дорогу бороздили глубокие следы колес и копыт. Из зеленой чащи пальмовых рощ виднелась сверкавшая лагуна, на зеркальной поверхности которой Темнели силуэты рыбаков. Всюду росли лимонные и кофейные деревья вперемежку с манго, усеянными зелеными, малиновыми и алыми плодами.

— Вы хотите пить? — спросил Джек.

— Да, я не прочь выпить холодного лимонада, а вы? Какая знойная страна!

Действительно, зной был невыносимый, и малейший тенистый уголок казался раем.

— Потерпите, — сказал он. — Вон там на опушке стоит хижина. Посмотрим, не достанем ли мы там чего-нибудь.

Когда они подошли к хижине, к ним вышла туземка. Она имела изнуренный вид, ноги распухли от фейфей.

Жестами они дали ей понять, что хотят пить. Двигаясь с трудом, она достала длинный шест и сбила им с пальмы два зеленых кокосовых ореха. Крепко прижав орех к земле, она одним ударом ножа срезала верхушку. Когда Фелиция заглянула в отверстие, то увидела в широком белом кольце кристальной чистоты жидкость. Поднеся орех ко рту, она жадно выпила.

— Теперь, должно быть, полдень. Не удастся ли нам достать бананов? Я видеть не Могу больше манго.

У другой хижины старик-туземец дал им целую кучу бананов, и они уселись в тени олеандрового куста, чтобы отдохнуть и поесть.

Они были так поглощены бананами, что даже не заметили приближения мужчины, ехавшего на пони. На нем был безукоризненно белый костюм и шлем. Длинная черная борода доходила ему до самой груди. Он окинул их холодным презрительным взглядом.

— Вы заметили его лицо? — спросил Мун. — Белокожий. Не остановить ли его?

Фелиция возразила.

— Он чересчур высокомерно взглянул на нас. Как будто мы какие-то жалкие бедняки. Нет, если он из тех белокожих, о которых здесь идет дурная слава, то нам лучше иметь дело с туземцами. Не забывайте, Джек Мун, что мы с вами теперь бедные бродяги. Но ведь это не очень огорчает нас, не правда ли?

Они пошли дальше. Вдруг Фелиция подпрыгнула так, что у нее слетела с ноги туфля.

— Эврика! Замечательная идея! Джек Мун, я обязана вам своим спасением. Как мне хоть немного отблагодарить вас? Меня это ужасно волновало. Теперь я знаю. Я вас сделаю «кокосовым королем». Я хочу передать вам мои плантации, которыми вы будете управлять, как своей собственностью.

Он взглянул на нее.

— Ни слова. Решено. Если я задумываю что-нибудь, все должно быть по-моему! Глядите! Вон большая поляна с большим бунгало. Там, по-видимому, живут белокожие. Теперь все наши неприятности кончились.

Затем она остановилась в нерешительности.

— Если это усадьба Блэкбирда, то еще не кончились.

Они пересекли лужайку и стали подниматься на высокую веранду. Но не успели они еще добраться до верхней ступеньки, как из дома вышел мужчина с сердитым лицом. Это действительно был Блэкбирд.

— Ступайте с черного хода в помещение для прислуги, — грубо произнес он.

Вдруг его взгляд упал на Фелицию, и он погладил свою длинную бороду.

— Гм! — пробормотал он.

Он был высокого роста, худощавого телосложения. У него была лысая голова с большим круглым лбом. О глазах его трудно было судить, так как он носил огромные роговые очки с желтыми стеклами. Лицо большей частью также было скрыто под густой растительностью.

— Ну, в чем дело? — спросил он менее враждебным тоном.

— Мы потерпели крушение, — ответил Мун. — Наше судно наскочило на рифы в двадцати километрах отсюда.

— Какое Судно?

Мун успел заметать на корме название судна, а потому смог ответить.

— «Красавица Папити».

— Ага! Это судно Борегарда, не правда ли?

— Да. Мы с трудом добрались до берега. Я думаю, что только нам двоим удалось спастись.

— Черт возьми! А Борегард был на судне?

— Нет. Только шкипер и два матроса.

— Вы матрос?

Мун колебался одно мгновение.

— Да, — ответил он.

— А эта женщина?

Фелиция понимала, что ее внешность после крушения и долгих переходов по рощам должна была показаться подозрительной и малопривлекательной, так что бородатый хозяин легко мог принять ее за распутную женщину, а потому она поспешила заговорить, чтобы объяснить все случившееся.

— Я художница и находилась в Папити в ожидании парохода. Мне очень хотелось побывать на Моореа, и мосье Борегард любезно предоставил свое судно в мое распоряжение.

Он недоверчиво смотрел на нее.

— Простите. Вы приятельница Борегарда?

— Не совсем так, — просто знакомая.

— Его-то я не знаю, но много слышал о нем. Да, — тут его тон стая довольно двусмысленным, — я много слышал о нем… Что же, входите. Садитесь, пожалуйста.

Приглашение было не слишком заманчиво, но Фелиция все же решила его принять. Бородатый хозяин заинтересовал ее. Хотя он и перестал быть надменным, но в его тоне чувствовалась скрытая грубость.

— Я очень рад оказать вам скромное гостеприимство. Жаль, что моей жены сейчас нет, но вы можете располагаться здесь, как дома. Вы, должно быть, хотите пить?

Он ударил в гонг; появился китаец.

— Фанг, лимонада!

Затем он обратил внимание на Муна, который продолжал стоять на ступеньке, у самой веранды.

— А вы разве не можете найти дороги на кухню? Мои слуги позаботятся о вас.

Мун вспыхнул. В его глазах блеснул огонек, предвещавший приступ гнева. Его кулаки судорожно сжались, но вдруг он почувствовал на себе умоляющий взгляд Фелиции. Мрачно нахмурившись, он ушел.

Китаец принес на подносе высокий бокал с искрящимся, вспенившимся напитком.

— Лед! — радостно воскликнула она.

— Да. У меня не много его осталось. Это как раз напомнило мне, что послезавтра придет пароход, и вы тогда можете вернуться в Папити. Жаль, что ваше пребывание здесь будет кратковременным.

Она молча глотала холодный лимонад.

— Нет ли у вас папирос? — со вздохом спросила она.

Снова Блэкбирд ударил в гонг. Китаец принес пачку английских папирос, и она жадно закурила. Хозяин беспокойно следил за ней, нервно теребя бороду. В его взгляде было что-то неприятное. Наступило неловкое молчание, которое прервала Фелиция.

— У вас тут, по-видимому, хорошие плантации. А почему вокруг пальм надеты жестяные обручи?

— Чтобы крысы не взбирались на деревья. У нас водится много крыс.

— А змей не водятся в этих местах?

— Нет. Это рай без змей.

— Если не считать, я полагаю, белокожих, которые прививают здесь цивилизацию и болезни.

— О, это ерунда. Туземцы живут теперь в лучших условиях, чем когда-либо.

— Да, это действительно славное место.

— Совершенно верно. Это хорошее имение, но эксплуатация его обходится очень дорого. Оно требует огромных затрат и когда-нибудь сулит большие барыши.

— Простите, вы — владелец?

— Да и нет. Фактически я считаюсь владельцем, но формально являюсь только управляющим. Видите ли, настоящий владелец живет далеко отсюда и не интересуется здешними делами. Все находится в моих руках. Меня зовут Гридлей, Кальвин Гридлей. Разрешите узнать ваше имя? Мисс…

— Нет, не мисс, миссис, — она колебалась одно мгновение. — Миссис Смит, — добавила она.

— Разрешите, в таком случае, предложить вам, миссис Смит, воспользоваться комнатой моей жены, которая сейчас находится в отъезде.

Кальвин Гридлей умолк и, не спуская глаз с Фелиции, крикнул:

— Мауера!

Появилась юная таитянка, увенчанная пышными яркими цветами.

— Помоги этой леди умыться и переодеться, — приказал он. — И, вообще, позаботься, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Туземка почтительно поклонилась.

— Прошу вас следовать за мной, леди!

Через некоторое время Фелиция при помощи туземки умылась и переоделась в туземное платье, так как других нарядов не оказалось. Мауера заботливо причесала ей волосы по моде таитянских красавиц.

Посидев немного у открытого окна, Фелиция вышла на веранду и спустилась на лужайку. Невдалеке от дома она увидела Муна и махнула ему рукой.

— Как вам нравится мой наряд, Джек Мун? Разве я не похожа теперь на чистокровную таитянку?

Он восторженно глядел на нее, будучи не в состоянии что-либо сказать.

— Что же, неужели я вам не нравлюсь? — спросила она, кокетливо наклонив голову. — А впрочем, лучше скажите мне, как вы устроились здесь?

Джек пожал плечами, и Фелиция поняла, что он чем-то недоволен.

— Скажите, пожалуйста, Джек Мун, нет ли у вас с собой револьвера?

— Увы! Мой браунинг заржавел во время нашего морского приключения. Я вычистил его, но у меня нет патронов. Почему вы спрашиваете?

— О, это неважно. Хотя… этот дом имеет странное устройство, комнаты в нем не сообщаются непосредственно с верандой. Знаете ли, всегда лучше быть начеку. Трудно сказать, что нас ожидает. Ага! Вот и Блэкбирд идет.

Кальвин Гридлей приблизился к ним и злобно взглянул на Джека Муна. Он уж готов был сказать какую-то грубость, но заметил недовольный взгляд Фелиции.

— Очаровательно! — воскликнул он. — Я восхищен вами, миссис Смит. Прекрасная таитянка. О, вам следовало бы поселиться здесь навсегда. — Он посмотрел вслед удалявшемуся Муну. — Кто этот грубиян? Мне он очень не нравится.

— А мне он очень нравится, — сказала Фелиция.- Я уверена, что он самый красивый мужчина, какого я когда-либо встречала. У него манеры истинного джентльмена. Кроме того, не забывайте, он спас мне жизнь.

Гридлей слегка нахмурился.

— Я постараюсь это запомнить, — сухо заметил он. — А теперь прошу вас к обеду, миссис Смит.

Обед был подан на балконе, прислуживала красавица Мауера. Кальвин Гридлей ел очень мало, курил одну папиросу за другой и непрестанно глядел на Фелицию. В его движениях и словах чувствовалась какая-то нервозность, и это не укрылось от ее бдительности.

Он казался усталым и даже дважды прикрыл рот салфеткой, чтобы скрыть зевоту.

Простате, — пробормотал он.

— Бедный мистер Гридлей! Вы, вероятно, слишком много работаете?

Он вяло кивнул головой и впал в апатию.

Фелиция перестала обращать на него внимание и, будучи голодной, занялась обедом, состоявшим из очень вкусных блюд.

Ей трудно было отделаться от неприятного впечатления, которое производил на нее Кальвин Гридлей, и она с усмешкой подумала о том, что он сказал бы, если бы узнал, кем она была в действительности. Она старалась узнать у него что-нибудь о его плантациях, но он впал в странное молчание. Наконец обед кончился, и они расстались.

Войдя в предоставленную ей комнату, Фелиция внимательно осмотрела ее. Мауера оставила ей широкий ночной халат, но она не стала его надевать и, спустив оконную штору, легла на кровать не раздеваясь.

Вскоре она уснула. Ей снились кошмары с участием Кальвина Гридлея. Вскоре она проснулась в холодном поту. Подойдя к окну, она увидела, что вокруг было тихо и безлюдно. Снова она уснула, и снова ее стал мучить кошмар. Ей казалось, что над ней склонился Кальвин Гридлей и, похотливо улыбаясь, пытался ее обнять. Она вскрикнула, вскочила с кровати и, протирая глаза, подошла к окну.

Внизу она заметила знакомую тень.

— Джек Мун?

— Да, это я. Я решил быть настороже. Вы, кажется, чем-то напуганы?

— О, бедняга! — прошептала она. — Вы не спите из-за меня?

— Пустяки. Я побуду здесь до зари. Я хочу быть уверен, что вы в безопасности.

— Но… ведь это ужасно, вы выбьетесь из сил.

— Я рад охранять ваш покой.

— Милый! Мне очень жалко вас.

Отчасти она обрадовалась этой охране и в третий раз уснула — на этот раз спокойно, уверенная в своей безопасности.

Наступило приветливое, необычайной красоты таитянское утро. Сквозь окутанные легким туманом пальмы виднелась серебристая лента спокойной лагуны. Слабый ветерок колыхал дальние рощи. Восходящее солнце ласкало и грело яркими лучами.

Среди тишины и благоухания окружающей природы Фелиция проснулась бодрой и спокойной, забыв даже о мучивших ее ночью кошмарах.

Завтрак был подан Мауерой. Она выглядела бледной и утомленной и принужденно улыбалась. Китаец Фанг также имел усталый и угрюмый вид. Да и. вообще над всем жилищем, казалось, нависла атмосфера усталости, скуки и скованности.

Но Фелиция ни на что не обращала внимания. Она беспечно радовалась, ее настроение было резким контрастом этой неприветливой и нудной обстановке. С беззаботной песенкой она принялась за починку собственного, европейского платья и, покончив с этой работой, отправилась на прогулку по берегу.

Вдоволь насладившись дивным ландшафтом, Фелиция направилась назад к усадьбе Гридлея. По дороге она наткнулась на дикую сцену. У берега стояло небольшое судно, загружаемое кокосовыми орехами. Сходнями служила узкая доска, положенная на шаткие козлы в воде. Грузчики-китайцы, с огромными мешками на спине, осторожно пробирались по этому ненадежному трапу. Но как они ни остерегались, все же один не удержался и полетел в воду.

К счастью, в этом месте было не глубоко, а потому злополучный китаец быстро добрался до берега со своей ношей. Его встретил рослый рыжебородый детина в грязных парусиновых штанах и соломенной шляпе. Он размахнулся к одним ударом свалил несчастного китайца, а когда тот поднялся, еще раз ударил его и опять свалил наземь.

— Ах ты, паршивая собака, желтолицый дьявол! — заорал рыжий. — Разве ты не можешь ходить по-человечески? Попробуй-ка еще раз свалиться в воду, тогда тебе достанется так, что попадешь сразу в преисподнюю.

— С добрым утром, миссис Смит!

Рядом с ней очутился Кальвин Гридлей. Его приветствие было не совсем искренним. Ей показалось даже, что ее присутствие здесь ему было, пожалуй, нежелательно.

— Как вы оказались так далеко от дома? — спросил он.

— Я совершила довольно дальнюю прогулку. Я теперь вижу, мистер Гридлей, что у вас очень много работы. Кругом столько орехов, буквально целые горы.

— Правда, работы у меня много, но я имею хорошего помощника — вот этого рыжего, которого зовут Айрон Джонс.

Джонс, услышав свое имя, подошел к ним.

— Здорово, хозяин. Видели, как я его отделал? Здравствуйте, мадам. Самое лучшее воздействие — это кулак. Этих людей можно держать в повиновении только страхом и побоями.

Айрон Джонс, по-видимому, любил щегольнуть отборной руганью.

— Разве туземцы не работают? — перебила его Фелиция.

— Нет, — сердито ответил Айрон. — Туземец работает до тех пор, пока не заработает на цветную набедренную повязку или бутылку рома. Потом он бросает работу и его никак нельзя заставить работать снова.

Мистер Гридлей чувствовал себя неловко.

— Миссис Смит, — вдруг заговорил он, — завтра сюда придет судно, которое направится в Папити и заберет вас туда. Жаль, что ваше пребывание здесь будет столь кратковременно. Это самое интересное место в Таити, частенько его называют Таинственное Моореа.

— Мне бы очень хотелось дольше побыть здесь. Не могли бы вы задержать судно на несколько дней?

Он странно и беспокойно засмеялся.

— Я с удовольствием сделал бы это, но вам очень неудобно оставаться у нас… Видите ли, с возвращением моей жены все будет иначе…

— Что же, в таком случае я должна уехать.

В это время Джонс заговорил с Гридлеем об отправке грузов, и Фелиция направилась к усадьбе.

В ее голове роем кружились всякие мысли. Сравнивая некоторые замечания Гридлея и свои собственные наблюдения с имевшимися у нее описаниями своих плантаций, она пришла к выводу, что попала как раз в свои владения, и что Гридлей был управляющим, которого она прежде никогда не видела.

«Целые суда орехов, — подумала она. — Горы плодов и зерна. Я ежегодно посылала этому негодяю по шесть тысяч долларов, а дохода не получала ни гроша».

За обедом Кальвин Гридлей, казалось, избавился от своего унылого настроения. Он был необычайно любезен и разговорчив, все время поглаживал свою бороду и сквозь желтые очки разглядывал Фелицию.

— Я очень сожалею, что вы оставляете нас так скоро, — со вздохом произнес он.

— Это не от меня зависит. Вы ведь стараетесь избавиться от меня.

— О, далеко не так. Но иногда, знаете ли, обстоятельства…

— Вроде миссис Гридлей.

— Пожалуй, и это. Женщины всегда ревнивы…

— Уверяю вас, что не подам ей никакого повода для ревности. Но все равно, я не собираюсь оставаться здесь. Я бы не осталась здесь даже и в том случае, если бы вы на коленях просили меня об этом. Вы мне противны.

— Почему я вам противен? Что вам не нравится во мне, миссис Смит?

— Ваша борода. Кто знает, что скрывается под ней? Я бы с удовольствием обрезала ее…

Кальвин Гридлей вдруг вздрогнул и испуганно схватился за бороду, как бы желая защитить ее.

— Вы не посмели бы!

— Будь я вашей женой, то, безусловно, так и сделала бы.

— Вы опасная женщина, и я рад, что вы отсюда уедете.

Фелиция закончила обед, не разговаривая больше с Гридлеем.

Он бесконечно раздражал ее своей грубостью, и она с нетерпением думала о скором возвращении в Папити. По временам, правда, у нее являлось желание открыть ему свое настоящее имя, но в конце концов она решила не делать этого, чтобы не осложнять свое пребывание на острове, и ждать приезда в Папити, откуда она могла бы распорядиться о его увольнении и назначении на его место Джека Муна.

Тут она вспомнила о скитальце, которого не видела в течение всего дня. Он, должно быть, спал после бессонной ночи. Ей стало жаль его, но все же она чувствовала себя в безопасности в его присутствии.,

За ужином Кальвин Гридлей был чрезвычайно весел и возбужден. От Фелиции не укрылось, что это настроение было создано искусственно. Стол был роскошно сервирован, с цветами и хрусталем. Она не могла удержаться, чтобы не выразить своего удивления тем, что и в примитивной обстановке тропиков можно устроиться не хуже, чем в любом цивилизованном месте.

— Да, — сказал он, — и здесь можно жить комфортабельно — надо только знать, как устроиться.

— Почему вы не построите дом на холме, вдали от этого болотистого, полного крабов места?

— Когда-нибудь построю, — задумчиво ответил он.

— А почему вы не построили паровой мельницы для помолки своего зерна?

— И это будет когда-нибудь, — рассеянно заметил он.

Вдруг он наклонился к ней. Он был возбужден, его голос охрип.

— Миссис Смит, я повторяю вам, что вы опасная женщина.

— Не говорите глупостей, мистер Гридлей.

— Вы затуманили мне голову и заставляете сказать то, чего я не должен был бы говорить.

— Вот как! Это забавно. Я вас слушаю.

— Миссис Смит, хотелось бы вам стать хозяйкой всего этого?

Он обвел вокруг рукой.

— Вы подразумеваете здешние горы, звезды и моря? Или же всю Полинезию?

— Нет, я подразумеваю это имение, со всеми здешними плантациями.

— Не понимаю…

— Я могу сделать вас полноправной хозяйкой.

— Но… ведь вы же здесь не хозяин!

— Я стану хозяином, и притом в самом недалеком будущем. Я собрал крупную сумму денег и поведу дело так, что владельцы сами откажутся от здешних владений. Они живут на Востоке и ничего не смыслят в этих делах. Скоро я стану здесь хозяином, и все будет принадлежать мне.

— Теперь мне все понятно. Но при чем тут я?

— Вы будете хозяйкой вместе со мной. Как миссис Кальвин Гридлей.

— Но… ведь одна уже есть?

Он еще больше наклонился к ней. В глазах его сверкал сладострастный огонек.

— Нет! Нет! Мы… не венчались. Я в любую минуту выгоню ее вон — достаточно лишь одного вашего слова. Потом мы можем с вами повенчаться — это я вам обещаю.

— Вы… вы поразили меня.

— Разве? Вы согласны?

Она удивленно глядела на него. Он ничего не пил, а вместе с тем совершенно потерял власть над собой. Внезапный страх при мысли о том, что он сумасшедший, заставил ее встать. Тут ее страх еще больше усилился, так как Гридлей схватил ее за руку.

— Я дурак, — воскликнул он. — Я сказал чересчур много. И все из-за этого проклятого…

Он замолчал, его движения стали угрожающими.

— Слушайте. Вы в моей власти. Я владыка острова и могу сделать все, что захочу. Я могу отправить вас в горы, где никто никогда не найдет вас. Теперь представьте себе, что вы заставили меня это сделать. Допустим, что вы исчезли. Допустим…

Вдруг он умолк и выпустил ее руку. Он глядел на дверь, откуда раздался спокойный голос:

— Допустим, что ты познакомишь меня с нашей гостьей.

На пороге стояла высокая полная женщина. У нее было продолговатое уродливое лицо; в глазах светился злой огонек сатира, а на губах играла отвратительная улыбка. Она курила папиросу.

— Вы, кажется, обнимались, — сухо заметила она.

— Нет!.. Ха-ха!.. Я лишь пожелал миссис Смит спокойной ночи. Она все еще не пришла в себя после ужасной аварии и собиралась пойти отдохнуть.

— Миссис Смит, я ужаснулась, когда узнала о вашем несчастье. Мне рассказал об этом по дороге французский жандарм, который прибыл сюда арестовать какого-то американца бродягу.

Фелиция удивилась. Неужели это погоня за Джеком Муном? Невольно подумала она о том, что услышала миссис Гридлей из ее разговора с Кальвином Гридлеем.

— Итак, миссис Смит, если вы действительно устали, мы не будем задерживать вас, — произнес Кальвин Гридлей.

— Конечно, лучше отдохните, — добавила миссис Гридлей. — Мы увидимся с вами утром. Судно прибудет в восемь часов, а потому вам придется встать рано.

Фелиция направилась в свою комнату. До нее донесся громкий голос миссис Гридлей, гневно говорившей по-французски.

— Она чересчур привлекательна!

— Я же говорю тебе, что она уезжает. Я велел ей убираться отсюда.

— Кто она?

— Приятельница Борегарда. Она пыталась флиртовать со мной.

Фелиция больше не прислушивалась и только гневно топнула ногой. Ее беспокоила участь Муна, и она решила предупредить его, а потому вышла на лужайку.

Джека Муна не было видно, и она вернулась в комнату. Выглянув в окно, она заметила внизу какую-то тень.

Она тихо свистнула. Тень приблизилась к ней.

— Это вы, Джек Мун?

— Да, леди.

— Вы опять собираетесь провести здесь всю ночь?

— Не беспокойтесь обо мне.

— В этом нет никакой нужды. У Блэкбирда и без меня много неприятностей. А вот вам, кажется, грозит опасность. Кого-то хотят арестовать — тут и полиция появилась. Я подозреваю, что…

— Да, ищут меня.

— Кто вам сказал?

— Мауера.

— Ага! Что вы об этом думаете?

— Не знаю. Жандарм прибыл с приказом об аресте. Думаю, что это дело рук Борегарда.

— Что же вам делать?

— Временно буду скрываться в горах. Там я буду в полной безопасности.

— Отлично. Когда я вернусь в Папити, я буду у начальника полиции и узнаю, в чем дело. Я все улажу — это вопрос нескольких дней. Не попадайтесь только им в руки. Немедленно скройтесь. Что! Что это? Вот они! Бегите!

Мун повернулся и, подобно быстрому оленю, пустился бежать.

В тот же момент из подвала дома выскочила какая-то фигура и раздался выстрел. Мимо! Скиталец продолжал бежать. Удастся ли ему уйти от погони? Если он доберется до рощи — он спасен. Высунувшись из окна и приложив руку к сильно бьющемуся сердцу, Фелиция трепетно прислушивалась и жадно всматривалась в ночной мрак.

Вдруг с трех углов лужайки трое мужчин налетели на беглеца. Они свалили его на землю, и началась бешеная борьба. При скудном лунном освещении Фелиция ничего не могла разобрать, кроме кучи барахтавшихся тел. Вскоре она услышала голос, по которому узнала жестокого Айрона Джонса.

Джека Муна поймали. Связав ему руки, преследователи поставили его на ноги. Кроме Джонса, его держали французский жандарм и одноглазый шкипер «Красавицы Папити», которому удалось спастись. Затем к пленнику подошел человек, стрелявший в него из револьвера, и Фелиция узнала Кальвина Гридлея.

Кто-то встал рядом с ней. Она сразу обернулась.

Это была миссис Гридлей, — в глазах у нее сверкал злой огонек, а противные тубы дьявольски искривились.

— Вы жалеете, что его поймали, — заметила она.

— Разумеется. Он мой друг. Он спас меня.

— У вас странные друзья, миссис Смит. Этот субъект самый отъявленный негодяй и бродяга. Его обвиняют в нападении на судно. С мосье Борегардом эта история окончится плохо для вашего друга.

— О, я улажу это, — самоуверенно ответила Фелиция. — Мосье Борегард не является абсолютной властью на острове.

— Да, но он в близких отношениях с губернатором. Он так построит обвинение, что для этого парня дело кончится виселицей. Вы понимаете теперь?

— Имеется еще и американский консул.

— Вы забываете, где вы, миссис Смит. Вы не в Америке. Это полудикий остров Таити. Сомневаюсь, чтобы вы могли чем-либо помочь. В конце концов, кто вы? Одинокая туристка, ведущая знакомство с преступными личностями. Разве только знакомство с мосье Борегардом… но его все знают как отъявленного распутника. Как видите, вряд ли вы в состоянии выручить друга. Но так или иначе, не забывайте.,, в восемь часов утра уходит судно, и вы сможете сопровождать своего соучастника в Папити.

С этими словами миссис Гридлей вышла. Фелиция слышала шлепанье ее босых ног по веранде.

Несмотря на сильное волнение, Фелиция сдержалась. Выглянув из окна, она увидела, что на освещенной луной лужайке никого уже не было.

Прождав целый час, она осторожно вылезла в окно и направилась к роще. Там она остановилась в нерешительности. Вдруг чья-то легкая рука легла ей на плечо.

— Мауера!

— Да, это я, леди.

— Ты испугала меня. Его поймали?

— Да, леди. Его посадили в сарай.

— Есть возможность устроить ему побег?

— Не знаю. Надо подумать.

— Если ты поможешь мне в этом, я дам тебе все, что ты захочешь.

— Мне ничего не надо. Я помогу ему, потому что он славный парень. Подождите здесь, а я пойду разузнать.

Спрятавшись в тени деревьев, Фелиция ждала Мауеру. Девушки долго не было, и Фелиция стала беспокоиться. Наконец та появилась.

— Ну?

— Я придумала план. Его связали по рукам и ногам и заперли в сарае. Шкипер пьян, жандарм уснул, и только Джонс не спит. Джонс меня любит. Я пойду с ним в рощу, а вы осторожно проберитесь мимо спящих и освободите вашего друга.

— Ты уверена в том, что шкипер пьян, а жандарм уснул?

— Конечно. Джонс ждет меня. Я отвлеку его, а остальное уже нетрудно.

— Хорошо. Иди.

Мауера исчезла в темноте. Фелиция, крадучись, направилась к опушке, где стояла небольшая хижина. Издали она услышала приглушенный смех туземной девушки и радостные возгласы Джонса. Они, по-видимому, удалялись, так как их голоса становились все тише и тише. Наконец наступила полная тишина.

Держась в тени, Фелиция осторожно направилась к хижине. У порога она наткнулась на распростертую фигуру спящего жандарма. Он накрыл голову одеялом, чтобы избавиться от назойливых москитов. До Фелиции донесся его храп. Удастся ли ей незаметно пробраться?..

Шаг за шагом, она крадучись двигалась вперед, со страхом ступая по рыхлой почве. Раз она задела сухой пальмовый лист, и он издал шорох, показавшийся ей выстрелом. Через несколько секунд она была у порога. Сердце у нее сильно билось. Вдруг она с ужасом увидела, что жандарм приподнялся, сбросил с себя одеяло и стал оглядываться кругом.

— Ах, проклятые москиты! — проговорил он сонным голосом.

Затем он снова накрыл голову одеялом, и его храп зазвучал в ушах Фелиции самой сладкой музыкой.

Она сделала один шаг вперед и оказалась в сенях.

Под ногами раздался легкий скрип. Она испугалась, думая, что жандарм проснется. Если проснется, все рухнет. Но он спал. Наконец, она все-таки добралась до двери.

На двери висел замок, в котором торчал ключ. Она осторожно повернула его и сняла замок. Тихо толкнув дверь, она прислушалась. Внутри был полный мрак, и только через широкие щели проникали узкие серебристые полосы лунного света. Одна из таких полос освещала скорчившуюся на полу фигуру со связанными руками, лежащую вниз лицом.

Вдруг она вздрогнула. Дрожь пробежала по всему ее телу. Она с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. С ужасом она глядела, глядела…

Она увидела большой блестящий глаз, смотревший на нее из мрака. Этот взгляд, казалось, приковал ее к месту. Но она быстро поняла, что это был искусственный, стеклянный глаз шкипера, на который попадал тусклый лунный свет. Все его лицо было в тени, и он спал крепким, мертвецки пьяным сном. Обойдя его, она приблизилась к пленнику.

Наклонившись, она прошептала:

— Не шумите. Я пришла освободить вас.

Он как будто очнулся после легкого забытья и повернул голову, но ничего не мог разглядеть.

— Если можете, развяжите мне руки, — тихо произнес он.

Она никак не могла справиться с веревками.

— Вы не должны были рисковать, — сказал он шепотом. — Вы не представляете себе, какой опасности подвергаетесь.

— Не беспокойтесь обо мне. Я решила освободить вас. Ох, эти проклятые узлы! Я не могу их развязать.

— А перерезать нельзя?.. Тише!

Шкипер беспокойно перевернулся на другой бог и снова захрапел.

— У него за поясом есть нож. Не можете ли вы его вытащить?

Фелиция подкралась к шкиперу. Нащупав нож, она осторожно вытащила его. Лезвие было остро, как бритва, и она уже собралась перерезать веревки, как вдруг услышала шум снаружи.

На этот раз жандарм в сенях встал. Фелиция проворно спряталась в углу, куда не проникал лунный свет. Она слышала, как он сделал шаг к двери и что-то пробормотал.

Он удивился, обнаружив, что дверь не заперта.

— Черт возьми! Мне казалось, что я ее запер.

Жандарм распахнул дверь и с револьвером в руке вошел внутрь. Наклонившись над пленником, он ощупал веревки и, по-видимому, успокоившись, вышел, заперев за собой дверь.

Фелиция подождала, пока он улегся, и быстро перерезала веревки.

Теперь он был освобожден, но не совсем. Дверь была заперта! Положение казалось безвыходным. Мун огляделся. Окна не было.

— Мы, кажется, попали в ловушку, — прошептал он с отчаянием.

Он осмотрел пол и увидел, что доски не были скреплены гвоздями. Мало-помалу ему удалось приподнять одну из них.

— Вы можете пролезть здесь?

Оба с трудом пролезли через щель и очутились между коротких свай, на которых стояла хижина.

Через несколько минут они уже пробрались в рощу. Вблизи раздались чьи-то голоса, и они притаились в тени гигантских пальм.

Мимо прошли Мауера и Джонс. Со свойственной туземцам прозорливостью, девушка, должно быть, заметила их; она вдруг обхватила руками шею своего спутника и осыпала его поцелуями.

Еще момент, и они прошли.

— Лучше идите в дом, — сказал Мун. — Ваше отсутствие могли заметить. Тут на каждом шагу нужно остерегаться, а я теперь уже благополучно уйду.

— Вы будете скрываться в горах?

— Да.

— В таком случае, я отправлюсь в Папити и переверну небо и землю, чтобы спасти вас.

— Я бесконечно благодарен вам.

— Что? Я лишь плачу свои долги. Желаю удачи вам, Джек Мун.

— Всего доброго, леди.

Он ушел, и она быстро направилась к усадьбе. Пробираясь на цыпочках через веранду, она заметила в темноте тлеющий огонек папиросы и услышала насмешливый голос миссис Гридлей:

— Вы, кажется, обожаете прогулки при лунном свете, миссис Смит. Если бы я не знала, что нет достойного вас мужчины, то подумала бы, что у вас есть любовник.

Утром Фелиция с трудом проснулась и стала собираться.

Она очень радовалась возвращению в свое уютное бунгало в Папити. Ей казалось, что прошла вечность с тех пор, как она не была там. Приключения больше не манили ее. Она готова была немедленно вернуться в цивилизованный мир и даже выйти замуж за Кумса. И особенно ей хотелось разделаться с отвратительной четой Гридлеев.

Раздался пароходный гудок.

— С добрым утром, миссис Гридлей, — проговорила Фелиция, заметив на пороге грузную женщину.

— С добрым утром, миссис Смит.

Миссис Гридлей на трогалась с места. На ее красном потном лице блуждала хитрая улыбка, не предвещавшая ничего доброго.

— Я уезжаю, миссис Гридлей.

— Ничего подобного, миссис Смит.

Фелиция изумленно взглянула на нее.

— В чем дело? Я думала, что вы хотите избавиться от меня.

— Совершенно верно, но сперва нужно кое-что выяснить.

— Что вы хотите сказать?

— Вы прикидываетесь такой невинной, миссис Смит. Может, вы не знаете, что ночью убежал арестованный бродяга — да еще при чьем-то содействии из этого дома?

Раздался еще раз гудок парохода. Миссис Гридлей своим огромным телом преграждала выход.

— А ну-ка, милая, дайте мне пройти. Ведь не собираетесь же вы задерживать меня?

— Конечно, собираюсь.

— Ого!.. Идите к черту!

Фелиция почувствовала приступ сильного гнева и собиралась наброситься на эту противную тушу, но вспомнила, что из комнаты был еще один выход — в столовую. Она подскочила к этой двери, но там уже стоял Кальвин Гридлей.

Послышался третий протяжный гудок.

— Послушайте! Теперь все равно поздно, — сказала миссис Гридлей. — Нам очень хотелось бы, чтобы вы уехали этим пароходом, но сперва нужно ответить перед законом. Ага. Вот и сержант.

Блюститель закона — жандарм, стороживший Джека Муна, — был удручен, но старался скрыть это под личиной важности.

— Разрешите задать вам кое-какие вопросы, мадам? — спросил он, покручивая свои длинные усы.

Нет, — резко ответила Фелиция. — Я не понимаю, на каком основании вы или кто-либо другой будете задавать мне вопросы.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула миссис Гридлей. — Я ведь говорила вам, что она откажется от допроса.

Жандарм несколько смутился.

— Были ли вы, мадам, в роще ночью, между двенадцатью и часом?

Она не отвечала.

— Конечно, была. Мы встретились, когда она возвращалась, — заметила миссис Гридлей.

— Арестованный был вашим другом, мадам? — продолжал жандарм.

— Другом? Безусловно, больше чем другом, — издевалась миссис Гридлей.

Фелиция теряла терпение. Она гневно повернулась к нахальной особе.

— Замолчи, негодяйка! Мне все равно, — обратилась она к жандарму. — Да, я помогла арестованному бежать. Вы слышите — я помогла. А теперь можете делать все, что вам угодно. Арестуйте меня, делайте все, что предписывает вам закон.

Наступило долгое молчание. Гридлей обменялись торжествующими взглядами. Жандарм, нервно теребя усы, о чем-то раздумывал. Наконец он заговорил:

— Содействуя преступнику при побеге, вы, безусловно, и сами совершили серьезное преступление. Я должен арестовать вас, мадам. Нет нужды приставлять к вам стражу, так как вы не можете скрыться. И пока я займусь поимкой бежавшего, вам придется побыть здесь.

С этими словами жандарм удалился.

