1.1 — вычитка и оформление — Lone Wolf
Мать-Одиночка был двадцатипятилетним парнем ростом не выше меня, обладал не слишком мужественными чертами лица и взрывоопасным характером. Внешность его мне никогда не нравилась, но именно его мне предстояло завербовать. Это был мой парнишка. Я подарил ему лучшую барменскую улыбку.
Может быть, я излишне пристрастен? Не знаю. Но прозвище относилось не ко внешности — просто всякий раз, когда какой-нибудь излишне любопытный тип спрашивал о роде его занятий, он получал ответ: «Я — мать-одиночка». Если Мать-Одиночка был настроен не очень кровожадно, то добавлял: «…четыре цента за слово. Я пишу душещипательные признания читательниц».
Если же Мать-Одиночка пребывал в скверном расположении духа, он ждал, чтобы собеседник позволил себе какую-нибудь шутку на этот счёт. Дрался он страшно — так дерутся разве только женщины-полицейские, был мастером ближнего бокса. Это, между прочим, одна из многих причин, по которым он и требовался мне.
Он был под мухой, и выражение его лица говорило, что Мать-Одиночка сейчас презирает людей больше обычного. Я молча налил ему двойную порцию «Старого белья» и поставил рядом бутылку. Он выпил и налил по новой.
Я протёр стойку.
— Ну как, по-прежнему выгодно быть матерью-одиночкой?
Пальцы Матери-Одиночки стиснули стакан — казалось, он сейчас бросит им в меня. Я опустил руку под стойку, нащупывая дубинку. При темпоральной манипуляции стараешься учесть всё, но при таком количестве факторов зря рисковать не стоит.
Он едва заметно расслабился, точнее, едва заметно — для не прошедших спецподготовку на курсах Темпорального Бюро.
— Не злись. Я всего лишь спросил, как бизнес. Если не нравится, считай, что я спросил о погоде.
Он кисло посмотрел на меня.
— Бизнес в порядке. Я строчу, они публикуют, я ем.
Я налил и себе, наклонился к нему через стойку.
— Между нами говоря, ты неплохо сочиняешь — я читал эти «признания». Тебе просто здорово удаётся понять женскую точку зрения.
Это был риск — он никогда не называл своих псевдонимов. Но он достаточно завёлся, чтобы услышать только конец фразы.
— «Женская точка зрения!» — фыркнул он. — Да, кто-кто, а уж я её знаю! Кому как не мне знать…
— Да?.. — с некоторым сомнением спросил я. — Сёстры?..
— Нет. И если я расскажу, ты не поверишь.
— Ну-ну, — кротко сказал я, — бармены и психиатры знают, что нет ничего более диковинного, чем правда. Если б ты, сынок, слышал истории, какие довелось выслушать здесь мне, — ты бы разбогател. Невероятные дела случаются, знаешь…
— Ты даже представить себе не можешь, что такое «невероятно».
— Да ну? Нет, сынок. Меня ничем не удивишь — что бы ты ни рассказал, я скажу, что слыхал истории и почище.
Он опять фыркнул.
— Хочешь поспорить на всё, что осталось в бутылке?
— На целую. — Я поставил на стойку полную бутылку.
— Ну…
Я махнул своему помощнику — мол, поработай за двоих. Мы были на самом конце стойки; тут у меня уединённый уголок с одним только табуретом, а чтобы никто не мешал, я заставляю стойку возле этого места банками пикулей и прочим. Несколько клиентов у другого конца стойки смотрели бокс по телевизору, один выбирал пластинку в музыкальном автомате. Нам никто не мешал — полный интим, как в постели.
— Ладно, — начал он. — Начать с того, что я ублюдок. Выражаясь культурно (он что, ожидал, что я усмехнусь?) — внебрачный ребёнок. Мои родители не были женаты.
— Ну и что? — пожал я плечами. — Мои тоже.
— Когда… — он замолк и впервые посмотрел на меня по-человечески. — Правда?
— Правда. На все сто процентов. И кстати, — добавил я, — в моей семье никто никогда не женился. И все поголовно — внебрачные дети, ублюдки, если угодно.
— Не пытайся меня переиграть. Ты-то сам женат! — Он показал на моё кольцо.
