«Ну наконец-то солнце!» — подумала Батистина, открыв глаза, и потянулась под одеялом всем телом, словно молодая лань. Последние дни бушевала буря, а вот ради дня ее помолвки разметало тучи. Счастливое предзнаменование!

Девушка спрыгнула на пол и поежилась, ощутив под ногами ледяной паркет. В небе ярко сияло солнце, но день опять обещал быть холодным — необычным для этой поры. Как поздно задержались холода в апреле 1745 года!

Батистина подышала на стекло и пальчиком вывела круг. Башни замка, построенного еще в эпоху Возрождения, и столетние пихты, несшие караул вокруг лужайки, были в инее. Батистина отошла от окна, небрежно заправив под ночной чепчик свои тяжелые золотистые волосы, вьющимися прядями спускавшиеся до талии. Она сунула ноги в расшитые шелковые туфельки без пяток и надела легкое утреннее платье из пестрой индийской ткани поверх белой полотняной ночной рубашки — такие носили воспитанницы пансиона благородных девиц при монастыре.

Быстро спустившись по лестнице, Батистина вошла в просторную кухню, где ее старая нянька Элиза, воспитавшая три поколения семейства графов де Вильнев-Карамей, держала совет с приходским церковным сторожем Блезуа и его достойной супругой, мадам Мартиной.

— Ох, Пресвятая Дева Мария, Святой Иосиф! И зачем ты спустилась?! Ты же замерзнешь, моя голубка! Простудиться в такой день! Этого еще не хватало! А что скажет твой суженый, когда увидит больную невесту? — заворковала Элиза, накидывая теплую шаль на плечи Батистины.

— Здравствуйте, доброе утро! Это так мило и любезно с вашей стороны, что вы пришли сегодня! — сказала девушка, усаживаясь за огромный деревянный стол.

— Мы желаем вам большого счастья, мадемуазель Батистина, — хором ответили церковный сторож и его жена.

— Какое счастье, что вы у меня есть! Вы — моя настоящая семья! — улыбнулась Батистина.

— Вот, прими, мое сокровище. Горячий бульон. Выпей поскорей. А вы, двое, не отвлекайте ее разговорами, а то она заболтается и все остынет. — Элиза, ворча, протянула своей обожаемой подопечной серебряный бокал, над которым поднимался легкий пар и от которого исходил приятный запах свежесваренной дичи и душистых трав. — Потом поднимешься к себе и приведешь себя в порядок. Я приду причесать тебя и зашнуровать твой корсет. Ты должна быть готова через час. Господин Жеодар пришлет за нами карету к десяти. Он сам захотел устроить прием и взял на себя все хлопоты! И слава Богу, а не то я была бы в большом затруднении!

Будущий брак Батистины был в некотором роде делом рук старой нянюшки, и она буквально лопалась от гордости, торжествующе поглядывая на церковного сторожа и его жену.

Эти добрые и милые люди находились в услужении в замке Мортфонтен в ту пору, когда имя графов де Вильнев-Карамей было в зените блеска и славы. Но это время безвозвратно миновало. Умирая, графиня Максимильена оставила своим осиротевшим детям, а их было трое, десять тысяч ливров ренты, но деньги, к несчастью, постоянно обесценивались. Старшие, Адриан и Флорис, поступили на службу к королю и стали его секретными агентами. Пять лет назад они отправились с какой-то опасной таинственной миссией в далекую Россию и не вернулись.

Его величество Людовик XV сначала собственноручно написал письмо царице Елизавете, в котором он просил известить его о судьбе своих протеже, а затем организовал поиски пропавших, не имевшие, к сожалению, успеха. Официально было объявлено, что молодые люди умерли.

Ужасная новость дошла до Батистины, когда она содержалась в пансионе для благородных девиц при монастыре ордена Урсулинок. «Черный» мушкетер[1] принес ей печальное известие. Непоправимое горе свалилось на плечи шестнадцатилетней девушки. Она была безутешна, так как обожала братьев. Да, в шестнадцать лет она осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

Королевское послание, доставленное немного погодя «серым» мушкетером, гласило, что его величество не забудет о сироте.