Фелиция села на кровать. Ее трясло от гнева и обиды.

— Эта женщина должна убраться отсюда. Мы не потерпим ее присутствия, не правда ли, Гридлей? — сказала мадам Гридлей.

Кальвин Гридлей, нахмурившись, молча кивнул головой в знак согласия.

— Мы не даем убежища преступникам. Вели ей уйти.

— Уходите вон отсюда, — грубо сказал Кальвин Гридлей.

— А если я не желаю?

— Вышвырни ее вон, — подстрекала миссис Гридлей.

Он подошел к Фелиции и взял ее за руку, но она оттолкнула его и встала.

— Не смейте трогать меня! Я ухожу. Но только я прошу мистера Гридлея вспомнить, что, когда я спросила вас о владельце этого имения, вы назвали миссис Арден из Бостона. А что, если это моя хорошая знакомая?

Чета в недоумении взглянула друг на друга.

— Я не помню, чтобы я упомянул имя миссис Арден, — пробормотал Гридлей.

— Это все равно. Так что же вышло бы, если бы миссис Арден оказалась моим близким другом? Не правда ли, вам было бы очень неудобно?

— Нечего нас дурачить.

— А еще хуже было бы, если бы я сама оказалась миссис Арден. Не так ли?

— Да, это было бы очень неудобно, — беспокойно согласился Кальвин. Гридлей.

— В таком случае, разрешите мне сказать вам, что мое имя совсем не миссис Смит. Я — миссис Арден, миссис Клайв Арден из Бостона. Это имение со всеми плантациями принадлежит мне. Я обладаю миллионами и могу не только освободить этого беднягу Джека, но даже засадить вас обоих в тюрьму.

— Я не верю вам.

— Ладно. Вы скоро во всем убедитесь. А теперь вы все еще настаиваете на том, чтобы я ушла из своего собственного дома?

Ответа не последовало.

— Вы не смеете! Перепугались. Я собиралась сама уйти, но теперь я раздумала. Тут творится слишком много любопытного. Я хочу все выяснить. Итак, мистер и миссис Гридлей, я остаюсь.

Джек Мун долго стоял в молчаливой роще. Наконец он встрепенулся и направился в горы, густо заросшие растительностью.

Его захватили разнообразные мысли. Увидит ли он когда-нибудь Фелицию? Удастся ли ему объясниться с ней? Злые люди заставили его стать преступником, и он решил жестоко им отомстить, даже если придется совершить убийство. С горечью думал он о своей несчастной участи. Невольно он схватил в руки похищенный у одноглазого шкипера нож. С каким удовольствием всадил бы он его в кого-нибудь из врагов! Но этого оружия ему мало — он должен добыть другое.

Вдали послышался шум. Его побег уже был, по-видимому, раскрыт. Он рассмеялся над одураченными врагами и с радостью подумал, что Фелиция успела пробраться в дом. О себе он не беспокоился. В нем пылал огонь мести, и будь у него лучшее оружие, он вернулся бы назад сразиться с подлецами.

Звуки замерли вдали. Преследователи, очевидно, не надеялись поймать его сразу и отправились за помощью в усадьбу. Перед ним шла узкая тропинка в горы, но Джек с ловкостью серны стал пробираться вверх по откосу, цепляясь за густые кусты. Достигнув вершины, он остановился.

Какая дивная ночь! Все вокруг как будто замерло. Его нервное напряжение дошло до предела. Вдруг что-то хрустнуло, и он весь задрожал… Оказалось, что с дерева упал орех. Горная роща была покрыта сплошным мраком, и лишь кое-где сквозь листву пробивался тусклый лунный свет.

Джек вспомнил рассказ Мауеры об этой горной роще, которой она боялась больше смерти.

— Ни один- человек не отправится туда ночью, — сказала она.

— Почему?

— Из-за призрака.

— Призрака? А чей же это призрак?

— Капитана Барбацо. Он умер там, на вершине. Теперь все время там бродит его призрак.

— Кто такой капитан Барбацо?

— Ужасно дурной человек. Он убил туземного мальчика. У капитана было много жемчуга, он вечно пьянствовал. Туземцы боялись его.

— Значит, он умер в горной роще?

— Да, он болел… он был прокаженный. Построил себе там хижину и жил в одиночестве, а потом умер.

— Он там и похоронен?

— Да. Дочь его, толстая Белла, похоронила его. Даже мужчины боятся. Теперь призрак появляется каждую ночь. Многие видели его — он прячет лицо и убегает.

— Чепуха!

— Нет, не чепуха. Многие видели капитана Барбацо. Лицо у него изъедено проказой и весь он превратился в чудовище. Я очень боюсь.

— К черту призрак! Знаешь, что я скажу тебе, Мауера? Я проведу ночь в этой проклятой роще. Я даже переночую в хижине капитана и с удовольствием встречусь с призраком.

— О, нет, не надо. Я готова скорее умереть, чем ночью пойти в горную рощу.

При одной мысли об этом Мауера задрожала.

Итак, это была горная роща, где бродил призрак капитана Барбацо. Здесь провел свои последние дни бессердечный пират, обезображенный отвратительной болезнью. Все боялись и ненавидели его за жестокость и алчность. Толстая Белла, его дочь, вырыла могилу у хижины и похоронила его. Она это сделала одна — одна, без каких-либо свидетелей.

Забавная сказка! Джек не переставал о ней думать все время, пока бродил по вершине. Возможно, что он встретится с призраком, у него даже появилась надежда, что так и случится.

— Я с удовольствием бы пронзил ножом этот призрак из плоти и крови, — злобно пробормотал он.

Затем он громко рассмеялся. Но что это? Он услышал, как в ночной тиши, нарушенной его смехом, вдруг раздался отголосок, прозвучавший насмешкой над ним. Это был как будто призыв к кровавому бою. Эхо сразу умолкло, и глубокая тишина снова охватила рощу. Может быть, это был попугай? Нет, попугаи не водились в таких рощах. Странно! Было ли это в самом деле эхо? Он расхохотался еще громче, но на этот раз не услышал никакого ответа — вокруг царила мертвая, зловещая тишина.

Но вот показалась хижина капитана. Лунный свет вокруг нее казался легким туманом, а огромные листья банановых деревьев над крышей были похожи на фантастические опахала.

Джек Мун обошел вокруг хижины и внимательно оглядел ее со всех сторон. Она была построена из массивных пальмовых бревен и заросла диким виноградом. Перед хижиной стояла железная могильная отрада.

У Джека мелькнула забавная мысль. А что, если старый капитан вовсе и не умер? Не обладал ли этот призрак настоящей плотью и кровью, не была ли его могила обманом? А что, если старик жив и разыгрывает роль призрака, чтобы запугивать людей? Хотя эта мысль и показалась Джеку смешной, он все же не мог отделаться от нее. Во всей сказке о роще было много таинственного.

Он начал внимательно осматривать тропинку, которая вела к хижине. Вдруг он вздрогнул. На ней были следы — совсем свежие следы человеческих ног.

Но что это? Опять раздался леденящий хохот. Невольно Джек задрожал. По его телу забегали мурашки, и тут совсем близко от себя он увидел… «нечто».

Какой ужас! «Нечто» следовало за смельчаком. Это было огромное изуродованное существо. На нем не было никакой одежды, и только длинные, спутавшиеся волосы падали на плечи и изъеденное серебристыми чешуйками проказы лицо. Вместо глаз зияли две отвратительные впадины. «Нечто» стало приближаться. Джек не выдержал и бросился бежать.

Он услышал позади душераздирающий вопль, и через мгновение мимо него что-то прожужжало. Это заставило его образумиться. Призрак это или нет — Джек решил схватиться с ним. Он обернулся и бросился к нему, но… никого там не было. Пройдя назад несколько шагов, он удивленно остановился… Что это?

Глубоко вонзившись в толстый ствол пальмы, из нее торчал какой-то блестящий предмет. Он вытащил его. Это была большая секира с остро отточенным краем. Он внимательно осмотрел секиру. Он был на волосок от смерти — секира могла расщепить его, как мелкую щепку.

— Спасибо, капитан Барбацо! Ты дал мне как раз то оружие, какое мне нужно было, — проговорил он, размахивая секирой.

Фелиция провела тоскливое утро, размышляя над превратностями своей судьбы. Лишь появление Мауеры с завтраком рассеяло ее меланхоличность.

— Что слышно, Мауера?

— Ваш друг в безопасности.

— Да, — задумчиво произнесла Фелиция, — теперь я пленница. Вместо него меня заберут в Папити.

— О, если бы он узнал, то вернулся бы сюда.

— Нет, он не должен знать. Не смей говорить ему, Мауера.

— Я, наверное, не увижу его. Думаю, что он уже далеко отсюда.

— А за ним устроили погоню?

— Жандарм велел искать его в лесу. Но наши мужчины боятся идти в лес. Там бродит злой призрак. Туземцы боятся призраков.

— Что за призрак в горной роще?

— Самый настоящий призрак. Злой призрак капитана Барбацо. Он появляется каждую ночь и кричит в роще.

— Кто такой был капитан Барбацо?

— Он был искателем жемчуга. Он отец миссис Гридлей.

— Что?

— Миссис Гридлей и есть Белла Барбацо. Она вышла замуж за мистера Гридлея. До женитьбы он был здесь миссионером.

— Ат, вот как! Миссис Гридлей — дочь старого капитана Барбацо. Но я не верю в существование этого призрака. Тут кроется какая-то тайна. Мауера, почему твой хозяин вечно зевает?

Мауера удивленно взглянула на Фелицию и испуганно оглянулась.

— Мауера! — раздался резкий голос миссис Гридлей. — Ты зачем попусту теряешь время на болтовню — разве тебе делать нечего?

Девушка поспешно вышла.

Фелиция задумалась. В этом таинственном доме творились непонятные вещи, Почему у Кальвина Гридлея часто менялось настроение — то он был чрезвычайно подавлен, то удивительно весел? Каковы были отношения между мистером и миссис Гридлей? Мауера отчасти бросила луч света на эту тайну, когда заметила:

— Он ненавидит ее, она ненавидит его. Он боится ее, а она боится его. Каждый из них все время настороже.

Да, было вполне очевидно, что Гридлей ненавидел свою жену, но она держала его в своей власти. Между ними существовала какая-то тайна, которая связывала их. На словах они были дружны, а в душе, по-видимому, готовы были перегрызть друг другу глотки.

О, как долго тянулся день! Фелиции надоело сидеть в комнате. Ей хотелось поговорить с кем-нибудь, хотя бы даже с противными Гридлеями, только бы как-нибудь рассеяться. Она вышла на веранду, где сидела угрюмая чета. К ней подошел Кальвин Гридлей.

— Миссис Смит, — сказал он, — хотя я ни на одну минуту не допускаю мысли, что вы — миссис Арден…

— Я и уверять вас не собираюсь. Будет достаточно и того, что вы узнаете от моих доверенных Хирста и Блэкстона.

На лице Гридлея отразились тревога и беспокойство.

— Я хотел бы знать… так, просто из любопытства… как вы поступили бы в данном случае, будь вы миссис Арден?

— Пожалуйста, на это не трудно ответить. Будь я миссис Арден, я немедленно вышвырнула бы вас вон отсюда. Я бы не церемонилась, уверяю вас.

Он злобно посмотрел на нее и отошел. В глазах миссис Гридлей, сидевшей в дальнем углу веранды и слышавшей весь разговор, вспыхнул недобрый огонек. Фелиция вернулась в комнату.

Долгое, бесцельное ожидание изнурило Фелицию, и она, сидя у окна, задремала. Когда она проснулась, густые сумерки уже спустились на землю. Все небо было усеяно яркими звездами.

«Скоро появится луна, — подумала она. — Теперь вероятно, часов десять. Я не люблю темноты».

Ею овладел какой-то страх. Она почувствовала себя беспомощной. Днем мужество никогда не покидало ее, но ночью… Эти Таинственные тени… тяжелая атмосфера злобы и ненависти в этом доме…

Ее положение здесь внушало ей тревогу. Она, безусловно, находилась в лапах этой подлой четы, которая теперь, очевидно, поверила, что она именно и была миссис Арден. Это была пара отъявленных и бессовестных негодяев. Она была, уверена, что они ни перед чем не остановятся. И в случае опасности никто не сможет явиться на помощь. Она ни на кого не могла рассчитывать. Мауера, правда, была ей преданна, но смертельно боялась своей хозяйки. Китайцу Фангу она не доверяла. Его лицо, обезображенное оспой, производило отталкивающее впечатление. Казалось, что он способен безучастно присутствовать при самом ужасном убийстве. Были еще Джонс и шкипер, но оба целиком на стороне врагов. Француз-жандарм отправился на поиски беглеца. Вот и все. Кругом раскинулись сотни, тысячи миль безлюдного пространства, а в горах царила ужасная тайна капитана Барбацо.

Да, Фелиция действительно была одинока и совсем, совсем беспомощна…

Дом, казалось, погрузился в мертвый покой. Как ни прислушивалась Фелиция, она не могла услышать ни малейшего звука. Это была тишина ожидания, зловещей угрозы, как будто здесь готовилось какое-то зверское деяние. Издали доносился глухой шум морского прибоя. Ее потянуло уйти на берег из этого проклятого дома, как вдруг она услышала чьи-то шаги: кто-то приближался к ее комнате. На пороге показалась миссис Гридлей с зажженной лампой, а за ней следовал и Кальвин Гридлей, который держал в руке какую-то бумагу. Жена поставила лампу на стол, а муж стал разворачивать документ. Он как будто был спокоен, но от Фелиции не укрылось, что руки у него дрожали.

— Миссис Арден… мы решили поверить, что вы в самом деле миссис Арден…

— Разве? Я ведь не просила вас верить.

— И чтобы доказать нашу искренность, мы решили попросить вас подписать этот незначительный документик.

— Могу ли я прежде прочесть?

— Конечно, читайте.

Она начала читать документ, и лицо ее все больше и больше хмурилось. Они взволнованно следили за ней. Наконец она подняла голову.

— Этот документ умело составлен, и притом толковым адвокатом.

— Я когда-то был адвокатом, миссис Арден.

— Ага! Этот документ означает то, что Фелиция Арден из Бостона соглашается передать в полную собственность Кальвину Гридлею все ее владения на острове Моореа. Не правда ли?

— Да, в этом вся суть.

— А скажите, пожалуйста, почему я должна подписать это документ?

— Потому что… мы просим.

— Просите? Это интересно. А почему вы просите?

Кальвин Гридлей откашлялся.

— Потому что мы считаем себя вправе просить. Мы имеем на это моральное право. Эти владения были проданы дедом миссис Гридлей за бесценок. Отец миссис Гридлей взял землю в аренду, обработал их, затратил много средств и труда. Ваш покойный муж приобрел их за сравнительно небольшую сумму. Формальные хозяева ничего не сделали для улучшения плантаций. Мы же целиком занимались поддержанием благосостояния владений — теперь это самое образцовое хозяйство на острове и стоит в сто раз больше того, что заплатил ваш супруг. Формально — имение ваше, морально — наше. Моя жена родилась тут, и за нами право наследства на земли.

— А как насчет денег, которые я вложила в это дело, — воскликнула Фелиция, — насчет многих тысяч долларов, которые я ежегодно посылала вам для улучшения и содержания хозяйства? Куда они девались, мистер Гридлей? В ваш карман. А где урожаи — сотни, тысячи тонн зерна, которые вы грузили на пароходы? Кто получал деньги? Вы. Мне следовало привлечь вас к ответственности за мошенничество. Это моя вина — я была слишком доверчива. Теперь помните, что вы мой служащий и присвоили себе огромную сумму денег. Что касается ваших моральных прав, то лучше об этом и не говорить. Вы первый сказали бы, что дело сводится к букве закона, если бы были сами на моем месте.

— Отбросим формальную сторону дела, — грубо произнес Гридлей. — Посмотрим на истинное положение вещей. Мы отдали все здоровье, работали в поте лица. Мы провели здесь долгие годы и связаны с этим местом крепкими родственными узами. Неужели вы выгоните нас из нашего любимого дома, завещанного нам…

— О, мистер Гридлей, перестаньте так говорить, иначе я могу расплакаться. Вы очень трогательно рассказываете. Но все напрасно. Я не сентиментальная женщина, а потому не стоит пытаться разжалобить меня. Ну что? Хотите еще что-нибудь сказать?

— Как адвокат, могу заявить вам, что в купчей имеются неточности. Я могу оспаривать право собственности и по законам Таити имею много шансов на победу. Кроме того, если нам не удастся выиграть на законном основании, я не остановлюсь перед насилием.

— Вы забываете, мистер Гридлей, что купчая еще ни у кого не вызывала сомнений. А если придется выдворить вас насильно, то да, я перед этим действительно не остановлюсь.

Наступило молчание, которое наконец прервал Гридлей, заговоривший глухим и внушительным тоном.

— Есть еще одна, последняя причина, в силу которой вы должны будете подписать этот документ, миссис Арден. Эта причина явится для вас самой убедительной. Вы отлично знаете, что мы с вами находимся тут в полной изоляции. Вы попали в первобытную, дикую страну и совершенно отрезаны от своих друзей. Разве вы не предполагали, что с вами может что-нибудь случиться? И в случае вашей скоропостижной смерти ваши доверенные, без сомнения, продадут нам имение по номинальной цене.

Широко раскрыв глаза, она пристально взглянула на него.

— Вы… Вы угрожаете мне?

Он невозмутимо поглаживал бороду.

— Может произойти какое-либо несчастье. Вы можете исчезнуть: заблудиться в лесах, утонуть в лагуне. Есть десятки роковых случайностей, и никто даже не заподозрит нас. Подумайте еще раз, миссис Арден. Вы собираетесь совершенно разорить нас и разбить всю нашу жизнь. Люди, впавшие в отчаяние, бывают очень опасны.

— Я не боюсь ваших угроз, — воскликнула она, охваченная все больше и больше нарастающим гневом. — Вы думали, что запугаете слабую женщину. Но на этот раз вы ошиблись. Уберите вашу бумагу. Я не подпишу ее… Никогда…

Медленно-медленно сворачивал он документ, обменявшись многозначительным взглядом с женой. Прошло несколько секунд в глубоком молчании. Затем он, опять очень медленно, вынул из кармана другую бумагу.

— Ха-ха-ха! — заговорил он, принужденно смеясь. — Я ведь только шутил. Поздравляю вас, миссис Арден, вы обладаете большой силой воли. Я буду более уступчив. Вот этот документ является договором, по которому вы сдаете нам имение в аренду на двадцать лет за плату в пятьсот долларов в год. Думаю, что у вас против этого не будет возражений.

— К сожалению, я уже передала имение другому. Да и притом мне самой местность очень понравилась. Я намерена построить большой дом в горной роще и пожить там некоторое время.

Дом в горной роще! Гридлеи растерянно глядели друг на друга. Вдруг миссис Гридлей разразилась долго сдерживаемой руганью и неистовой злобой.

— Никогда! — закричала она с горящими глазами, скрежеща зубами. — Только через мой труп! Там похоронен мой отец. Вы думаете, с вашими миллионами вам удастся надругаться над нами? Нет, никогда… я задушу вас… задушу сейчас своими собственными руками…

Гридлей оттолкнул ее.

— Отстань, — огрызнулся он. — Итак, ваше последнее слово, что вы обещаете? — спросил он зловещеспокойным тоном.

— Я обещаю не передавать вас в руки правосудия и выдать вам шестимесячное жалованье при условии вашего немедленного отъезда с острова.

— Вот как! В таком случае нам не о чем больше говорить…

Он обратился к жене:

— Возьми лампу. Уйдем отсюда.

Они направились к двери так же, как и пришли — с видом заговорщиков. На пороге он обернулся.

— Пеняйте на себя за последствия.

Оставшись одна в темной комнате, в этом молчаливом доме, Фелиция сразу же упала духом. Храбрость, которая наполовину была неестественной, покинула ее.

Она задала себе вопрос: стоило ли ей сопротивляться их жестокости, не лучше ли было согласиться на их условия и уйти из этого проклятого дома, окруженного мрачными тайнами и неизвестными опасностями? Она уже почти решила пойти к Гридлею и согласиться подписать документ, как вдруг к ней вошел Фанг с горящей свечей.

— Где Мауера? — спросила она его.

— Не знаю. Ушла. Я принес чаю.

— Спасибо, Фанг.

Она выпила чай и почувствовала в нем какой-то горький привкус: на дне чашки она увидела коричневый осадок.

Странно! Мгновенная мысль заставила ее содрогнуться. Яд! Но нет — пока нет еще опасных признаков. Она стала впадать в дремоту и, с трудом добравшись до постели, свалилась. Новая, острая мысль привела ее в чувство. Неужели ее усыпили?.. Веки ее тяжелели, глаза сами закрылись, опять ею овладела дремота. Она сделала неимоверное усилие, села, вглядываясь в окружающий мрак, затем с глубоким вздохом опрокинулась на кровать и сразу уснула.

Было ли это наяву, или ее мучил кошмар? Она хотела крикнуть, но не могла издать ни звука. Она пыталась подняться, но не могла даже шелохнуться. Охваченная страхом, она могла лишь глядеть. Из мрака выползли две тени, приблизились и накинулись на нее. Заглянувшая через, окно луна осветила их торжествующие лица, на которых играла злобная улыбка. Это были Гридлеи.

— Дьяволы! Не смейте трогать меня! — пыталась она крикнуть, но слова не сходили с ее уст. Она была в полной беспомощности и лишь испуганно следила за ними. Они связали ей руки и ноги. Силы, по-видимому, совершенно оставили ее. В ней удержались лишь смутное сознание и чувство страха.

Негодяи вынесли жертву из дома и, часто останавливаясь, понесли ее в горную рощу. Пробравшись сквозь густые заросли, они подошли к ветхой хижине, внесли туда свою ношу и положили ее на полусгнивший пол. Затем со злобой и ненавистью заговорила миссис Гридлей.

— Ты собиралась построить дом в самом сердце горной рощи. Ты хотела устроить себе жилище там, где почивают останки моего отца. Проклятая! Лежи здесь, и пусть его призрак преследует тебя, пусть он сведет тебя с ума.

С этими словами они ушли.

Сознание медленно возвращалось к Фелиции, и с прояснением сознания ужас все больше и больше охватывал ее. В хижине было окно, сквозь которое проникал серебристый лунный свет. Как зачарованная, она не могла оторвать глаз от этого окна — ей казалось, что там должно появиться что-то невероятно ужасное.

Затем — как будто дикая фантазия ее воображения стала воплощаться в определенные формы — в залитом лунным светом окне показалась серебристая фигура мужчины. Лица она не могла увидеть и только заметила, что существо обладало огромной головой и худым телом. Таинственное существо — «нечто» — молчаливо и неподвижно стояло, устремив пристальный взгляд на несчастную, которая впала в полное оцепенение. Вдруг «нечто» повернуло лицо к свету. Крик замер у нее на устах. Можно ли было представить себе большую безобразность? Она увидела человеческое лицо, но вряд ли даже у обезьяны могло быть такое гадкое, страшное лицо. Оно, казалось, все просвечивало. Огромные глаза из черных впадин блестели диким огнем. Под ними… ничего нельзя было разобрать… вместо носа — большие дыры, вместо рта — рваная яма… «Нечто» вселяло ужас в душу Фелиции. Где она видела подобное чудовище?.. Ага, в стране прокаженных. Но это чудовище соединяло в себе ужас всех ужасов, виденных ею в «долине живых трупов».

«Нечто» стало скользить по направлению к ней… Она почувствовала отвратительный смрад, на нее хлынула холодная, могильная струя воздуха…

О, «нечто» прыгнуло… С диким торжествующим криком оно вскочило на ее. Цепкие лапы схватили ее за горло… Она задыхалась. Неужели это конец?..

Вдруг она почувствовала, что мерзкие лапы у нее на шее разжались. «Нечто» отскочило назад и исчезло. Она услышала чей-то негодующий вопль.

Мужчина влетел в хижину и очутился возле перепуганной Фелиции. Он схватил ее в свои мощные объятия, и она со стоном закрыла глаза.

Он перерезал веревки, которыми она была связана, но все же не выпускал ее из своих рук.

— Я услышал крик, — сказал Мун, — и подумал, что поймал призрак. Я уверен, что это самое живое существо, и хочу проникнуть в его тайну. Я считал, что вы уже в Папити.

Она рассказала ему, как Гридлей задержал и усыпил ее. На лице у него появилась угрожающая улыбка.

— Не убить ли негодяев? — вырвалось у него.

— Нет, нет. Лучше уйдем из этого ада.

— Достаточно ли вы сильны?

— Да, желание спастись придает мне силы.

— Отлично. Когда же мы отправимся?

— Немедленно. Мы не должны терять ни минуты.

— В таком случае, идемте… Подождите! Вы ничего не слышали?

— Шум справа в зарослях.

— Нет, слева.

— Может быть, это опять призрак?

Они чутко прислушались.

— Скорее! Идемте! — пробормотала она.

— Не спешите. — С темного порога донесся шепот.

Они взглянули туда, но ничего не увидели.

— Вы слыхали?

— Да.

— Там кто-то стоит.

Он хотел шагнуть вперед, но она удержала его.

— Не надо. Не оставляйте меня. Я безумно боюсь.

— Эй, ты, человек или дьявол, выходи! — заорал он.

Послышалось злорадное хихиканье и раздался ответ:

— Немного того и другого.

Затем из тени выступил человек. Это был Джонс Айрон.

— Ну-с, паренек, руки вверх! Тебе не уйти — твоя игра проиграна.

— Не допускайте, чтобы нас схватили, — застонала Фелиция. — Они хотят убить меня.

— Ладно. Отойдите назад, в угол… Ты вооружен, Джонс Айрон?

— Да, кровожадный пират, я держу большой кинжал.

— У меня нет оружия. Ты ведь мужчина? Не хочешь ли ты драться со мной, как мужчина с мужчиной?

— Я готов, черт возьми! Я люблю драться. Глядите, ребята!

Они услышали, как его нож упал на пол. Затем Джонс ринулся вперед. Враги сцепились. Слышались глухие удары и озлобленные возгласы. Вскоре раздался грохот — Айрон свалился, как будто сраженный выстрелом.

Но вот в окне появилась чья-то голова, а затем и рука. Рука легла на подоконник — в руке был револьвер. Неведомый враг направил дуло прямо в спину Джека Муна. Еще момент — и пуля сразила бы его, но Фелиция заметила опасность. Она бросилась на высунувшуюся руку. Враг попытался вырваться и после нескольких безуспешных попыток с грубой бранью начал осыпать Фелицию ударами другой рукой. Мун обернулся, с диким воем оттащил Фелицию назад, и схватив вражескую руку, вывернул ее кверху. Затем, навалившись, он переломил ее о подоконник. С душераздирающим криком враг свалился на землю.

С темного порога выполз третий враг — миссис Гридлей. Она схватила нож, брошенный Джонсом, и бросилась на Фелицию. Мун мгновенно очутился между ними. Он схватил женщину за руку. Дико выкрикивая, она безумно боролась. Это была Белла Барбацо — потомок кровожадных и лютых головорезов. Но через минуту, с воплем боли, она уронила нож, споткнулась о тело Джонса и упала.

— Это был прием джиу-джитсу, — мрачно произнес Мун. — А теперь идемте.

Они оба выпрыгнули через окно. Человек под окном лежал неподвижно. Мун нагнулся и отнял у него револьвер.

— Вы знаете, кто это?

— Нет.

— Гридлей. Скорее! Я слышу приближение врагов. Нас могут быстро окружить.

С противоположной стороны рощи показалась толпа во главе с жандармом и шкипером. Толпа состояла из китайцев, среди них было несколько туземцев. Все были вооружены винтовками.

— Нам нужно спешить, — прошептал Мун. Преследователи увидели их. Раздался залп. Оба

упали.

— Вы ранены?

— Нет. А вы?

— Нет. Теперь бежим.

Они бросились бежать изо всех сил. Им удалось пробежать лужайку и скрыться в густых зарослях девственного леса. Пробежав некоторое расстояние, они остановились, притаились и стали прислушиваться.

Шум погони и голоса преследователей замерли. Кругом стояла тишина.

Они были вне опасности.

Ночь они провели в девственном лесу.

— Отдохните хорошенько, — сказал Мун. — Здесь нам не грозит никакая опасность.

Фелиция легла на кучу сухих листьев. Мун в глубоком раздумье уселся рядом.

Она проснулась с первыми лучами солнца.

— Вот вам самое лучшее, что я могу предложить на завтрак, — заботливо произнес он.

Ему удалось раздобыть несколько апельсинов и бананов, которые она съела с большим аппетитом.

— Теперь я окрепла, — заявила она, — и мы можем тронуться в путь.

Они продвигались вперед довольно быстро, спотыкаясь на выбоинах когда-то проходившей по лесу дороги.

— Тут, должно быть, в старину водились дикие стада, — заметила она. — Этот остров ведь недавно попал в руки белокожих. Вы читали «Оту»?

— Нет, я не читаю романов. Я читал «Путешествие Бигля». Это все, что я читал о тропических странах.

— Я забыла. Как только вопрос касается литературы, вы становитесь забиякой.

— Мне все равно, как люди пишут. Важно то, что они думают. Вы хотите пить?

— Пожалуй, да.

Вскарабкавшись на высокую кокосовую пальму, он сбил два огромных ореха. Затем он спустился вниз, расколол орехи, и они стали пить живительный нектар. Она с восторгом глядела на него. Как он был великолепно сложен! Она подумала о том, что могло согнать румянец с его щек, какие страдания наложили отпечаток грусти на его лицо? Вдруг она спросила:

— Джек Мун, вы женаты?

Он изумленно посмотрел На нее. Если бы она спросила его, ел ли он когда-нибудь человеческое мясо, вряд ли она удивила бы его больше.

— Женат? Нет. Разве такой, как я, имеет право жениться?

— Худшие женятся.

— Это верно. Нет, я одинок и всегда останусь таковым.

Вскоре они достигли высокой вершины. Их взорам представилась дивная картина: у подножия горы расстилалось беспредельное море зелени; с трех сторон возвышались скалистые горы, с крутыми обрывами и серебристыми каскадами водопадов! Зрелище было величественное — и эти фантастические вершины, упиравшиеся в лазурное небо, и эта волнистая долина, спускавшаяся к спокойной лагуне, которая была отделена от бурного безбрежного океана двумя рядами коралловых рифов.

Фелицию охватил восторг. Тут были красота и размах, величие и мягкость. В ней загорелось желание рисовать, но она тотчас же вспомнила о суровой действительности.

— Вы не боитесь, что нас увидят? Разве нам больше не грозит погоня?

— Я думаю, что нашим врагам не до нас теперь. Они не рискнут преследовать нас здесь.

— Что же нам делать?

— Выбраться из гор, раздобыть лодку и отправиться в Папити.

— Вы думаете, это удастся нам?

— Если у вас хватит силы и мужества, то удастся.

— Я надеюсь, что хватит. Идемте.

Целый день они шли по лесистым горам и случайно набрели на тропинку, которая вывела их на опушку. Тут они увидели, что впереди возвышалась гора, только местами покрытая низкорослым кустарником.

— Я думаю, — сказал Мун, — что нам лучше остановиться здесь. Завтра же мы перевалим через этот хребет. Вы, наверное, очень устали?

— О, нет, не очень.

— Вы удивительная. Голодны?

— Да. Но я бы с удовольствием поела что-нибудь еще, кроме фруктов.

Он выбрал огромное развесистое дерево, под которым устроил из сухих листьев удобное ложе для Фелиции. Затем, вытащив из кармана завернутые в носовой платок спички, он зажег костер.

— Это чудная берлога, здесь великолепно можно отдохнуть, — сказала Фелиция, ложась на листья.

Она уснула, и Джеку с трудом удалось через некоторое время разбудить ее.

— Мне жаль беспокоить вас, но ужин готов.

Он положил возле нее на большом пальмовом листе нечто дымящееся и издававшее приятный запах.

— Что это?

— Мне удалось поймать в озере большого налима. Я очистил его, завернул в листья и зажарил на углях.

— Вы поразительно находчивы.

— Моряку всегда приходится быть мастером на все руки.

Поев рыбы и плодов, они уселись у костра. Джек закурил трубку.

— Счастливый! У вас есть табак.

— Да, Мауера достала мне немного. Может быть, мы найдем какой-нибудь подходящий лист, чтобы сделать вам папироску.

— Я безумно хочу курить. Я к этому привыкла, когда жила в латинском квартале. Вы когда-нибудь были в Париже?

Париж! Сколько горьких воспоминаний пробуждал он! Он ничего не ответил.

— Это дурная привычка, — продолжала она. — Но курение развлекает. Знаете ли, мне кажется, что из здешних листьев нам не сделать папиросы. Когда вы выкурите трубку, наполните ее снова, и я попробую покурить.

Он так и сделал. Она закурила с видимым удовольствием.

— Это очень забавно. Я удивляюсь, почему женщины не курят трубок. Когда я вернусь на родину, то организую женский клуб курильщиц трубок.

Вдруг она перестала курить и вернула ему трубку.

— Благодарю вас. Я больше не хочу.

С минуту она сидела спокойно, как будто задремав. Наконец она встала.

— Я немного пройдусь.

По возвращении она выглядела очень бледной.

— Теперь я понимаю, почему женщины не курят трубок, — вяло проговорила она. — И я думаю, что сама никогда в жизни больше не закурю трубку.

Она извинилась и забралась на свое ложе под деревом, оставив его у костра.

Долго просидел он в задумчивости. Его радовала мысль, что он находится так близко и может любоваться ею. Это время было для него самым счастливым в его жизни. Когда окончатся их приключения на острове, он никогда больше не увидит ее. Но он не перестанет обожать ее. У него останутся неизгладимые воспоминания, за которые он должен быть благодарен ей. О его чувствах она никогда не узнает.

Так, размышляя и испытывая смешанное чувство радости и боли, он дождался наступления рассвета.

С рассветом проснулась и Фелиция. Солнце только поднялось из-за моря, покрытые росой пальмы ждали его теплых лучей. У ложа проснувшейся на пальмовом листе лежало несколько апельсинов. Поглощая этот скромный завтрак, Фелиция удивилась отсутствию Муна. Она ждала часа три и начала уже беспокоиться, когда он пришел. Он выглядел усталым.

— Я Нашел тропинку на вершину горы, — сказал он. — Если вы готовы, идемте, нам предстоит трудный день.

И действительно это было так, ибо склон горы был чрезвычайно крутым. Им пришлось подниматься по такой крутизне, что у Фелиции дух. захватило. Почва была скользкая, и надо было прилагать большие усилия, чтобы пройти даже небольшое расстояние. Когда они преодолели лесистую полосу склона, то попали в высокие кустарники. Воздух был насыщен запахом гниющих листьев, скользкая почва была устлана увядшими растениями. Фелиция часто останавливалась из-за колючих веток кустарников и густой паутины.

Вскоре, ближе к полудню, воздух стал жарким, а снизу, от толстого слоя чернозема, стал исходить одуряющий запах. Поверх кустарников все было залито ослепительным светом, а под ними были сырость и гниль. Воздух становился все более удушливым, и беглецы обливались потом. Но в конце концов, после трех часов невероятно трудного подъема они добрались до вершины, у основания которой увидели долину Моореа.

— Замечательно! — со вздохом произнесла Фелиция. — Мы не напрасно страдали, чтобы увидеть эту дивную панораму. Хотя я ни за что не соглашусь испытать все это во второй раз. И притом не все еще кончено.

— Да, нужно еще спуститься в долину. Наберитесь мужества. Вон там уже виднеются горы Папити.

Они еще раз вступили в одуряющую полосу кустарников, наугад отыскивая дорогу и иногда останавливаясь на самом краю неожиданной пропасти. Но испарения были не так тяжелы, и путники часто скользили вниз, что ускоряло их передвижение. Затем до их слуха донесся шум водопада. На пути уже показались деревья — одиночные пальмы, дикие апельсины. Наконец, к их великой радости, они стали приближаться к благодатному лесу, где им удалось отдохнуть в тени густой листвы и утолить голод и жажду сочными апельсинами.