— А, это… — Я показал кольцо поближе. — Оно только похоже на обручальное; я ношу его, чтобы отваживать бабцов. (Колечко это я купил по случаю у коллеги-оперативника. Антикварная вещь: он привёз её из дохристианского Крита.) Видишь — это Уроборос… Мировой Змей, пожирающий свой хвост вечно и без конца. Символ Великого Парадокса.
Он едва удостоил колечко взглядом.
— Ну, если ты правда незаконнорождённый — ты знаешь, каково это. Когда я был маленькой девочкой…
— Эй, — перебил я, — я не ослышался?
— Кто из нас двоих рассказывает?.. Так вот, когда я был маленькой девочкой… Слушай, тебе когда-нибудь приходилось слышать о Кристине Йоргенсон? Или о Роберте Коуэлл?
— Э-э… изменение пола? Ты что, хочешь сказать…
— Не перебивай, не то не стану рассказывать. Я был подкидышем, меня оставили в кливлендском приюте, когда мне был всего месяц от роду. В тысяча девятьсот сорок пятом. И когда я был… я была маленькой девочкой, всё время завидовала детям, у которых есть родители. Позже, когда я узнала, что такое секс… а в приюте, можешь мне поверить, такие вещи узнают рано…
— Я знаю.
— …Я поклялась, что у моих детей будут и папа, и мама. Благодаря этой клятве я осталась нетронутой — для приюта это почти подвиг. Мне пришлось научиться драться. Когда я стала старше, то поняла, что шансов выйти замуж у меня очень немного, по тем же причинам, по каким меня никто не удочерил. Лошадиное лицо, кроличьи зубы, плоская грудь, волосы сосульками.
— Ты выглядишь не хуже меня.
— Да кого волнует внешность бармена? Или писателя? Но когда берут ребёнка из приюта, то выбирают маленьких голубоглазых, золотоволосых дурочек. Позже ребятам нужны груди буфером, смазливая мордашка и манеры типа «о, какой ты классный, крепкий парень!» — Он пожал плечами. — Я не могла тягаться с такими девицами. И потому решила идти в ДЕВКИ-КИСКИ.
— А?
— Добровольческий Естественно-технический Военизированный Корпус Исполнительниц — Команда Индивидуального Содействия Космонавтам-Истребителям. Теперь это называется Армейская Нестроевая Группа Евгеники и Лечебной Обработки Чинов Космического Истребительного Легиона… как-то так. «Космические Ангелы», знаешь?
Я знал оба названия. Правда, в моё время эта элитная космическая военная служба зовётся иначе — Боевой Легион Ясельной Дестрессизации Истощённых Космонавтов-Истребителей. В темпоральном прыжке изменение значения слов и появление новых терминов — это главная головная боль. Вот, например, знаете ли вы, что словами «станция обслуживания» когда-то обозначалось место продажи нефтяных фракций? Помнится, как-то, когда у меня было задание в Эре Черчилля, одна дама сказала мне: «Я буду ждать вас на станции обслуживания, за углом». Это значило вовсе не то, о чём вы подумали; на тогдашних станциях обслуживания кроватей не было.
Он продолжал:
— Как раз тогда пришли к заключению, что нельзя отправлять мужчину в космос на месяцы и годы без возможности расслабиться, сбросить напряжение. Помнишь, может, как голосили тогда пуритане? Мало кто отважился вступить в Корпус, и это здорово повысило мои шансы. Девицы должны были быть порядочными, желательно — именно девицами, поскольку с нуля учить всегда проще, чем переучивать; они должны были быть умственно выше среднего уровня и эмоционально уравновешенны. Но большинство волонтёрок были старыми потаскухами или невротичками, которым грозило сумасшествие после десяти дней в космосе. Внешность моя была ни при чём: если меня принимали на службу, то поправляли мои зубы, делали волосы волнистыми и пышными, учили походке, танцам, умению внимательно и ласково выслушивать мужчину и многому другому — плюс, естественно, основной специальности. При необходимости в ход шла пластическая хирургия — «Ничего не пожалеем для наших храбрых парней!».
И это ещё не всё: они заботились, чтобы сотрудница не забеременела во время срока службы, а после увольнения замужество было гарантировано почти на сто процентов. У «ангелочков» сейчас то же самое, они выходят за космонавтов — им легко найти общий язык.