Ей было обещано богатое приданое, а также благорасположение короля — он собирался лично принять ее в Версале и, когда придет время, представить ко двору.

Теперь Батистина сама отвечала за свою судьбу. И она приняла решение покинуть пансион, тем более что чувствовала себя там очень одиноко: ее лучшая подруга, хорошенькая Жанна-Антуанетта Пуассон, собиралась замуж за богатого буржуа — господина Ленормана д’Этьоля.

И вот уже год, как Батистина жила с Элизой в замке Мортфонтен в ожидании монаршей милости. У нее не было других развлечений, кроме длительных прогулок верхом. Она была прекрасной наездницей, и местные жители хорошо знали эту стройную амазонку, легко перелетавшую через изгороди и ручьи.

— Мадемуазель-то наша вернулась в замок! Она — хорошая, добрая госпожа! — говорили крестьяне, когда она проезжала мимо.

Новостей из Версаля все не было, и Батистина сделала вывод, что король Людовик XV забыл о ней, бросив на произвол судьбы.

В свои семнадцать лет она была слишком горда, чтобы молить короля о милости, слишком неопытна, чтобы отправиться в Версаль, слишком красива, чтобы быть незаметной, и слишком умна, чтобы не использовать свою красоту для достижения личных целей.

Богатый сосед, господин Жеодар Кастильон дю Роше, купил титул за деньги, а также приобрел большое поместье и выстроил огромный замок — настоящий дворец — неподалеку от Мортфонтена. Благородное происхождение этого господина было более чем сомнительно, но зато толщина его кошелька ни у кого не вызывала сомнений. Он слыл весьма удачливым дельцом. Как-то на воскресной службе он заметил и оценил бесподобную красоту Батистины и тотчас же влюбился. Будучи человеком практичным, он уверил себя, что было бы совсем недурно взять в жены бесприданницу, которая происходит из семьи, чья слава гремела еще во времена крестовых походов. Короче говоря, господин Жеодар жаждал получить то единственное, чего ему недоставало: немного благородной дворянской крови.

Жеодар был знаком с Жанной-Антуанеттой Пуассон и открыл ей свое сердце. Молодая женщина, придя в восторг от представившейся возможности сыграть роль свахи, немедленно бросилась к Элизе, а уж старая нянька составила настоящий заговор.

Немного поколебавшись, Батистина дала свое согласие на брак, правда, без всякого воодушевления. Она тотчас же получила роскошные свадебные подарки: платья, кружева, шали и перья самых редкостных птиц соседствовали с кольцами, браслетами и бриллиантовыми серьгами, способными произвести фурор в Версале.

Никогда в жизни девушка не видела ничего прекраснее. При виде всей этой прелести она от радости захлопала в ладоши и нашла, что, в конце концов, брак — очень забавное и приятное приключение.

Вот так и получилось, что теперь Батистина должна была отправиться из замка, чтобы заключить помолвку с господином Жеодаром Кастильоном дю Роше, красивым мужчиной лет тридцати, о чьем существовании она даже не подозревала месяц назад (она видела его мельком во время большой мессы, куда Элиза, крайне щепетильная в вопросах религии, водила ее по воскресеньям).

— Ступай, мое сокровище, я сейчас поднимусь, — торопила девушку Элиза.

Батистина поставила на поднос бокал с недопитым бульоном, послала воздушный поцелуй гостям и, весело смеясь, побежала к лестнице.

— Бедная малышка! Она так счастлива! Все происходящее развлекает ее! — вздохнула Мартина.

— Ну ты и скажешь, жена! — бурно запротестовал церковный сторож. — Хорошенькое развлечение — брак, нечего сказать! Вы, кажется, забываете, что говорите о великом таинстве! Странные речи для супруги церковного сторожа!

— Ох, да замолчите же, Блезуа, — заворчала Элиза. — Я понимаю Мартину и думаю так же, как она! Ну разумеется!

— Хорошо, хорошо… Я вижу, вы обе против меня… Я иду в церковь, там меня с распростертыми объятиями встретит господин кюре. Он уже давно просил меня до блеска натереть церковную утварь. Я оставляю вас одних. Можете потрещать на свободе, как сороки. Да, верно говорят: на женщине лежит ответственность за первородный грех!