После непродолжительного отдыха они снова тронулись в путь.

Они спустились к небольшой речке и пошли вдоль русла. Спотыкаясь о выступавшие огромные корни, они долго еще бродили в девственном лесу и наконец попали в долину.

В долине они набрели на небольшую избушку. У порога сидел туземец, занимавшийся очисткой кокосовых орехов. На нем была лишь набедренная повязка, зато на голове красовалась французская солдатская каска. Левая рука его была ампутирована. Он с нескрываемым удивлением глядел на приблизившихся путников.

— Откуда вы идете? — спросил он по-французски.

— Оттуда, — ответила Фелиция, указывая рукой на горы.

От изумления он не мог и слова произнести.

— Мы ужасно голодны, — добавила она.

Он быстро поднялся и принес им большую тарелку соленой рыбы в соусе и миску жареных овощей. Они жадно набросились на еду. Насытившись, они улеглись в тени на циновках и с наслаждением предались отдыху. День клонился к вечеру. Они слышали, что их хозяин куда-то ушел, и оба задремали.

— Алло! Как поживаете? Я англичанин.

У избушки стоял худощавый мужчина небольшого роста и хлопал себя по бедру лезвием большого ножа.

Со смуглой лоснящейся кожей и черными глазами, он был не совсем похож на англичанина. Он коснулся своей груди острием ножа.

— Да, я — маори. Служил в армии. Во время войны я был отравлен газами и теперь получаю пенсию от Новозеландского правительства. Каждый месяц я отправляюсь в Папити, получаю пенсию и напиваюсь. Когда все деньги истрачены, я возвращаюсь в Моореа до следующего месяца. Каждый знает меня, Ауклэнда Билля.

Тут он хлопнул по каске рассмеявшегося туземца-хозяина.

— Это мой приятель Томми. И он был на войне. Во Франции; у него есть медали. А знаете ли, вы попали к нам вовремя. Я заколол поросенка. Сегодня вечером мы его зажарим и устроим настоящее пиршество.

Ауклэнд Билль ушел жарить поросенка, а Томми занялся приготовлением к пиршеству. И действительно, пиршество получилось на славу. Скатертью и посудой им служили банановые листья. Несмотря на такую примитивную сервировку, они с величайшим удовольствием при свете ярких звезд съели поросенка. Потом Томми раздобыл бочонок пива, который они опорожнили с не меньшим наслаждением. Ужин прошел весело и непринужденно и закончился смешными анекдотами, которые рассказывал Ауклэнд Билль.

Они крепко спали, но Мун проснулся рано на рассвете. Ауклэнд Билль стоял над ним.

— Встряхнись, паренек, — торопливо сказал он. — За вами гонятся по пятам. Вчера вечером в деревню приходил жандарм и предложил туземцам награду за вашу поимку. Он отправился предупредить в другие деревни. Скоро все жители острова начнут искать вас.

— Что же нам делать?

— Залезать в первую попавшуюся лодку и отправляться в Папити. Говорят, ты натворил много бед по ту сторону гор. Но я все равно помогу тебе, потому что ты поколотил негодяя Джонса. Когда-то он поколотил меня.

Мун разбудил Фелицию и вместе с ней поспешно ушел. Не успели они отойти далеко вдоль побережья, как вдруг услышали конский топот. Они спрятались за густым кустом. Мимо них проехали верхом два туземца. Пройдя немного дальше, они вновь должны были спрятаться в кустах, так как оба туземца возвращались по той же дороге и бросали подозрительные взгляды по обеим сторонам. Было очевидно, что население уже извещено о беглецах, поимка которых сулила награду.

Ауклэнд Билль снабдил их мешочком бисквитов и корзинкой апельсинов, поэтому они подкрепились и стали быстро продвигаться вперед в поисках лодки. Наконец они увидели подходящую лодку, лежавшую опрокинутой на коралловом берегу.

— Захочет ли владелец одолжить нам ее на несколько дней? — спросила Фелиция.

— А вот идет хозяин.

К ним подошел рыбак в набедренной повязке, весь бронзовый, с седыми волосами. Он приветствовал их чрезвычайно радостно. Указав пальцем на свою избу на холме, он пригласил их туда. Надеясь уговорить его одолжить им лодку, они приняли его приглашение.

В избе было грязно и душно. Хозяин знаками дал им понять, что хочет угостить их ключевой водой. Они сели, а туземец-рыбак вышел.

Прошло несколько минут, а туземец не возвращался. Фелиция вышла и увидела, что он торопливо шел по прибрежной дороге. Затем он скрылся в роще и вскоре появился на дороге в сопровождении двух туземцев-всадников. Они все спешили.

— Смотрите, Мун, — воскликнула Фелиция, — он встретил тех всадников, которые искали нас. А сейчас они возвращаются вместе.

Она обернулась к Джеку — лицо его пылало гневом.

— Старый негодяй! Он предал нас. До сих пор мы не хотели обижать его, но теперь сами заберем его лодку. Идемте!

Они бросились к берегу, спустили на воду лодку, уселись в нее и к тому времени, когда старик вернулся, успели отплыть на большое расстояние.

— Посмотрите на него, — сказал Мун. — Он грозит нам обоими кулаками и скачет по берегу, гак сумасшедший.

— Так и следует ему, старому предателю, — отозвалась Фелиция.

Затем, осторожно миновав полосу рифов, они вышли в открытое море.

— Вы можете управлять веслом? — спросил Мун.

— Как индеец.

— Отлично. В таком случае, правьте.

— Куда направить лодку?

— Прямо к середине острова. Он велик, и если нас ночью отнесет в сторону, то мы все равно приблизимся к нему. Вы хорошо плаваете?

— Как рыба.

— Прекрасно. Долго эта лодка не может держаться на плаву, и если она наполнится водой, то мы можем, плавая, опрокинуть ее и снова поплыть в ней дальше.

— Мы ведь этого не сделаем ради забавы?

— Конечно, нет. Нам нужно помнить про нашу провизию и жадных акул. Я бы очень хотел иметь какой-нибудь парус.

— Далеко ли до Папити?

— Около пятнадцати миль.

— В таком случае, если мы будем делать хоть одну милю в час, то доберемся домой завтра утром.

— Я думаю, что раньше.

— О, счастье! Неужели завтра ночью я буду дома, в своем уютном бунгало? Мне кажется, что прошла вечность с тех пор, как я там была. Сейчас я чувствую, что стала совсем первобытной женщиной. Не думайте, что это мне очень нравится. Когда я вернусь домой, то в течение целой недели ничего не буду делать и все внимание и время уделю туалетам. А что вы будете делать, Джек Мун?

— Найду себе работу по разгрузке судов, если только меня на посадят в тюрьму.

— Чепуха! Я вам говорю, что ничего подобного не будет. Помните, что я отдаю вам во владение мои кокосовые плантации.

— Мне кажется, что я не могу их принять.

— Не будьте так упрямы и чересчур горды. Не будем пока говорить о передаче в собственность. А управлять ими вы будете? Вы же согласитесь помогать мне?

— Я помогу вам в чем угодно.

— Отлично. Отныне вы назначаетесь управляющим моими владениями на острове Моореа, вы — преемник Кальвина Гридлея.

— Если вы настаиваете, я постараюсь сделать все возможное.

— Жалованье ваше будет шесть тысяч долларов в год.

— Я не могу принять такого жалованья.

— Что же, как новичку положим вам пять тысяч.

— Вы смеетесь надо мной.

— Нет, сэр. Никогда не была так серьезна. Я говорю то, что думаю. А теперь слушайте дальше. Когда мы высадимся на берег, я выдам вам аванс в счет жалованья, и вы накупите себе костюмов, белья — всего, что только можно будет найти в Папити. Затем вы сбреете эту противную бороду и принарядитесь. Вы будете со мной посещать рестораны, театр, совершать прогулки — одним словом, проводить время в моем обществе. Конечно, если это вам понравится… Вы как будто не очень рады этому. Разве вы не хотите пожертвовать своей драгоценной бородой? Можно подумать, что вы хотите носить маску.

Он нагнулся к веслу так, чтобы она не могла увидеть его лица.

— Я сниму ее, если вы хотите, — сказал он через минуту.

— Ладно. Я сделаю из вас джентльмена и буду гордиться вами, Джек Мун.

Они долгое время молча гребли по спокойному морю, залитому знойными лучами солнца. Затем Фелиция снова заговорила.

— Вам, должно быть, страшно жарко в рубашке. Почему вы не снимаете ее?

Она увидела, что все его лицо, несмотря на загар, залилось густой краской стыда.

— Я хотел это сделать, — ответил он, — но стеснялся.

— Не стесняйтесь. Не забудьте, что я художница и рисовала нагих натурщиков. Кроме того, во время войны я работала сестрой милосердия. Между прочим, вы были на войне?

— Нет.

— Вот странно. Вы лишились великих переживаний. Где вы были?

Он мог бы правдиво ответить: «В тюрьме». Но он лишь пробормотал:

— Некоторые обстоятельства помешали мне.

— Снимите же рубашку. Я — ни скромная маргаритка, ни краснеющая роща. Кроме того, я была замужем.

Он удивленно взглянул на нее.

— Разве вы не знали? — спросила она.

— Нет, я думал…

— Вы думали, что я резвая, глупая девица. Нет, я не девица. Я вдова. Правда, не очень веселая…

Она замолчала на минуту, а потом продолжала:

— Мой муж был авиатором и погиб в первые дни войны… Нам нечего стесняться. Ведь мы тут сталкиваемся с почти нагими туземцами. Кроме того, я все равно собиралась попросить вас позировать в одной лишь набедренной повязке.

Он снял рубаху и продолжал грести. Она восторгалась игрой его мускулов, вздувавшихся при каждом взмахе весел.

— Знаете ли, вы красавец. У вас удивительное телосложение.

Он перестал грести.

— Перестаньте, пожалуйста. Вы смущаете меня. Мне придется надеть рубашку.

— Ну ладно, перестану. Я восхищаюсь как профессионал-художник. Я бывала на состязаниях боксеров, но ни у кого не видела такого телосложения, как у вас. Вы были бы прекрасным боксером!

— Неужели?

Они плыли по чудному морю. Дельфины ежеминутно с шумом пролетали мимо них. Легкий ветер слегка рябил голубую поверхность и ускорял движение лодки.

— Ветер как раз попутный, — заметил Мун. — Жаль, что мы не можем им воспользоваться.

— Да, жаль, что у нас нет паруса. У меня нет даже носового платка.

Его взор упал на снятую рубашку. Он распорол боковой шов и привязал рубашку к веслу, которое предварительно прикрепил на носу. Импровизированный парус слегка надулся.

— Смотрите! Это поможет нам быстрее двигаться. Если ветерок не ослабеет, то мы сможем попасть в Папити еще до полуночи.

— Значит, я переночую под собственной кровлей?

— Вряд ли. Нам не удастся ночью пробраться через проход у рифов. Лучше не торопиться.

Они с аппетитом съели хрупкие бисквиты и утолили жажду апельсиновым соком. Прошло еще три часа, и Фелиция, почувствовав усталость, задремала. Проснувшись, она радостно огляделась вокруг.

— Смотрите! -воскликнула она. — Моореа уже почти не видно, а Папити обрисовывается все яснее и яснее. Мы, по-видимому, на полпути.

— Да, а по солнцу теперь около пяти часов. Мы двигаемся замечательно быстро.

Вскоре солнце скрылось позади Моореа, и, как в тумане, они увидели мерцающие огоньки — Папити. На темном небе появились дрожащие звезды, ветер ласково волновал море.

— Вы лучше лягте и усните, — посоветовал Джек.

— Я попробую, хотя думаю, что мне не уснуть.

Она легла на дно лодки и зажмурила глаза, а он продолжал грести.

Как он был счастлив! Если бы только он мог служить ей — это было все, чего он жаждал. Он был готов это делать всю свою жизнь. Если он будет управлять плантациями, то всегда будет встречаться с ней. Ах, если бы только все кончилось этим — как было бы хорошо! Неужели злой рок перестал преследовать его?

Ему казалось странным, что он находится наедине с ней среди морского простора. Она спала, как усталое дитя. Она, должно быть, питала к нему полное доверие. Они были вдвоем в утлой лодке, и лишь малейшая случайность отделяла их от смерти. Плывя по глубокому морю, полному неведомых ужасов, они не испытывали никакого страха.

Огоньки Папити стали еще отчетливее выделяться на темном фоне побережья. Ему пришла в голову мысль, что с появлением луны удастся пройти через коралловый проход у рифов и попасть в гавань. Если бы только он мог это сделать — какой сюрприз это был бы для нее! Он бы разбудил ее и сказал, что она дома. Он с удвоенной силой налег на весла. Как счастлив он был!

Ветер утих, в воздухе стало душно, море было совершенно спокойно.

Джек Мун перестал грести, чтобы вытереть градом катившийся по лицу пот. Он вдруг почувствовал какую-то необычайную усталость, но это не удивило его. Он рассчитывал через час — другой добраться до Папити.

Но что это за черное облачко появилось на севере? Он стал с некоторым беспокойством следить за ним. Облачко становилось все больше и больше и начало закрывать одну звезду за другой. Вскоре почернело все небо. На лице Джека появилась озабоченность и, взглянув на Фелицию, он тяжело вздохнул. Он знал, что их ожидало.

Вдруг среди черных туч блеснула молния, а через секунду раздались раскаты грома.

— Что это? — закричала Фелиция, сразу проснувшись.

— Боюсь, что шторм.

Как будто охваченное страхом, море вокруг них замерло. Издали слышался рев надвигающегося вихря, заунывный свист приближающегося шквала.

— Снимите парус, — крикнул Джек.

С трудом отвязала она весло и собралась снять парус, как вдруг налетевший ветер вырвал у нее из рук весло и швырнул его куда-то во мглу. Она рухнула на дно и съежилась в паническом страхе.

Хлынул ливень. Вода падала потоками, заливавшими утлую лодку. Вокруг поднимались высокие бурлящие валы.

— Ложитесь, — крикнул он.

Но она ничего не слышала. Неистовый ветер свистел в ушах, заглушая всякий звук.

Вдруг лодка стала карабкаться вверх. Они ничего не могли разглядеть в окружающей мгле, но чувствовали, что поднимаются на высокую водяную гору. Белые пенистые волны обрушивались на них с обеих сторон. Затем, когда они достигли вершины, сильный порыв ветра бросил их вниз, и им уже казалось, что наступила последняя минута. Но лодка справилась со стихией и снова вынырнула на другую волну.

Джек протянул руку туда, где лежала Фелиция. Его пальцы наткнулись на ее холодную мокрую руку, и он почувствовал судорожное рукопожатие.

— Как я рада, — закричала она. — Я думала, что вас нет, что вас снесло волной.

Он старался успокоить ее.

— Не бойтесь. Нам не грозит опасность. Ничто не может потопить эту лодку.

— Действительно, нет никакой опасности?

— Никакой, пока мы в открытом море. Мы благополучно пережили критический момент, а теперь уже становится спокойнее.

И в самом деле, водяные валы стали менее грозными, хотя ветер по-прежнему неистовствовал. Прошел еще час.

— Вы думаете, что теперь буря стихнет? — взволнованно спросила она.

— Я уверен в этом. На рассвете мы будем вблизи острова и постараемся выбраться на сушу.

— Можно ли мне держать вашу руку? — робко сказала она. — Тогда я не буду так бояться.

Она снова судорожно сжала его руку и легла ничком на дно, как будто хотела укрыться от бушующей стихии. Еще час прошел.

— Посмотрите, — обратился он к ней, — небо проясняется.

— Черная туча рассеялась так же быстро, как и сгустилась.

— Луна!

Прошло почти четыре часа с тех пор, как разразился шторм, и луна поднялась уже высоко. Она осветила пенистые волны, которые с шумом катились мимо них. Хотя ветер все еще свистел в ушах, они все же подняли головы.

— Смотрите! Смотрите! Земля! — закричала она.

Он также увидел землю и затаил дыхание.

— Этого я боялся больше всего, — пробормотал он, стиснув зубы. — Ветер гонит нас прямо туда.

Они уже могли расслышать бурный рокот волн у рифов, уже могли разглядеть блеск остроконечных кораллов. Джек схватил весло и старался задержать стремительное движение лодки, несомой могучим порывом ветра.

— О, как бы я хотела помочь вам! — застонала Фелиция.

Он отчаянно боролся со стихией. Весло гнулось в его руках. Лодка почти остановилась, и им казалось, что если удастся продержаться, пока ветер стихнет, то они спасены.

Это было трудное дело. Со страхом следила Фелиция за каждым его движением. Она поняла, что он борется со смертью, но ничем не могла помочь. О, этот беспощадный ветер! Казалось, он задался целью уничтожить их. Но нет — это ему не удастся, Джек осилит его!

Трах! Весло сломалось как раз пополам. Одна половина полетела в воду, вторую половину Джек швырнул сам.

— Живо! — крикнул он. — Другое весло!

— Второго весла нет, — пролепетала она.

Он забыл. Другое весло исчезло вместе с парусом. Он обернулся к Фелиции, на лице его была странная бледность.

— Что же. делать? — с трудом спросила она.

— Ничего… Мужественно встретить смерть…

Ее затрясло, она едва дышала. Лодка повернулась и мчалась прямо к рифам. Джек подполз к Фелиции. Она изумилась, заметив его сильное волнение.

Он схватил ее руку и, наклонившись над ней, заговорил возбужденным шепотом:

— Вам ведь все равно, что я скажу сейчас, не правда ли?

— Почему?

— Потому что это, вероятно, будут мои последние слова в жизни. Я люблю вас.

Он нежно поцеловал ее руку.

— Я никогда не сказал бы вам этого, но теперь все равно. Я полюбил вас с первой же встречи и любил бы вас всегда, если бы даже жил целую вечность.

Широко раскрыв глаза, она взглянула на него.

— Я очень рада, что вы сказали мне об этом… Это… утешает. — Бок о бок они следили за приближавшимся рифом. Он обнял ее, она закрыла глаза. Она почувствовала на лбу прикосновение его губ. Тихо шептала она предсмертные слова… Они вместе ждали приближения смерти.

Но вдруг произошло чудо. В тот момент, когда лодка попала в полосу рифов, огромный пенистый вал поднял лодку, подался вперед, рассыпался мелкими волнами и исчез на черной поверхности. В одно мгновение лодка очутилась по другую сторону рифов. Джек продолжал держать Фелицию в своих объятиях. Она потеряла сознание, но через несколько минут с удивлением открыла глаза.

— Где мы? — прошептала она.

— Спасены. Мы проскочили через проход.

Она с наслаждением закрыла глаза. Вскоре они достигли суши, так как лагуна в этом месте была узка. Он выскочил на берег, держа Фелицию на руках. Нежно положил он ее на высокую траву, но она обхватила его шею и прижалась к нему.

— Вы сказали, что любите меня?

— Я не должен был говорить об этом.

— Повторите.

— Я не могу сейчас…

— Поцелуйте меня.

Он нагнулся, и она крепко обняла его. Она испытывала странное чувство, какую-то полуистерическую радость. Возможно, что это была реакция после пережитого ужаса; возможно, что она испугалась пустынного побережья или же просто почувствовала неодолимую силу спасителя — ее потянуло к нему, в ней как будто пробудилась первобытная женщина.

— О, Джек Мун! — пролепетала она в экстазе. — Целуйте меня, целуйте еще!

Их губы встретились. Она прижималась к нему все крепче, уткнувшись головой в его грудь.

Обуреваемый страстью, он поднял ее лицо. При лунном свете оно было мертвенно-бледно, глаза ее были закрыты…

Глядя на это лицо, он вдруг задрожал и выпустил возлюбленную из рук.

— Ах, нет! — с болью воскликнул он.

Всматриваясь в лицо спутницы, он, казалось, увидел в нем другое — лицо старика, с запекшейся кровью и бессмысленным взглядом. Закрыв руками глаза, будто желая отогнать от себя жуткое видение, он повернулся и бросился бежать прочь в ночную мглу.

— Знаете ли вы, где мы находимся? — спросила Фелиция.

— Нет, но полагаю, что на Таити.

— Разве не странно, что буря благополучно выбросила нас на сушу, и мы не знаем, где сейчас находимся? Поглядите, что стихия натворила кругом. Всюду следы разрушения — весь берег усеян сорванными орехами и сломанными ветками. Вон там, за рифами, море скалит свои хищные зубы и гневно пенится, потому что не успело поглотить нас. Смотрите, ветер все еще раскачивает пальмы, бешено трепля их, как будто они еще недостаточно истерзаны. А мы сидим здесь и смеемся над стихией, ибо мы обманули ее и спаслись. Благополучие — вот наш девиз. Джек Мун, ну и вид же у вас! Прямо страшно глядеть. Я боюсь ваших сильных рук, боюсь, что они могут схватить меня и сокрушить в одно мгновение.

— Вам нечего бояться, — угрюмо произнес он.

Пораженная его странным тоном, она окинула его долгим любопытным взглядом.

— Я хочу спросить вас, Джек Мун, как я вела себя ночью?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Я хочу спросить… пыталась ли я, как выразился бы друг Кальвин, соблазнить вас. У меня, кажется,

смутное воспоминание о каких-то поцелуях… и тому подобном. Было ли это наяву или во сне?

— Вам, вероятно, все приснилось, — сдержанно ответил Мун.

— Странно. Все кажется так живо. Во всяком случае это был дивный сон. Значит, в действительности ничего не произошло?

— Ничего.

— Тогда я постараюсь забыть этот сон. Вы забавный, Джек Мун. Вы застенчивы, как мальчик. Да, я уверена теперь, что вы меня ночью не целовали. Интересно…

— Что?

— Интересно, целовали ли вы вообще когда-либо кого-нибудь? Целовали ли вы когда-нибудь в вашей жизни женщину?

— Никогда.

— Неужели вы хотите сказать, что ваши губы невинны?

— Да.

— А как насчет той хорошенькой девушки, которую я когда-то видела в вашей хижине?

— Нет, — был суровый ответ.

— Как странно! Я верю вам, но вы заставляете меня относиться к вам просто по-дружески, хотя я хотела бы испытывать к вам другое чувство… Идемте! Осмотрим неведомую нам местность. Я безумно голодна. Даже гнилые манго удовлетворили бы меня. Идемте, мой друг!

— Куда мы пойдем? — спросила Фелиция.

Направо берег вел к бесплодным пустынным местам, влево тянулись невысокие горы, покрытые густой зеленой растительностью и постепенно спускавшиеся к морю.

— Пойдем туда, — сказала она, указывая на горы. — Ведите меня в банановую рощу, иначе я свалюсь.

Долго они бродили в горах. Их обувь и одежда совершенно истрепались. Ноги и руки их были в ссадинах, так как пришлось пробираться через колючие кустарники и частые ручьи, русла которых были усеяны небольшими острыми камешками.

Наконец они вышли в большую долину, где протекала широкая глубокая река. Переправиться вброд не было никакой возможности, и они уже собирались вплавь перебраться на другую сторону, как вдруг от противоположного берега отделилась лодка. Ею управлял туземный мальчик, который перевез их через реку и проводил к ближайшему селению. Там они подкрепились бананами, ананасами и другими вкусными плодами. С туземцами они никак на могли объясниться, а потому и не узнали, где они находились.

— Я уверена, что мы вблизи Папити, — сказала Фелиция. — Я ужасно устала, но всей душой стремлюсь в свое уютное бунгало. Идемте быстрее!

И они тронулись в путь. Они проходили по роскошным полям и рощам. Туземные поселения были расположены близко друг от друга, и путники продвигались вперед, имея возможность, по мере надобности, отдыхать и утолять голод и жажду.

К вечеру дорога стала пустыннее. Теперь приходилось пробираться по неровной местности, с частыми оврагами и колючими кустарниками. В одном месте Фелиция споткнулась и закричала.

— В чем дело?

— Я ушибла колено. Кажется, я не могу подняться. Неужели нам придется ночевать здесь?

— В таком случае я один пойду вперед и поищу какое-нибудь жилище.

Вскоре он вернулся и сообщил, что ему удалось найти только полуразрушенный амбар, находившийся на расстоянии ста ярдов от них.

— Отлично! Лучше переночевать в сарае, чем в хижине у туземцев. Я надеюсь, что одолею это расстояние.

Но он нагнулся и поднял ее, как ребенка.

— О, я ведь не так уж легка!

— Я готов нести вас на руках вокруг всего острова.

— Я вижу, что вы совершенствуетесь, Джек Мун. И если бы не ваша ужасная борода, то я поцеловала бы вас. Если вы сбреете ее, я обещаю вам свой поцелуй.

Он сделал ей постель из сухих листьев, и они улеглись спать.

— Спокойной ночи, Джек Мун.

— Спокойной ночи, леди. Я думаю, что теперь крепко усну.

И действительно, он так крепко уснул, что утром даже не услышал приближения пяти мужчин, которые вышли из рощи и направились к побережью.

Один из мужчин, заглянув в сарай, разразился руганью и позвал остальных. Все пятеро вошли в сарай. Затем самый рослый из них вынул из кармана большой маузер и зарядил его. Он наклонился над спящим Джеком.

— Эй, ты, дьявольское отродье! Открой свои паршивые глаза!

И Мун проснулся, увидев перед собой черное дуло и насмешливое лицо Марка Макара.

Внешность Марка Макара нисколько не изменилась к лучшему. В верхнем ряду, впереди, недоставало одного зуба. В его глазах, воспаленных после недавней оргии, светились жестокость и злоба. Рука его зловеще держала револьвер.

— На этот раз, паренек, ты здорово попал к нам в лапы. Смит, сбегай домой и принеси сюда длинную веревку. Живо!

Приспешник бандита бегом бросился к роще. Все пятеро были пьяны до предела. Они были бледны, грязны и едва держались на ногах.

— А это что за красотка с тобой? — продолжал Макара. — Да, лакомый кусочек, не так ли, Билли? Ты у нас мастер по женской части, а потому мы временно поручим ее твоему попечению. Будь нежен с ней, Билли.

Билли приблизился к Фелиции. Он протянул к ней грязную руку, от которой она в страхе отстранилась. Он взглянул на нее налившимися кровью глазами и приблизил свое лицо. Не будучи в состоянии сдержать себя, Фелиция наградила его пощечиной.

— Ха, ха, ха! — заревел Макара. — Ты видишь,

Хэнк? Вот так подарочек Билли. Эта бабенка — маленький дьявол.

В это время вернулся Смит с веревкой. Пока Билли тер щеку и исподлобья глядел на Фелицию, остальные принялись за Джека. Они делали свое гнусное дело с нескрываемым удовольствием. Они так туго перевязали его, что веревки врезались ему в тело. Связанный по рукам и ногам Джек был беспомощен и не мог рассчитывать никакими усилиями освободиться.

— А теперь идем в наш лагерь. Билли, предложи леди свою руку. Она, кажется, не очень благоволит к тебе. Я думаю, что она предпочитает меня. Пусть Хэнк и Гунсбург понесут ее на руках.

Гуськом направились все по узкой тропинке и вскоре подошли к заброшенной хижине, заросшей со всех сторон высокой травой. У хижины валялись пустые бочонки из-под рома, поодаль догорал большой костер.

— Да, это приятная неожиданность, — произнес Макара, оглядывая пленников. — Простите, что мы не устроили вам торжественной встречи. Но дело в том, что мы не были предупреждены о вашем визите. Я надеюсь, что вы не будете считать нас чересчур грубыми…

С этими словами он нанес Джеку в лицо сильный удар и обрушился на него с дикой бранью.

— Проклятый пес! Ты видишь, что ты выбил у меня передний зуб? Но я не сторонник того, чтобы платить зуб за зуб. Нет, ты заплатишь мне больше — я выбью тебе все зубы за мой один. Я тебя сделаю красавцем, мой миленький друг… Алло, леди! Ты зачем выпучила на меня глаза? Хочешь поцеловать меня?

Он попытался обнять ее, но она огрела его звонким ударом по лицу.

— Ха, ха, ха! — расхохотался Билли. — И тебе досталось, Марк. Вот так чертенок!

— Ладно, — огрызнулся Макара. — Времени много. Ты еще подаришь мне целую кучу поцелуев. Ты на коленях будешь умолять меня, чтобы я целовал тебя. Но я займусь тобой потом. Теперь же давайте сюда этого парня. Чего ты глядишь так сердито? Тебе мало того, что тебе дали? Ну, так получай еще…

Снова ударил он Джека. Мун свалился, кровь залила ему лицо.

— Что же нам делать с тобой — вот вопрос, — вслух раздумывал Макара. — Смит, дай мне папиросу… Что делать?

Он закурил папиросу и задумался. Вдруг глаза его засверкали.

Он велел принести еще две веревки.

— Эй, Билли, полезай на эту пальму и привяжи к ее верхушке один конец веревки.

Когда его приказание было исполнено, он взял свободный конец веревки и вместе с приятелями стал тянуть книзу верхушку дерева. Когда нельзя уже было больше согнуть пальму, Марк быстро обвязал веревку вокруг тонкого пня, затем он обратился к Смиту:

— Теперь твоя очередь. Полезай вон на ту пальму и проделай то же самое.

Смит вскарабкался, как обезьяна, и быстро исполнил поручение.

Вторую пальму они также согнули, и веревку привязали к тому же пню.

— А теперь положите парня у пня и привяжите к его ногам веревки. Вот так… Только крепко завязывайте… Вы понимаете затею, ребята? Топором мы перерубим пень, деревья быстро разогнуться, а паренек взлетит между ними… Вы представляете себе, что от него останется, когда верхушки разойдутся и потянут веревки, к которым он привязан? Забавная штука, не правда ли?

Все стояли, разинув рот. Фелиция упала на землю и закрыла лицо, чтобы не видеть ужасного зрелища, которое не трудно было представить. Затем, в полном отчаянии, она начала кричать и взывать о помощи.

— Перестань выть, — грубо крикнул Макара. — Ты угостила меня пощечиной. Так вот и получай плату. Поднимите ее, ребята. Нельзя лишать ее удовольствия увидеть кончину ее любовника. Возьмите остатки веревки и привяжите ее к пальме.

— Так, — злорадствовал Макара. Тебе досталось лучшее место, и ты все увидишь.

Он несколько раз ударил топором по пню. Казалось, что он нарочно старался продлить мучения Джека.

— Скажи-ка, дружище, — зубоскалил он, — где ты достал эту девчонку? Она не похожа на туземку. Ты, должно быть, связался с нею в городе. Что же, мы скоро узнаем твой вкус. Надо сделать это, пока ты еще жив.

Мун поднял голову и пристально взглянул на негодяя.

— Делай со мной, что хочешь, — произнес он напряженным голосом, — но ее оставь в покое. Если только ты обидишь ее, я не прощу тебе этого и убью, как собаку.

Макара расхохотался.

— Я думаю, что ты обо всем забудешь, когда пальмы разогнуться. Ты можешь быть каким угодно силачом, но тебе не справиться с деревьями, которые разорвут тебя на части. Я не сомневаюсь, что ты поступил бы так, как говоришь, если бы только у тебя была возможность. Но у тебя не будет такой возможности. Эй, вы, ребята, я первый беру эту женщину.

— Нет, — сказал Билли, — это не честно, начальник. Если ты берешь что-нибудь, то после тебя ничего не остается. Давай лучше разыграем ее.

Смит достал кости. Жребий выпал на долю Хэнка.

Хэнк радостно потирал руки. Его глаза блестели. Он облизывался, как голодный шакал. Затем он обнял Фелицию и начал осыпать ее поцелуями.

Она истерически вскрикнула и судорожно забилась в объятиях грязного негодяя. Злой гений всего затеянного, Макара, самодовольно стоял с топором возле Джека.

— Поцелуй меня, дорогая, — лепетал грязный Хэнк… — Поцелуй своего новобрачного.

— Перестань визжать! — с руганью крикнул Макара обезумевшей Фелиции. — Перестань, иначе я перерублю пень.

Фелиция сразу утихла. Она в ужасе широко раскрыла глаза, глядя на топор, занесенный над пнем.

— Поцелуй его — иначе все кончится. И не кричи…

С ее уст больше не сорвалось ни звука. Грязный Хэнк еще раз обнял ее, но ее взгляд был прикован к зловещему блестящему топору…

Вдруг совсем близко резкий голос нарушил наступившую тишину:

— Что за чертовщина тут происходит?

Трое мужчин выскочили из кустов. Они были одеты, как туземцы — на них были только набедренные повязки. Тела их были покрыты красивым бронзовым загаром. Но они были европейцы. Тот, который первый заговорил, был высокий худощавый мужчина с военной выправкой. Позади него стоял коренастый юноша с красивым лицом, черноволосый и с большими черными глазами. Третий был полный брюнет с округлым добродушным лицом и курчавой шевелюрой. Он носил большие очки. Двое первых держали винтовки, а третий — небольшое копье.

Мужчина с военной выправкой, казалось, сразу понял смысл происходящего зверства.

— Эй, ты, молодчик! — резко крикнул он. — Что ты делаешь с этой женщиной? Дэвин, займись-ка негодяем.

Коренастый юноша бросился к Хэнку. Он ударил бродягу кулаком по лицу так сильно, что у того брызнули искры из глаз. Другим ударом он свалил Хэнка на землю и поставил свою ногу ему на грудь.

— Если ты шелохнешься, подлец, я прикладом размозжу тебе череп, — повелительно воскликнул он.

— Аубрей, — снова приказал военный, — освободи женщину и связанного парня.

Мужчина в очках живо приступил к делу. Одним ударом ножа он перерезал веревки вокруг Фелиции, затем быстро развязал Джека.

Все произошло в одно мгновение. Смит, Билли и Гунебург от удивления только вытаращили глаза, широко разинув рты. Макара все еще стоял с поднятым топором.

— Брось топор, живо! Иначе я пристрелю тебя, как собаку. Я промахов не делаю.

Макара отбросил топор в сторону. В этот момент раздался пронзительный крик — Фелиция потеряла сознание.

Это прервало общее оцепенение. В один миг трое бродяг исчезли в кустах. Коренастый юноша обернулся, чтобы поддержать падавшую Фелицию, и Грязный Хэнк вскочил и убежал. Марк Макара, видя грозившую опасность, рискнул тронуться с места и также скрылся в зарослях.

Только Мун успел поддержать Фелицию и положить ее на траву. Остальные сочувственно склонились над ней. В их взглядах стоял немой вопрос.

— Бедняжка! — произнес юноша. — Кто она?

— Американская леди, — сказал Мун.

— Леди?

— Да. Она туристка и приехала сюда недавно.

Они еще более сочувственно посмотрели на нее.

— Погодите, — заметил мужчина в очках, — я кое-что смыслю в медицине. Я осмотрю несчастную.

Через минуту он добавил:

— Ничего серьезного. Все произошло из-за резкого отлива крови от мозга после того, как веревки были чересчур быстро перерезаны.

Фелиция затуманенным взором оглядела всех. Мужчина с военной выправкой наклонился и взял ее руку.

— Не волнуйтесь, мадам, — сказал он участливо. — Вы попали к друзьям. Вы в полной безопасности.

— Как вы себя чувствуете? Лучше? — спросил мужчина в очках, беря ее за другую руку.

— О… да. Я… мне теперь лучше… Внезапный обморок… Глупо… Простите, что причинила вам беспокойство. Я могу встать. Благодарю вас.

Мун помог ей подняться.

— Разрешите представиться, — заговорил человек с военной выправкой. — Мое имя — Хилькрест, Гай Хилькрест, отставной майор британской армии, а ныне владелец ванильных плантаций на этом острове. А это мои друзья, приехавшие.ко мне в гости: Том Дэвин — художник из Нью-Йорка и Филипп Аубрей — журналист из Сан-Франциско.

Оба поклонились со светской учтивостью. Фелиция сделала над собой усилие, чтобы справиться с головокружением и физической слабостью.

— Очень рада познакомиться с вами, — с трудом произнесла она. — Я лшссис Клайв Арден из Бостона. Я художница и отчасти писательница, а также владелица кокосовых плантаций на Моореа. А это мой друг и управляющий, мистер Мун.

— Очень приятно, сэр — сказал майор.

Все трое дружелюбно пожали Джеку руку.