Восемнадцати лет меня определили на должность «помощницы матери-хозяйки». Разумеется, я была нужна как почти дармовая прислуга, но я не возражала — всё равно на службу принимали только с двадцати одного года. Я работала по дому и посещала вечернюю школу, говорила, что продолжаю изучать машинопись и стенографию, а на самом деле записалась на курс «Обаяние» — чтобы повысить шансы на вступление в корпус.
А потом я встретила этого мошенника. Сотенными бумажками карман у него был просто набит. — Мать-Одиночка скривился. — Я говорю буквально: как-то он показал мне толстенную пачку сотенных и сказал: бери, мол, сколько надо. А я не взяла, потому что он мне понравился. Это был первый мужчина, который был со мною ласков и притом не пытался стянуть с меня трусики. Чтобы чаще с ним встречаться, я бросила вечернюю школу. И это были самые счастливые дни моей жизни!.. Ну а потом… Однажды ночью, в парке, я и сняла трусики.
Он умолк.
— И что потом? — осторожно спросил я.
— И потом ничего! Больше я его не видела. Он проводил меня домой, сказал, что любит, поцеловал на прощание… и больше не появлялся. — Мать-Одиночка помрачнел. — Если б нашёл — ей-богу, убил бы мерзавца!
— Да, — с сочувствием сказал я, — я хорошо представляю, каково тебе было. Но убивать его… В общем дело-то житейское, естественное. Хм-м… ты ему сопротивлялся?
— А?.. При чём здесь это?
— Очень даже при чём. Может быть, он и заслуживает, чтобы ему сломали одно-два ребра — за то, что он тебя бросил, но…
— Он заслуживает, чтобы ему все кости переломали! Погоди вот, сейчас расскажу. Короче, никто не узнал, а я решила, что всё к лучшему. Я его не любила по-настоящему и, думаю, никого уже не полюблю. А после этой истории я ещё больше захотела вступить в ДЕВКИ-КИСКИ; девственность там была не обязательна, хотя и желательна, так что я не особо расстроилась. Но скоро юбки стали мне жать.
— Забеременела?
— И ещё как! Мои скряги делали вид, что ничего не замечают, пока я могла работать, а потом вышвырнули, и обратно в приют меня уже не взяли. И я приземлилась в палате благотворительной больницы и таскала горшки, пока мне не пришло время рожать. И в один прекрасный вечер уснула на столе — «расслабьтесь и глубоко дышите: раз, два…» — а проснулась в кровати, и ниже груди у меня была точно сплошная деревяшка. Тут входит мой хирург и весело так, сволочь, спрашивает: «Ну-с, как мы себя чувствуем?»
«Как египетская мумия», — говорю.
«Естественно: вы в бинтах, действительно, не хуже мумии, и нашпигованы лекарствами, чтобы не болело. Всё будет в норме, но кесарево — это вам не заусеницу обрезать».
«Кесарево?! Док… мой ребёнок погиб?!»
«О, нет. С ним всё прекрасно».
«Фу. Мальчик, девочка?»
«Девочка, здоровая крепкая девочка. Пять фунтов и три унции».
Тут я маленько расслабилась: родить ребёнка — это, скажу тебе, кое-что значит. Ну, думаю, как-нибудь устроюсь: перееду, назовусь «миссис», а малышка пусть думает, что папочка помер. Моя дочь в приюте не окажется!
Но хирург ещё не всё сказал, оказывается.
«Скажите, — говорит, — э-э… — Гляжу, замялся и по имени меня не назвал. — Скажите, у вас никогда не было проблем с железами внутренней секреции? Ничего странного?»
«А? — спрашиваю. — Ничего, конечно. Куда это вы клоните?»
Он помялся, помялся…
«Ладно, — говорит, — вывалю на вас всё разом, а потом сделаю укольчик; поспите — придёте в себя. Это вам понадобится».
«В чём дело?»
«Приходилось вам слышать о шотландском враче, который до тридцати пяти лет был женщиной, а потом его прооперировали, и он стал мужчиной — с юридической и медицинской точки зрения? Он даже женился, и всё было в порядке».
«А при чём здесь я?»
«Вот я же и говорю — вы теперь мужчина».