— Ну, не сердитесь, мой мальчик. Вы обещали мне присмотреть за замком в наше отсутствие. Мне кажется, с возрастом у вас стал портиться характер. Раньше, когда вы находились под моим началом, с вами было легче ладить! — заметила Элиза. Она никогда не упускала возможности напомнить о своем былом могуществе во времена прекрасной графини Максимильены.

— А что, мадемуазель Батистина уже оправилась после смерти своих братьев? — шепотом спросила Мартина, нисколько не заботясь о том, что скажет ее муженек.

— Увы! Бедняжка никогда не заговаривает об этом. Но я-то знаю, что она постоянно думает о них, в особенности о господине Флорисе. Его она просто обожала!

Муж и жена согласно закивали головами.

— Так грустно, так печально! Бедная сиротка! Мне ее так жаль, что и сказать не могу! Да, мадам Элиза, ну и забота легла на ваши плечи! — запричитала Мартина.

Старая нянька вздохнула так тяжко, будто ее душа расставалась с телом:

— Ах, друзья мои! Лишь бы этот брак был заключен, да поскорее! Я успокоюсь только после свадьбы!

— Она до сих пор ничего не знает?.. — спросила Мартина.

— До конца своей жизни она не узнает ни о чем! Только мы трое на всем белом свете и знаем эту тайну… Мы последние…

— О, мадам Элиза, не бойтесь! Уж мы-то не проговоримся! Мы скорее согласимся дать изжарить себя на медленном огне, как благочестивый святой Лаврентий! — заверил церковный сторож.

— Нет, не вас я опасаюсь, друзья мои… Я и сама не знаю, чего я боюсь… Пожалуй, всех и вся… Вообразите, а вдруг найдется кто-нибудь, кто замышляет недоброе и узнает правду?! Какой ужас! Какой кошмар! Наша бедная малышка лишится даже той малости, что у нее осталась! Ее могут лишить даже имени!.. Ах, Боже мой! — нянюшка поднесла дрожащую руку ко лбу, словно силилась прогнать ужасное видение.

— Ах, как превосходно все устроил господин дю Роше. У меня просто нет слов! Какой восхитительный обед дал он в честь невесты! Какие блюда там подавали! Тридцать нежнейших пулярок с трюфелями! Пятьдесят круглых пирогов с голубятиной! А фаршированные фазаны! И все отменного качества, да и в каком количестве! И какой красивый, приятный молодой человек, какие у него хорошие манеры, хоть он и не аристократ. Пресвятая Дева Мария! Святой Иосиф! Ты будешь с ним как за каменной стеной, моя голубка! Станешь настоящей королевой! Не так ли, госпожа Ленорман?

Жанна-Антуанетта улыбнулась уголками губ, выслушав пылкие восхваления в адрес господина Жеодара, который окончательно покорил старую нянюшку своей любезностью и хорошими манерами.

Прекрасная мадам Ленорман д’Этьоль была урожденной Пуассон, и, хотя она и очень любила Батистину, это не мешало ей испытывать жгучую зависть к титулованной подруге. Быть дочерью графа де Вильнев-Карамей — какое счастье! Сколько раз она мечтала оказаться на месте подруги…

— Ужасно длинная дорога! Надеюсь, нам осталось ехать не очень долго! — скорчила гримасу госпожа Ленорман, обмахиваясь веером. Было видно, что она нервничает. Батистина же и бровью не повела. Она ничего не видела и не слышала. С момента отъезда, вопреки всем ожиданиям, девушка замкнулась и хранила молчание. Ее головка покоилась на атласном валике, а глаза провожали стоявшие вдоль дороги деревья. Казалось, ее голубые глаза навсегда погрузились в созерцание какого-то бесконечного волшебного сна или чудесной грезы.