— Миссис Арден, — сказал Хилькрест, — если вы можете сейчас идти, прошу вам пожаловать ко мне. До моей усадьбы не больше полумили. Вы счастливо отделались от этих бандитов. Мы выслеживали их три дня и накрыли как раз вовремя.

— Что за ужасное переживание! У вас поразительная сила воли, миссис Арден.

— Ничего подобного. Я чуть не лишилась рассудка, да и сейчас мне хочется смеяться и плакать. Я с трудом сдерживаю себя и по прибытии домой, наверное, слягу в постель.

— Старайтесь не думать о прошедшем кошмаре.

Вскоре они подошли к усадьбе Хилькреста, утопавшей в роскошной тропической зелени. Дом причудливой архитектуры был со всех сторон обвит густым диким виноградом. По одной стороне шла большая уютная веранда со множеством мягких кресел и диванов; с другой стороны он нависал над самой лагуной, так что Фелиции показалось, что она находится на борту парохода.

— Очаровательно! — воскликнула она.

Красота пейзажа захватила ее, и она долго неподвижно стояла, глядя на спокойный лучезарный простор, на величавые горы и на чудное лазурное небо. Наконец она глубоко вздохнула.

— Я Готова провести здесь всю свою жизнь.

— Можете, если вам угодно, — заметил Хилькрест. — Я положу все свое добро, а также руку и сердце к вашим ногам.

— Это чересчур поспешно, не так ли? Если бы больше знали меня, то не торопились бы так.

Появилась босая девушка-туземка. На ней было платье из безукоризненно чистого белого коленкора. Ее пышные волосы были заплетены в две косы; красивые зубы были белы, как морская пена; в ее чудных глазах было много огня; нежная кожа была цвета амбры с золотистым отливом. Все ее движения были непринужденны и грациозны.

— Это Мара, — произнес Хилькрест, — чистокровная таитянка, дочь моего дворецкого. Она сочтет за честь быть вашей горничной, пока вы будете здесь. Я думаю, что она предоставит вам все, что понадобится. А нас простите теперь, мы пойдем переодеться.

— Что касается вас, сэр, — обратился он к Джеку, — нам предстоит более трудная задача. Вы такой рослый мужчина, что похожи на гладиатора. Моя одежда не подойдет вам. Но, может быть, у Дэвина что-нибудь найдется — он самый крупный из нас.

— Ладно, — отозвался Дэвин. — Мы это как-нибудь устроим. Знаете ли, миссис Арден, я так рад нашей встрече. Мы потолкуем с вами о живописи.

— Ничего подобного, ты не станешь этого делать, — вмешался Аубрей. — Не думай, что ты можешь монополизировать нашу гостью, если ты мажешь лубочные картинки и рисуешь кокосовые орехи на банановых пальмах.

— Я вижу, что миссис Арден станет яблоком раздора среди нас, — со смехом заметил Хилькрест.

— Вы слишком внимательны ко мне, — произнесла Фелиция, глядя на их приветливые лица.

Она обрадовалась, что после долгих мытарств попала в среду светских людей, которые были по воспитанию, манерам и духу так близки ей.

Мара, улыбаясь, указала ей комнату.

— Не лишаю ли я вас вашей комнаты, майор Хилькрест?

— Ничуть. Эта комната для гостей.

Она уже собиралась с Марой войти в предоставленную ей комнату, как вдруг к ней подошел Мун.

— Я хочу отправится в Папити, — смущенно сказал он.

— Почему?

— Потому что… я себя чувствую неловко в чуждом мне обществе.

— Ерунда. Вы должны остаться. Я хочу этого. Помните, что вы теперь у меня на службе. Вы должны исполнять мои приказания.

Он растерянно взглянул на нее.

— Слушаю, — смиренно ответил он. — Если вы приказываете, я останусь.

За обедом Фелиция была в оживленном настроении. Мара достала ей скромное белое полотняное платье, которое прекрасно облегало ее изящную фигуру. С привычной небрежностью она причесала свои златокудрые волосы и украсила их венком из пестрых цветов. Ни ботинок, ни чулок у нее не было, а потому она завернула ноги в голубую материю для набедренной повязки, чтобы защитить их от москитов.

Стол был приготовлен на балконе над лагуной. Гирлянды дикого винограда обвивали решетки балкона. С моря дул теплый, ласкающий ветерок. Блюда были изысканно вкусны. Все увлеклись разговором на разнообразные темы о живописи, литературе, экзотической природе тропиков и беззаботной жизни людей, не знающих ни печали, ни неудач, ни материальных лишений.

Только один Мун не присоединился к общему оживлению и не принимал участия в светской беседе. Фелиция постоянно поглядывала на него и невольно сравнивала его строгое, сосредоточенное выражение лица с веселой развязностью остальных. Она пожалела его и поняла, что он на самом деле был в чуждой ему среде.

Хилькрест вдруг заговорил об огромных каменных статуях на Истер-Айленде, которые стояли спиной к морю на скалистых утесах.

— Их происхождение покрыто таинственной неизвестностью. Высеченные из гранита, они весят чуть ли не по тридцать тонн каждая, причем их насчитывают сотни.

— Когда я был там, их было свыше шестисот, — заметил Мун.

Все удивленно посмотрели на него.

— Черт возьми! — воскликнул Хилькрест. — Я знаю это только по книгам и говорю об этом, а между тем вы их видели. Каким образом вы попали на Истер-Айленд.

— Во время кораблекрушения.

— Расскажите нам об этом, — сказал Аубрей.

— Не о чем рассказывать. Наше судно было нагружено лесом и направлялось из Портланда в Атофагаста. Во время разыгравшегося шторма в судне образовалась огромная пробоина, и мы должны были бросить его и пересесть в шлюпку, в которой пустились по бурному океану. Так проплыли мы свыше семисот миль и на десятый день увидели остров. Мы все были измучены, испытывали неимоверную жажду и голод, но прошло еще два дня, пока мы смогли высадиться на сушу.

— Это было ваше единственное кораблекрушение? — спросила Фелиция.

— Нет, было еще два. Я думаю, что я просто неудачник. Во время каждого плавания со мной что-нибудь случалось.

— Расскажите, пожалуйста, о других кораблекрушениях, — хором попросили собеседники.

— В другой раз наше судно разбилось у скал Патагонии. Нам пришлось босиком пройти сто миль, чтобы добраться до Галлегоса. Все время мы питались сырыми черепахами. Я никогда не забуду этого плавания.

— А в третий раз?

— У берегов Айланда, — лаконично ответил Мун.

Он, казалось, почувствовал себя неловко, став центром всеобщего внимания. Он нервно теребил сигару и сразу умолк. Было вполне ясно, что он не имел охоты говорить о своих приключениях.

— Интересный человек, — сказал Аубрей Фелиции. — Он один видел больше, чем мы все, вместе взятые. Но он нем, как рыба.

— Скажите, миссис Арден, — заговорил Хилькрест, — видели ли вы когда-нибудь танец гула-гула? Мара великолепно танцует. Ты протанцуешь гула-гула, Мара?

Девушка убирала посуду со стола. Она застенчиво опустила голову и вся зарделась.

— Ну, потанцуй, — настаивал Хилькрест. — Я куплю тебе серебряный крестик, когда поеду в город.

Наконец Мару убедили. Она вышла на несколько минут и вернулась с гитарой. Волосы у нее теперь были распущены и широкой волной ниспадали на хрупкие плечи. Хилькрест завел граммофон и поставил надлежащую пластинку.

Мара танцевала восхитительно. Гула-гула считается похотливым танцем, но она танцевала так пластично и гак скромно, что зрители были очарованы и не могли равнодушно глядеть на ее нежную изящную фигуру. Все стали бить в ладоши, и, когда она по окончании танца низко присела, разразились дружными рукоплесканиями.

Фелиция больше всех пришла в восторг от этого зрелища и втайне решила, что Мара должна научить ее танцевать. Затем Хилькрест предложил сыграть в бридж. Мун сказал, что не умеет играть и, извинившись, ушел, а остальные уселись за игру.

Мун спустился к берегу. Там он увидел длинную пристань, которая кончалась с одной стороны небольшой площадкой. Сюда он и направился. Стоя у перил, он отшвырнул от себя сигару и закурил трубку. Это было ему больше по душе. Он не принадлежал к аристократии, как Фелиция. Он чувствовал себя нехорошо в той компании на веранде. Бридж, искусство, светские сплетни! Какая пропасть была между ними! Она была леди, богата, образованна, красива. Он был грубый бедняк, осмелившийся плыть против течения жизни. Ему захотелось уйти отсюда.

К нему приблизилась какая-то тень. Это был Пепе, младший брат Мары. Он стоял на краю пропасти неподвижно, как бронзовая статуя. В руке у него была тонкая пика с четырьмя зубцами. Его взор устремился на темную воду. Не говоря ни слова, он следил и ждал.

Мун заинтересовался и стал наблюдать за ним. Это был маленький дикарь, а вместе с тем он намного превосходил его, например, по зоркости. Пепе мог видеть то, чего он не мог видеть. Глядя на поверхность воды, мальчик проявлял глубокие познания мудреца. Сколько Мун ни всматривался, он ничего не мог углядеть в воде, а мальчик безошибочно нанизал на пику рыбу, которая проплыла на большой глубине. Мальчик мог процветать и наслаждаться жизнью там, где он сам погиб бы. Эта маленькая фигурка почти первобытного существа вызвала в нем восторг.

Он почувствовал некоторое душевное облегчение. Быть может, и он превосходил тех мужчин, которые остались на веранде.

С пристани ему было видно, как на веранде за столом, освещенном лампой, сидели игроки. Он легко разглядел силуэт Фелиции и глубоко вздохнул… Сбросив с себя одежду, он нырнул в лагуну. Вода была теплая, и он долго плавал, предаваясь размышлениям.

Он испытывал чувство оторванности от цивилизации — культурные люди и города как будто перестали для него существовать. Они были чужды ему. Туг он жил полной жизнью — среди первобытной природы. Только эти горы, море и небо были близки ему.

Он вспомнил беседу во время обеда, когда все объясняли причину своего присутствия на здешних благодатных островах. Никто не упомянул о самой главной причине — беспредельной красоте и обаянии природы. Сегодня он почувствовал непреодолимый зов этой природы.

Наконец, утомленный долгим плаванием, он вернулся в усадьбу, лег на предоставленном ему диване и крепко уснул, как беззаботное дитя.

Через несколько дней отдыха в усадьбе Хилькреста Фелиция решила уехать.

— Мы поедем на Моореа, — сообщила она Джеку. — Я рассказала обо всем Хилькресту. Он согласился отвезти нас туда на своем катере. Наше приключение заинтересовало его, и он хочет помочь нам расправиться с Гридлеями. Вы довольны?

— Я рад возвращению на Моореа.

— Вам не нравится здесь?

— Не очень.

— Понимаю. На этот раз вы можете остаться там. Вам предстоит немало работы. А теперь пойдем готовиться к отъезду.

Стоя у мачты, Фелиция смотрела на удаляющийся берег Таити. Едва только они вышли из лагуны в открытое море, погода испортилась. Подул сильный ветер. Вокруг поднимались высокие волны, которые время от времени обрушивались на палубу катера и заливали ее.

Все промокли и искали укромных мест, чтобы спрятаться от непогоды. Но вскоре небо прояснилось. Море опять успокоилось. Появились дельфины и чайки, которые с шумом сопровождали судно.

К Фелиции подошел Хилькрест и стал беседовать с ней. Мун поместился рядом с рулевым и наблюдал за парочкой. С тоской он понял, что Фелиция и Хилькрест составляли подходящую пару. Он искренне преклонялся перед превосходством Хилькреста. Майор обладал всем тем, чего у него не было — манерами, воспитанностью, всесторонним образованием. Его поражала начитанность Хилькреста — тот владел солидной библиотекой исключительно серьезных книг. Хилькрест был сведущ во многих научных вопросах, много путешествовал по Австралии, Африке и Америке. Мир был для него хорошо изученной книгой. У него была удивительная память, и он умел рассказывать о своих приключениях с такой необычайной живостью, что буквально захватывал слушателей. Он всегда увлекался чтением и серьезными вопросами. В нем сочетались ученый и светский человек.

Мун нисколько не удивлялся тому, что Фелиция с интересом слушала Хилькреста. Он заметил, что между ними быстро установились дружеские отношения и без ропота примирился с этим. Себя он считал недостойным даже ее дружбы. Хилькрест был умный, образованный человек, а он же, Мун, ничего особенного собой не представлял. В прошлом его были тюрьма, цирковая арена и жизнь среди подонков. Он был скитальцем без крова и близких, и таковым должен остаться на всю жизнь.

Он считал неизбежным, что Фелиция и Хилькрест полюбят друг друга. Ее нельзя было не любить. И так думал, пожалуй, каждый: кто только знал ее, Фелицию. Ее счастье и благополучие были для него важнее всего. Он будет ее рабом, будет защищать ее в случае опасности.

Вскоре показались берега Моореа, и Фелиция подозвала Джека.

— Итак, мы скоро будем дома, Джек Мун.

— Дома? Вы считаете это своим домом?

— А почему нет? Конечно, не в том виде, как все здесь устроено теперь. Придется произвести крупные перемены во всем, чтобы иметь настоящее уютное жилище.

— Я постараюсь сделать все возможное.

— Дом на лугу можно будет сжечь и построить новый на горе. Он будет восьмиугольной формы с круговой верандой. Выкрасить его можно белой краской. Усадьба будет усажена олеандрами и розами. К ней будет вести широкая дорога, вымощенная кораллами. Все постройки будут удобны и чисты… Вы представляете себе мой план?

Да, он представлял себе эту картину будущего, в созидании которой он должен был принять большое участие. В его душе затеплилась надежда, что он станет человеком, к которому будут питать уважение, что он получит возможность иметь достойную его работу, домашний очаг, книги и душевный покой. Но самое главное — это быть полезным Фелиции. При одной этой мысли в нем пробудилась бодрость и благодарность к ней за то, что она отнеслась к нему так душевно и помогла снова стать полноценным человеком.

— Есть еще кое-что, что вы можете сделать, — продолжала она. — Вы можете стать защитником туземцев. Бедняги! Я думаю, что они обречены на вымирание. Они стали игрушкой в руках европейцев. Сперва к ним является миссионер. Он забивает им головы всякой ерундой, в результате чего они познают дурные вещи. До его прихода, они, как неиспорченные дети, поступают согласно инстинкту, а после него они действуют со злым умыслом. Потом приходит купец. Он снабжает их разными тканями, и туземцы уже перестают ходить нагими — они теряют свой облик истых рыбаков и охотников. Им прививаются неестественные вкусы и привычки. Мистер купец делает из них рабов. Наконец в их среду вторгается морской бродяга и приносит с собой болезни, против которых они бессильны. Бродяга награждает их сифилисом, туберкулезом и другими не менее серьезными недугами; он приучает их к нищенству, воровству и проституции. Несчастные таитяне быстро вымирают. Скоро останутся в живых только те, чья смешанная кровь разовьет в них выносливость. Да,

Джек Мун, вам предстоит благодатная работа. Вы ведь будете другом бедных туземцев, этих взрослых безобидных детей?

Он молча кивнул головой. До сих пор ему и в голову не приходило так думать о туземцах.

— Смотрите! — вдруг воскликнула она. — Солнце садится. Нас застигнет в пути ночь. Становится темно так быстро, что вокруг почти ничего не будет видно.

— Успеем еще до ночи добраться. Нам недолго осталось плыть. Вы начинаете нервничать?

— Да, немножко. Ведь трудно сказать, что случится.

— Вы, конечно, останетесь на судне?

— Почему? Я бы хотела присоединиться к компании. В вашем присутствии я невольно чувствую себя в безопасности. Разрешите мне отправиться с вами.

— Нельзя.

— Что же, ничего не поделаешь. Я буду послушна и исполню ваш приказ.

Уже были густые сумерки, когда четверо мужчин добрались до усадьбы, где находились Гридлеи. Осторожно пробираясь, они бесшумно подошли к веранде.

— Я хочу войти один, — сказал Мун. — Я знаю расположение комнат внутри дома, и притом нет смысла рисковать всем вместе.

Остальные запротестовали, но он был непоколебим.

— Это моя игра, — объявил он. — Никто не войдет, кроме меня.

Взбираясь по ступенькам, Он вспомнил о том, что когда-то Гридлей велел ему убираться вон отсюда, а теперь он сам собирается выгнать Гридлеев из дома. Предстоящее дело было ему по душе. Войдя на веранду, он остановился и удивился царившей вокруг тишине.

— Алло! — громко крикнул он.

Ответа не было.

— Кто здесь?

Молчание.

Его охватило странное чувство. Это не было чувство страха, а какое-то нервное напряжение. В этом мрачном доме было что-то жуткое. С минуту он колебался, а затем смело пошел вперед и открыл дверь. Осторожно он вошел в дом.

Он очутился в небольшом вестибюле, который вел в столовую и спальни. Он чутко прислушался. Тут он сообразил, что предпринял опасную затею. Его могли принять за грабителя. Возможно, его уже заметили и только ждали удобного момента, чтобы пристрелить. Эта мысль еще больше взвинтила его нервы. Он снова прислушался.

Что это?.. Несомненно, что биение человеческого сердца. Ба! Да ведь это его собственное сердце! Прижавшись к стене, он двигался вперед. Вдруг он вздрогнул. Позади него двигалась большая тень. В одно мгновение он прицелился из револьвера.

— Не стреляйте, — раздался хриплый шепот. — Это я, Хилькрест. Черт возьми, не мог же я пустить вас одного!

— Ладно. Нам нужно было взять с собой фонарь. У нас есть спички?

— Вот коробок.

— Отлично. В столовой есть лампа. Я пойду туда.

— В доме, кажется, никого нет.

— Не знаю. Чувствуете какой-то странный запах?

Мун опять пошел дальше, и через минуту Хилькрест услышал шум и громкий возглас.

— Что это?

— Это тело. Как будто кто-то мертв.

— Скорее зажгите спичку.

Мун засуетился. Первая спичка погасла, а вторая осветила пол.

Он наклонился.

— Это миссис Гридлей, — тихо сказал он.

— Она мертва?

— Не знаю. Она лежит так странно, что я не могу разглядеть ее лицо. Проклятие! Спичка сгорела.

— Скорее. Зажгите другую!

— Эти проклятые китайские спички. Смотрите! Ее руки и ноги связаны.

— При тусклом огне спички они увидели на полу миссис Гридлей. Ее руки были связаны на спине веревками, врезавшимися ей в тело. Ее обнаженные ноги были также связаны. Спичка быстро догорела.

— Не думаю, что она мертва, — произнес Мун. — Хотя она в критическом положении. Что за гнусная история? Нужно найти лампу. В столовой должна быть лампа.

— В правой спальне у двери стоит стол. Может быть…

Мун зажег еще одну спичку и вошел в комнату, которую занимала Фелиция. На комоде стояла небольшая лампа. Он зажег ее. Кто-то лежал на кровати.

Мун поднял лампу и осветил кровать.

— Гридлей.

— Он, кажется, умер.

— Нет… не думаю. Странно. Во всяком случае, он в бесчувствен ном состоянии. Позовите остальных.

Хилькрест так и сделал, а затем добавил:

— Смотрите! И в коридоре кто-то лежит.

Двое остальных сейчас же присоединились к ним.

— Аубрей, ты ведь понимаешь немного в медицине, что с этим молодчиком?

Аубрей наклонился, нащупал пульс Гридлея и открыл ему глаза.

— Он жив и находится в состоянии транса. Странно! -

Мун несколько ослабил веревки, которые врезались в кожу миссис Гридлей.

— Помогите мне. Мы отнесем ее на диван в столовой.

Хилькрест и Дэвин помогли ему.

— Аубрей, осмотри эту женщину, — позвал Хилькрест.

Аубрей быстро осмотрел ее.

— Ничего. Уже приходит в себя. Хотя она чуть не задохнулась. Смотрите…

Он указал на бечевку, которой была обмотана шея женщины.

— Кто-то шатался удавить ее.

Все четверо мужчин посмотрели друг на друга.

— Слушайте! Слышите чье-то дыхание? — прервал тишину Дэвин.

Остальные чутко прислушались. И действительно, они услышали чье-то тяжелое дыхание.

— Это в левой спальне, — сказал Мун.

Он пошел впереди, освещая дорогу лампой. На кровати лежал мужчина в совершенно бесчувственном состоянии. Мун поднес лампу к его лицу.

— Это Фанг — китаец Гридлея.

У Хилькреста вырвался возглас удивления. Нагнувшись, он что-то поднял.

— Ага! — произнес он. — Эта штучка разъясняет всю историю.

В руках у него была трубка для курения опиума.

— Банда опьянела от опиума.

— Но не женщина, — заметил Аубрей. — Тут было гнусное злодеяние. Я думаю, что она уже пришла в сознание. Нам, может быть, удастся получить от нее какое-нибудь объяснение.

Миссис Гридлей действительно быстро оправилась. Она открыла глаза и окинула их туманным взглядом. Она попыталась подняться, но снова упала.

— Не бойтесь, мадам, — сказал Аубрей. — Вы теперь вне опасности.

С удивлением она оглядывала их.

— Я не боюсь. Кто вы?

— Мы нашли вас связанной…

— Ага! Помню… Гридлей. Где Гридлей?

— Он лежит там на кровати. Кажется, пьян.

— Опять курил трубку. Что же, тем лучше. Я встану. Я хочу увидеть Гридлея.

Она встала и, пошатываясь, направилась в спальню. Мун шел вслед за ней. Все ее поведение внушало ему подозрения. Миссис Гридлей с горькой улыбкой взглянула на своего спящего супруга. Своим бледным лицом и распростертым телом он напоминал труп.

Глядя на него, она взволновалась. Мун увидел, что ее дыхание участилось, грудь высоко поднималась и глаза, устремленные на восковое лицо, как-то странно расширились. Она задрожала всем телом.

Вдруг у нее вырвался глухой крик. Ее смуглое лицо перекосилось. В бешеном припадке она бросилась на спящего и цепко схватила его за горло. И только густая борода Гридлея ослабила ее дикую судорогу, Мун с усилием оттащил ее, но она была похожа на обезумевшую, и только вдвоем им удалось удержать ее.

— Пустите меня к нему, — вопила она. — Он хотел задушить меня. Теперь моя очередь.

— Что нам делать с ней? — сказал Хилькрест, стараясь не выпустить ее. — Она сильна, как лошадь.

— В задней части дома есть небольшая кладовая, — ответил Мун. — Мы запрем ее туда.

Кладовая находилась за столовой и закрывалась прочной дверью. Мун повернул ключ в замке.

Покончив с миссис Гридлей, Мун подумал о Фелиции. Она, должно быть, начала беспокоиться. И вот он, улучив момент, незаметно вышел из дома и торопливо направился через рощу к берегу. Придя туда, он сел в лодку и через несколько минут добрался до катера. Он рассчитывал увидеть Фелицию там, где он оставил ее, но его никто не встретил. Он взобрался на катер и осмотрел палубу и маленькую каюту. Там не было никого.

Его охватил ужас. Что могло случиться? Он почувствовал какое-то тупое оцепенение. Мысли о Фелиции всегда вызывали в нем страх. С трепещущим сердцем он спустился в лодку и отправился на берег. Страшные опасения мучили его, и он бегом направился к дому, чтобы рассказать остальным.

Из-за куста кто-то выскочил и схватил его за руку. Это была Фелиция. Он не был в состоянии говорить.

— Я не могла ждать, — шепотом объяснила она. — Я решила, что должна собственными глазами видеть все, а потому заставила одного матроса добраться вплавь до берега и привести лодку, в которой мы втроем перебрались на берег.

— Вы меня очень напугали своим исчезновением.

— Мне очень жаль, но я беспокоилась и волновалась. Расскажите мне, что происходит. Где остальные, в доме?

— Да. Гридлей, по-видимому, пьян.

Ей многое стало теперь понятно. Она вспомнила утомленный вид Гридлея, Фанга и остальных обитателей дома. Это была компания наркоманов.

— А миссис Гридлей?

— Я не могу понять ее. Гридлей, кажется, покушался на ее жизнь.

— Хотел убить ее?.. Неудивительно. Он ненавидел ее.

— Да, они не особенно любили друг друга.

— Еще одна тайна. Она чем-то держит его в своих лапах!

— Идемте туда. Посмотрим, что случится дальше.

Они застали Хилькреста в столовой с приятелями.

— Что-нибудь новое? — спросил Мун.

— Нет. Почтенная миссис Гридлей билась головой об стенку и старалась выломать дверь.

— Замечательно! — усмехнулся Аубрей. — Настоящая ведьма!

— Однажды она пыталась убить меня, — с дрожью произнесла Фелиция.

— Я думаю, что она убьет Гридлея при первой же возможности. Смотрите, на буфете стоит бутылка виски. Не попробовать ли нам?

Они открыли бутылку, достали стаканы и уселись вокруг стола.

— Придется так провести ночь, — сказал Хилькрест. — Мы ничего не можем сделать, пока эти негодяи не очнутся.

Мужчины пили виски, курили и тихо разговаривали. Миссис Гридлей была сравнительно спокойна. Фелиция легла на диван и закрыла глаза.

Когда она их открыла снова, в окно пробивался дневной свет. Сонным взглядом она оглядела подвыпивших мужчин за столом и взглянула на дверь позади них. Она увидела лицо, испуганное и удивленное.

— Фанг! Он проснулся! — воскликнула она.

Остальные вскочили.

— Живо! Он хочет удрать.

Мун схватил китайца, который успел уже выставить одну ногу за окно и швырнул его на пол.

— Иди-ка сюда, — сказал Хилькрест. — Что все это значит?

— Не знаю, — залепетал в страхе китаец. — Мистер Гридлей дурной человек. Он, кажется, убил миссис Гридлей.

— Что произошло между ними?

— Не знаю. Он ее не любил, она его не любила. Все время ссорились. Думаю, что из-за жемчуга. Отец миссис Гридлей имел много жемчуга. Мистер Гридлей не мог найти и рассердился.

— Отлично. Так ты курил опиум?

— Это все мистер Гридлей, он заставлял нас курить.

— Подлая скотина! А что мы с ним сделаем?

— Поместим вместе с миссис Гридлей, — сказал Дэвин.

Фанг испустил возглас ужаса, и его возглас своеобразным эхом отозвался в кладовой. Они услышали, что миссис Гридлей всем телом бросилась на дверь и безумно закричала.

— Дайте мне его; дайте мне его в руки! Гридлей, дьявол, я убью тебя!..

— А в это время, — рассмеялся Хилькрест, — ее муженек грезит об очаровательных красавицах в сладострастном раю… Надо посмотреть, не проснулся ли он.

Он встал и вошел в спальню.

— Удрал! — крикнул он.

Остальные вскочили и присоединились к нему. Постель была пуста. Гридлей исчез.

— Он, должно быть, проснулся и выскочил через окно. Теперь ничего не поделаешь. Но у нас есть хоть китаец.

Они вернулись в столовую и увидели, что Фанг также исчез.

— Мне кажется, что я начинаю понимать все происшедшее здесь,- сказал Хилькрест, когда все пятеро уселись вокруг стола. Я помню многое, что мне рассказывали о старом капитане Барбацо, или командоре, как его называли Когда узнали, что он болен проказой, хотя он и скрывал это в течение многих лет, произошел крупный скандал. Население требовало отправить его в колонию для прокаженных. Жандармы неоднократно пытались поймать его, но каждый раз ему удавалось убежать в горы. Белла Барбацо, она же миссис Гридлей, помогала ему избегать поимки, навещала его в горах и снабжала продуктами. Немногие, правда, верили в то, что она искренне любила отца. Почти все были уверены, что она старалась завладеть жемчугом.

— Каким жемчугом? — спросил Аубрей.

— Видите ли. капитан обладал редчайшей коллекцией жемчуга. У него была настоящая страсть к жемчугу. Он обшарил все южные моря и раздобыл самые лучшие в мире жемчужины. Будучи по натуре пьяницей и морским разбойником, он совершенно перевоплощался, когда вопрос касался жемчуга. Едва только он узнавал о какой-нибудь особой жемчужине, как тотчас же пускался в путь за тысячу миль и приобретал ее, либо хитростью, либо силой. Многие экземпляры его жемчужин имеют мрачные, даже трагические истории, так как я ничуть не сомневаюсь, что он убивал всякого, кто только стоял между ним и целью. Это был безжалостный старый пират, которого ненавидели на всех островах за его жестокость и жадность.

Хилькрест сделал короткую пауза, выпил немного виски и громким, отчетливым голосом продолжал:

— Вы можете себе представить его в горах, одинокого, умирающего от ужасного недуга. Он избегал всех, все избегали его. Только его дочь, толстая Белла, ходила к нему и, как уже упомянул, домогалась получения жемчуга. Капитан хранил свои драгоценности в стальной шкатулке, с которой никогда не расставался. В лунные ночи он садился на пороге своей хижины и, держа шкатулку на коленях, любовался дивными жемчужинами. В конце концов, как говорили, он совершенно потерял рассудок и стал похож на полоумного ребенка. Но никто не осмеливался украсть у него жемчуг, ибо на этом жемчуге было проклятие — проклятие проказы. Через некоторое время он умер.

— А что с жемчугом?

— Никто ничего о нем не знает.

— Почему?

— Толстая Белла до конца ухаживала за ним и даже похоронила его. Но нет никаких оснований полагать, что она овладела жемчугом. Если бы это было так, то она бы продала часть или как-нибудь иначе выдала себя. Вы ведь знаете полутуземцев — они любят все показное. По-видимому, жемчуг не попал к ней в лапы. То же самое и о Гридлее. Жемчуг представляет собой огромное богатство, и если бы Гридлей овладел им, то немедленно убрался бы отсюда.

Майор глотнул немного виски и задумчиво закурил сигару.

— А впрочем, трудно сказать. Многие селятся на островах, чтобы избежать правосудия. Иногда я задумываюсь о Гридлее. Кто он? Я знаю, что он прибыл из Штатов. Я слышал, что он женился на Белле Барбацо, надеясь воспользоваться богатством ее отца. Было бы недурно, миссис Арден, собрать справки о его прошлом.

— Я собираюсь это сделать, — сказала Фелиция.

— Мне кажется, что старый командор ненавидел Гридлея и возражал против их брака. Он по-своему любил дочь и поклялся, что Гридлей ничего не выиграет от этого брака. И, таким образом, жемчуг исчез, растаял при лунном свете… Вот вам вся легенда. Сколько в ней правды, судите сами.

— Две версии возможны, — сказал Аубрей. — Или миссис Гридлей овладела жемчугом и спрятала…

— Это объяснило бы происшедшее между ней и Гридлеем.

— Или старик сам спрятал жемчуг, а она не могла найти его.

— И это подтвердило бы зверское отношение Гридлея к жене, так как он никогда не поверил бы этому.

— Но как вы думаете, почему он хотел убить се?

— Я так не думаю. Я считаю, что он хотел только напугать ее, чтобы заставить сознаться, где она спрятала драгоценности.

— Но если она не прятала их, то ведь не могла же она сознаться,

— Нет, но Гридлей, очевидно, был уверен, что она знает их местонахождение.

— Что ж, одно только несомненно — драгоценности где-то спрятаны. Миссис Арден, в ваших владениях скрыто огромное сокровище.

— Оно мне не нужно. Пусть они берут его, только уходят отсюда. Я до тех пор не успокоюсь, пока Гридлей не будет удален с острова.

— Лучше всего — натравить на него миссис Гридлей.

— Верно! Это чудная идея, — сказал Хилькрест. — Я только что подумал о том, что нам с ней делать. Мы лучше освободим ее сейчас же.

Мун встал и, подойдя к кладовой, быстро открыл дверь. Миссис Гридлей была удивлена. Она сидела на корточках у самой двери и, по-видимому, подслушивала. Она гордо встала и презрительно взглянула на Муна.

— Вы свободны, мадам, — обратился к ней Хилькрест. — Мы сожалеем, что вынуждены были задержать вас, но при вашем возбужденном состоянии это было необходимо. Мы надеемся, что теперь вы более спокойны.

Миссис Гридлей не слушала его. Она, казалось, думала только об одном.

— Где мой муж? — резко спросила она.

— К сожалению, удрал.

В глазах у нее появился недобрый, мстительный огонек.

— Удрал? От меня он не убежит.

Ее взгляд упал на Фелицию, и она злобно усмехнулась.

— А вас, мадам, я поздравляю. Вы теперь хозяйка здесь. Но я вас предупреждаю, что над этим местом висит проклятие — проклятие моего покойного отца. Оно падет на вас так же, как пало и на нас. Помните мои слова; пока вы будете здесь, вам не будет покоя — будут только ссоры, несчастье и смерть.

Она остановилась на пороге и, еще раз злобно взглянув на Фелицию, вышла.

— Довольно эффектный жест, — сказал Аубрей.

— Напрасно она думает, что запугала меня, — возмущенно произнесла Фелиция. — Но теперь уже утро и пора завтракать. Я не должна забывать, что вы у меня в гостях. А вот и Мауера.

И действительно, Мауера с улыбающимся лицом стояла на пороге.

Фелиция обрадовалась.

— Иди сюда, Мауера. Ты как раз пришла вовремя, чтобы помочь мне. Где ты была?

— Я всю ночь провела у отца. Когда я узнала, что мадам вернулась, то сразу же побежала сюда.

— Ты узнала? Каким образом?

— От Фанга. Он удрал в Папити.

— Теперь я здесь хозяйка и ты должна помогать мне.

— Я очень рада, — сказала туземка.

Кладовая Фанга была полна припасов, и им нетрудно было приготовить пищу. К столу были поданы разные фрукты, ветчина, яйца и кофе. Мужчины ели с удовольствием и хвалили кулинарное искусство хозяйки. Она снова почувствовала себя счастливой. Она находилась в собственном доме — свободная и независимая. В конце концов место ей очень нравилось. С тенистой веранды она глядела на дивную лагуну и почти не расслышала, как Хилькрест подошел к ней.

— Нужно отправляться назад. Я полагаю, что вы поедете с нами.

— Я вам очень благодарна, но… нет.

— Вы хотите остаться здесь?

— А почему нет? Эго моя усадьба. У меня тысячи планов, и я могу сейчас же заняться хозяйством. Кроме того, мой шурин скоро приедет за мной, и у меня будет мало времени. Да, я останусь здесь до его приезда.

— Но… опасность!

— О, со мной ведь мистер Мун. Я уверена, что он хорошо защитит меня.

— Да, Мун хороший, честный человек и предан вам. Но если вы раздумаете, дайте мне знать, и я приеду за вами. Во всяком случае я наведаюсь к вам через неделю — другую.

— Я всегда буду рада вашему посещению, майор.

Хилькрест подошел к Муну, который набивал табаком трубку.

— Я старался уговорить ее вернуться со мной.

— Было бы лучше, если бы она вернулась, — угрюмо сказал Мун.

— Она не согласна, а потому и незачем говорить об этом. Итак, мы оставляем ее на ваше попечение. Я надеюсь, вы защитите ее.

Мун нахмурился.

— Конечно.

— Может появиться опасность.

— Я защищу ее — своей собственной жизнью.

— Отлично, приятель. Я уеду со спокойной душой.

Они пожали друг другу руки. Муну показалось, что

Хилькрест по какому-то инстинктивному праву поручал Фелицию его попечению.

Трое мужчин собирались уже уходить, как вдруг на пороге появилась фигура. Это был Айрон Джонс, Айрон Джонс низко поклонился Фелиции и несколько смущенно мял к руках шляпу.

— В чем дело?

— Простите меня, мадам. Старые хозяева удрали, и я думал, что вы меня выгоните.

— Да, я хотела так поступить.

— Я прошу вас, мадам, оставить меня здесь на службе. Никто не знает об имении столько, сколько я. Я могу быть вам полезен, в особенности вначале.

— Но… вы ведь заодно с ними.

— Нет, мадам. Я не с ними. Гридлей нанял меня заведовать китайцами. Я не имел от него никакой выгоды. Он почти все время был пьян. Он ужасный мошенник. Меня считают жестоким, но я честен. Я всегда предан тому, кто мне платит. Я бы не просил вас, мадам, так горячо, если бы не было особой причины.