Я попыталась сесть в постели.
«ЧТО?!!»
«Ну только не волнуйтесь. В общем, вскрыл я полость, смотрю — просто чёрт ногу сломит. Велел позвать главного, а сам пока извлёк ребёнка; потом устроили прямо у стола консилиум, всё обсудили и принялись за дело. Несколько часов возились, старались спасти что можно. У вас оказалось два полных набора половых органов, оба недоразвиты, хотя женские созрели достаточно, чтобы вы забеременели. Но это их доконало, больше они бы вам не пригодились — вот мы их и убрали и сделали так, что теперь вы сможете развиться в настоящего мужчину. — Тут он меня осторожненько так похлопывает по плечу, утешает: — Не беспокойтесь. Вы молоды, скелет перестроится, за железами вашими мы посмотрим, гормончиков подкинем — и сделаем из вас парня на заглядение».
А я заревела.
«А как же, — плачу, — моя девочка?»
«Ну, кормить её вы всё равно не можете — у вас молока и для котёнка не хватит. На вашем месте я бы не стал даже смотреть на неё, чтобы не мучиться, а отдал бы на удочерение…»
«НЕТ!..»
Он плечами пожал.
«Нет так нет, дело ваше. Вы мать… то есть, родитель. Но пока не думайте об этом — сперва вас на ноги поставим…»
Назавтра выносят мне девочку, показывают, и каждый день так: я к ней хотела привыкнуть. До того я детей никогда не видел…ла и не представляла, как они жутко выглядят. Моя дочка походила на оранжевую мартышку. Но я твёрдо решила… решил, что не брошу её, а воспитаю и всё такое. Только четыре недели спустя это уже ничего не значило.
— То есть?
— Её украли.
— Украли?
Мать-Одиночка чуть не сбил со стойки бутылку, на которую мы поспорили.
— Похитили! Украли прямо из больничных ясель! — Он тяжело дышал. — Как это называется — отнять у человека последнее, ради чего он живёт?!
— Скверное дело, — согласился я. — На, выпей ещё. Так что, и никаких следов?
— Ничего, что могло бы помочь полиции. Пришёл человек, назвался её дядей, нянька отвернулась на минутку, а он схватил ребёнка и был таков.
— Она его лицо запомнила?
— Человек как человек, лицо как лицо — запросто спутаешь с тобой или со мной. — Он нахмурился. — Я-то думаю, это был сам папаша, который меня бросил. Нянька, правда, клянётся, что он гораздо старше, но он, наверно, загримировался. Кто ещё стал бы красть моего ребёнка? Бездетные матери, бывает, устраивают такие штуки. Но чтобы мужчина?..
— А с тобой что было?
— Со мной… Ничего. Ещё одиннадцать месяцев в этой больничной дыре, три операции. Через четыре месяца у меня начала расти борода; перед выпиской я уже брился ежедневно и больше не сомневался, что я — мужчина. — Он криво ухмыльнулся. — Я даже начал пялиться на груди медсестёр…
— Ну, — заметил я, — по-моему, всё обошлось. Ты нормальный мужик, хорошо зарабатываешь, особых проблем вроде у тебя нет. А у женщин, знаешь, жизнь непростая.
Он сердито уставился на меня.
— Ты-то много об этом знаешь!
— А что?
— Слыхал такое выражение — «погибшая женщина»?
— М-мм… да, но уже много лет назад. Сейчас это ничего не значит.
— Так вот, этот мерзавец меня действительно погубил. Я был самой погибшей из всех женщин: ведь я и женщиной-то быть перестал… а мужчиной быть не умел.
— Наверно, действительно нужна привычка.
— Ты и представить не можешь. Я не говорю о привычке к новой одежде или о том, чтобы отвыкнуть заходить в женский туалет; всему этому я научился ещё в больнице. А вот как жить! Чем зарабатывать? Какую работу я мог найти? Чёрт, я ведь даже машину водить не умел! У меня не было профессии, а к неквалифицированному физическому труду я был негоден — слишком много шрамов и соединительной ткани, я бы не выдержал.