Легкий туман стлался над землей в лесу Санлис. Замки Мортфонтен и Роше разделяло не более двух лье. Голубая карета Жанны-Антуанетты весело катилась вперед. Обладавшая утонченным вкусом и обожавшая роскошь молодая супруга богатого буржуа приказала выкрасить свои кареты одну — в голубой, а другую — в розовый цвет. Когда она выезжала в свет, то всегда выбирала ту из них, что, по ее мнению, составляла контраст с цветом ее наряда. Сегодня она оделась во все розовое и потому выбрала голубую карету. Два факельщика, почти навязанных любезным Жеодаром в качестве сопровождения, гарцевали по обе стороны кареты, готовые осветить путь, как только в этом возникнет нужда. Но, в общем-то, они были не нужны: часы не пробьют и половину четвертого, как подруги прибудут в замок. Жанна-Антуанетта, разумеется, проведет там ночь, чтобы составить компанию Батистине.

Внезапно сбоку затрещали кусты.

— Эй! Стой! Тпру-у-у! — закричал кучер, сдерживая лошадей, чтобы пропустить лань или лося. Лучше бы он этого не делал! Ему следовало бы стегать лошадей изо всех сил, чтобы миновать опасное место, — из зарослей на дорогу, прямо перед каретой, выскочил огромный кабан. Это был старый секач, не менее четырехсот фунтов весом и футов пять в длину. Страх и почтенный возраст сделали его опасным. Вместо того чтобы спокойно проследовать своим путем и добраться до логова, зверь решил, что его травят. Он обернулся, глухо заревел и, увидев, что карета остановилась, стремительно понесся на лошадей.

— Ух! Ах! Ух! Уй-уй-уй! — заорал кучер, щелкая кнутом, чтобы испугать чудовище, но было уже поздно: кабан задел своими грозными клыками ногу передней лошади, и бедное животное встало на дыбы, а три других, обезумев от страха, попятились назад.

— Но-о-о! Но! Вперед! Но-о-о! Пошли! Пошли! — вопил во все горло кучер.

— Боже милосердный! — простонала Элиза и рухнула на колени.

Батистина и Жанна-Антуанетта, немного растерянные от внезапной остановки кареты и жалобного ржания лошадей, выглянули в окошко и стали с некоторым беспокойством наблюдать за развитием событий.

Казалось, старый секач успокоился. Он громко заревел, равнодушно отвернулся от кареты и затрусил по дороге.

— Мы сейчас его хорошенько напугаем, сударыни! — хором воскликнули факельщики, зажигая факелы.

— Нет, нет, не надо! Оставьте его в покое, он уходит! — закричала Батистина. Она не раз принимала участие в охоте вместе с братьями и прекрасно знала, что разъяренный кабан может представлять собой смертельную опасность.

— Ай-ай-ай! — заорали факельщики, не обращая внимания на слова девушки. Они пустили коней в галоп, преследуя зверя с факелами в руках. Потерявший надежду на спасение секач с поразительной ловкостью круто повернул назад, ускорил бег и набросился на одного из факельщиков. Он тотчас же выбил беднягу из седла и стал яростно топтать его и рвать клыками.

— О Боже! На помощь! На помощь! — зарыдали Батистина и Жанна-Антуанетта, наблюдавшие эту ужасную сцену с сознанием своего бессилия.

— Презренный трус! — Батистина увидела, что другой факельщик развернул коня и галопом понесся прочь, вместо того чтобы прийти на помощь приятелю.

— Придется мне самой взяться за это дело! Я не могу себе позволить, чтобы беднягу убили прямо у нас на глазах! — храбро заявила Батистина, открывая дверцу кареты.

Кабан громко сопел, расправившись с факельщиком, неподвижно лежавшим у его ног. С клыков чудовища капали слюна и кровь; зверь рыл копытом землю и глухо ревел. Внезапно он поднял голову.

— Осторожно, мадемуазель! Он возвращается! Он бежит прямо на вас! — отчаянно завопил кучер.

Жанна-Антуанетта резко дернула Батистину за плечи и втащила ее обратно в карету.

— На помощь! На помощь! Сюда! Сюда! Убивают! Остановите же его! — прерывающимся голосом кричала Элиза, судорожно прижимая к груди четки.

Обезумевший от ярости кабан бил клыками по дверце. Карета содрогалась. Батистина сохраняла хладнокровие, у нее лишь побелели губы. Она схватила за руку оцепеневшую от ужаса и почти потерявшую сознание Жанну-Антуанетту, сползшую на пол.