— Какой?

— Мауера. Мы собираемся венчаться.

— Понимаю. Вы хотите лишить меня горничной.

— Не так скоро, мадам. Но я был бы подлецом, если бы отрицал это.

Фелиция обратилась к Муну.

— Что вы думаете о нем?

— Не возражаю против того, чтобы он остался.

— Вы будете находиться в распоряжении мистера Муна.

Глаза Айрона засияли.

— Я буду рад подчиняться человеку, который наградил меня таким замечательным ударом. Я надеюсь, что он еще покажет мне, как он сделал это. Это был чертовский удар, приятель, но я не сержусь. Давай же руку.

Мун и Айрон пожали руки друг другу.

— Вопрос решен. Можете остаться.

— Спасибо, мадам. Я приду после обеда и все объясню. Я привел с собой хорошего повара — китайца.

— Отлично, Джонс. Можете идти.

Когда он ушел, Фелиция с недоумением взглянула на Муна,.

— Вы думаете, что мы хорошо сделали?

— Безусловно, Я знаю подобного рода людей. Они жестоки при исполнении своих обязанностей. Грубы, но преданы, как собаки.

— Во всяком случае я довольна тем, что у нас есть повар.

Они проводили гостей до берега и медленно вернулись в дом.

— Итак, мистер Мун, — игриво сказала Фелиция, — сегодня вы приступаете к своим новым обязанностям в качестве управляющего моими владениями на Моореа. Давайте сейчас же приступим к работе.

— Я не могу начать так скоро, — смущенно ответил Мун.

В течение ближайших двух недель не случилось ничего, что могло бы нарушить их покой. Чета Гридлеев, казалось, исчезла с острова или пряталась где-то в лесах. Во всяком случае, ни Мун, ни Фелиция не думали об этой паре.

Кроме того, они были поглощены целым рядом дел. По распоряжению Фелиции лужайка была очищена от муравьев. Собрав толпу туземцев, она с их помощью засыпала муравьиные норы землей. Ежедневно она осматривала новые участки своих владений, знакомилась с их состоянием. Во время этих обходов Мун сопровождал ее, и она вместе с ним обсуждала всевозможные хозяйственные вопросы. У нее была целая куча проектов. Ее воображение широко разыгралось среди первобытной роскошной природы. Ею овладела страсть привести все в порядок, всюду создать гармонию и симметрию. Она решила истратить часть своего состояния, чтобы устроить здесь сад красоты, райский уголок.

Мун разделял ее восторг и энтузиазм. Он также встрепенулся и вдохновился при мысли о предстоящей работе.

— Мне все равно, будет ли это выгодно или нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы устроили здесь рай, где я могла бы ежегодно отдыхать три месяца и забывать о существовании всего мира.

Он ни на минуту не ослаблял своей бдительности и принял все меры к тому, чтобы обеспечить ее безопасность. Она спала в той же комнате, что и раньше, но он заделал окно прочной проволочной решеткой и устроил в дверях замок. Дверь, которая выходила на веранду, на ночь всегда запиралась; остальные, выходившие в коридор, только закрывались. Он спал в другой спальне, откуда мог слышать малейший шум, а потому не боялся за ее безопасность. Когда она была занята чем-нибудь в доме, он уходил на далекие плантации.

Однажды он вернулся с обхода плантаций и застал ее над какими-то чертежами.

— Это планы дома на горе, — гордо сказала она ему. — Я составила их. Дом имеет форму восьмиугольника. Внизу помещаются кухня, прачечная и комнаты для прислуги. Широкая лестница ведет наверх в жилые помещения. Веранда окружает дом, комнаты находятся в центре. Тут есть три спальни, библиотека, гостиная, столовая (в случае, если москиты будут назойливы) и помещение для вас.

— О, обо мне не беспокойтесь.

— Не говорите глупостей. Я собираюсь совсем передать вам это имение, когда оно надоест мне.

— Нет, нет…

— Помните, для меня это пустяки. Все относительно, и я могу дарить кокосовые рощи так же щедро, как туземец может подарить кокосовый орех. Разумеется, я надеюсь, что это будет иметь для вас значение.

— Больше всего на свете, — ответил он взволнованно. — Это будет первым счастливым случаем в жизни, и если я не справлюсь, то заслуживаю презрения, как самый безнадежный бездельник и бродяга.

Она верила в него. В этом человеке ничто не давало повода думать, что он потерпит неудачу; в нем не было следа слабости или скрытого порока. Если он потерпел неудачу, то только потому, что несчастья преследовали его. До сих пор она не пыталась узнать его прошлое. Она хотела, чтобы он сам рассказал ей. Глядя на него, этого рослого мужчину с естественным чувством собственного достоинства, он заметила, что он весь полон силы и энергии. Он подстриг бороду, а лицо его еще больше стало бронзовым. Его голос был звучным. В каждом его движении чувствовалась уверенность. Она гордилась им.

Вдруг она хлопнула по столу.

— Мистер Мун, я уверена, что где-то видела вас раньше. Я никак не могу вспомнить.

Он отвернулся в сторону, чтобы она не заметила его смущения. Перед его взором предстали маковое поле, пыльная дорога и крест… Он глубоко вздохнул.

Она задумалась.

— Дайте мне подумать. Кажется, я начинаю вспоминать… Конечно… О!..

Она издала невольный возглас. Вошла Мауера.

— Что такое, Мауера?

— Мадам, разрешите мне пойти ночевать к отцу.

— Почему?

— Прошлой ночью его посетил призрак. Отец боится.

— Хорошо, Мауера.

Фелиция удивилась, что забыла о призраке. Она вспомнила, что ей рассказывали о призраке, о том, что он появляется только в лунные ночи. Теперь как раз наступили лунные ночи. Фелиция беспокойно взглянула на Муна.

— Знаете ли, — произнесла она, — я могу выдержать все что угодно, только не это. Я никак не могу забыть ту ужасную ночь, в хижине. Мне кажется, что я уеду.

— И откажетесь от своих планов?

— Что же делать? Я боюсь, боюсь.

— Вот что: я не верю, что это призрак. Предоставьте мне это дело, и я покончу с призраком.

— Что вы собираетесь делать?

— Проведу ночь в роще и подстерегу его.

— Вы не осмелитесь.

Он презрительно рассмеялся.

— Я думаю, что нужен целый полк призраков, чтобы запугать меня. Разрешите мне попытаться этой ночью.

— Но вы оставите меня одну, без защиты?

— Я велю Джонсу сторожить в столовой. Мауера может спать в моей комнате.

— Мауера напугана больше меня.

— Вы можете довериться Джонсу. Он совершенно не страдает нервами.

— Хорошо, но только не сегодня ночью. Быть может, он больше не покажется. Посмотрим.

Они всегда обедали на веранде, и это время казалось им самым счастливым. Они долго оставались на месте. Он курил трубку, она — папиросы. Они обсуждали то, то было проделано за день и намечали работу на следующий день. Разговор то прекращался, то возобновлялся. В такие минуты она немного изучила Джека. Он оказался развитым человеком, глубоко вдумчивым, с прекрасными душевными качествами. Но как хорошо Фелиция ни знала его настоящего, прошлое его оставалось для нее тайной.

Она обожала послеобеденное время, когда сумерки сгущались, когда кругом царила мертвая тишина, когда можно было беспредельно отдаться грезам, созерцая далекую сверкающую лагуну.

В этот вечер, однако, она встала сейчас же по окончании обеда.

— Сегодня я не буду сидеть здесь. У меня болит голова, и я пойду отдохнуть.

Холодно пожав ему руку, она простилась с ним, а он еще целый час после ее ухода сидел на веранде, погрузившись в разнообразные думы. Затем, выбив об перила веранды пепел из трубки, он совершил обход усадьбы. Все было спокойно, и он отправился спать.

Что это?

Крик… ужасный вопль прорезал ночную тишину.

Одним прыжком он очутился возле двери Фелиции и открыл ее настежь. Она лежала на полу, а у освещенного луной окна было… лицо. Это было огромное, обезображенное, блестящее лицо. Он бросился на лицо со сжатыми кулаками, но только разбил свои руки о массивную решетку. Лицо исчезло! А Фелиция? Она не упала в обморок, а лишь в страхе рыдала. Когда он поднял ее, она прижалась к нему так, что он почувствовал, как она вся дрожала.

— Вы видели? — простонала она. — Ужасно! Ужасно!

— Ложитесь в постель. Его больше нет. Его больше не будет. Смотрите, я спущу занавес и закрою окно.

Наконец он уговорил ее лечь спать, а сам провел ночь у ее двери.

На следующее утро она плохо себя чувствовала и не вышла к завтраку. Позже она вышла на веранду. У нее было бледное лицо.

— Я велел, — сказал он ей, — Джонсу и Мауере сторожить всю ночь. Мауера не будет бояться в присутствии Джонса, а Джонс не боится ни человека, ни черта.

— А куда вы пойдете?

— На охоту за призраком.

Она удивленно взглянула на него. В ее голосе чувствовалось беспокойство.

— Я бы не хотела, чтобы вы уходили.

— Почему? Я повторяю, что считаю этот призрак живым существом. Я не думаю, что капитан Барбацо умер. Я уверен, что это плоть и кровь старика.

— Но… могила?

— Я бы очень хотел увидеть, что находится под коралловым памятником. Я почти решил выкопать…

— Вы не сделаете этого!

— Сделаю.

Он больше ничего не сказал и ушел. Вернувшись через некоторое время, он увидел, что Фелиция успокоилась.

— А я ведь сделал это, — заметил он за чаем.

— Что?

— То, о чем вы сказали, что я не сделаю.

— Вы раскопали могилу в роще?

— Да.

— И?

— В ней кто-то действительно похоронен. Но все же откуда мы знаем, что это капитан? А впрочем, завтра нам, может быть, удастся разузнать больше.

— Меня бросает в дрожь. Послушайте! — Это был шум небольшого мотора. — Мне кажется, что это майор Хилькрест. Я так рада.

Мун не разделял ее радости, но сумел скрыть свое чувство.

Через несколько минут показался майор Хилькрест в белоснежном костюме. Когда он поднялся на веранду, его глаза сверкали радостью.

— Какой чудный сюрприз! Вы попали как раз к чаю.

— Отлично. Я привез кое-какие книги и журналы. Знаете ли, прибыл пароход из Фриско.

— Великолепно! В Папити, наверное, есть для меня целая куча писем. Странно, это меня ничуть не интересует, даже, скорее, тяготит.

— Вот вы и попались, — рассмеялся Хилькрест. — Это тропическая болезнь. Мы все становимся такими. Когда новости приходят, они уже стары и не интересны. Нет нужды волноваться из-за того, что давно прошло. Нас понемногу охватывает лень, и большую часть времени мы проводим в безделье и грезах. Что у вас слышно?

— Ничего особенного. Вот только призрак снова появился. Я сильно перепугалась.

По мере того как она рассказывала о событиях минувшей ночи, его лицо становилось все более и более угрюмым.

— Кончено. Вы должны уехать со мной отсюда.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. И вы оставайтесь здесь. Мистер Мун собирается подстеречь призрак, а вы будете сторожить меня.

— С величайшим удовольствием, хотя я не отказался бы вместе с Муном участвовать в погоне за призраком.

— Нет, вы должны в его отсутствие охранять меня. А теперь пойдемте со мной, и я расскажу вам, что мы сделали и что собираемся сделать.

Мун остался один. Он с грустью следил за удалявшейся парочкой.

«Итак, сегодня ночью, — подумал он, — мне предстоят острые ощущения и разгадка тайны старого кали-тана Барбацо».

Сказав Мауере, чтобы его не ждали к ужину, Мун направился к горной роще. Близились сумерки. Стараясь быть незамеченным, он благополучно добрался до цели и спрятался в хижине капитана Барбацо.

Он не верил, что таинственное «нечто» было призраком, а потому решил действовать осторожно. Это, должно быть, был какой-нибудь хитрый человек, которого нужно было перехитрить. Он был твердо уверен, что это был не кто иной, как сам старик Барбацо. Те, кто видел привидение, уверяли, что оно было отвратительно и похоже на прокаженного в последней стадии. Но почему он хотел, чтобы его считали мертвым? Может быть, из страха быть отправленным в колонию? И зачем ему надо было появляться в образе призрака, пугающего население? Возможно, чтобы держать людей подальше от своего убежища. Чье же тело было похоронено под коралловым памятником? Мун не мог ответить на этот вопрос. Утром, копая под знойным солнцем могилу, он испытывал неприятное чувство, как будто за ним следили. Чей-то пристальный взор был направлен на него и наблюдал за каждым его движением. К счастью, ему не пришлось глубоко копать. Его лопата ударилась о человеческий череп, и это его вполне удовлетворило.

Размышляя над тайной, он терпеливо ждал в хижине появления луны. Вскоре он увидел, что лунный свет начал пробиваться сквозь многочисленные щели в стенах и широким серебристым снопом через окно осветил хижину. Снаружи лес был окутан мраком и мертвой тишиной.

Мун прождал до полуночи. Что происходило в усадьбе, чем занимались его обитатели? Он не раз возвращался мыслью к Фелиции. Она, вероятно, спит. Он предоставил свою комнату Хилькресту, а Джонсу велел сторожить в столовой. Если бы призрак захотел еще раз напугать ее, они сумеют справиться с ним. Но трудно было рассчитывать, чтобы «нечто» две ночи, одну за другой, рискнуло спуститься в долину. Нет, у него была возможность столкнуться с ним здесь, в роще.

Он вышел из хижины и стал осторожно бродить по роще, при малейшем шорохе прячась за толстые стволы пальм. Дойдя почти до конца рощи, он вдруг вздрогнул и прильнул к стволу ближайшего дерева. Оно стояло перед ним — это гадкое «нечто».

Мун устремил взор на таинственный призрак, освещенный мягким лунным светом. Он ясно увидел уродливое лицо, морщинистое и перекошенное, оно было обращено прямо к нему. Призрак, казалось, замер. Мун был в нерешительности. Действительно ли он видел что-нибудь? Не было ли это обманом зрения? Сцепиться ли ему с призраком?.. Пока он раздумывал, призрак исчез. Он протер глаза… но ничего не увидел.

Мун крадучись переходил от пальмы к пальме, чутко прислушиваясь и зорко вглядываясь в окружающие Тени… Увы! Призрак бесследно исчез. Напутал ли он его на всю ночь? Неужели его слежка ни к чему не привела? Он уже начал думать, что напрасно потерял время, как вдруг справа от себя услышал легкие удары. Подобно хищному зверю, он стал подкрадываться туда, откуда слышались глухие звуки.

Ага! Он снова нашел его. Что же делало «нечто»? В руках у призрака был длинный блестящий стержень, который он старался воткнуть в землю у самого основания пальмы. Затем он вытащил стержень и воткнул его снова в землю на некотором расстоянии от прежнего места. На этот раз встретилось какое-то препятствие и призрак ударил по концу стержня молотком. Потом он опять вытащил стержень и снова всадил в землю. Так продолжал он свои странные действия в течение некоторого времени. Что могло означать такое таинственное поведение? Мун удивленно продолжал наблюдать.

Предполагаемый призрак, по-видимому, не догадывался о его близости. Мун решил подождать, пока призрак повернется к нему спиной, и тогда произвести нападение. С невероятным напряжением нервов и странной дрожью в теле он весь съежился, как пантера, готовящаяся к роковому прыжку.

Наконец призрак воткнул стержень в землю и стал молотком вколачивать его глубже. Он повернул свое ужасное лицо в сторону. Момент наступил… Время… Мун прыгнул.

Призрак обладал чутким слухом. Он услышал вблизи шорох и тщетно пытался вытащить стержень. Он встретил нападавшего Муна ударом молотка, но Мун, привычный к различным приемам борьбы, вовремя отклонил голову и сцепился с уродливым существом. Что за безумная сила была у него! Оно отбивалось со свирепостью павиана. Мун вырвал у него молоток, отбросил его в сторону и стал наносить непрерывные удары по бесформенному лицу, но удары его, по-видимому, не производили никакого действия. Вдруг, в тот момент, когда его кулаки опустились на гнилое лицо, его охватила паника. В возбуждении он забыл, что столкнулся с прокаженным. Тьфу! Он отпрянул назад с чувством омерзения к отвратительному существу и подумал, что и он заразился этой проклятой болезнью и станет таким же уродом, как и мерзкий враг. Но было уже поздно. Он заразился, но… он уничтожит причину своего несчастья… В порыве безумия и отчаяния он осыпал гадкое существо дикими ударами. Существо свалилось на землю.

Во всяком случае это не было призраком. Это было живое существо, лежавшее под ним. Упершись коленями в грудь пораженного врага, он взглянул на его освещенное луной серебристое лицо.

— Капитан Барбацо! Гадкая, вонючая тварь!

Мун расхохотался, как сумасшедший. Еще раз и еще раз он ударил по обезображенному лицу. С яростным возгласом он вцепился руками в волосы урода и потянул за них кверху.

К его великому ужасу, вся голова осталась у него в руках.

— О, дьявол! — со стоном воскликнул Мун.

Фелиция не легла спать. Она попробовала заняться чтением привезенных Хилькрестом журналов, но ежеминутно отрывалась от книг и беспокойно глядела в направлении горной рощи. Быть может, среди чарующей тишины там происходило нечто ужасное, но она была бессильна что-либо сделать.

Хилькрест был талантливым собеседником. Он всячески старался развлечь ее, но в конце концов, видя ее озабоченность, отказался от этой затеи. Несколько недовольный, он все же примирился с ее невнимательностью. Ведь было вполне естественно, что ее интересовала участь Муна. Он увлекся чтением и не заметил, как время приблизилось к полуночи.

Айрон Джонс занял место в кухне. Он погрузился в чтение старой сан-францисской газеты. Во время чтения он удивительно преобразился. Он надел очки и выглядел теперь добродушным и покорным. Глядя на него, никто не сказал бы, что это упрямый, бессердечный человек. Каждые полчаса он вставал и делал обход усадьбы, преимущественно той части, которая примыкала к дороге в горную рощу.

Для Фелиции время тянулось бесконечно долго, и она заметно становилась беспокойнее. Было уже за полночь, около часа.

— Я хотела бы знать, все ли с ним благополучно, — сказала она, в десятый раз всматриваясь в непроницаемую темноту.

Хилькрест безуспешно пытался успокоить ее. Затем, около двух часов, Джонс пришел со своего очередного обхода. Он едва дышал от волнения.

— Он поймал его, мадам. Я видел, как они спускались по тропинке. Он поймал призрак. Извините меня, но я пойду помочь Муну.

Не ожидая разрешения, Джонс убежал. Фелиция хотела последовать за ним, но Хилькрест посоветовал ей быть более благоразумной. Полчаса прошло в напряженном ожидании. Затем на крыльце раздались тяжелые шаги. Это был Мун. Он был бледен, волосы у него были всклокочены, одежда изорвана, а правая рука в крови.

— Теперь он в моих руках, — глухо произнес он.

— Кто? Призрак? — спросил Хилькрест.

— Капитан Барбацо? — спросила Фелиция.

— Ни тот, ни другой. Как вы думаете, кто это?

Они вопросительно взглянули на Муна. Он улыбнулся.

— Вы будете удивлены. Призрак, капитан Барбацо, — это не кто иной, как…

Он нарочно не закончил фразы.

— Кто это?

— Наш дорогой друг Кальвин Гридлей.

— Что? — вырвалось у Фелиции.

— Черт возьми! — воскликнул Хилькрест.

— Да-с. Воображаемый призрак что-то искал в роще и производил необычные исследования у оснований пальм. Не думаю, чтобы он это делал с какой-нибудь научной целью. Я подкрался к нему и здорово потрепал его. Он ударил меня по руке молотком. Но это пустяки.

Он посмотрел на свою окровавленную руку и продолжал:

— Я так увлекся схваткой, что совсем забыл о том, что его считали прокаженным. Когда я вспомнил об этом, то чуть с ума не сошел. Я вцепился в волосы этой гадине, как вдруг вся голова оказалась в моих руках. Лицо было сделано из гуттаперчи с отверстиями для глаз и носа, а волосы были приделаны. Маска одевалась на голову, как шлем. Она прекрасно сделана. Я покажу ее вам. Этот Гридлей хитрый человек.

— Что же он сделал?

— Когда он увидел, что пойман, он пришел в безумную ярость, как затравленный зверь. Вся его борода покрылась пеной, и я боялся, что он укусит меня. Он рычал, плевался и ругался на семи языках. Правда, потом, когда я угостил его несколькими увесистыми ударами, он стал более благоразумным. Можете себе представить, как я смеялся от радости, когда узнал, что это не был настоящий прокаженный. Подталкивая его тумаками, я привел его сюда, и теперь он связан и лежит в сарае под охраной мистера Джонса.

— Я очень рада, что вы благополучно вернулись, — произнесла Фелиция. — Я так волновалась! А теперь я возьму горячей воды и вымою вам руку.

— О, не беспокойтесь, миссис. Я сам это сделаю.

Она вымыла ему руку и сделал перевязку. Когда она закончила, он сказал:

— Теперь, мне кажется, все волнения сегодняшней ночи прошли и вам лучше всего пойти спать. Я страшно устал. Если вы извините меня, то я лягу вот тут, на диване. Айрон будет все время сторожить пленника.

— Не хотите ли вы выпить?

— Нет, благодарю вас. Я бы с удовольствием выпил час назад, а теперь не могу.

Все разошлись по своим комнатам и легли спать под аккомпанемент могучего храпа усталого Муна.

Утром, за завтраком, Мун заговорил о ночном приключении.

— Что нам делать с пойманным?

— Если бы я был на вашем месте, — заметил Хилькрест, — то я бы вывел его на берег, посадил в лодку и велел убираться на все четыре стороны, кроме Моореа.

— Может быть, он не захочет уйти отсюда, — сказала Фелиция.

Этого не может быть, — ответил Мун. — Он бы рад покинуть Моореа. Дело в том, что в деревнях уже все знают, что призраком, который путал их, оказался Гридлей, и сейчас у сарая, где он заперт, собралась толпа с дикими возгласами и угрозами. Вообще говоря, туземцы очень добродушны, но когда они приходят в ярость, их ничто не может остановить. Айрон с маузером в руках охраняет пленника. Они разорвали бы его на куски, если бы он попался им в лапы. Нет, он так обезумел от страха, что воспользуется малейшей возможностью удрать отсюда.

— Кроме того, нужно иметь в виду и миссис Гридлей, — сказал Хилькрест. — Я думаю, что ему не совсем приятно было бы очутиться в ее объятиях.

— А впрочем, — вставила Фелиция, — делайте с ним, что хотите, но только уберите его отсюда как можно скорее. Этот негодяй своим присутствием отравляет остров.

— Я думаю, что майор прав, — сказал Мун. — Мы выпустим его в лодке в открытое море. Если хотите, майор, пойдемте со мной, чтобы мне легче было сдержать толпу, которая жаждет его крови.

С большим трудом им удалось рассеять толпу, во главе которой находился отец Мауеры, вождь Ароотоу. Они застали Гридлея в состоянии панического ужаса. Он забился в угол сарая и дрожал от страха. Айрон Джонс, имевший немало поводов быть им недовольным, всячески поддерживал в нем этот страх, издеваясь над ним и время от времени награждая его пинками. Гридлей стонал от боли и бессильной злобы. На нем не было никакой одежды, кроме набедренной повязки. Его худощавое тело было вымазано какой-то белой краской. Когда он узнал о своем предстоящем освобождении, его охватила бесконечная радость.

— Вы не дадите толпе растерзать меня? — не переставал он хныкать. — Дайте мне только уйти, и вы никогда больше не увидите меня.

— Хорошо, — сказал Мун. — Ты паршивая собака, и мы не хотим пачкать о тебя руки. Мы тайком отведем тебя к берегу, посадим в лодку, и ты можешь убираться хоть к черту.

И вот, боязливо озираясь по сторонам, в сопровождении Муна, Хилькреста и Джонса, Гридлей пробрался к лагуне. Там он спустил на воду лодку и прыгнул в нее.

— Подожди, — приказал Мун. — Тебе нужна провизия. Тебе придется долго-долго грести до Папити — это я по своему опыту знаю.

Гридлея едва удалось удержать. Однако он подождал, пока ему принесли мешочек сухарей и бочонок воды. После этого Джонс напялил на него старую туземную соломенную шляпу.

— Вот так! А теперь убирайся к черту! Народ бежит сюда.

Гридлей изо всех сил принялся грести, но когда он стал вне досягаемости, его поведение резко изменилось. Встав в лодке, он стал грозить веслом. Его лицо перекосилось от злобы и ненависти, голос хрипел от жажды мести.

— Берегитесь! Вы еще не разделались со мной. Я расквитаюсь с вами. А ты скажи своей миссис, — крикнул он, обращаясь к Муну, — что я отомщу ей. Пусть не думает, что избавилась от меня.

Так, продолжая извергать грозные предостережения и грубую брань, Гридлей скрылся за рифами, и еще долго в ушах оставшихся слышались ею безумные крики.

За обедом у всех было радостное настроение, как будто они избавились от тяжелого кошмара. Фелиция была необычайно весела. Хилькрест без умолку шутил. Мун внимательно следил за ними. Он все время думал об одном: «Какая чудная пара!»

— Я надеюсь, что вы теперь вернетесь со мной? — спросил ее Хилькрест.

— К сожалению, нет. Теперь, когда все неприятности кончились, мне очень хочется остаться здесь. Я, правда, раньше немного растерялась, но теперь все мое беспокойство прошло.

— Но ведь есть еще миссис Гридлей.

— О, я ее не боюсь. Я начинаю любить это место. Пойдемте со мной, майор. Я хочу показать вам, где у нас будет ванильная роща.

Она встала. Сделав шаг к лестнице, она широко раскрыла глаза. У нее невольно вырвался возглас изумления.

Мужчина поднялся по лестнице на веранду и остановился в нерешительности.

— Кумс!

Это действительно был Кумс, брат ее покойного мужа.

— Что, приятная неожиданность ? Я прибыл на торговом корабле, который будет перевозить наши автомобили. О, я заключил прекрасные сделки. Наши машины завоевали рынок и раскупаются нарасхват. А теперь я приехал за вами. Через два дня отправляется пароход в Сан-Франциско.

Она сделала гримасу.

— Мне и здесь хорошо.

Он быстро взглянул на обоих мужчин.

— Это видно. Но перемена обстановки, замена скуки и однообразия веселой жизнью в Штатах принесет вам несомненную пользу.

— О, нет… здесь не было так скучно и однообразно, как вы полагаете. Я почти решила остаться тут не некоторое время.

— Но, моя дорогая, все уже приготовлено к отъезду. Я заказал каюты.

В глазах у нее он прочел упрямство, которое было ему слишком хорошо знакомо.

— Об этом мы потолкуем потом, — сдержанно произнесла она. — А теперь познакомьтесь с моими друзьями.

Мужчины молча поздоровались. Все испытывали какую-то неловкость, которую Фелиция тщетно пыталась рассеять.

— Значит, вы все-таки сумели приехать сюда, — обратилась Фелиция к Кумсу.

— Да, я успел сесть на пароход, и меня высадили недалеко отсюда. Двое туземцев перевезли меня в лодке через лагуну. А вот и они вдут с моим багажом.

Двое туземцев пересекли лужайку и направились к дому. Они были нагружены целой кучей чемоданов. Кумс, обливаясь потом, пошел им навстречу.

— Как вы решили относительно отъезда? — спросил Хилькрест.

— Не знаю. Подумаю. Я решу этот вопрос завтра.

— В таком случае, вы разрешите мне остаться здесь до завтра? Если вы решите уехать, я отвезу вас в Папити на своем катере. Мне это, должен признаться, очень неприятно. Во всяком случае я хочу проводить вас.

— Вы очень любезны. Между прочим, вы должны извинить Кумса. Он совсем не дурной человек, но здесь, как вы видите, он себя плохо чувствует.

— Понимаю, — сухо ответил Хилькрест.

Выкупавшись и переодевшись, Кумс почувствовал себя лучше.

— Кто этот бородатый рослый детина? — спросил

Кумс, обмахивая свое раскрасневшееся лицо широкополой шляпой.

Фелиция подала ему большой веер.

— Мой управляющий.

— И вы оставались здесь с ним вдвоем?

— Почему нет ?

— Но ведь это же не благоразумно. Что скажут об этом в обществе?

— Пусть говорят. Вы ведь знаете, я никогда не обращала внимания на общество.

— Гм! А насчет нашего маленького разговора, Фелиция? Вы сказали, что к моему возвращению ответ будет готов.

— Я еще не решила. Дайте мне, пожалуйста, подумать.

— Хорошо. Я рад, что вы не даете отрицательного ответа.

Кумс решил не тревожить ее больше вопросами, так как понял, что она находилась под впечатлением обаятельной красоты тропиков. Он считал, что с возвращением на родину это настроение пройдет. Удовлетворенный результатом своей беседы с Фелицией, он отправился в свою комнату и, проклиная москитов, лег спать.

Фелиция отыскала Муна в роще, где он наблюдал за сбором кокосовых орехов.

— Что вы думаете насчет моего отъезда?

— Я буду безумно жалеть, миссис.

— И я тоже. Я только стала привыкать к жизни здесь и очень не хотела бы уезжать, но есть некоторые причины, с которыми мне приходиться считаться. Так или иначе, но я решу этот вопрос только завтра. Как вам нравится мой шурин?

— Он, кажется, симпатичный человек.

— Мой муж Клайв ничуть не был похож на него. Он всегда был жизнерадостен и увлекался приключениями. Кумс человек степенный и деловой. Клайв всегда вышучивал его. Он называл его вечным холостяком

— В самом деле?

— Не знаю. Он хочет жениться,., на мне.

— На вас?

— Да. Видите ли, Кумс немного нравится мне, так как в некоторых отношениях похож на Клайва. Вы же знаете, что я обожала своего мужа. Он навсегда остался моим идеалом. Мне было всего лишь восемнадцать лет, когда мы поженились. Через месяц он отправился на войну, а через два уже был убит. Я никого не буду так любить, как любила его. С тех про прошло уже девять лет. Ведь мне теперь двадцать семь лет.

— Неужели. Я считал вас моложе.

И действительно, своей стройной, изящной фигурой и миловидной внешностью она производила впечатление молодой девушки.

— Нет, я уже старуха и должна серьезно подумать об этом, чтобы не остаться на всю жизнь одинокой вдовой.

В это время появился Хилькрест и они прекратили разговор. Майор пригласил Фелицию осмотреть туземную деревню, и они направились туда.

Ужин прошел скучно. Мун был погружен в свои думы, Хилькрест был сдержан. Только один Кумс говорил много. Он рассказывал о своем путешествии, о делах, о невыносимой жаре тропиков и впечатлениях. Во всей его речи чувствовалось бесконечное тяготение к родине. Мнения свои он выражал с такой самоуверенностью, что ставил обоих мужчин в неловкое положение. Кроме того, он на каждом шагу проявлял покровительственное отношение к Фелиции, что страшно их раздражало. Все чрезвычайно обрадовались, когда наступило время расходиться по комнатам.

Придя к себе в комнату, Фелиция не сразу легла спать. Она долго стояла у окна, любуясь звездным небом и сверкавшей вдали лагуной.

— Если бы я могла решиться уехать! — со вздохом произнесла она. — Но я не могу, не могу…

Она проснулась, почувствовав запах дыма. Она чихнула и подумала, что кто-нибудь развел костер, чтобы отогнать москитов. Затем она снова задремала.

Но что это? Дым становился все более едким. Он проникал в ее легкие, и она, кашляя, проснулась. С некоторым беспокойством она соскочила с кровати и, надев на себя халат, зажгла лампу.

У самой ее кровати, пробиваясь сквозь щели на полу, появились клубы огненного дыма. Она подбежала к двери.

— Пожар, — закричала она.

Мун спал в столовой на диване. В одно мгновение он очутился возле нее.

— Где?

Она указала на дым в комнате.

Он выпрыгнул через окно и посмотрел под домом.

— Тут все охвачено пламенем, — крикнул он. — Вытащите из дома все вещи, какие только можете. Я постараюсь потушить огонь.

Хилькрест и Кумс появились у дверей своих комнат.

— Выбрасывайте вещи через окно, — крикнула она. — Дом в огне.

Кумс так и сделал, Хилькрест бросился к ней на помощь.

— Бесполезно, — заорал снаружи Мун. — Дом погиб. Лучше выходите скорее!

Запачкавшись и задыхаясь, он бросился к своему письменному столу и вынул оттуда все бумаги. Он последним оставил дом и присоединился к остальным, собравшимся на лужайке.

Ведь дом был теперь охвачен пламенем. Высокое зарево видно было теперь на далеком расстоянии и осветило лагуну. Пожар был очень сильный и продолжался недолго. Железная крыша скоро рухнула, во все стороны полетели огромные искры. Китайцы с плантаций и туземцы из деревни собрались в большой круг — их было несколько сот человек.

Фелиция и трое мужчин стояли позади толпы. Когда заря осветила пожарище, с небольшой кучкой спасенных пожитков они представляли печальную группу.

— Кончено, — сказала Фелиция. — Я уезжаю, Кумс, я уезжаю с вами.

— В таком случае, — произнес Хилькрест, — нужно перенести вещи на мое судно. Мы там позавтракаем и сразу же отправимся в путь.

Мун приблизился к ней в тот момент, когда она собиралась пойти на судно.

— Смотрите, что я нашел, когда пытался потушить пламя.

Это была небольшая вязаная сумка, полная табака и курительной бумаги.

— Поджог. Миссис Гридлей.

— Понимаю. Это ее месть.

— Да. Вы могли сгореть.

— Ужасно! Я уезжаю… чтобы забыть все это. Но вы оставайтесь здесь. Вы будете продолжать работу?

— Конечно.

— Вы не сердитесь на меня? Вы осуществите все мои планы?

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Отлично. Когда-нибудь я вернусь сюда отдохнуть. Благодарю вас. Вы мой лучший друг.

Стоя на берегу, он следил за отъезжающими. Фелиция стояла между Кумсом и Хилькрестом. Она была бледна и держала их за руки. Затем она стала махать Муну платком, пока они не исчезли.

Она унесла с собой живой образ его одинокой фигуры, высокой, коренастой, мужественной. Его лицо было сурово, а в глазах у него светился какой-то странный непреклонный огонек.

Мун следил за ними, пока не скрылся из виду их парус, и затем с тоской подумал о предстоящей работе.

Худой и уставший, стоял Мун на веранде нового дома. В течение многих месяцев он трудился с рвением фанатика, днем понукал других, а по ночам изучал чертежи. Он совершенно не заботился о себе; поспешно съедал скудную и нечастую пищу, спал не больше шести часов в сутки, а остальное время проводил на постройке и в рощах. Сейчас он совсем выбился из сил, но зато задание было выполнено.

Глядя в сторону моря, он удовлетворенно вздохнул. Все было сделано прекрасно. Дом был выстроен из лучших сортов местного лесного материала, он был большой, удобный и с красивой отделкой. Длинная широкая дорога, вымощенная белыми кораллами и усаженная с обеих сторон молодыми пальмами, тянулась извилистой лентой. Вокруг дома на очищенных лужайках он разбил дивный парк, но молодые деревья недостаточно быстро росли. Это его удручало. Он думал о том, что можно в короткое время заставить людей воздвигнуть дворец, но нельзя заставить растение расти быстрее, чем хочет природа. Но все же он надеялся, что к возвращению Фелиции в парке созреют апельсины и ананасы, будут пышным цветом распускаться благоухающие цветы. Это будет райский уголок, сад красоты.

Разумеется, в деньгах он не терпел нужды. Ее приказы сводились к тому, чтобы он не стеснялся в расходах и спешил с работой.