Я ненавидел его и за то, что из-за него я не попал в Корпус… но как я его ненавидел, я понял только когда попробовал записаться в Военно-Космические силы. Один взгляд на мой живот — и всё: «к военной службе негоден». Медик из комиссии потратил на меня полчаса из чистого любопытства — он где-то читал отчёт о моём случае.
Так вот, я изменил имя и переехал в Нью-Йорк. Сначала работал младшим поваром — жарил картошку; потом купил пишущую машинку и попробовал зарабатывать машинописью и стенографией — один смех! За четыре месяца я перепечатал четыре письма и одну рукопись. Рукопись предназначалась для «Жизни, как она есть». Чистой воды перевод бумаги — но ведь напечатали же её! Это и навело меня на мысль; я купил целую пачку журналов, где публикуются все эти «исповеди», и проштудировал её. — Он скривился. — Ну вот, теперь тебе ясно, откуда у меня подлинно женский взгляд на жизнь матери-одиночки… хотя единственный вариант истории, который я не написал, — это подлинный. Так как, бутылка моя?
Я подвинул бутылку к нему. Его рассказ выбил из колеи и меня, но работа есть работа.
— Сынок, — промолвил я, — ты всё ещё хочешь встретить того типа?
Его глаза загорелись хищным огнём.
— Тихо-тихо, — придержал я его. — Ты ведь его не убьёшь, а?
Он нехорошо усмехнулся:
— Проверь.
— Главное — спокойно. Видишь ли, я знаю об этой истории больше, чем ты думаешь. Я могу тебе помочь. Я знаю, где его искать.
Он дёрнулся через стойку.
— Где он?!
— Сначала отпусти мою рубашку, — мягко сказал я, — не то ненароком вылетишь на улицу, а полицейским скажем, что это просто обморок. — Я показал ему дубинку.
Он отпустил меня.
— Извини. Но всё-таки где он? — Он пристально взглянул на меня. — И откуда тебе столько известно?
— Всему своё время. Существуют записи — в архивах больницы, приюта, и всё такое. Матрону в вашем приюте звали миссис Феверидж — так? Когда ты был девочкой, тебя звали Джейн — так? И ты мне ничего этого не говорил — так?
Это его озадачило и слегка напугало.
— Что всё это значит? Ты хочешь сделать мне какую-нибудь гадость?
— Ни в коем случае. Я искренне хочу тебе добра. И этого типа могу выдать тебе прямо на руки. Поступай с ним как знаешь — и я гарантирую, что тебе всё сойдёт с рук. Не думаю, правда, что ты его убьёшь. Тебе надо быть психом, чтобы убить его, а ты не псих. Не совсем псих, во всяком случае.
Он отмахнулся.
— Ближе к делу. Где он?
Я плеснул ему немного виски; он уже изрядно набрался, но злость его поддерживала в бодром состоянии.
— Не спеши так. Давай договоримся: я — тебе, ты — мне.
— Э-э… что?
— Ты не любишь свою работу. Ну а что ты скажешь, если я предложу постоянную высокооплачиваемую работу с неограниченными накладными и представительскими расходами, причём ты будешь, в общем, сам себе хозяин и не станешь чувствовать недостатка в разнообразии и приключениях?
Он вытаращился на меня.
— Скажу: «Убери своего чёртова оленя с моей крыши, дед, Рождество ещё далеко!» Брось, Папаша, — не бывает такой работы.
— Ладно, договоримся так: я тебе его нахожу, ты с ним разбираешься, а затем пробуешь мою работу. Если я соврал и она не такая, как я описал, — что ж, держать не стану.
У него уже немного начал заплетаться язык — подействовала последняя порция.
— Когда тʼ его дʼставишь? — спросил он.
— Если ты согласен на моё предложение — прямо сейчас!
Он протянул руку.
— Согласен!
Я кивнул помощнику, чтобы тот пока присматривал за баром, отметил время (23:00) и уже нагнулся, чтобы пролезть под стойкой, но тут музыкальный ящик грянул: «Я сам себе был дедом!..» Я сам заказал зарядить проигрыватель только старой американской музыкой, поскольку не в состоянии был переваривать то, что считалось «музыкой» в 1970 году. Но я понятия не имел, что там есть и эта пластинка.
— Выключи это! И верни клиенту деньги! — рявкнул я и добавил: — Я на склад, на минуту.