— Ну же, держись, дорогая! А ты, Элиза, прекрати вопить, этим горю не поможешь!

Батистина почувствовала резкий запах дикого зверя. Дверца кареты трещала и скрипела от мощных ударов. Девушка не смела подумать о том, что будет, если хрупкая перегородка не устоит.

— Не бойтесь, сударыни, держитесь! — раздался в лесу чей-то крик.

Батистина наклонилась к окошку, чтобы посмотреть, откуда явился неожиданный спаситель. Всадник в запыленной одежде стремительно вылетел из зарослей. Он резко, с места в карьер, развернул коня и на скаку зарядил ружье.

— Спрячьтесь, дамы!

Батистина и две ее спутницы распластались на подушках. Раздался сухой треск выстрела. Девушка подняла голову.

— Не двигайтесь, он всего лишь ранен! — прокричал всадник, возвращаясь.

Из головы кабана текла кровь. Деревья словно задрожали от его злобного рева. Батистина зажала уши руками. Всадник вновь приблизился к разъяренному зверю и вскинул ружье. Секач понял, что на этот раз речь идет о жизни и смерти. И бросился на врага. Всадник не смог избежать столкновения, вылетел из седла, перекувырнулся через голову и упал, не выпустив, однако, ружья из рук. Батистина и Жанна-Антуанетта издали вопль ужаса: окровавленное чудовище устремилось на лежащего на земле мужчину.

С невероятным спокойствием незнакомец снова вскинул ружье. Он подождал, пока зверь не оказался всего в двадцати футах, и прицелился прямо в налитый кровью глаз кабана. Жуткая тишина обрушилась на лес и на потрясенных девушек; издалека доносилось лишь карканье одинокого ворона. Грянул выстрел, и чудовище, сраженное на бегу, подпрыгнуло и повалилось на землю.

Со свойственной ей живостью Батистина выскочила из кареты.

— О, благодарим вас, сударь, вы спасли нам жизнь!

— Рискуя своей собственной! — добавила Жанна-Антуанетта, присоединяясь к подруге. Она была более бледна, растеряна и испугана, чем Батистина.

Любезный рыцарь поклонился и еле заметно усмехнулся:

— Никто не сможет сказать, что дворянин оставил в беде двух беспомощных хорошеньких женщин!

Голос у незнакомца был с приятной хрипотцой. Батистина вздрогнула и попыталась порыться в памяти. Где-то она — уже слышала этот голос, но это было давно. Девушка взглянула на подругу. Не заметила ли та чего-нибудь необычного? Но Жанна-Антуанетта в этот момент обернулась к подбежавшему кучеру.

— О-ля-ля, мадам! Что нам делать? Факельщик-то помер, бедняга, да и наша лошадка скоро издохнет. Идемте со мной, сударыня, сами увидите!

Жанна-Антуанетта с досадой пожала плечами. Как смел кучер побеспокоить ее и приставать с пустяками в ту минуту, когда она разговаривала с таким очаровательным незнакомцем! Но все же она последовала за слугой.

— Какой ужас! — прошептала Батистина, поднимая на кавалера свои огромные голубые глаза. — Этот бедный юноша отдал свою жизнь, пытаясь защитить нас. Второй умчался прочь, и правильно сделал.

— Он заслуживает хорошей порки! — пророкотал незнакомец, проводя рукой по лбу.

— А как вы, сударь? Вы не ранены? В карете есть немного винного спирта. Позвольте, я схожу. Надо перевязать ваши раны, — сказала Батистина, заметив пятна крови на лице и руках незнакомца.

— Благодарю вас сердечно, сударыня! Я бы согласился получить любую рану, чтобы только ощутить прикосновение ваших нежных ручек, но это всего лишь кровь зверя. Она забрызгала и меня и Императора.

— Императора? — словно эхо повторила Батистина, высоко поднимая свои прекрасно очерченные брови.

— Да, сударыня, так зовут моего славного коня! Мы с ним слишком оторвались от остальных охотников. Характер у моего коня еще более бешеный, чем у меня самого. Иногда его просто невозможно удержать! Клянусь честью, мы с ним довольно долго преследовали этого секача. Я весьма опечален, сударыня, что все так получилось, здесь есть доля и моей вины. Старый хитрый зверь, должно быть, почувствовал, что мы идем по его следу, вот и впал в такую ярость.