Она с нетерпением ожидала осуществления своих планов. Он опасался, что она будет не удовлетворена результатами ее затрат и его работы. Во всяком случае он утешался тем, что приложил все усилия, чтобы претворить в жизнь ее указания. Айрон Джонс оказывал ему неоценимую помощь во всем. Он завоевал любовь этого грубияна тем, что научил его боксу. Джонс полюбил эту забаву и испытывал величайшее удовольствие, когда ему удавалось повалить Муна на землю. Каждый вечер они занимались в роще боксом и вызывали восторг собиравшихся любопытных туземцев.

Айрон Джонс женился на Мауере. Они построили себе небольшой коттедж на месте старого дома, и Мун пил и ел у них. Айрон Джонс перестал быть свирепым пугалом, каким он был при Гридлее. По настоянию Муна, он перестал издеваться и избивать рабочих-китайцев, и его сдержанное поведение создало миролюбивую атмосферу на плантациях.

— Знаете ли, — сказал он однажды Муну, как будто сделав открытие, — я считаю более выгодным обращаться с китайцами мягко и убеждать их словом, чем подгонять их ударами палки.

Большое беспокойство причиняли Муну мысли о миссис Гридлей. Он боялся, что она может поджечь новый дом, как это сделала со старым. Это совершенно сокрушило бы его. Правда, это было трудно сделать. Фундамент и подвал были из гранита и цемента, а деревянные части начинались только с веранды. Кроме того, он окружил всю усадьбу забором из колючей проволоки и по ночам расставлял двух сторожей-туземцев.

Хилькрест был очень внимателен и ежемесячно приезжал с ящиком новых книг и журналов. Он всегда находился в хорошем настроении и своими посещениями благотворно действовал на Муна. Между ними установились дружественные отношения. Хилькрест всегда привозил те книги, которые больше всего нравились Муну. Он не любил беллетристики, а сильно увлекался научными сочинениями. В первую очередь он приобрел энциклопедию и каждую ночь в постели читал ее до тех пор, пока его глаза не начинали закрываться.

Хилькрест всегда интересовался сведениями о Фелиции. Возможно, это была одна из причин его частых приездов. Мун получал письма, но в них шла речь исключительно о деловых вопросах. В одном из них, однако, она как бы вскользь сообщала, что весной собирается выйти замуж.

Муну неприятно было говорить об этом Хилькрес-ту, но майор однажды во время своего очередного визита грустно вынул из кармана газету и показал Муну одну заметку. Это была нью-йоркская газета, в которой сообщалось об обручении Фелиции и Кумса. Свадьба предполагалась в апреле.

— Вы что-нибудь знали об этом? — спросил Хилькрест.

— Да, она упомянула об этом в одном из писем.

Оба мужчины молча закурили и больше не затрагивали этой темы, но было вполне очевидно, что увлечение Фелицией еще прочнее спаяло их дружбу. На этот раз их прощание было особенно сердечным.

Одно из писем Фелиции заставило Муна сильно задуматься. Покончив с разными деловыми вопросами, она писала:

«Между прочим, могу сообщить вам, что навела кое-какие справки о прошлом Кельвина Гридлея. В полиции точных сведений нет, но подозревают, что это некий адвокат-аферист, несколько лет назад удравший из Америки. Его разыскивают за подлоги, растраты и другие подобные преступления. Он прибыл в Сан-Франциско с востока, где его знали под именем Спенсера Симмса».

Спенсер Симмс. Скитер Симмс. Могло ли это быть? Целая волна воспоминаний нахлынула на Муна. Если Гридлей был Симмсом… Тогда он готов убить негодяя.

Сейчас, вспомнив все детали своего несчастья, Мун пришел к заключению, что именно Симмс ограбил кассу спортивного клуба. По временам он подозревал Мак-Квэйда и Геллатли, но никогда не думал о Симмсе, так как Симмс был единственным человеком, который осмелился защищать его. Это была дьявольская проделка. И теперь, когда выяснилось, что Симмс был мошенником, Мун нисколько уже не сомневался в том, кто являлся виновником крушения всей его жизни. Он поплатился за преступление Симмса.

Однако… были ли Симмс и Гридлей одним и тем же лицом? Почему бы и нет?.. Он вспомнил Симмса — высокого, коренастого мужчину с бритым лицом и густой шевелюрой. Ему вспомнилось теперь, что однажды он- заподозрил, не носил ли Симмс парик. Очевидно, немногие знали об этом, и Симмс всегда избегал разговора на эту тему. Обладая натуральной лысиной, ему нужно было только снять парик и отрастить бороду, и тогда его трудно было бы узнать.

Конечно, это было возможно. За исключением нескольких свиданий в полумраке тюремной приемной, ему мало пришлось видеть Симмса. Гридлея он также видел мало. Если ничто не доказывало тождества этих двух негодяев, то ничто не могло и опровергнуть его.

Он был рад, что не знал этого раньше. Он бы только нажил еще большие несчастья. Кроме того, ему, безусловно, нужно было бы признаться в том, что он отбывал наказание в тюрьме. Он должен был бы с позором уйти. Нет! Все это в прошлом и предано забвению. Джерри Дилэйн умер. Он теперь Мун и таковым будет всегда. И действительно, бывали моменты, когда он сам был уверен, что его с рождения зовут Мун. Прошлая жизнь осталась так далеко позади, что, казалось, никогда не существовала.

Да, он радовался тому, что не убил Гридлея. Он горячо надеялся, что враг никогда больше не встретится ему на пути.

Затем прибыло от Фелиции еще одно письмо, которое было коротким, но вселило радость в его душу. Вот оно:

Мун изумился, как будто перед ним стоял призрак. Но это была живая Фелиция, жизнерадостная и пылкая, которая с протянутыми руками подошла к нему.

— Я знала, что удивлю вас. Я так счастлива, что вернулась сюда!

Он был еще счастливее, держа ее руки и глядя на ее лицо. Ее искренние серые глаза были полны радости, но вдруг он заметил в них выражение изумления.

— Джек Мун вы сбрили бороду?

Инстинктивно он схватился рукой за лицо. Потом он вспомнил, что расстался со своей бородой тотчас же после ее отъезда. Он рассчитывал до ее приезда снова отрастить бороду, но каждый раз откладывал и продолжал бриться.

— Да, я забыл. Я теперь бреюсь.

— Я очень рада. Помните, как я всегда уговаривала вас делать это? Борода уродует человека. Я уверена, что ваше лицо слишком красиво, чтобы скрывать его. Идите сюда, к свету, чтобы я могла хорошенько поглядеть на вас. Ну, конечно, я так и думала. Чудный романский тип. Но погодите, где я видела такое лицо? Должно быть в кинематографе. Поэтому мне все время кажется, что я видела вас раньше. Стыдно уродовать такое красивое лицо. Я очень, рада, что вы бреетесь, Джек Мун.

Он с некоторым смущением постарался переменить разговор.

— Я надеюсь, миссис, что новое жилище понравится вам.

— Я только что хотела поговорить об этом. Я уже успела обойти весь дом и была поражена. Вы буквально совершили чудо! Но вы, наверное, чересчур много трудились. Вы исхудали и выглядите усталым.

— Это пустяки. Тяжелая работа окончена. Теперь мне легче. И если я выбился из сил, то исключительно по своей собственной вине. Видите ли, я большой глупец. Меня волнуют различные вопросы: перевозка грузов, уборка плантаций и прочее. Но как бы там ни было, для меня будет наградой, если вы останетесь довольны сделанным.

— Очаровательно! Я просто умру до утра от нетерпения. А вот и майор Хилькрест. Он привез меня на Моореа. Он отстал от меня, чтобы распорядиться о доставке сюда моих чемоданов. Как видите, я собираюсь пробыть здесь долго.

Появился Хилькрест, также сияющий от радости.

— Итак, Мун, она снова тут, и мы не дадим ей так скоро уехать.

— Вы хотите сказать, что вы не сумеете отделаться от меня. Я привезла с собой массу вещей и купила пианино. Теперь мы повеселимся здесь. Я так рада, что приехала сюда! Я уверена, что не усну сегодня от радости.

— Я пойду за Мауерой, — сказал Мун. — Она живет в коттедже на поляне. Она вышла замуж за Джонса и будет бесконечно рада, когда узнает о вашем приезде.

Он торопливо отправился по коралловой дороге и вернулся с миссис Джонс, которая с радостным криком подбежала к своей хозяйке. Фелиция горячо поцеловала и обняла ее.

— Мауера!..

— Да, мадам…

Мауера гордо вскинула голову и углубилась в рассказ о своей жизни с такими деталями, что оба мужчины поспешно отошли в сторону. Потом она повела Фелицию в ее комнаты. Все было устроено с большим вкусом и умением. Фелиция была в восторге.

— Замечательно! Вы чародей! — сказала она Муну. — О, хотя бы скорее наступило утро!

В последующие два дня ее восторгу не было конца. Все ее интересовало, все ее восхищало. Постепенно она свыклась с новым местом. Были наняты повар и слуги. Дом был убран по ее указаниям. Но она все еще не угомонилась и каждый раз придумывала что-нибудь новое. Однажды вечером она обратилась к Муну.

— Я хотела бы, чтобы вы поехали в Папити распорядиться об отправке пианино и некоторых других вещей. Мне неприятно беспокоить майора, да и притом поездка вам полезна. Вам нужно немного развлечься.

Мун задумался. Он мог спокойно уехать на некоторое время. Миссис Гридлей, по последним слухам, уехала с острова. Джонс и Мауера вполне заслуживали доверия, им можно было поручить заботу о Фелиции.

— Хорошо, — согласился он. — Будет лучше, если я поеду. Но я вернусь через три дня.

И на следующее утро он отправился в Папити, а она долго махала ему платком с веранды.

Фелиция любила сидеть на солнце и любоваться красотой окружающей природы. В ней загоралось желание заняться живописью, и одиночество во время отсутствия Муна толкнуло ее приняться за работу. Она достала кисти и краски и занялась рисованием.

На берегу, перед домом, Мун построил небольшую пристань. И вот здесь, под большим зонтиком она устроила себе место для работы и начала зарисовывать дивный вид голубой лагуны.

Она была так погружена в работу, что не услышала шума весел, пока он не раздался совсем близко. Она обернулась и подумала, что Мун вернулся. Его ждали как раз в этот день. Она очень обрадовалась, так как без него ей было скучно.

Но это был не Мун. В лодке сидел какой-то незнакомец, и так как на Моореа вообще редко кто-либо приезжал, то она с некоторым любопытством стала следить за прибывшим.

Он осторожно положил на пристань большой чемодан и затем неуклюже вылез. Она увидела мужчину лёт шестидесяти с худощавой фигурой. По платью его можно было принять за священника. У него были длинные седые волосы и худое бритое лицо. Он носил синие очки, чтобы защитить глаза от яркого солнца. Говорил он как-то странно, гнусаво.

— Простите меня, мадам, вы не баптистка?

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Жаль, что вы не баптистка, иначе вы слышали бы обо мне. Меня многие баптисты знают.

Он вздохнул и вынул из кармана карточку. Она прочитала: «Миссионер Хайрам Брайн».

— Надеюсь, что вы прибыли сюда не проповедовать, — сказала она. — Ведь у нас только туземцы.

— Я это знаю… Я собираю материал о жизни- в тропиках. Мне сказали, что Моореа чудный остров, и я решил сам осмотреть его. Кроме того, я слышал, что у вас прекрасное имение, а потому намеревался посетить вас. Я надеюсь, что вы не рассердитесь на меня за навязчивость.

— Нет, нисколько. Очень рада познакомиться с вами.

В действительности же она была недовольна посещением этого старика, который ей не понравился. Но долг гостеприимства заставил ее быть неискренней, а потому она добавила:

— Пожалуйте в мой дом, мистер Брайн.

— Мне не хочется беспокоить вас. Нет ли здесь гостиницы?

— Нет. Здесь еще недостаточно Культурны для этого.

— Я боюсь, что причиню вам хлопоты.

— Не беспокойтесь. Я рада оказать там гостеприимство.

— Я останусь здесь на один или два дня, так как хочу сфотографировать некоторые виды и туземцев. В этом чемодане у меня фотографический аппарат. Вот почему я осторожен с ним. Он мне стоил много денег, и я никогда не выпускаю его из рук.

— О, здесь никто не украдет его.

— Этого я не боюсь. Но он очень хрупок и требует осторожного обращения.

— Что ж, я сложу свои вещи и пойду с вами домой. Сегодня у меня нет больше охоты работать.

Миссионер Хайрам Брайн странно оглядывался по сторонам и бережно нес чемодан, сделанный из толстой кожи.

В душе Фелиция была недовольна и расстроена.

«Кажется, этот старый дурак будет надоедать мне не меньше недели. Жаль, что Муна еще нет. Он должен был уже вернуться к этому времени. Почему его нет?»

В течение всего полудня она сидела на веранде и поджидала миссионера, так как думала, что ей придется из приличия беседовать с ним. Но она ошиблась. Жалуясь на утомление после поездки и нездоровье, он удалился в отведенную ему комнату. Там он лег на диван и его совершенно не было слышно.

Фелиция боялась одна ночевать в доме с этим странным гостем и решила позвать Джонса и Мауеру. Но к вечеру прибыл Мун, и она облегченно вздохнула.

— Как я рада! Я думала, что вы не попали на пароход.

— Я сделал это нарочно. Видите ли, пароход «Папити Пирль» готовился отправиться сюда за орехами, а потому я погрузил на него пианино и остальные вещи. Вот потому-то и задержался. Поездка была ужасная, море очень бурно.

— Да, мне сказали об этом.

— Кто?

— У меня есть гость. Очень привлекательный и интересный человек.

— Неужели?

— Да. Разве вас он не интересует?

— Нет.

— А меня он интересует.

— Почему?

— Потому что я его совсем не видела с тех пор, как он пришел сюда. Он там в комнате и лежит на диване, как мертвый, с таинственным чемоданом, которого не выпускает из рук.

— Кто он?

— Он назвал себя миссионером Хайрамом Брайном. Удивительно несимпатичный субъект.

— Как он выглядит?

— Довольно непривлекательно, как общипанная курица.

— Мне кажется, что я его знаю, — сдержанно заметил Мун. — Я слыхал о нем в Папити. Он проповедует в воскресной школе баптистов.

— На трибуне он, может быть, хороший оратор, но здесь он говорить не умеет.

— Возможно, что он действительно болен. На море была сильная качка.

— К ужину он, вероятно, поправится.

Однако Хайрам Брайн передал, что извиняется и по нездоровью не выйдет к ужину.

— Жаль, — сказал Мун. — Я очень бы хотел видеть старикашку. Что это за чемодан у него?

— Он говорит, что там дорогой фотографический аппарат, который портится от малейшего встряхивания. Вот почему он никому не доверяет его.

— Это может быть и адской машиной.

— Что вы! Я боюсь!

— Я шучу. Разумеется, эти аппараты очень ломки. Что он собирается делать?

— Он хочет сделать коллекцию снимков из жизни туземцев.

— Неплохая идея. Я велю Джонсу собрать всех утром.

Они оставили разговор о Хайраме Брайне и занялись беседой по другим вопросам.

Мун был рад, что и без бороды его нельзя было узнать. В конце концов, ведь она видела его в Бретани лишь несколько минут. Кроме того, было так много людей, похожих на него. Нет, он считал себя вне опасности, пока он сам не расскажет ей.

Расскажет ли когда-нибудь? Должен ли он это сделать? Это только испортило бы все. Он слишком дорого ценил свое счастье. Разрешив разнообразные хозяйственные вопросы, они удалились в свои комнаты. Мун, по обыкновению, спал очень чутко. Около двух часов ночи он услышал треск половиц в главном коридоре. Туда выходили двери из всех комнат. В коридоре горел тусклый свет. Но Мун успел увидеть, что миссионер Хайрам Брайн украдкой пробирался к выходу.

Мун никак не мог понять, почему старику пришло в голову так странно оставлять дом. И еще больше его озадачило то, что старик был одет и нес свой чемодан. Тихо одевшись, он осторожно вышел и последовал за миссионером.

Что собирался делать старик? У Муна мелькнула мысль, что Брайн действительно собирался взорвать в доме адскую машину. Однако таинственный гость не оставил свой подозрительный чемодан, а вместе с ним вышел сам.

Только-только рассвело, когда вся растительность еще покрыта росой. Пройти в это время даже короткое расстояние по саду означало сильно промочить ноги; Это, безусловно, было неблагоприятное время для прогулки, но Брайн, по-видимому, с этим не считался. Сперва он пошел в одном направлении, потом в другом, как будто что-то искал. Дорожек в саду не было. Всюду были лужайки и молодые насаждения. За Брайном, одетым в черный костюм, нетрудно было следить. Кроме того, тяжелый чемодан замедлял его движения.

«Я бы не удивился, — подумал Мун, — если бы старикашка вышел, чтобы подышать свежим воздухом или встретить восход солнца. Но меня удивляет, что он тащит с собой такой чемодан. Что же, посмотрим, что он хочет сделать».

И вот, не спуская глаз со старика, Мун продолжал следить за ним. Наконец старик как будто достиг цели своей прогулки. Он подошел к беседке и сел на скамейку. Затем он совершенно преобразился, и Мун заподозрил, что он сошел с ума.

Старик начал дико топать ногами, лицо у него исказилось. Он потрясал кулаками по направлению к дому. Его бессвязных причитаний Мун не мог расслышать. Но во всяком случае это не были благословения. Затем старик судорожно схватился за чемодан и стал развязывать ремни. В его движениях была заметна какая-то странная лихорадочность, и Мун в этот момент счел удобным подойти к нему.

— Алло! — произнес Мун.

Брайн вскочил, как наэлектризованный, но сейчас же свалился на скамейку и ахнул.

— Простите меня, если я напугал вас, — сказал Мун.

— Да, вы испугали меня. У меня слабое сердце. Малейший пустяк вызывает волнение. Но вы, конечно, не знали об этом.

— Разумеется, не знал — иначе я звонил бы в колокольчик, чтобы предупредить о своем приближении. Мое имя Мун. Я управляющий здешними плантациями.

Брайн сунул руку в карман и вынул карточку.

— Вот мое имя.

— Да, я слышал о вас очень много.

Мун сел на скамейку, и оба, как будто влекомые какой-то внутренней силой, устремили свои взгляды друг на друга. Но Брайн не выдержал и через минуту отвернулся.

— Знаете ли, вы ранняя птичка, — заметил Мун.

— Да, я хотел сделать кое-какие снимки — восход или что-нибудь в этом роде.

— А это ваш аппарат?

— Да.

— Нельзя ли мне посмотреть его? Я интересуюсь фотографией.

Брайн, казалось, смутился, но быстро пришел в себя.

— Пожалуйста… Что за несчастье! Я забыл ключ. Думаю, что оставил его в комнате.

— Это нехорошо. А мне очень хочется посмотреть аппарат.

Наступила долгая пауза. Мун вынул из кармана щепотку табака и стал жевать его. Это была его старая привычка с тех времен, когда он служил матросом. Мистер Брайн сидел неподвижно и держал чемодан между коленями.

— Мистер Брайн, — заговорил Мун, — мне кажется, что мы встречались раньше.

— Дорогой мой, не знаю. Ваше лицо так будто мне знакомо. Но я не могу вспомнить. Мне приходится на проповедях видеть так много народу, что я не могу запомнить всех.

— В таком случае я напомню вам, мистер Брайн. Жили ли вы когда-нибудь в Нью-Йорке и были ли вы заинтересованы бейсболом?

Брайн был в недоумении но сейчас же ответил:

— Многие жили в Нью-Йорке и многие интересуются вашей национальной игрой.

— Мистер Грайм…

— Брайн..

— Простите, мистер Брайн… Когда-то я знал одного человека, он был секретарем спортивного клуба. Его звали Симмс, Скитер Симмс.

— Что же… меня это нисколько не интересует.

Тут мистер Брайн сделал движение, как будто намереваясь встать. Мун положил ему на плечо руку и снова посадил.

— Разве? А вы ведь точная копия Скитера Симмса.

— Я же говорю вам, друг мой, меня не интересует, что вы считаете меня похожим на кого-то. Снимите руку. Мне больно.

Мун схватил его за плечи обеими руками и повернул лицо к себе.

— Слушайте, Брайн. Я хочу сказать вам пару слов об этом Спенсере Симмсе, по кличке Скитер! Он бежал из Штатов. Полиция разыскивает его за многие преступления. Но среди всех преступлений было одно, особенно подлое, которое он свалил на другого. Это другой должен был сесть в тюрьму — его имя было Дилэйн. Он просидел в тюрьме три года.

— Я же повторяю вам, что меня это ничуть не интересует.

— Нет, интересует.

— Почему?

— Потому что… ты — Скитер Симмс, а я — Джерри Дилэйн.

На этот раз Брайн замер. Он тяжело вздохнул, на лице у него было выражение удивления и страха. Лицо

Муна перекосилось от злобы, в глазах засверкал грозный огонек.

— Я узнал тебя сейчас же, как только увидел, — заскрежетал он. — Ты постарел лет на двадцать, но я все же узнал тебя. У Симмса Скитера был черный парик, а у тебя седой. Вот и вся разница.

Быстрым движением он стащил с головы старика шляпу вместе с париком и обнажил большую лысину.

— Я искал тебя по всему свету, Симмс, и наполовину желал не поймать тебя. Мне не хотелось обагрять твоей кровью руки. Но теперь я вижу, что мне это суждено. Мне только остается убить тебя, и я это сейчас сделаю. Я тебя задушу своими собственными руками.

Брайн удивительно быстро пришел в себя. Он старался избавиться от рук Муна, крепко державших его.

— Ты с ума сошел, — крикнул он. — Я сознаюсь, что я Симмс. Но чем ты можешь доказать, что это сделал я? Ничем. Это мог сделать либо Геллатли, либо Мак-Квэйд. Клянусь, что я невиновен.

Мун разжал руки. Старик был прав. У него не было доказательств. Отчасти он даже обрадовался.

— Это верно, — сказал он. — У меня нет доказательств. Я лишь знаю то, что это сделал один из вас троих, и что ты оказался мошенником.

Он, казалось, был в нерешительности. Затем он вдруг воскликнул:

— Дай мне посмотреть, что в этом чемодане. Я могу открыть его без ключа.

Но старик с визгом бросился на чемодан и обхватил его руками.

— Давай-ка сюда, — сказал Мун, отрывая его руку от чемодана.

— Нет, нет! — закричал он, — не трогай его. Лучше убей меня раньше.

Он весь трясся. Вдруг он выпрямился и, вырвав чемодан из рук Муна, бросился бежать вон из сада. Он бежал, как трусливый заяц, но когда он добрался к воротам, то обернулся и стал свирепо грозить кулаком. Мун узнал этот жест. Угроза, ненависть, месть — все это было ему знакомо. Он не спешил гнаться за врагом, так как во время слежки за ним он увидел обоих туземцев, стороживших усадьбу. Он подал сигнал, и Брайн очутился в крепких руках сторожей.

— Держите его, ребята. А я погляжу, чем он так дорожит.

Сильным движением Мун выхватил у старика чемодан. У Брайна вырвался дикий возглас.

— Ага, — произнес Мун. — Я так и подозревал. Чемодан вовсе не заперт.

Наклонившись, он приоткрыл чемодан, но тотчас же захлопнул его.

— Мерзавец!

Когда он повернулся к Брайну, лицо его было ужасно.

— Скитер Симмс, он же Кальвин Гридлей, он же Хайрам Брайн, игра окончена! Раньше я мог бы отпустить тебя, но теперь… Эй, ребята, пусть один из вас сбегает за мистером Джонсом, а я подержу пойманного, хотя мне противно дотронуться до этой гадины. Скорее!

Туземец ушел, Мун свалил Брайна на землю и придавил его коленом. Негодяй барахтался и болтал ногами, а Мун смеялся.

— Я сразу узнал тебя, Гридлей, но я только хотел удостовериться в том, что ты также и Симмс. Пощады тебе не будет. Я мог бы сам тебя убить, но я хочу предоставить это другим. Алло, Айрон.

Джонс торопливо явился. Он задыхался, и на нем была лишь набедренная повязка.

— Ты знаешь, какая сволочь у меня под ногами? — крикнул Мун. — Посмотри на него, Джонс. Это Гридлей. Гридлей, снявший бороду и явившийся отомстить, как он поклялся. А ты знаешь, как он хотел отомстить? Ты взгляни только в чемодан.

Джонс осторожно заглянул в чемодан и, быстро захлопнув его, отскочил назад.

— Гремучие змеи!

— Да, гремучие змеи. Целая куча свернувшихся гадин. Он вставил в чемодан проволочную клетку, на дне которой они переплелись в клубок. Довольно большие змеи. Их наверное, штук сто. Если их выпустить, то они быстро размножатся и превратят этот остров в настоящий ад. Мы стараемся устроить здесь рай, а Гридлей наделяет нас змеями. Ты только подумай об этом. Всюду водятся змеи, а у нас здесь ни одной. Ведь это было бы для нас amp;apos; проклятием. Лучшей мести этот дьявол не мог бы придумать.

— Паршивая собака, — огрызнулся Джонс.

Мун продолжал:

— Послушай, Джонс. Возьми чемодан так осторожно, как если бы это была самая драгоценная вещь на свете. Не расшевели только спящих гадин. Вывези чемодан на середину лагуны, привяжи к нему большой камень и утопи его в самом глубоком месте. Но сперва отведи Гридлея в деревню. Расскажи туземцам, что он собирался сделать. Ты даже можешь дать им взглянуть на гадюк в клетке. Обрати внимание на то, что укусы гремучих змей являются безусловно смертельными. А затем… остальное предоставь им самим…

Гридлей истерически закричал.

— Заткни ему рот тряпкой, — сказал Мун. — Он разбудит всех в доме.

Но было слишком поздно. Фелиция уже бежала к ним.

— В чем дело? Что вы делаете с мистером Брайном?

— Пожалуйста, идите в дом, миссис Арден. Вам здесь не место теперь. Я потом все объясню

Они подняли негодяя, который на этот раз обратился к Фелиции.

— Будьте милосердны! — завопил он.

— Он не заслуживает милости, — сурово сказал Мун. — Пожалуйста, идите к себе в комнату, миссис,

— Не слушайте его, — кричал негодяй, отбиваясь от Муна. — Отпустите меня теперь.

Затем он выпустил свой последний заряд.

— Он жулик, он арестант. Не верьте ему. Он не заслуживает доверия. Он сидел в тюрьме. Спросите сами у него.

Мун деликатно взял Фелицию за плечи, повернул ее и почти толкнул по направлению к дому. Ошеломленная, испуганная, она повиновалась ему, но остановилась у беседки, как будто в ожидании.

— А теперь, — произнес Мун с грозным спокойствием, поворачиваясь к человеку, который выдал его, — я думаю, что это наша последняя встреча.

Мун и Фелиция молча возвращались домой. Он не мог смотреть ей в лицо. Ее губы были плотно сомкнуты. Расставшись с ним без единого слова, она направилась в свою комнату. Он пожал плечами.

«В конце концов» — подумал он, — не все ли равно?»

Он пошел в свою комнату и начал укладывать в дорожный мешок свои скудные пожитки. Покончив с этой неприятной, раздиравшей душу работой, он инстинктивно обернулся и увидел, что на пороге стояла Фелиция.

— Что вы делаете?

— Укладываю вещи.

— Зачем?

— Чтобы уехать.

— Почему вы хотите уехать?

— Что ж, после того, что вы слышали, я полагаю, вы не захотите, чтобы я остался.

— После того, что я слышала? Что именно?

— Что я человек, осужденный за преступление.

— Но я этому не верю.

— Это правда. Я отбыл тюремное заключение.

— В таком случае, я не верю, что вы были виновны.

— Да, я не был виновен. Но я не могу доказать это. Только один человек мог разъяснить все, но его больше нет в живых.

— Мне все равно. То, что я знаю о вас, вполне оправдывает вас. Я знаю, что вы неспособны совершить преступление.

— Вы считаете меня невиновным?

— Тысячу раз, да. Если бы все указывали на вас пальцем и считали виновным, то и тогда я считала бы вас невиновным. Нет, не это задело меня. Мне было обидно, что вы никогда не рассказывали мне о себе, никогда не считали меня своим другом.

— Но… я боялся. Это изменило бы положение дел. Вот почему я хочу уехать.

— Почему положение изменилось сейчас?

— Я опозорен. Если бы это стало известно, меня перестали бы уважать. Я никого не виню. Эго останется пятном на всю мою жизнь и заставит меня скрывать свое прошлое. Эго ожесточило меня в прошлом, а в будущем еще больше озлобит. Вы были единственным человеком, который дал мне возможность почувствовать, что я такой же человек, как и все. Теперь все рухнуло. Я не могу рассчитывать на ваше прежнее отношение ко мне.

— Ничего подобного. Никакой разницы не будет. Наоборот, я должна пожалеть вас…

— Я не ищу ничьей жалости.

— Я хотела сказать, что я должна сочувствовать вам за все ваши страдания.

— Значит… вы не хотите, чтобы я уехал?

— Не только не хочу, но просто запрещаю.

Он пристально посмотрел на нее. Его губы искривились, в глазах появились слезы. В этот момент он опять напомнил ей кого-то, кого она когда-то видела, но никак не могла вспомнить. Почти машинально он повернулся к дорожному мешку и выбросил все вещи на пол.

Затем он обернулся к ней — в его глазах был прежний бодрый, смелый взгляд.

— Вы снова вдохнули в меня надежду и силы. Вы никогда не пожалеете об этом. Я душой и телом буду служить вам до конца своих дней. Я ведь был настоящим скитальцем и только с вашей помощью стал настоящим человеком amp;apos; Вот все, что я могу вам сказать.

Фелиция рассчитывала весной уехать в Америку, но все время по непонятным причинам откладывала свой отъезд. Мун приписывал это Хилькресту, так как он заметил, что майор прилагал все усилия, чтобы завоевать сердце Фелиции.

— Мы большие друзья, — так говорила она о майоре. — Он хорошо относится ко мне, и я не знаю, что я буду делать без него.

Мун построил для нее студию позади дома среди густых зеленых зарослей. Студия представляла собой небольшую постройку из трех этажей. Верхний этаж был занят мастерской для живописи, средний — библиотекой, а в нижнем этаже находились ванная и гардеробная комнаты. Здесь, в тени зеленой листвы, она любила проводить время и назвала студию «башней спокойствия».

Часто ходила Фелиция к Мауере, у которой родилась прелестная рыжеволосая девочка. Она часами просиживала с малюткой и посмеивалась над Джонсом, который совершенно преображался, когда брал к себе на руки девочку. Ее заинтересовала жизнь туземцев, и она почти ежедневно ходила в их деревни.

Однажды Хилькрест пригласил ее пойти с ним на традиционный праздник туземцев, который устраивался вечером в роще. Когда они пришли туда, празднество было в разгаре — туземцы веселились, как дети. Наконец наступил самый интересный момент — соревнование в пении. Девушки и парни пели восхитительно. В их пении слышались мелодичность мотивов и искусство гармонии, чего нельзя было даже предположить у первобытных певцов. Фелиция находилась под сильным впечатлением дивного пения в лиственной роще, освещенной тропической луной. Она огляделась вокруг. Всюду мелькали гибкие силуэты танцующей молодежи, отовсюду раздавались восторженные возгласы.

Возвращаясь с праздника, Хилькрест спросил ее:

— Вы слышали новость о миссис Гридлей?

— Нет.

— Она снова вышла замуж.

— В самом деле? За кого?

— За Мати, за знаменитого Мати.

— А кто этот Мати?

— Самый слабохарактерный человек на Таити и самый восхитительный повар в Полинезии.

— Какое очаровательное сочетание! Не удивительно, что миссис Гридлей не могла устоять против него. Где они?

— В Папити. У него ресторан, где приготовляются самые изысканные и вкусные туземные блюда. Вы должны когда-нибудь пойти туда со мной.

— Миссис Гридлей может отравить меня.

— О, нет. Никакой опасности нет. Не думаю, чтобы вам нужно было опасаться миссис Гридлей. Во всяком случае Мати довольно славный парень и питает уважение к закону. Я никак не могу понять, почему он женился на этой женщине.

Когда они пришли домой, то застали на веранде Муна, который был поглощен хозяйственными отчетами. Он довел хозяйство до такого уровня, что оно давало теперь большие прибыли. Он очень гордился своими успехами, так как до этого у него не было никакого делового опыта.

Прошла неделя после праздника. Мун и Фелиция молча сидели на веранде, и каждый из них погрузился в свои собственные думы.

Фелиция внимательно глядела на Муна. Она снова отметила про себя рослую, стройную фигуру, его большие, красивые руки. Черты его лица были правильные, волосы вились чудными локонами, у него был мужественный взгляд. В нем было все, что включает в себя понятие «мужчина».

— Вы когда-нибудь женитесь, Джек Мун? — вдруг спросила она.

— Никогда.

Ее поразил резкий тон ответа.

— Кажется, у вас на то есть основательные причины?

— Да.

— Вы ужасно загадочны сегодня.

— Нет, миссис. Я думаю, что вы сегодня ведете себя странно.

— Разве? Возможно.

Она подумала о том, что будь она бедная девушка, то не искала бы себе лучшего мужа, чем Мун. Если бы он и Хилькрест стояли рядом, она без колебания избрала бы Муна. Но, будучи богатой и образованной, она, наверное, выбрала бы Хилькреста.

— Вы никогда не говорили мне своего настоящего имени, — произнесла она вслух.

— Нет, но… я скажу, если вы хотите.

— Не надо, — ответила она. — Это безразлично. Ваше теперешнее имя недурно. Я привыкла к нему. Пусть оно до конца останется таким — Джек Мун. Я не могу только удержаться, чтобы не сказать, что я рассказала вам много о моей Жизни, а вы мне ничего не сообщили о своей.

— Не обо всем можно рассказывать..

— Еще большая загадка. Слушайте! Вы меня любите?

Он быстро встал и стал глядеть через перила веранды в густой мрак.

— Да. Конечно, люблю, — глухо произнес он.

— Немножечко?

— Да… да…

— Больше чем немножечко?

Он резко обернулся.

— Вы издеваетесь надо мной, вы терзаете меня.

В эту минуту он жаждал обнять ее, и она безумно хотела, чтобы он это сделал. Как она поступила бы, если бы он так сделал? Она подумала и не могла найти ответа.

Она подошла к нему.

— Я собираюсь скоро уехать, — грустно сказала она.

— Уехать?

— Да. Это место начинает захватывать. Я должна побороть чары.

— Какие чары?

— Эти чары… чары этого острова страсти, этого сада вожделений. Я должна уехать. Вы же сами понимаете это.

Она подошла совсем к нему, и он почувствовал прилив бурной страсти. Больше он не мог сдерживать себя и повернулся, чтобы схватить ее в свои объятия, как вдруг в темноте послышалось движение, и на лестнице показался мужчина.

Пришелец был толстый мужчина с хитрыми глазами. Он медленно продвигался вперед, низко кланяясь, и все время нерешительно оглядывался по сторонам.

— Меня зовут Мати, — сказал он. — Вы, может быть, слышали обо мне?

— Мне кажется, что все знают о вас. Садитесь, пожалуйста, мистер Мати.

Это был владелец ресторана в Папити, муж миссис Гридлей.

— Миссис Мати не приехала сюда. Она осталась в Папити и послала меня. Я явился сюда с добрыми намерениями и хочу поговорить с вами. Дело в том, что старый капитан Барбацо не любил Гридлея. Он не любил и свою дочь, и вообще он никого не любил. Единственно, что он любил, это жемчуг, которого он собрал на огромную сумму. Гридлей женился на его дочери в надежде воспользоваться богатством тестя. Но капитан обманул всех. Он сложил жемчуг в стальную шкатулку и где-то спрягал.

Мати замолчал, чтобы закурить папиросу.

— Миссис Гридлей очень жалела об этом. Она сказала отцу: «Если ты мне сейчас не говоришь, то все-таки скажешь когда-нибудь». Он обещал ей рассказать перед смертью, где находится шкатулка, если она будет хорошо относиться к нему.

Мати снова замолчал, чтобы зажечь потухшую папиросу. Его слушатели внимательно глядели на него.