И мы с Матерью-Одиночкой пошли на склад. Он у меня находится в конце коридора, напротив туалетов, за железной дверью, ключ от которой есть только у меня и у моего дневного менеджера; а со склада ещё одна дверь ведёт в комнату, ключ от которой есть только у меня. Туда мы и вошли.
Он пьяно оглядел стены без окон.
— И-и где он?
— Секундочку.
Я открыл чемоданчик — единственный предмет в комнате; а в чемоданчике помещался портативный преобразователь координат ТК США, выпуск 1992 года, модель 2. Любо-дорого посмотреть: никаких движущихся частей, вес при полном заряде 23 кг, оформлен под обыкновенный «дипломат». Я настроил его заранее, самым точным образом, и оставалось только раскрыть металлическую сеть, которая ограничивает область действия преобразующего поля. Что я и сделал.
— Что это? — озадаченно спросил он.
— Машина времени, — объяснил я, набрасывая сеть на нас.
— Эй! — крикнул он, отступая на шаг.
Тут нужен расчёт: сеть надо бросить так, чтобы объект при инстинктивном движении наступил на неё; остаётся задёрнуть сеть, внутри которой находитесь вы оба, — не то можно запросто оставить в покидаемом времени подмётки, а то и кусок ноги или, наоборот, прихватить с собой кусок пола. Но этим вся хитрость в обращении с преобразователем и заканчивается. Некоторые агенты просто заманивают объект в сеть; я предпочитаю сказать правду и, воспользовавшись затем мигом удивления, нажать выключатель.
Что я и сделал.
— Эй! — повторил он. — Сними с меня эту дрянь сейчас же!
— Извини, — покладисто сказал я, снял сеть, сложил её, убрал в чемоданчик и закрыл его. — Но ты же сказал, что хочешь его встретить.
— Но… ты сказал, что это машина времени!
Я указал на окно.
— Это похоже на ноябрь? Или вообще на Нью-Йорк?
Пока он таращился на молодые почки и весеннюю погоду, я вновь открыл чемоданчик, вынул пачку стодолларовых билетов и проверил, чтобы номера и подписи соответствовали деньгам, имевшим хождение в 1963 году. Темпоральное Бюро не волнует, сколько ты тратишь (ему-то это ничего не стоит), но излишних анахронизмов оно не любит. Слишком много ошибок — и трибунал сошлёт тебя на год в какое-нибудь особенно мерзкое время, скажем, в 1974-й, с ограниченными пайками и принудительным трудом. Ну да я таких ошибок не делаю. Деньги были в порядке. Он обернулся и спросил:
— Что это было?
— Он здесь. Иди и найди его. Это тебе на расходы, — я сунул ему деньги и добавил: — Разберёшься с ним, потом я тебя заберу.
Стодолларовые купюры гипнотически действуют на человека, который не привык их видеть. Он, не веря своим глазам, крутил пачку в руках, а я выставил его в коридор и запер дверь. Следующий прыжок был совсем лёгким — только во времени, причём недалеко.
Разумеется, всё прошло благополучно. Джейн крепко спала, я вынес её на улицу и пристроил в коробке из бакалейного магазина на сиденье заранее взятой машины. Затем отвёз её к приюту, положил перед дверью, отъехал на два квартала, до «станции обслуживания» (в которой, напомню, тогда продавались нефтепродукты вроде бензина, масел и прочего), позвонил в приют, вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как коробку с Джейн вносят внутрь, но не остановился, а доехал до мотеля, бросил там машину, вернулся в номер и прыгнул вперёд, в Апекс-Билдинг, в 1963 год.
Я взял такси, доехал до дома, где жили те скряги, велел водителю ждать за углом, а сам спрятался в тени напротив дома.
Скоро показалась моя парочка — не спеша, в обнимочку шли по улице. Он довёл её до самых дверей, на крыльце подарил ей долгий прощальный поцелуй — куда дольше, чем я представлял. Потом она вошла в дом, он сошёл с крыльца и зашагал прочь. Я догнал его, взял под руку.
— Всё, сынок, — тихо сказал я. — Я за тобой.
— Ты! — Он чуть не задохнулся.
— Я. Ну вот, теперь ты знаешь, кто он, — а если подумаешь, сообразишь и кто такой ты… а если подумаешь как следует, поймёшь и кто у неё родится… а заодно — и кто я такой.