Как завороженная слушала Батистина речь незнакомца, произнесенную хрипловатым притягательным голосом. Девушка буквально пожирала его взглядом, безуспешно стараясь вспомнить, где она видела это лицо. Глаза мужчины горели странным огнем. Батистина вздрогнула от неведомого удовольствия, ощутив на себе этот пристальный и смелый взгляд. Незнакомец как бы машинально провел по лицу тонкой рукой, на которой блестел огромный бриллиант чистейшей воды.

— Нет ли у вас какой-нибудь тряпицы, чтобы я мог обтереть лицо и руки, сударыня?

Батистина без слов вытащила из рукава белоснежный батистовый платок с вышитыми инициалами и протянула его незнакомцу. Их руки соприкоснулись.

— Платок безнадежно испорчен, сударыня. Я оставлю его себе на память, — прошептал мужчина, улыбаясь.

Для девушки, недавно покинувшей монастырский пансион, Батистина сделала весьма заметные успехи, начиная с сегодняшнего утра, но не смогла не покраснеть, ощутив на себе ласкающий и теплый взгляд.

— Берегитесь, сударь! Эта девушка — очаровательная невинная простушка, мы возвращаемся с ее помолвки. Вы не боитесь попасть в пленительные сети? — немного сердито спросила Жанна-Антуанетта, подходя к Батистине и их спасителю.

Батистина, удивленная враждебностью тона подруги, посмотрела на нее. Глаза госпожи Ленорман, и обычно очень блестящие, вспыхивали пламенем, когда она смотрела на кавалера, и Батистина вдруг поняла, что Жанна-Антуанетта может превратиться в ее злейшего врага.

Мужчина весело и заинтересованно посмотрел на двух молоденьких женщин и обтер лицо. Батистина строила различные предположения и терялась в догадках. Поведение и манеры незнакомца сбивали ее с толку. Он был широк в плечах и не носил ни парика, ни треуголки: наверняка потерял их во время бешеной скачки. Его бархатистые миндалевидные карие глаза сияли, матовый загар говорил о часах, проведенных на открытом воздухе. У незнакомца были правильные черты лица. И на этом красивом мужском лице застыло сознание того, что его обладатель никогда и ни в чем не знал отказа. В Батистине неожиданно стало подниматься раздражение против человека, который бросал на нее взгляды самоуверенного собственника. Она подумала, что ей лучше не задерживаться. Девушка чопорно надула губки.

— Уже поздно! Мы можем ехать, дорогая?

— Да, с грехом пополам как-нибудь доберемся. У нас осталось всего две лошади. Юзеб сейчас выпрягает захромавшую, а тело факельщика он устроит на своем сиденье…

Батистина вздрогнула и передернула плечами.

— Прощайте, сударь, и благодарим вас за храбрость! — девушка торопливо присела перед незнакомцем, намереваясь направиться к карете.

— Прощайте, сударь! Ну что это за манеры! Вот так благодарность! О чем вы только думаете, Батистина? — вскричала Жанна-Антуанетта, довольная тем, что может преподать урок подруге. — Надо пригласить нашего спасителя в замок, он должен отдохнуть и прийти в себя после таких треволнений.

— Батистина! Мне следовало догадаться! — вполголоса произнес незнакомец, разглядывая испачканный кровью платок, на котором была вышита буква «Б», увенчанная короной из роз.

— Простите, сударь, вы примите приглашение, я надеюсь, — кокетливо улыбнулась Жанна-Антуанетта.

— Благодарю вас, сударыня, за столь любезное приглашение. Я не смог бы отказать обладательнице таких чудесных золотистых волос и такой обворожительной улыбки, но мне кажется, до нас доносятся крики моих друзей. Они меня ищут… Позвольте мне удалиться, сударыни…

Незнакомец протянул руки молодым женщинам, чтобы помочь им подняться в карету. С легкостью и необыкновенным изяществом он выполнил свою задачу и прислушался к шуму, доносившемуся из леса. Крики, понукания, ржание лошадей приближались с каждой минутой.