— Миссис Гридлей хорошо заботилась о нем. Она все время доставляла ему пищу и, когда он доживал последние минуты, сказала: «Теперь скажи мне, где ты спрятал жемчуг?» Он рассмеялся и ответил: «Я закопал шкатулку в землю на один фут в глубину». Она спросила: «Где же именно ты закопал?» Он еще раз рассмеялся и произнес: «На жемчуге кровь. Я много убил из-за жемчуга и умираю от проказы. Это все проклятие. Ты получишь жемчуг, а с ним и проклятие». Она все-таки уговорила его…

Тут Мати умолк и огляделся вокруг.

— …Старый капитан широко махнул рукой и едва выговорил: «Я закопал жемчуг в стальной шкатулке на один фунт в землю, в горной роще, у основания пальмы… Я не помню, у какой пальмы… Ищи всюду, у каждой пальмы… Много жемчуга… Многие погибли из-за жемчуга… Проклятие, кровь, несчастье…» Старый капитан Барбацо еще раз рассмеялся, громко вскрикнул и умер. Вот и все.

Наступило молчание. Мати заискивающе смотрел на них.

— Значит, вы полагаете, что жемчуг действительно в роще? — спросила Фелиция.

Мати кивнул головой.

— Но ведь там свыше тысячи пальм, и все они похожи друг на друга.

— Да. Гридлей надеялся найти и искал по ночам.

— Ага, вот почему он вколачивал стержень в землю у основания пальм, — воскликнул Мун.

— Да, он боялся, что еще кто-нибудь начнет искать жемчуг, и потому он появлялся в виде призрака, чтобы запугать других.

— Теперь все понятно, — сказала Фелиция. — Так вы думаете, что жемчуг зарыт в землю в стальной шкатулке в горной роще, возле какой-то пальмы? Что же вы хотите сделать? Я не хочу воспользоваться жемчугом, так как признаю, что он принадлежит вам или, вернее, вашей жене. Но как вы собираетесь вести поиски? Я не могу позволить вам перекопать землю во всей роще — это испортит все пальмы. Кроме того, я не хочу, чтобы чужие люди рыскали бы по моим владениям в поисках сокровищ.

— Никто об этом не знает. Миссис Гридлей послала меня к вам. Она больше не будет враждовать с вами. Помогите ей найти жемчуг, и она даст вам вашу долю.

— Я никогда не позволю ей вступить на мою землю.

— Нет, она останется в Папити. Я пришел за этим и надеюсь, что вы мне разрешите начать поиски.

— Хорошо, но как вы хотите это сделать? Ведь это то же самое, что найти иголку в стоге сена.

— Я найду иголку в стоге сена, — горячо ответил Мати. — Умные люди научили меня. Они дали мне компас, который я и взял с собой.

Вместо того, чтобы вести утомительные раскопки у пальм, Мати решил использовать магнитную иглу, с помощью которой он надеялся найти стальную шкатулку, переходя от пальмы к пальме. Он считал, что в тот момент, когда он достигнет места, где зарыта шкатулка, игла сразу опустится книзу.

— Остроумно, — заметила Фелиция. — Удивительно, что Гридлей не догадался.

— Вы позволите мне вести поиски?

— Если только мой управляющий не возразит.

— Я не возражаю, — отозвался Мун.

— Разумеется, я не жду доли, — сказала Фелиция. — Вы можете сейчас же приступить к делу. Желаю успеха.

С бесконечными благодарностями Мати раскланялся и торопливо ушел. Утром начались поиски сокровища.

На следующий день неожиданно прибыл Хилькрест. Фелиция радостно приветствовала его и удивилась, что у нею был какой-то необычный вид.

«Он, наверное, готовит какой-нибудь сюрприз», — подумала она, внимательно наблюдая за ним.

Но Хилькрест ничем себя не выдавал, и все трое уселись обедать. Ему рассказали о Мати и плане поисков сокровища. Он расхохотался.

— Остроумная идея. Я не удивлюсь, если она оправдается. Удивительно, что никто не подумал об этом раньше.

— Кроме Гридлея и его жены, никто не знал о зарытом жемчуге.

— Теперь, пожалуй, об этом знают многие. Мати не такой человек, чтобы держать язык за зубами. Сюда может нагрянуть целая орда искателей сокровищ.

— Я пулеметом заставлю всех уйти, — огрызнулся Мун.

— Будем надеяться, что у нас не будет никаких неприятностей. Между прочим, я слышал, что французское правительство очищает побережье от преступного элемента. Бродягам предложено или работать, или уехать, или идти в тюрьму.

— Что же они делают?

— Большая часть из них уедет с Таити.

— Я надеюсь, что ни один из них не вздумает перебраться на Моореа, — боязливо сказала Фелиция.

Хилькрест пожал плечами.

— Надеюсь, что нет.

— Когда я в последний раз был в Папити, — заметил Мун, — я видел некоторых из банды Макара. Они меня без бороды не узнали, хотя этот низенький парень, Смит, довольно пристально смотрел на меня. Они обжулили меня на один доллар.

— Неужели этого мохнатого верзилу-разбойника еще не повесили? — спросила Фелиция.

— Не думаю, хотя я его не видел.

— Во всяком случае, — произнес Хилькрест, — я должен поблагодарить этих бандитов за знакомство с вами.

— А мы должны быть благодарны вам за то, что вы спасли нас.

— О, мы ничем не рисковали.

— Не рисковали? Но вы рисковали бы, если бы вам грозила опасность.

— Разумеется… Если хотите, пойдем посмотрим, что делает Мати.

Мун извинился и остался дома, а Хилькрест и Фелиция пошли в горную рощу. Они застали Мати за работой. Он шаг за шагом исследовал каждую пальму и по окончании ставил углем крест на стволе. Он весело встретил Хилькреста.

— Алло, майор! Что вы тут делаете?

— Пришел повидать вас, Мати. Сколько пальм вы уже осмотрели.

— Около двадцати. Я надеюсь ежедневно осматривать пятьдесят пальм.

— Это займет у вас три недели, — сказала Фелиция.

— Нет. Я думаю, что скоро найду. Может быть, завтра, послезавтра или на будущей неделе.

— А может быть, у следующей пальмы,- улыбнулся Хилькрест. — Но мы не станем мешать вам. Желаю вам скорого успеха.

— Благодарю вас, майор. Если я найду, то угощу вас в Папити роскошным обедом.

— Славный парень, — сказал Хилькрест. — Если не найдет жемчуг скоро, то я лишусь удовольствия присутствовать на этом обеде.

— Я знала, что у вас есть что-то новое, — произнесла Фелиция. — Скорее выкладывайте! Что за новость?

— Ничего особенного. Со следующим пароходом я уеду.

— Уедете?.. — Она изумленно смотрела на него. — Куда?

— На родину, в Англию.

— Почему?

— Я недавно получил телеграмму. Мой брат умер.

— Жаль…

— Правда, мы жили недружно, часто ссорились. Но все-таки мне жаль, хотя я не люблю много говорить об этом. Кроме того, мне неприятно оставаться здесь еще и по другой причине — его смерть нарушает мою здешнюю жизнь.

— Вы должны навсегда уехать отсюда?

— Да. Меня ждут обязанности, формальности и прочее.

— Значит, вы наследник?

— Он был холостяк, как и я.

— И… теперь вы будете сэр Гай Хилькрест?

— К сожалению. Но ничего не могу поделать. Мне тяжело уезжать отсюда. Быть может, я никогда не увижу здешних мест… не увижу вас… Неужели, миссис Арден, вы не понимаете, что я люблю вас? Я безумно люблю вас. Не хотите ли вы поехать со мной как леди Хилькрест? У нас чудное, старинное имение в Англии. Вам там все понравится. Подумайте, дорогая. Вы же должны когда-нибудь снова выйти замуж, и я уверен, что вы были бы со мной счастливы.

— Почему я должна снова выйти замуж? Я не понимаю, почему это так.

— Ведь это естественно. Женщина должна быть женой, матерью.

— Да, это так… Но я всегда думаю о Клайве. Я не перестала любить его. Вы мне нравитесь, но я никогда не могла бы пылко полюбить вас… Все, что вы можете ожидать от меня, это только искреннюю привязанность.

— Понимаю. Я не сентиментальный юноша. Я знаю, что страсть проходит, а на ее месте появляется привязанность. Это то, на что я надеюсь. Что же вы скажете?

Как во сне, она неподвижно стояла.

— Слушайте, — продолжат он. — Может быть, я слишком поспешен, но я все предвидел. Разрешите мне надеть это кольцо на ваш палец.

Он вынул из кармана замечательный перстень с большим черным жемчугом. Она, казалось, была безучастна и не противилась ему. Когда она взглянула на палец, на котором рядом с обручальным кольцом сверкал черный жемчуг, слезы брызнули из ее глаз.

Хилькрест ушел бесконечно радостный. Он возвращался в Папити, чтобы забронировать каюты на пароходе, которого ждали через три дня. Он просил ее обвенчаться до отъезда, но она отказалась. Она отложила венчание на шесть месяцев и решила провести это время в Бостоне, в кругу своих близких друзей, а потом он должен был приехать к ней. Пока же они вместе отправятся на восток.

За ужином она была грустна и молчалива. Она не носила своего нового кольца. После ужина она уселась на веранду в своем кресле. Была чудная ночь, небо было сплошь усеяно звездами.

— Почему вы так молчаливы сегодня? — спросил Мун.

— Мне грустно.

— Почему?

— Потому, что я уезжаю.

— Уезжаете?

— Да, оставляю все. Мне кажется, что кончилось самое счастливое время моей жизни.

— Так почему же вы уезжаете?

— Потому что выхожу замуж за майора. Он сегодня сделал мне предложение, и я приняла его. Мы будем жить в Англии.

Мун долго хранил молчание. Она не могла в темноте разглядеть его лица. Когда он заговорил снова, ей показалось, что его голос слегка дрожал.

— Да, я предвидел это. Я заметил, что он интересовался вами. Что ж, он самый славный парень на свете и может сделать вас счастливой. Я рад, что это майор.

— Постольку, поскольку это должен быть какой-нибудь мужчина, — резко сказала она. — О, вы меня извели, проклятые мужчины! Вы думаете, что женщина обязательно должна выйти замуж за одного из вас. Я была свободна последние девять лет и уверена, что никогда не буду так счастлива, как была до сих пор. Я должна отказаться от здешней жизни, которую обожаю, и вернуться к нудной светской жизни. Неужели вы не жалеете меня?

— Но вас ничто не заставляет.

— Нет, я должна. Это мой долг. Не могу же я вечно жить так, как живу сейчас. Я должна быть благоразумной.

Слезы текли по ее лицу.

— Оставайтесь здесь, Джек Мун. Я вам завидую. Никогда не возвращайтесь в цивилизованный мир.

— Я надеюсь, что вы когда-нибудь вернетесь сюда, — грустно произнес Мун.

— Безусловно. Я буду ежегодно приезжать сюда. Вы должны превратить это место в очаровательный рай, который всегда будет манить меня.

— Я постараюсь, миссис. Я только прошу разрешения быть вам полезным. В этом вся цель моей жизни. Я буду счастлив служить вам.

— И, может быть, будете счастливее меня. Я вам все рассказала и очень устала. Спокойной ночи.

Она ушла, не пожав его руки. Он еще долго сидел на веранде и обдумывал все происшедшее.

Никто из них не уснул в ту ночь. Мун встал очень рано и отправился на далекий участок плантаций. Когда он вернулся, Фелиция ждала его. Она выглядела бледной и измученной.

— Почему так поздно? — рассеянно спросила она.

— Мне пришлось пойти к реке. Я поставил там на работу китайцев.

— Где Джонс?

— Я дал ему отпуск на пару дней. В Марахарена празднество, и почти вся деревня ушла туда. Туземцы отправились на большой барже. Я позволил Джонсу взять наш катер. Мауера очень хотела побывать на празднестве.

В этот момент он увидел на ней кольцо, которое она решила надеть.

— Что за великолепный жемчуг! Я никогда не видел лучшего.

— Мне подарил его Хилькрест.

— Замечательно! Когда он вернется?

— Сегодня вечером. Я думаю, что он задержится допоздна. У него много дел.

— Мати еще не напал на след?

— Нет. Он усердно трудится. Я хотела бы, чтобы он нашел шкатулку до моего отъезда. Мне хотелось бы увидеть эти знаменитые Жемчужины.

— Когда вы рассчитываете уехать?

— Послезавтра. Мы как раз попадем к отходу парохода. Вы перевезете меня на нашем катере.

— Да, я так и думал.

После обеда он закурил сигару. Он собирался в тот день привести в порядок отчетность, но сейчас не спешил. Она почти с завистью смотрела на него.

— Счастливый вы человек, вы остаетесь здесь.

— После вашего отъезда, миссис, мне будет ужасно тоскливо. Я даже и думать об этом не хочу.

— Неужели? Меня нетрудно заставить остаться здесь… Что это за парус в море?

— Не может быть, чтобы майор уже возвращался.

— Возьмите бинокль и посмотрите, — сказала она.

Он встал и долго смотрел на судно, которое старалось проскочить рифы.

— Нет, это судно меньше его катера. Кажется, там много людей.

— Они, пожалуй, скоро причалят. Мы их скоро увидим.

Через полчаса они заметили, что судно плыло по лагуне. Это был большой баркас, и четверо человек гребли. Лодка миновала берег впереди дома и направилась в соседний залив.

— Странно. В лодке человек двенадцать.

— Больше, — сказал Мун.

— Я надеюсь, что это не бродяги, которых изгнали с Таити.

— Будем надеяться, что это не банда Макара, — заметил Мун.

Вскоре баркас причалил к берегу и с него сошли пассажиры.

— Их около двадцати человек. Разрешите мне, Миссис, сойти вниз и произвести маленькую разведку.

— Только не задерживайтесь. Я буду беспокоиться.

— Не беспокойтесь. Все будет благополучно.

С уверенной улыбкой он торопливо спустился с горы, но когда он вернулся, его лицо было печально.

— Ну что?

— В самом деле, бродяги.

— Не Макара?

— Боюсь, что да. Жаль, что я отпустил Джонса.

— Вы думаете, что они причинят неприятности?

— Трудно сказать. Если они узнают, что я здесь, то, безусловно, натворят много бед. Но ведь майор вернется вечером, и вы можете с ним уехать.

— А вы не уедете?

— Нет. Я должен остаться, чтобы охранять дом.

— У вас есть оружие?

— Есть винтовка и ружье. Кроме того, я имею револьвер. Я хотел бы как-нибудь сообщить Джонсу, чтобы он скорее вернулся.

— Быть может, мы кого-нибудь найдем в деревне. Поищем.

Деревня находилась в противоположном направлении от залива, где высадились бродяги. Там они нашли маленького мальчика, который охотно согласился передать поручение. Мун быстро написал записку.

— Ты беги скорее. Сюда пришли дурные люди. Они будут драться. Мистер Джонс должен сейчас же вернуться домой.

Мальчик, поняв поручение, бегом бросился к берегу, спустил в воду челн и стал быстро грести.

— Бедный мальчик! Ему предстоит тяжелая четырехчасовая работа.

Они медленно вернулись домой. Фелиция легла на диван на веранде, а Мун занялся чисткой оружия и приготовлениями к защите.

Побережье Папити было местом, куда стекались с южных морей все подонки и темные личности. Особенно дурной славой пользовалась банда опасного Марка Макара. Рассказывали, что он принимал в свою банду только беглых арестантов и убийц.

У Макара созрел честолюбивый план. Он захотел стать самодержавным правителем какого-нибудь отдаленного дикого острова. Он захотел покорить туземцев — насиловать женщин, порабощать мужчин: Он решил террором и жестокостью подчинить их своей власти, чтобы царствовать, как настоящий монарх, окруженный гаремом темнокожих туземок. Его товарищи также пользовались бы всеми благами.

Он объяснил это своим ближайшим четырем товарищам и велел им завербовать бандитов для осуществления задуманной идеи. Результатом было то, что свыше дюжины самых отъявленных негодяев побережья присоединились к ним. Одна часть из них состояла из беглых матросов, другая — из бывших каторжан. Ночью они захватили китобойное судно со всеми припасами и вышли в открытое море. Таким образом, разбойники и бродяги приступили к работе.

Никто из них раньше не бывал на море, но им понадобилась пресная, вода, а потому они избрали это место для короткой стоянки. Их не пугало преследование французских властей за похищение судна. Власти были только рады, что избавились от них. Кроме того, они были вооружены и могли оказать упорное сопротивление.

Плывя по лагуне, они заметили на горе красивую усадьбу, и подумали, что это, наверное, имение какого-нибудь богатого плантатора. Они решили воспользоваться случаем и ограбить усадьбу, а потом плыть дальше.

Впереди были еще острова: Бора-Бора, Риатея и много других. Все будет в их руках: Макара лишь жалел о том, что они не захватили шхуну.

Они привязали судно к прибрежным деревьям, разбили лагерь и приготовились к предстоящим триумфам. Насытившись и напившись рома до такой степени, что едва держались на ногах, большинство из них легло спать в тени пальм. Однако Билли и Смит продолжали суетиться.

— Этот белый дом на горе мозолит мне глаза, — заметил легкомысленный Билли. — Давай-ка пойдем разнюхать, что там такое.

— Куца ты хочешь идти? — заорал Макара.

— Произвести маленькую разведку. Я чувствую близость дичи.

— Ладно. Нам нужна дичь к ужину. Реквизируй все, что можешь. Если тебе откажут, выдай им ордер генерала Макара.

Честолюбие Макара было так велико, что он мнил себя современным Морганом или Булли Хэйсом.

Его подчиненные, с красными платками вокруг шеи, вооруженные пистолетами и ножами, выглядели пиратами, и в пьяном бреду его воображение разыгралось до крайних пределов.

Смит и Билли пошли по направлению к белому дому, но у парка натолкнулись на проволочные заграждения. Смит предложил перелезть через заграждения, но Билли отказался.

— Мы ведь не какие-нибудь жалкие мазурики. Мы же гордые морские пираты. Мы не просим, мы принимаем. Разве допустимо, чтобы белокожий заискивал перед каким-нибудь паршивым полутуземцем-плантатором! Мы ему скоро покажем, кто мы. Идем к калитке, и если только хозяин не выйдет к нам навстречу, то пожалеет об этом.

Они стали пробираться к дому, с трудом прокладывая себе путь через густые заросли, со всех сторон окружавшие усадьбу.

— Что это? — вдруг произнес Смит. — Гляди на этого толстяка. Что он делает?

— Не знаю. Он не видит нас. Подойдем ближе и посмотрим.

Это был Мати, занятый поисками стальной шкатулки. Работа целиком захватила Мати. Ежеминутно игла могла опуститься книзу. У каждой новой пальмы могли кончиться поиски. Он был уверен, что клад здесь. Он решил найти его, и его надежда и энергия ни на минуту не угасали.

— Мне кажется, — сказал Смит, — что я где-то раньше видел эту морду.

— Тс! Это тот самый, который держит ресторан в Папити.

— Что же он тут делает?

— Черт возьми! Я и сам не знаю.

Оба с любопытством следили. Вдруг Билли, просунув голову через кусты, тихо свистнул.

— Понял… Смит, ты когда-нибудь слышал о капитане Барбацо?

— Да. Говорили, что это был старый скряга.

— У него была целая куча самого лучшего жемчуга. Когда он умер, жемчуг исчез. Подозревают, что он закопал жемчуг в землю. Теперь я начинаю догадываться, что он жил в этой роще.

— Забавная сказка. И ты думаешь, что это правда?

— Трудно сказать. Во всяком случае нам следует проследить за этим парнем.

— Черт возьми! Какое счастье выпадет на его долю, если он найдет жемчуг!

Билли многозначительно кивнул головой.

— И на нашу долю.

— Ты вечно говоришь глупости, Билли, но на этот раз ты изрек мудрость. А мы скажем остальным?

— Ничего подобного.

— Макара поджарил бы нас на медленном огне, если бы узнал, что мы хотим обмануть его.

— Рискнем.

— Ладно.

Бандиты зорко наблюдали, как Мати переходил от пальмы к пальме. Затем они легли в тени и задремали. Смиту снилась красивая вакханка, украшенная роскошным жемчужным ожерельем, когда вдруг Билли схватил его за руку.

— Смотри! Будь я проклят, если он не нашел что-то.

И действительно, Мати как будто напал на след. Он схватил лопату и стал рьяно копать. Вдруг лопата ударилась о какой-то металлический предмет. Победа! С криком беспредельной радости Мати вытащил что-то из земли — это была стальная шкатулка.

Шкатулка была небольшого размера и покрыта ржавчиной. Она была заперта, но замок от ржавчины испортился. Мати попробовал поднять крышку при помощи лопаты. Не прошло и минуты, как он открыл шкатулку.

Перед его глазами засверкали жемчужины. Мати стал на колени, глядя на них жадными глазами. Затем он сразу закрыл шкатулку, ибо две пары чужих глаз так же жадно глядели на жемчуг. Вскочив на ноги, он посмотрел на обоих подозрительных незнакомцев.

— Вот эти драгоценности! — спокойно произнес Билли. — Отдай их нам.

— Что? — вырвалось у Мати.

— Мы пришли сюда за драгоценностями. Я вижу, что нам придется теперь дать тебе долю.

Он протянул руки к шкатулке, но Мати крепко обхватил ее.

Я ничего не понимаю. Они принадлежат мне.

— Ничего подобного, — крикнул Билли. — Мой отец, капитан Барбацо, оставил их мне.

— Твой отец?

— Да. Мой настоящий отец. Он обесчестил мою мать и бросил ее. Если ты мне не веришь, спроси у этого джентльмена. О, мой бессердечный отец!

— Совершенно верно, — сказал Смит. — Это был мой дурной дядя.

— Теперь ты видишь, что мы имеем больше прав на жемчуг, чем ты, — произнес Билли, делая еще раз попытку овладеть шкатулкой.

Мати хотел броситься бежать, но Смит подставил ему ногу и повалился на него. Тогда Мати начал взывать о помощи.

— Не теряй даром времени, — сказал Смит. — Возьми лопату и ударь его по черепу.

Билли колебался. Ему было противно убийство.

— Замолчи! — приказал Смит несчастному Мати.

Скорее! Он взбудоражит вею усадьбу. Размозжи ему голову!

Билли поднял лопату, как вдруг рослый белокожий вышел из-за кустов. Смит вскочил, но получил увесистый удар, сваливший его на землю. Билли хотел опустить лопату на голову пришельца, но увидел против себя грозное дуло револьвера. Пара свирепых глаз пристально глядела на него.

— Брось лопату, паршивый пес!

Билли выпустил из рук лопату, которая упала позади него.

— А теперь оба убирайтесь отсюда. Если только я вас увижу когда-нибудь здесь, то накормлю вас свинцом. Вон,собаки!

Они быстро удрали, но Смит еще раз обернулся и внимательно поглядел на прогнавшего их человека.

— Слушай, Билли, — обратился он к товарищу, когда они очутились вне опасности, — ты узнал этого малого?

— Нет.

— Этот тот самый, который поколотил Макара.

Билли протяжно свистнул.

— Вот что! Он сбрил бороду. Да, я думаю, что ты прав. Это очень интересно. Идем, Смит. Нужно немедленно донести генералу.

— Некоторые из жемчужин величиной с голубиное яйцо, — сказал Смит.

— И ни одна из них не была меньше горошины, — добавил Билли.

— Они все сверкали, как звезды, — заметил Смит.

— А сколько же они стоят? — спросил Макара. — Вот в чем вопрос. Важно, сколько они стоят.

— Возможно, около четверти миллиона, — сказал Смит.

— Я думаю, что больше. Должно быть, не меньше полумиллиона, — вставил Билли.

— И высокий парень забрал их с собой?

— Да. С ним ушёл и толстяк. Они теперь в доме.

— Что же, мы должны схватить их — вот и все. Нужно позаботиться, чтобы никто не вышел из дома, нужно его окружить.

— На порядочном расстоянии, — произнес Смит. — Этот верзила сказал, что угостит нас свинцом, если мы попадемся ему на глаза.

— Ты уверен, что это. тот самый, с которым мы столкнулись в Папити?

— Безусловно.

— Тогда другое дело. Вы и представить себе не можете, что я с ним сделаю, когда он попадется мне в руки. Теперь, прежде всего, надо сделать так, чтобы никто из них не убежал. Билли, и ты, Смит, хорошо знаете местность. Возьмите еще четырех ребят и окружите дом. Если кто-нибудь попытается удрать, схватите и заткните ему рот тряпкой. Мы нападем на дом ночью. Сегодня, кажется, будет луна, не правда ли?

— Да, но только поздно.

— Ладно. Гунсбург, ты ведь был военным, каков твой план действий?

Гунсбург кашлянул.

— Мы должны войти в парк под покровом ночи. Шестеро окружат дом, чтобы никто не мог улизнуть, а остальные нападут на дом по лестнице.

— Правильно. Стоит нам только схватить толстяка, который нашел жемчуг, как мы сумеем узнать у него, где он его спрятал. Что касается другого парня, так это уже будет моя личная добыча.

— Хорошо, генерал.

— А теперь ступай, Билли. Не теряй времени. Держи связь со своими людьми. Сообщи нам, если что-нибудь случится или если тебе понадобится помощь. Хэнк, никому не давай больше рома. Нам нужно хоть одну ночь в жизни провести трезвыми. Идем, Гунсбург, со мной. Нет надобности драться, если можно покончить дело мирно. Мы пойдем к хозяину дома и побеседуем с ним дружески. Мы сделаем ему мирное предложение выдать нам обоих парней. Если он откажется… что ж, тогда будет война.

Днем, под лучами солнца, Фелиция отчасти успокоилась. Мун не рассказал ей о своей встрече с бандитами, и она решила заняться приготовлениями к отъезду.

С помощью Ай Чи, китайца повара, она укладывала вещи в большой сундук. Вдруг она заметила на лужайке двух бродяг и, испуганно вскрикнув, вбежала в дом.

Макара и Гунебург смело шли по лужайке и, подойдя к дому, остановились. Они все внимательно осматривали. После того, что показалось ей вечностью, Фелиция услышала их тяжелые шаги по лестнице и сиплый голос Макара.

— Этот дом не дешево стоит. Хозяева, должно быть, богатые люди. Ты посмотри-то, Гунсбург, на эти кресла, на эти диваны и столики.

Макара бросился в плетеное кресло, которое заскрипело под ним. Гунсбург последовал ему примеру.

— Было бы недурно закурить сейчас дорогую сигару и выпить пунша. Не заказать ли нам?

Макара стукнул кулаком по столу. Ответа не было.

— Кажется, никого дома нет. Эй! Кто-нибудь есть?

Фелиция, дрожа в своей комнате, сказала Ай Чи:

— Где мистер Мун?

— Не знаю. Я видел его после завтрака.

— Лучше выйди к ним и спроси, чего они хотят.

Ай Чи робко вышел.

— Алло, — заревел Макара. — Какого черта ты заставляешь нас ждать? Где хозяин?

— Он ушел.

— А? Ушел? Ну, так принеси нам выпить, да побольше.

Видя, что Ай Чи колеблется, Макара приподнялся в кресле с грозным окриком.

— Живее, дьявол!

Ай Чи побежал на кухню.

— Да, — произнес Макара, — тут хозяева хорошо живут. И я не прочь иметь такое имение. Что же, подождем немного, пока овладеем нашим островом.

— Я думаю, что у хозяев много денег, — сказал Гунсбург.

— Тем лучше. Они не замедлят уплатить нам контрибуцию. Мы получим как раз то, что нам нужно было. Это настоящая удача. Скорее ходи! Нам хочется пить.

Ай Чи принес на подносе два высоких бокала лимонада.

— Эй, поищи-ка своего хозяина. Скажи ему, Что два джентльмена хотят с ним побеседовать. Сперва принеси нам сигар.

Ай Чи поставил на стол коробку сигар.

— Фью! Гавана! Я думаю, что лучше забрать всю коробку. А ты, монгольский пес, пошевелись и найди хозяина.

Ай Чи пошел к Фелиции.

— Он велел найти хозяина. Он очень дурной человек. Не ходите, миссис.

Но Фелиция решила иначе. Это, казалось, было единственной возможностью избавиться от бродяг. Призвав на помощь все свое мужество, она вышла к ним.

— Что вам угодно?

Они посмотрели на Фелицию и обменялись между собой многозначительными взглядами.

— Мы хотим видеть хозяина, — вызывающе ответил Макара, держа сигару во рту.

— Я здесь хозяйка! Что я могу сделать для вас?

— Вы можете принести нам спичек.

— Ай Чи, спичек. — Фелиция стояла на пороге, гордо подняв голову. Она глядела на Макара, который развязно закуривал сигару.

— Что вам угодно? — спросила она снова.

— Видите ли, мадам, сказал Макара, сплюнув на пол, — мы разведчики и пришли сюда потому, что у нас мало провизии. Мы надеемся на вашу помощь.

— Что вам нужно?

— Все, что угодно, а в особенности ром и ликер. Нам предстоит долгое путешествие, и мы второпях собрались в дорогу. Нас около двадцати человек, и каждый из нас ест и пьет довольно много.

— Хорошо. Я дам вам столько, сколько смогу.

Макара нахмурился.

— А вы можете дать нам и судно?

— У меня нет судна.

— А скажите… тут у вас двое… их нам нужно взять с собой. Вы знаете, кого я разумею?

— Да.

— Нам эти ребята очень нужны. Вы лучше разыщите их сейчас же.

— Я не знаю, где они.

— Это плохо. Мы знаем, что они здесь. Если они сами не придут, пошлите за ними ваших слуг. Мы должны поговорить с ними.

— Я не могу исполнить вашего требования.

— Вы не хотите? Скажите, мадам, этот большой парень ваш любовник?

Она не ответила. Макара злобно захихикал и цинично разглядывал ее.

— Этот малый знает толк в женщинах. За ваше здоровье, леди.

Он поднял бокал кверху.

— За ваше здоровье, мадам.

У него дрогнула рука, напиток пролился на рукав. На пороге стоял Мун с револьвером в руках.

— Идите в комнаты, — бросил он Фелиции. — Я расправлюсь с ними. Руки вверх, мерзавцы!

Оба бандита хотели взяться за оружие, но инстинктивно подняли руки. Они слишком хорошо знали умение Муна стрелять, чтобы рискнуть не повиноваться.

— А теперь назад с веранды.

Они молча исполнили приказ, не спуская с него глаз. Его револьвер был направлен прямо на них.

— Повернитесь, — крикнул он, когда они сошли с лестницы. — Убирайтесь скорее, иначе я пристрелю вас, как собак.

Пока они колебались, пуля просвистела между ними. Это заставило их побежать. Добежав до первых кустов, Макара обернулся и заревел:

— Ладно. Берегись теперь! Я пришел с миром, но если ты хочешь войны, то поплатишься. Ты…

Вторая пуля предупредила его, что дальнейшая брань опасна.

Вне себя от злобы, бандиты побежали к берегу.

Генерал Макара храпел в тени под пальмой, когда его разбудил лейтенант Гунсбург.

— Что за чертовщина случилась? Еще не время для нападения. Луна еще не взошла.

— В лагуне катер. Он пристал к пристани.

— Катер? Какой величины?

— Футов пятьдесят длины.

— Это как раз то, что нужно. Вот так счастье! Нам дьявол играет теперь в руку. Мы не только добудем жемчуг, но и захватим катер, на котором можем плыть даже в Австралию. Эй, ребята, шевелитесь! Мы должны взять его на абордаж. Бейте по черепу каждого, кто окажет сопротивление. Когда покончим с этим делом, отправимся к дому. Живее! Шевелитесь, паршивцы! Черт возьми, вот повезло!

После полудня погода изменилась, и с наступлением вечера облака закрыли все небо. Было очень темно. Дул сильный ветер, по временам то усиливаясь, то ослабевая.

Мун и Фелиция сидела в закрытой части веранды за столом, освещенным керосиновой лампой. Она очень мало ела за ужином и находилась в угнетенном состоянии.

Трах!

На веранде стало темно. Они почувствовали удушливый запах керосина. Фелиция испуганно вскрикнула.

— Что это? — спросила она.

— Они выстрелили в лампу, — спокойно ответил Мун. — Я должен был предвидеть это.

— Мы не должны были зажигать лампу? — прошептала она.

— Да. Они не должны знать — где мы. А где Мати?

— Он в погребе прячет свои драгоценности. Он хочет рискнуть прорваться сквозь засаду.

— А повар?

— Я должна была бы предупредить его об опасности. Может быть, ему лучше было бы уйти отсюда.

Затем она тихо позвала:

— Ай Чи!

Тихо, как тень, китаец очутился возле нее.

— Ночью случится беда, Ай Чи. Придется, наверное, стрелять. Ты бы лучше пошел в деревню.

Но Ай Чи покачал головой.

— Я не пойду. Я боюсь. Я заметил, что вокруг дома все время стоят бродяги. Я лучше останусь здесь и спрячусь.

— Хорошо, Ай Чи, делай, как хочешь, но только будь осторожен. Вы слыхали, Мун, что он сказал? Дом окружен.

— Да, я знаю. Я насчитал семь разбойников. Мати не должен пытаться уйти отсюда. А вот и он идет.

Мати весь трясся, и даже в темноте можно было видеть его побледневшее от страха лицо.

— Лучше не рискуйте, мы окружены со всех сторон.

Мати вгляделся в темноту. Все было спокойно. Нигде не слышно было движения. Такое спокойствие побудило его решиться пойти.

— Я пойду. Тут очень опасно оставаться. Я боюсь. Кроме того, я передам, чтобы Джонс поспешил сюда.

Осторожно он спустился с веранды и исчез. Темнота как будто поглотила его. Вдруг налетел бешеный порыв ветра; пальмы зашатались; кругом слышался неистовый свист; дом, казалось, дрожал. Но затем опять наступило спокойствие.

— А-а-а-а!

Послышался безумный крик, который прорезал ночную тишину. Фелиция в страхе прижалась к Муну.

— Дьяволы! Они поймали его.

— Вы думаете, что они его убили?

Он не ответил и только пожал плечами. Они чутко прислушивались, но из таинственного мрака не доносились никакие звуки.

— Как долго тянется время! — прошептала она. -

Хоть бы луна появилась скорее. Я ужасно боюсь. Не за себя…

— Я знаю — за майора.

— Да, за него… Послушайте! Как будто его катер вдет.

Они услышали слабый Стук мотора.

— Я пойду к краю веранды и посмотрю, — сказал Мун.

— Нет, не оставляйте меня. Я пойду с вами.

Они тихо подошли к краю веранды и посмотрели туда, где находилась пристань.

— Да, это Хилькрест. Это его фонари. Он причалил к пристани.

— О, если бы мы могли предупредить его. Он пойдет сюда и попадет прямо к ним в лапы.

Послышался шум голосов и затем громкое прощание Хилькреста: «Спокойной ночи!» С фонарем в руке он направился к дому. Они ясно видели, как желтый огонек мелькал среди пальм. Вскоре огонек добрался до коралловой дороги, которая вела к усадьбе. Хилькрест весело напевал какую-то песенку и размахивал фонарем. Пройдя почти две трети дороги, он остановился.

Что происходило на пристани? Оттуда донеслись крики, шум драки, выстрелы и плеск воды, после чего снова наступила тишина.

Хилькрест, очевидно, удивился и начал беспокоиться. Они увидели, что фонарь начал спускаться с горы. Он, по-видимому, вернулся на пристань, чтобы узнать, что там случилось. Затем из кустов раздался револьверный выстрел, и его фонарь потух.

— Они схватили его, — зарыдала Фелиция. — Я заметила, что кто-то подскочил к нему, а он ударил его фонарем по лицу. Слушайте! Это его голос. Он дерется с ними…

И действительно, они могли расслышать шум отчаянной борьбы, криков и ругани.

— Они убивают его, — стонала она. — О, неужели мы ничего не можем сделать? Неужели мы должны быть бессильными свидетелями его убийства?

Она дико схватила Муна за руку.

— Вы не можете сойти вниз И спасти его?

— И оставить вас одну?

— Не беспокойтесь обо мне. Я не могу Допустить, чтобы они убили его. Помогите ему. Вы боитесь?

— Да, за вас.