Он не ответил, слишком уж был потрясён. И правда, кого не потрясёт открытие того, что ты, оказывается, не устоял перед искушением соблазнить сам себя?..
Я отвёл его в Апекс-Билдинг, и мы снова прыгнули.
— Как его зовут? — осведомился он. Я написал. Он вздёрнул брови.
— Даже так? Хм-м…
— Делайте своё дело, сержант. — Я повернулся к своему спутнику. — Ну, сынок, твои беды позади. Ты поступаешь на лучшую работу, какую только может получить человек, и ты многого в ней добьёшься. Я это знаю.
— Но…
— Никаких «но». Ложись, а утром соглашайся на эту работу. Она тебе придётся по душе.
— Это точно! — кивнул сержант. — Вот посмотри на меня: родился в тысяча девятьсот семнадцатом, а всё ещё жив-здоров, молод и наслаждаюсь жизнью.
А я вернулся в зал переброски и поставил наводку на нужный момент.
— Да пусть его играет, — сказал я. — Доиграет — выключишь эту штуку.
Я зверски устал.
Дело нелёгкое и не всегда приятное, а завербовать человека в последнее время стало весьма нелегко, особенно после Ошибки 1972 года. Можно ли придумать лучший источник кадров, чем люди, у которых всё в их времени складывается неудачно? Предлагаешь им хорошо оплачиваемую и очень интересную (пусть и небезопасную порой) работу, да ещё и во имя хорошего дела… Сейчас всякий знает, почему не удалась Неудачная война 1963 года: просто не взорвалась бомба, сброшенная на Нью-Йорк, да и многое другое пошло не так, как планировалось, — и всё благодаря таким, как я.
А вот с Ошибкой 1972 года вышло не так; то была наша вина, и с этим уже ничего не поделать; парадокса нет, изменить ничего невозможно. Событие, или объект, или человек либо есть, либо его нет, ныне и присно и во веки веков, аминь. Но Ошибка не повторится — приказ от 1992 года гарантирует это, в любом году оставаясь Приказом Номер Один.
Я закрыл заведение на пять минут раньше обычного, а в кассе оставил письмо, в котором сообщал своему дневному менеджеру, что принимаю его предложение о продаже, — пусть зайдёт к моему юристу, так как сам я уезжаю на длительный отдых. Может быть, Бюро снимет деньги, которые он заплатит, может, нет — но оно требует, чтобы агенты оставляли свои дела в порядке.
Затем я снова пошёл в комнату за складом и проследовал из неё прямо в 1993 год.
Я надиктовал машинке свой рапорт: сорок человек завербованы и благополучно прошли освидетельствование Психологической службы. Это считая меня, поскольку я наверняка знал, что пройду комиссию. Ведь я уже тут, верно?.. Потом я напечатал рапорт о переводе на оперативную работу; вербовка у меня уже вот где сидела. Сунул оба рапорта в щель доставки и пошёл к кровати.
Мой взгляд упал на «Правила Работы со Временем», висящие над ней:
Никогда не откладывай на вчера то, что надо было сделать завтра.
Если у тебя всё наконец получилось, не пробуй ещё раз.
Во времени стежок девять миллиардов сбережёт.
На каждый парадокс есть свой парадоктор.
Думать надо прежде.
Предки тоже люди.
Сейчас шутливый плакатик уже не воодушевлял меня так, как в мою бытность новичком-рекрутом; тридцать субъективных лет прыжков во времени дают себя знать. Я разделся догола, глянул на свой живот. После кесарева сечения остаётся шрам, но я теперь так зарос волосами, что не замечаю его, если не вспомню специально.
Потом я посмотрел на кольцо на своём пальце.
Змей, вечно пожирающий свой хвост, знак бесконечности… Я знаю, откуда появился я, — но откуда явились все вы, зомби?..
Начала болеть голова — но порошков от головной боли я не принимаю никогда. Как-то попробовал — и все вы пропали.
Поэтому я лёг и свистнул автомату, чтобы тот погасил свет.
Вас на самом деле здесь нет. Здесь нет никого, кроме меня — Джейн — и я один и одна в темноте!
Мне так одиноко без вас!..