— Эгей! — хрипловато крикнул незнакомец, легко вскакивая на своего Императора, который флегматично жевал березовые листочки, уже развернувшиеся несмотря на поздние холода.

— Эгей! Эгей! Э-ге-гей! — послышалось в ответ со всех сторон.

Всадник, весь в черном, выскочил из зарослей. Он гнал коня галопом, крича на скаку:

— Ах! Боже мой! Наконец-то я-с вас нашел-с! Вы-с так-с неразумны-с и неосторожны-с, си…

— Ну вот и вы, дю Плесси! И, как всегда, опоздали! — прервал его незнакомец, прижимая палец к губам и призывая хранить тайну.

Всадник в черном придержал коня, тот поднялся на дыбы и остановился. С морды скакуна хлопьями спадала пена. Дамы с любопытством выглянули в окошко, чтобы посмотреть на вновь прибывшего. Всадник равнодушно помахал им треуголкой. Он вздрогнул и резко отшатнулся назад, увидев еще теплую тушу кабана, лежавшую поперек дороги, снова принялся осыпать «спасителя» упреками:

— Доезжачие-с прочесывают-с лес! Егеря-с сбились с ног-с, а вы-с позволили-с завлечь себя-с в такую-с глушь, в шести-с лье от Пьерфона, загнав четырех-с лошадей-с! Вы-с так-с разгорячились, что рисковали подхватить воспаление-с! Да еще так-с оторвались от собак-с!

Батистина таращила глаза, спрашивая себя, уж не спит ли она. Ну и странная манера говорить у этого новоприбывшего! Девушка вспомнила, что братья, возвращаясь в замок от королевского двора, рассказывали, будто некоторые люди, вращавшиеся в большом свете, в разговоре с высокопоставленными лицами употребляли к месту и не к месту звук «с», дабы выказать свое почтение. Если судить по тому, сколько лишних «с» вставил в свою речь вновь прибывший, незнакомец был очень важной персоной. Батистина посмотрела на «спасителя» — того столь странная манера речи, казалось, нисколько не удивила. Он с величайшим спокойствием выслушал упреки дю Плесси, улыбаясь уголками губ.

— Однажды с вами-с случится какая-нибудь-с беда-с…

— Но сегодня никакой беды не случилось, напротив, я имел счастье повстречать прекрасных дам, — возразил «спаситель» с едва заметным раздражением, — секач доставил им несколько неприятных минут. Не бойтесь, друг мой, на охоте со мной ничего не случится! Где угодно, только не на охоте! А! Вот и остальные! — заметил незнакомец. Из леса выскочили еще несколько загнанных лошадей в сопровождении столь же изнуренных собак с высунутыми языками.

— Прощайте, сударыни! — крикнул незнакомец, склоняясь к шее коня и подъехав к самому окошку карсты. Батистина почувствовала, что ласковый взгляд незнакомца буквально обволакивает ее. В этом взгляде она прочла некое обещание.

— Прощайте, сударь! А может быть, до встречи? — вздохнула Жанна-Антуанетта, приподнимая и опуская ресницы с преувеличенным кокетством. Она злилась, что именно Батистина, а не она сама столь явно заинтересовала кавалера.

— Если Господь того пожелает! — сказал тот своим гортанным, чуть хриплым голосом.

Теперь он пристально посмотрел на прелестную госпожу Ленорман, улыбнулся, словно угадав ее мысли, и пришпорил Императора.

Человек в черном тотчас же пустился за ним вдогонку. Вновь прибывшие всадники смеялись и издавали восхищенные крики:

— Да, ну и кабан!

— Целый кабанище!

— Матерый секач!

— Клянусь красной чумой, какой риск!

— Какая отвага!

— Смертельная опасность!

— Черт возьми! Ну и храбрец!

— Пришлите доезжачих! Пусть сдерут шкуру!

— А внутренности — собакам! Пусть полакомятся, бездельники!

— Потрясающий выстрел!

— Лучший охотник во всем королевстве!

— Да, какое впечатление произведет эта голова! Какие клыки!