— Я говорю вам — идите. Идите, иначе я всю жизнь буду ненавидеть вас.

Мун передан ей свой револьвер.

— Возьмите его. Я иду.

Она вцепилась в него.

— Нет, не надо. Идите назад…

Но было поздно. Он ушел. Она видела, как он перебежал лужайку и скрылся во мраке. Она старалась разглядеть, что творилось за усадьбой, но ничего не могла увидеть.

Расстояние было невелико — около ста ярдов от калитки парка, и Мун пробежал его с молниеносной быстротой. Он налетел на бандитов так неожиданно, что они растерялись. Их было двое. Хилькрест лежал на дороге, а один из них прижал ему грудь коленом. Другой, с револьвером в руке, стоял рядом.

— Ударь его прикладом, — сказал тот, который стоял с револьвером. — Размозжи ему череп и брось его в кусты!

Затем, в тот момент, когда бандит поднял оружие, на них налетело что-то в белом.

Натиск Муна был так стремителен, что стоявший бандит свалился на своего товарища. Мун быстро схватил бандита, под которым лежал майор, и отбросил его в сторону, как щепку. Потом он поднял Хилькреста и помчался с ним по направлению к дому.

Все произошло в одну секунду. Бандит с револьвером поднялся и выстрелил в убегавшие фигуры, но из-за темноты промахнулся. Другой едва встал на ноги. К ним подбежали еще двое. Последним был Смит. Он обратился к бандиту с револьвером:

— Ты поймал его?

— Нет. Великан наскочил на нас и удрал вместе с ним.

— Черт тебя побери! О чем ты думал?

— Не знаю. Он настиг нас врасплох, как будто свалился с неба. Но Макара уже захватил судно и скоро будет здесь. Тогда мы расправимся с этим дьяволом.

— Идем сейчас. Мы не будем ждать Макара. Надо догнать его.

Со сверхчеловеческими усилиями Мун добрался до калитки и едва перевел дыхание. Он остановился на минуту, но сейчас же услышал шум преследователей. Они по пятам гнались за ним. Напрягая последние силы, он, шатаясь, перешел лужайку и с трудом поднялся на веранду, где и свалился вместе со своей ношей. Фелиция подбежала к нему.

— Скорее! — крикнул он. — Тащите его. Дайте мне револьвер.

Лежа на полу, он повернулся кругом. Четверо разбойников выскочили из кустов и стреляли по направлению лестницы. Мун дважды выстрелил. Один из нападавших упал и не двигался, а другой с безумным криком боли зашатался и отпрянул назад. Остальные двое нагнулись, повернулись и побежали.

Растянувшись на полу, Мун напряженно смотрел туда, где скрылись бандиты. Трое отступили, но они, без сомнения, спрятались в кустах. Он не рискнул подняться. Подождав минуту и не спуская глаз с лестницы, он осторожно подполз к входной двери.

— Как майор? — спросил он, не оборачиваясь.

— Без сознания. Его голова кровоточит. Что мне сделать?

— Вы в состоянии дотащить его до ванной?

— Я постараюсь.

— Вы можете зажечь там лампу. Оттуда света будет не видно. Обмойте ему голову и влейте в рот немного водки. Я должен быть здесь.

Он слышал, как она в темноте возилась с майором и наконец вошла в ванную. Продолжая зорко следить за тенями, он зарядил револьвер. Не было никаких признаков дальнейшего нападения. Бандиты, вероятно, отправились за подкреплением или готовились к новому натиску. Он подкрался к повороту веранды, чтобы иметь возможность защитить обе стороны. Он лежал на полу, прислушиваясь и зорко всматриваясь в темноту! Вскоре Фелиция присоединилась к нему.

— Опуститесь пониже, — прошептал он. — Они там и будут стрелять, если заметят тень. Вы не должны были приходить сюда.

— Я беспокоилась за вас.

— В каком положении майор?

— Он очнулся, хотя ужасно слаб и оглушен. Он хочет выйти и помочь вам, но совсем не в состоянии это сделать.

— Нет, он не должен. Он только испортит все. Вы лучше идите в дом и побудьте с ним. Не волнуйтесь…

Она поползла назад и с порога прошептала:

— Будьте осторожны. Они, кажется, идут с берега. Они снова хотят произвести нападение.

— Ладно. Войдите скорее, а остальное предоставьте

мне.

Случилось так, как он думал. Вся банда явилась к усадьбе. На секунду у него сердце забилось, но потом он снова воспрянул духом. Облака сразу рассеялись, и показалась луна. Веранда находилась высоко, и когда он лежал на полу, его не могли видеть снизу, между тем как он мог видеть всех на лужайке у дома. Луна была его другом. Буря также улеглась, и он мог расслышать малейший звук. В сильном напряжении он ждал, когда вдруг рядом с ним появилась Фелиция.

— Ему теперь лучше. Я не могу удержать его. Он говорит, что должен помочь вам.

— Что же… Я боюсь, что они со всех сторон нападают на дом. Дайте ему винтовку и попросите его охранять противоположную сторону.

— Хорошо. А я… могу ли что-нибудь делать?

— Возьмите ружье. Станьте вон там и стреляйте, если кто-нибудь вздумает вскарабкаться на веранду.

— Отлично.

Она поползла назад, и он с облегчением вздохнул. Если эти двое сумеют защитить две стороны дома, то он справится с остальными. Он продолжал следить.

Вдруг из кустов раздалась оружейная стрельба. Стрельба шла со всех сторон, и пули непрестанно жужжали над головой Муна. Затем под прикрытием стрельбы на ближайшей к нему стороне двое перебежали лужайку и укрылись внизу. Он сразу же понял план нападения. Один никак не смог бы взобраться на веранду, если бы не встал на плечи другому. Несомненно, бандиты нарочно открыли стрельбу залпами, чтобы произвести вылазку со всех сторон. Он продолжал отстреливаться и надеялся, что Фелиция и Хилькрест не будут застигнуты врасплох.

Потом стрельба прекратилась, и он заметил, что тени передвигались в кустах и концентрировались напротив лестницы. В этот же момент он услышал выстрелы из ружья и винтовки. Он обрадовался. Те двое были на местах.

Вдруг из-за перил веранды вблизи него появилась голова — кто-то взбирался на веранду. Мун дал ему подняться выше и выстрелил. Бандит перекувыркнулся, полетел вниз и с грохотом ударился о землю. Не успел Мун прийти в себя, как вдруг заметил возню у лестницы. Нападавших было человек шесть, и они бесстрашно стали подниматься.

Мун прицелился в одного, достигшего середины лестницы. Грянул выстрел, и бандит упал, а двое других наскочили на него сзади и споткнулись. Это несколько ослабило их натиск и внесло расстройство в их ряды. Мун выпускал заряд за зарядом. Он выстрелил четыре раза в собравшуюся толпу. В ответ на это бандиты разразились бешеной руганью и начали беспорядочно стрелять по дому. Затем вдруг вся банда повернулась и скрылась в кустах.

Он выглянул за перила веранды, чтобы посмотреть на результаты своей стрельбы. Он разглядел три трупа, лежавших на лестнице, и подумал, что временно бандиты отбиты.

Зарядив револьвер, он решил узнать, в каком положении находились Хилькрест и Фелиция. На четвереньках он добрался к ним. Каждый из них стрелял наугад. У Хилькреста был возбужденный вид. Лицо его было бледно. Очевидно, он потерял много крови. На голове у него была повязка. Он схватил руку Муна.

— Как я могу отблагодарить вас? Вы спасли меня.

— Ладно. Вы бы то же самое сделали и для меня.

Дальнейшее проявление благодарности Хилькреста было прервано глухим возгласом Фелиции. Ее чуткий слух уловил движение на веранде.

— Там кто-то есть, — прошептала она.

Мун пополз. У поворота веранды он увидел чью-то тень, быстро прижавшуюся к стене. Затем пуля просвистела над его головой. Он дважды выстрелил в подкрадывавшегося врага, и тот отскочил к перилам и исчез. После этого он вернулся к Фелиции и Хилькресту.

— Я думаю, что этот тот, которого зовут Хэнком, — злобно рассмеялся он. — Он прилип к стене, как пласт. Но я его оторвал и выбросил вон. Уф! Мне стало жарко.

Фелиция посмотрела на него.

— Вы не ранены? Ваше плечо… смотрите!

— Пустяки! Царапина.

Он расстегнул рубаху, и Фелиция осмотрела его руку.

— Рана, кажется, глубокая. Теперь у меня двое раненых. — Она принесла кувшин воды и куски полотна. Обмыв тщательно его рану, она наложила повязку. Мун стоял все время с револьвером в руке, насторожившись и всматриваясь в темноту веранды. Хилькрест озабоченно следил за ними. Лицо майора было угрюмо, и он, по-видимому, чувствовал сильную слабость.

— Так продолжаться долго не может, — сказала Фелиция, глядя то на одного, то на другого. — Нас, вероятно, через несколько минут снова атакуют. Мы не можем бесконечно защищаться. Что с нами будет?

Затем ее осенила блестящая мысль.

— Почему мы об этом не подумали раньше? У нас есть студия.

Мун выругал себя, что не догадался о студии. Им было бы легче защищаться, если бы они могли попасть туда.

— Может быть, стоит перебежать в студию? У вас есть ключ?

— Да, вот он, — ответила Фелиция.

— Тогда попробуем, но подождите… Они должны думать, что мы еще здесь. Когда вы услышите мою стрельбу со стороны фасада, выйдите с другой стороны. В парке теперь темно. Старайтесь не производить шума.

Он подошел к парадной двери и зажег лампу, а затем смело стал у освещенного окна. Через секунду грянул выстрел — раздался звон разбитого стекла, но он успел отскочить в сторону и побежал за Фелицией и Хилькрестом. Они ждали его в зарослях у студии.

— Скорее, — сказал он шепотом. — Заприте дверь. Дьяволы! Они опять атаковали дом.

Заперев за собой дверь, осажденные поднялись по узкой лестнице на второй этаж студии, где помещалась библиотека. Они надеялись, что здесь им удастся продержаться до прибытия Джонса.

Мун был ранен гораздо серьезнее, чем он предполагал раньше. Правда, он уверял, что может свободно действовать рукой, но были минуты, когда Фелиция, глядя на него украдкой, замечала его страдания. Хилькрест был ранен в висок и лежал на диване.

— Как вы себя чувствуете? — беспокойно спросила она.

— Недурно. Понемногу прихожу в себя. Надеюсь через день — другой совсем поправиться.

— Утром вы должны отправиться в Папити и лечь в госпиталь.

— Ладно. Не забудьте, что мы должны послезавтра уехать.

Она вздохнула. Он предчувствовал, что уехать так скоро не удастся.

В нижнем этаже она нашла спиртовку, воду и фрукты. Она приготовила чай, и все немного подкрепили свои силы. Небо очистилось от туч, луна ярко сияла, благодаря чему из хорошо было видно, что делалось в доме. Дом уже был захвачен бандитами, они рыскали во всех комнатах. Оттуда доносились иступленные крики и ругань.

— Они нас всюду ищут, — сказала Фелиция. — Они перерыли, все в доме и обезумели от ярости, что мы убежали.

— Я пойду наверх и посмотрю, — проговорил Мун с трудом, как будто сбрасывая с себя оцепенение.

— Нет, не надо. Вы оба должны оставаться здесь в покое. Я сама поднимусь.

Она пошла в мастерскую, откуда стала наблюдать за домом. Охваченные дикой злобой, бандиты разрушили все в доме. Потом она услышала радостные крики.

— Должно быть, они нашли жемчуг.

Но они нашли ящик шампанского. Каждый из разбойников хватал бутылку и сбивал горлышко. Одним залпом Он выпивал бутылку и потом брал другую. Затем они стали обыскивать дом. Они раскрывали ящики и сундуки и все содержимое выбрасывали на пол. Все они, казалось, сильно захмелели, но все же ни на минуту не переставали пить.

Из темного подвала донесся визг, и она вспомнила об Ай Чи. Бандиты нашли его и стали истязать. Он пищал, как кролик, попавшийся в лапы хищников. Трепеща, она закрыла руками уши, чтобы не слышать предсмертных криков несчастного.

Разбойники вытащили китайца из подвала. Там были Макара, Смит и Гунсбург. Когда они вытолкнули Ай Чи вперед, она увидела, что на его шее болталась веревка. Гунсбург потащил его за веревку к перилам веранды. Он перебросил свободный конец веревки через большой железный крюк под краем крыши и потянул веревку так, что Ай Чи должен был подняться на перила веранды. Затем она услышала безжалостного Макара.

— Скажи, где они, проклятый пес, иначе мы повесим тебя..

— Я не видел их. Я не знаю, — хныкал Ай Чи.

— Где они? Где великан? Где девчонка?

— Не знаю

— Ах ты, паршивая гадина! На тебе!

С этими словами Макара так ударил китайца, что сбил его с перил. Гунсбург хотел выпустить из рук веревку, но Макара схватил ее. Китаец повис в воздухе.

Фелиция была больше не в состоянии наблюдать и спустилась вниз. Хилькрест лежал с закрытыми глазами, а Мун сидел возле него, тяжело дыша.

— Они повесили Ай Чи, — сказала она им с каким-то странным спокойствием. — Скоро они и нас найдут.

— Джонс уже, наверное, в дороге, — сказа Мун. — Который час?

Она посмотрела на свои часы со светящимся циферблатом.

— Около часа.

— Он получил записку в девять, и, если ничего не случится, будет здесь часа через два.

— В три наступит рассвет. Вы слышите, как они неистовствуют? Они все пьяны.

— Мерзавцы! Как бы я хотел пойти туда и убить хоть нескольких

— Нет, нет, не надо. Они бы узнали, где мы находимся.

— Они все равно скоро найдут нас. Хоть бы Джонс прибыл скорее!

Джонс был в пути.

Туземный мальчик задержался из-за сильного ветра и добрался до своей цели только в десять часов. Празднество было уже в разгаре, но мальчик нашел Джонса и Передал ему записку. Джонс сообщил об этом шкиперу катера — старому моряку.

— Мы должны немедленно отправиться домой. На Моореа высалилась банда бродяг из Папити. Макара…

При этом имени моряк вскочил. Он понял, Что положение серьезно и что нельзя было медлить. Но тут он озабоченно почесал затылок — мотор на катере испортился. Он не знал, что именно случилось с мотором, но починка продлится несколько часов.

— Дьявол! — воскликнул Джонс и подошел к Ароотоу. Он ему передал новость о событии на Моореа и просил содействия. Вождь недоверчиво отнесся к грозящей опасности. И только после того как Джонс предложил ему ящик рома, он согласился помочь, хотя очень сомневался в возможности навербовать достаточно туземцев для этой цели. Он собрал вокруг себя несколько десятков туземцев, которые, после некоторых увещеваний и обещания выдать им ром, согласились на предложение вождя.

Все это задержало Джонса, и лишь около одиннадцати часов баркас отправился в путь. Баркас двигался очень быстро, но через час энергия туземцев начала спадать. Тогда Джонс раздал им по бутылке рома на двоих и они опять подбодрились и стали сильно грести. Вскоре Джонс заметил, что баркас замедлил ход. Тут он рассердился и, осыпая бранью туземцев, выдал каждому по целой бутылке рома. Ром магически подействовал на туземцев. Баркас стрелой понесся вперед и через непродолжительное время приблизился к рифам. Несмотря на оглушительный шум морского прибоя, Джонс расслышал ружейную стрельбу на берегу. На горе виднелось пламя пожара.

— Быстрее, ребята! — нетерпеливо подгонял Джонс гребцов. — Негодяи подожгли дом.

Туземцев не приходилось больше понукать. Они также увидели пожар на горе и пришли в неимоверную ярость. Это были моорейцы, прославившиеся своей храбростью. Мысль о битве чрезвычайно возбудила их. Кроме того, ром оживил их, и они со стиснутыми зубами напрягали мускулы при каждом взмахе весел.

— Быстрее! Быстрее! — кричал Джонс.

— Быстрее! Быстрее! — орал вождь, сидя у руля. Баркас проскочил мимо рифов и через несколько минут с шумом и треском остановился у берега.

С верхнего этажа студии Фелиция могла видеть почти всю поверхность лагуны. Она беспокойно осматривала ее в надежде увидеть приближение Джонса.

На освещенной луной веранде опьяневшие бандиты расположились на диванах и креслах и спали мертвецким сном. Но Макара и его четырех лейтенантов не было видно.

Вернувшись с одной из разведок, она заметила, что Хилькресту значительно лучше, но зато Мун начал впадать в бессознательное состояние.

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно спросила она.

— Хорошо.

Мун встряхнулся. Кто-то кричал им снизу.

— Алло! Кто там наверху?

Это был голос Макара. Мун встал, держа револьвер в руке.

— Дайте мне пристрелить этого зверя.

— Нет, нет. Надо молчать. Они могут подумать, что здесь никого нет.

Однако подозрения Макара не исчезли.

— Я знаю, что вы там, — заревел он. — Сойдите вниз и скажите, где вы спрятали жемчуг, и тогда мы вас не тронем.

Ответа не было.

— Эй, ребята, попробуйте-ка открыть дверь.

— Она заперта, — сказал Гунсбург.

— Взломайте ее.

Бандиты навалились на дверь, и она открылась. Трое в библиотеке прислушались.

— Тут лестница, Билли.

— Да, но она идет через запертый люк.

— Попробуй открыть его.

— Не могу. Я думаю, что они там. Скажи генералу.

Макара теперь ничуть не сомневался больше в местопребывании осажденных!

— Эй, вы! Выходите, и мы вас отпустим. Даю вам гарантию. В противном случае мы расправимся с вами.

Мун не мог больше сдерживать себя. Он выстрелил в направлении голоса. Раздался рев ярости и боли.

— Вы попали в разбойника, — радостно произнес Хилькрест. — Дайте и мне попробовать. Когда-то я хорошо стрелял из револьвера.

Но Мун выругался.

— Пусто, — сказал он, бросая револьвер. — У меня нет больше патронов.

— Плохо.

— Да… Почему Джонса еще нет?

Он увидел, что Фелиция в пятый раз поднимается наверх для разведки. Взгляд его был полон отчаяния. Вдруг он принял какое-то решение и с заметным усилием поднялся по витой лестнице наверх.

Мун и Фелиция зорко вглядывались в серебристую даль лагуны. Мун был обнажен до пояса, и видно было, как кровь просачивалась через повязку. Фелиция была бледна, а в глазах у нее был лихорадочный блеск.

— Вам не надо было приходить сюда, — упрекнула она его. Затем она добавила: — Я уверена, что вы что-то скрываете от меня, Джек Мун. Вы ранены серьезнее, чем делаете вид.

— Нет, это не важно. Я хотел вам сказать нечто другое, что скрывал от вас.

Она удивленно глядела на него. Он устремил свой взгляд вдаль и задумался.

— Я хотел вам рассказать. Возможно, что мне больше никогда не удастся этого сделать.

Она была обеспокоена его тоном.

— Мне часто хотелось рассказать вам, но… Вы помните сцену у креста на большой дороге в Бретани? Вы помните слепую старуху и мужчину, который расплакался?

Наступило молчание. Она, казалось, о чем-то думала и не сводила с него глаз.

— Помню…

— Я — тот мужчина.

— Вы? Вы — ее сын?

— Да. Я не мог объяснить причины моего исчезновения. Это было трудно.

— Я должна была догадаться, — воскликнула она. — Теперь я начинаю все вспоминать. Я вижу, что недаром ваше лицо заставляло меня задумываться. Ах, почему вы не сказали об этом раньше?

— Что же, я и рассказал вам в конце концов. Вот почему я всегда благодарен и предан вам.

— Погодите… Дайте мне прийти в себя.

— Вы помогли моей матери, — продолжал он слабым голосом.

— Я любила ее.

— Бедная мать. Она так много страдала!

— Она умерла спокойно.

— Благодаря вам.

— Пожалуйста, не думайте об этом. Я… я хочу задать вам вопрос. Как ваше настоящее имя? Вы мне однажды сказали, но я не уверена, что запомнила. Кажется, Дилэйн?

— Джером Дилэйн…

— Так-с… А вы не сын некоего Десмонда Дилэйна?

— Да.

— Он был компаньоном Стиллуэлла Аустина?

Мун изумился.

— Да, — невнятно ответил он.

— Вы не знаете, что Аустин оставил вам огромное наследство? Целый миллион. Адвокаты искали вас по всему свету и, наверное, до сих пор продолжают искать. Если бы вас не нашли в течение десяти лет, деньги должны были быть истрачены на благотворительные цели.

— Миллион?

— Да, целый миллион. Вы богатый человек, Джек Мун. Он считал, что дурно поступил по отношению к вашему отцу, а потому решил искупить свою вину перед его сыном. Он был очень богат. Остальную часть своего богатства он пожертвовал на благотворительность. У него была единственная дочь, но они поссорились, и она оставила его. Он завещал ей один доллар.

Мун, казалось, был ошеломлен. Он с трудом пробормотал:

— Откуда вы все это знаете?

Она рассмеялась.

— Да ведь это семейная история. Стиллуэлл Аустин был моим отцом.

Глубокая, гробовая тишина…

Мун странно смотрел на нее. В его глазах появилось выражение ужаса. Он прерывисто дышал. Казалось, что что-то сдавило ему горло. Она поразилась происшедшей в нем перемене.

— Что такое? — воскликнула она. -Почему вы так смотрите на меня? Вы не можете говорить?

Наконец раздался его слабый невнятный голос.

— Аустин — ваш отец?

— Да. Я же вам сказала. Не глядите на меня так, как будто я проклята. Я знаю, что он не был ангелом. Я знаю, что он причинил вам много горя, но он старался искупить свою вину. Я ничего не могу сказать дурного о нем. В конце концов ведь он был моим отцом и сейчас в могиле.

Мун не отрывал от нее глаз. Его губы дрожали, и он, как во сне, повторял:

— Ваш отец!

Она резко заговорила:

— Неужели вы не можете понять? Да, мой отец. Я его не выбирала. Я не была ответственна за все его деяния. В сущности говоря, я даже перестала с ним встречаться.

Но Мун, казалось, ничего не слышал. Он глядел в пространство, как будто ему представилось видение. Его глаза были бессмысленны и широко открыты, зубы стучали, как в сильнейшей лихорадке. Он прислонился к стене. Затем, весь задрожав, он закрыл руками глаза, как будто хотел что-то отогнать от себя.

Фелиция заволновалась. Она подошла к нему и взяла его за руку.

— В чем дело? Скажите мне, пожалуйста. Вы серьезно ранены и чувствуете боль?

— Да, — застонал он, — я болен, болен.

Он трясся и сгорбился. Она испугалась, что он упадет в обморок.

— Идите вниз и прилягте, — попросила она его. — Вам станет легче.

Нежно отняла она его руки от лица.

— О, пожалуйста, не смотрите так ужасно. Я вполне сочувствую вам. Поверьте мне…

Он машинально спустился в библиотеку, а она с отчаянием в душе вернулась к наблюдательному посту у окна.

— Что за ужасная ночь! — рыдала она. — Конец всему, как мне кажется. Джонса все еще нет. Что они делают внизу у студии? Они, кажется, перетащили с веранды всю мебель к входу в студию. Что за дьявольщину они придумали?

Но она не успела разглядеть всего, что творилось снаружи, как услышала тревожный крик Хилькреста. Она быстро спустилась и замерла в удивлении от того, что увидела.

Хилькрест и Мун сцепились в отчаянной схватке. Они безумно катались по полу. Мун старался открыть дверь, ведущую к выходу, а Хилькрест препятствовал ему в этом. Хилькрест умоляюще закричал ей:

— Не пускайте его. Он хочет сойти вниз и сдаться. Он думает, что этим спасет нас. Он с ума сошел…

Он изо всех сил тянул Муна от затворов. Фелиция нагнулась над ним.

— Вы не должны этого делать, Джек Мун, — сказала она ему. — Это не принесет никакой пользы. Если вы выйдите, то я тоже выйду. Клянусь вам в этом. Вы должны остаться здесь. Мы нуждаемся в вашей защите. Вы не оставите нас?

— Я думал, что они удовлетворились бы мною, — пробормотал он.

— Нет, они не будут удовлетворены. Обещайте мне, что останетесь с нами. Обещаете?

Его лицо было угрюмо.

— Обещайте, — настаивала она.

— Ладно, останусь, — неохотно ответил он.

— Спасибо, мой друг… Ах! Что это?

В открытое окно ворвались удушливые клубы дыма.

— Они подожгли мебель с веранды, которую сложили в кучу у студии, — закричала она. — Негодяи хотят сжечь нас живьем.

— Вернее, выкурить нас, — заметил Хилькрест. — Они полагают, что мы не захотим сгореть.

Мун высунулся из окна. Снизу поднимался густой едкий дым. Он обменялся с Хилькрестом взглядами, полными отчаяния и безнадежности. Вдруг они оба вздрогнули, услышав ужасный крик. Он исходил от Фелиции, которая опять поднялась наверх к наблюдательному пункту.

— Я вижу их. Они приближаются. Идет баркас с туземцами. О, скорее! — Как будто ее можно было слышать на далеком расстоянии с лагуны.

Снизу появились языки пламени вперемежку с густыми клубами дыма. Пожар охватил студию со всех сторон. Хилькрест и Мун безнадежно глядели друг на друга. Сверху донесся к ним возбужденный крик Фелиции:

— Они высадились. Ура! Они бегут через рощу к дому. Ура! Ура!

Она отчетливо могла видеть, что туземцы целой толпой выскочили на берег и с яростными криками побежали к усадьбе. Впереди их бежал, должно быть,

Джонс. Они на несколько секунд остановились у сарая с инструментами, и каждый схватил какое-нибудь оружие. Одни взяли топоры, другие — ломы, третьи — просто лопаты. С пением варварской боевой песни они бросились к дому на горе.

Красные языки пламени уже облизывали стены студии. Фелиция, взволнованная, сошла в библиотеку. Дым душил их, жара была невыносимая.

— Они будут через несколько секунд, — почти прокричала она.

— Даже через несколько секунд будет слишком поздно, — сказал Мун. — Нам придется выскочить. Студия целиком охвачена пламенем.

Схватив с дивана одеяло, он закутал им Фелицию.

— Прыгайте, — крикнул он Хилькресту.

И затем, прежде чем она поняла, что он хотел сделать, он схватил ее на руки, взобрался на подоконник и прыгнул вниз.

Джонс уже был в саду и бежал к пылающей студии. Он увидел три убегавшие тени и выстрелил — одна тень свалилась. На другого беглеца наскочил Ароотоу и топором размозжил ему голову. Третий, прислонившийся к проволочной изгороди, пытался сопротивляться, но лом раздавил ему грудь. Так погибли Хэнк, Гунсбург и Легкомысленный Билли. Джонс устремился к башне студии, боясь, что опоздает.

Он увидел Фелицию на руках у Муна. Он оттащил их в сторону, так как пламя уже чуть не касалось их. Фелиция была в обмороке. Мун тоже лежал неподвижно. Затем Джонс взглянув наверх, увидел Хилькреста, глядевшего с ужасом вниз.

— Прыгайте, майор, — крикнул он. — Прыгайте вправо в кусты.

Хилькрест прыгнул и свалился, а потом поднялся и, шатаясь подошел к Фелиции как раз в тот момент, когда она открыла глаза.

— Вей спасены,- со вздохом произнесла она.

Но Джонс, нагнувшись над потерявшим сознание Муном, покачал головой.

С наступлением рассвета все было отчасти приведено в порядок.

Студия сгорела до основания. Захваченные бандиты были под замком в сарае. Смит добровольно сдался. Только Макара нельзя было найти. Смит сказал, что Макара, сильно раненный выстрелом Муна, удрал в лес.

Тело Мати было найдено вблизи дома, и вместе с телами Ай Чи и других положено в ряд. Всего было восемь трупов. Утром прибыл катер, и Мауера приступила к уборке в доме. Через несколько часов все приняло тот же вид, какой был в доме и раньше.

Около полудня Фелиция обратилась к Хилькресту:

— Вы бы лучше сейчас отправились в Папити. Найдите лучшего врача. Обещайте ему щедрое вознаграждение, но он должен немедленно приехать сюда.

— Неужели Муну плохо?

— Я думаю, что очень плохо.

— А как вы себя чувствуете?

— Я не беспокоюсь о себе. Я буду жить.

— Что вы Хотите сказать?

Она пожала плечами.

— Отправляйтесь скорее. Привезите с собой и сестру милосердия. Погода неплохая, и вы можете через сутки вернуться.

Хилькрест поспешно ушел, а Фелиция направилась к Муну. Он спал. Его лицо перекосилось от боли, дыхание было прерывистое. Он сломал себе ноги, когда прыгнул с башни. Но Фелицию беспокоила рана на плече. Пуля, должно быть, задела плечо и застряла в легком. Она всячески старалась облегчить его страдания.

Выйдя на веранду, она посмотрела на катер майора, который на всех парусах спешил в Папити. Потом она вернулась к Муну. Глядя на него, она вспомнила события последних дней и пришла к заключению, что в действительности любила не Хилькреста, а Муна. Ее влекло его мужественное лицо, и она, наклонившись, нежно поцеловала его.

После полудня он открыл глаза.

— Теперь все благополучно, — сказала она ему. — Не шевелитесь. Скоро здесь будет врач.

— Я так рад, что вы спасены, миссис.

— Не беспокойтесь обо мне. Вам самому теперь нужно поправляться. Я буду ухаживать за вами, пока вы не выздоровеете.

— А пароход? Вы пропустите его.

— Я теперь не собираюсь уезжать. По крайней мере я буду здесь до вашего полного выздоровления.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Мне очень жаль, что я причиняю вам столько беспокойства, — пролепетал он.

— Пустяки.

— Нет, вы слишком добры ко мне. Я не заслуживаю этого.

— Молчите. Это неверно. Не разговаривайте так много.

Она положила свою руку ему на лоб. Он взял ее и поцеловал. Это усилие, по-видимому, причинило ему боль.

— Пожалуйста, лежите спокойно.

— Хорошо… благодарю вас.

Он снова закрыл глаза.

Ей хотелось, чтобы Хилькрест скорее вернулся. Мун заметно слабел. Часто подходила она к его постели и затем беспокойно глядела в даль голубого моря. Это были тяжелые минуты, которые оставляют след в памяти человека на всю жизнь.

Солнце скрылось. На небе появилась луна. Фелиция бесконечно страдала.

«Ах, если бы он только поправился, — думала она. — Как счастливы бы были мы!»

Около полуночи Мун заметался. Его щеки пылали, взгляд был лихорадочный.

— Я хочу вам сказать кое-что, — прошептал он.

— Не надо. Не волнуйтесь…

— Я должен сказать, так как… мне кажется, что я умираю. Я хочу сознаться перед смертью. Однажды я… я убил человека.

— Убили? — Она невольно отшатнулась.

— Да, убил, — повторил он. — Вот почему я скрылся. Вы ведь знаете… я все время любил вас, миссис. Я могу сказать вам об этом потому, что умираю. С первой же нашей встречи я полюбил вас. Я бы сказал вам, но… это самое… Вы понимаете?

— Да, да. Но ведь была же причина для этого убийства? Оно не было сделано из корыстных побуждений?

— Нет, я защищался. И в этом случае я не хотел убивать. Он бросился на меня в темноте, и я нанес удар, не рассчитав своей силы. Когда я опомнился, он был мертв.

— Это было сделано в состоянии запальчивости? — спросила она.

— Да. Он был дурной человек. Он обидел мою мать. Я должен был добыть для нее денег, а потому ночью забрался к нему в дом. Он напал на меня, и я ударил его. Я не хотел убивать, но меня охватил страх перед карой. Потом я убежал…

— Это все?

— Нет, — продолжал он с неимоверным усилием. — Я хочу сказать вам… все. Я хочу перед смертью, чтобы вы простили меня. Человек, которого я убил… был Аустин Стиллуэлл.

У нее вырвался крик:

— Мой отец?

Он утвердительно кивнул головой.

Она ошеломленно смотрела на него. Странно. В ее взгляде совсем не было злобы.

— Но ведь другой уже сознался в этом преступлении, — воскликнула она, — другой, известный жулик, сознался в этом. Он и раньше угрожал отцу. Этот человек ударил отца по голове бронзовой вазой. В своем показании он сказал, что во время его отступления в комнату вошел кто-то еще, на которого он бросил тело отца… И все эти годы вы терзали себя мыслью, что убили… Вы ведь невиновны!

Затем она с воплем бросилась к Муну. Он упал на подушку, на которую хлынула кровь из его горла.

Когда к нему вернулось сознание, он произнес:

— Вы уверены? Как я был бы счастлив, если бы это была правда!

— Да, да. Это было доказано. Вы можете гордо поднять голову. Вы можете жить теперь.

— О, эта мысль была для меня адом. И когда я в башне узнал, кто вы, я хотел умереть. А теперь… может быть, я буду жить.

— Разумеется, будете.

— Но… я не хочу тех денег, мне не нужен миллион. Я и цента не возьму. Я все раздам больным матерям и детям. Я всегда хотел помогать им. Я сам столько страдал, что знаю цену страданиям. Если бы только я мог помочь немного, то умер бы спокойно.

— Но вы не умрете так скоро.

— Не знаю. Если я умру, вы позаботитесь об обездоленных женщинах и невинных детях, которых так много на свете?

— О, вы будете жить. Вы сами раздадите деньги.

— Если я выздоровею, то никогда не уеду отсюда. Я был счастлив здесь и остался бы здесь в будущем работать.

— Не беспокойтесь, Джек Мун. Вы будете жить здесь под ярким солнцем среди чарующей красоты природы. Если вы не возьмете наследства, если вы не захотите уехать отсюда, то будете все иметь здесь: здоровье, покой и уют на всю жизнь.

Прошло несколько минут, и он стал бредить.

— Что с вами, Мун? — взволнованно спросила она.

— Я… ухожу в мрак… я умираю…

В его глазах появилась печаль.

— Одно только… я всегда был бойцом. Я хотел бы умереть в бою. Последняя великая битва…

— Пожалуйста, не говорите так, — умоляла она его. — «Как бы я хотела, чтобы они были здесь. Я думаю, что они приедут слишком поздно», — подумала она.

Его взор остановился на ней. Он протянул к ней руки.

— Вы знаете… Я люблю вас, — слабо произнес он.

— Я знаю. И я люблю вас. Вы должны жить ради меня. Я тоже могла бы отказаться от всего света и на всю жизнь поселиться здесь.

— Слишком поздно, — прошептал он. — Но я хочу сказать вам, что я был счастлив…

Вдруг его глаза широко раскрылись.

— Смотрите!

Медленно она обернулась, следя за его взглядом. На пороге лежал Макара. Он с трудом дотащился сюда. Его рубаха была вся испачкана кровью и прилипла к телу. В то время как он поднялся у двери, его губы тихо зашевелились и обнажили свирепые зубы, как у взбесившейся собаки. Он был слаб, его рука дрожала, но в глазах сверкал дьявольский огонь.

— Вы думали, что покончили со мной, — ухмыльнулся он. — Я лежал тихо и теперь поймал вас обоих.

Мун приподнялся. Макара приблизился и обратился к Муну.

— Ты пристрелил меня. Ты заплатил мне. Но я не расплатился. Я вас сейчас обоих убью.

Он угрожающе поднял большой револьвер. Сперва он прицелился в Муна, но сказал:

— Нет, черт возьми! Я знаю, как тебя наказать. Я раньше ее убью. Я убью ее на твоих глазах.

Он стал целиться в Фелицию, и она с трепетом ждала последней минуты.

Вдруг Мун совершил резкий прыжок. Одним движением он бросился на Макара, и пуля, предназначенная для Фелиции, попала ему в грудь. Но он схватил револьвер и, напрягая все свои силы, вырвал его из рук Макара.

Приставив револьвер к виску бандита, он выстрелил.

* * *

На веранде торопливые шаги. Появились Хилькрест, врач и две сестры милосердия. Все чуть не упали, натолкнувшись на тело Макара. Они приблизились к постели. Фелиция держала в своих руках голову Муна.

— Слишком поздно! — вот все, что она сказала.