В лесу слышались посвисты кнутов, ржание лошадей, стук колес, звуки рожков И труб, крики доезжачих, лай собак, менее усталых, чем те, что травили зверя, вопли кучеров и конюхов. Мелькали огни факелов, озаряя деревья фантастическим светом.

Всадники подскакали к огромной карете, запряженной восьмеркой лошадей и находившейся под охраной швейцарцев и рейтар. Они спешились около кареты и с радостными криками пропустили вперед спасителя дам. Он легко вскочил на подножку, обернулся и прошептал что-то человеку, следовавшему за ним словно тень.

— Будет исполнено! — коротко ответил дю Плесси, склоняясь в поклоне.

— И… разузнайте все… хорошенько, — приказал незнакомец.

— Хорошо… но о которой же из двух?

— Об обеих… — улыбнулся охотник. — А теперь поедем ночевать в Компьен.

— Ну же, дорогая, возьми себя в руки! Перестань смотреть на удаляющуюся карету и спускайся на землю, к нам! — С преувеличенно веселым видом Жанна-Антуанетта похлопала Батистину по руке.

Та вздрогнула. Действительно, она совершенно потеряла представление о времени. Словно зачарованная, следила она за нескончаемой кавалькадой, тянувшейся перед ее изумленным и восхищенным взором.

— Что случилось, дорогая? — удивленно спросила Батистина.

— Как это что случилось? Прежде всего, твоя дорогая Элиза уже чувствует себя намного лучше, — сухо ответила госпожа Ленорман.

— О, Элиза, моя дорогая нянюшка, это непростительно! Как я могла забыть о тебе?! — вскричала Батистина, осыпая свою дуэнью поцелуями с той непосредственностью, против которой никто не мог устоять. — Но все это так ново для меня! Ты, дорогая Жанна-Антуанетта, живешь в Париже, ты уже замужняя дама!..

— Ну так что же!? Ты тоже очень скоро выйдешь замуж! — улыбнулась более любезно Жанна-Антуанетта.

Батистина приоткрыла рот от удивления: она совершенно забыла о существовании Жеодара.

— Да… конечно… Но какой чудесный, замечательный день! — с воодушевлением воскликнула она после минутного замешательства.

— Замечательный?! Бессердечное создание! Ты забыла про беднягу факельщика! — простонала Элиза.

«Она права, я просто чудовище! Какой эгоизм!» — с раскаянием подумала Батистина.

Жанна-Антуанетта посмотрела на подругу и еле заметно пожала плечами. Она выглянула в окошко:

— Ну что, Юзеб, мы можем ехать?

— Ах, мадам, мочь-то мы можем, но… пожалуй, что и не можем…

— Наглец! Что ты несешь?! Ты выпряг раненую лошадь и убрал с дороги труп издохшей?

— Бррр… да, мадам, все сделано, если можно так сказать…

— Тогда вперед! — гневно воскликнула Жанна-Антуанетта.

— Простите меня великодушно, мадам. Мы слишком задержались! Недалеко же мы уедем без факельщиков! Скоро станет темно, как в аду, а лошадки так нервничают и так всего пугаются после всей этой суматохи! — простонал бедный Юзеб, еще не совсем пришедший в себя после пережитого.

Словно в ответ на его жалобы раздался дробный стук копыт. Четыре рейтара с факелами в руках окружили карету.

— Мы получили приказ сопровождать вас, куда вам будет угодно, сударыни! — сказал один из них с легким гасконским акцентом, отдавая честь дамам.

— Благодарю вас, господа! Ну, теперь — в путь! — приказала Жанна-Антуанетта, откидываясь на атласные подушки и потянув за шелковую ленту, чтобы поднять окошко. Карета тронулась.

Пламя от факелов освещало экипаж, и рейтары с любопытством посматривали на двух хорошеньких молоденьких девушек.

Хитрый огонек зажегся в глазах Батистины, и она удержала руку подруги:

— Подожди, дорогая, мне в голову пришла одна мысль!

Жанна-Антуанетта усмехнулась:

— Ты говорила так в пансионе, когда собиралась совершить какую-нибудь глупость…

Старая Элиза укоризненно взглянула на подруг, и они обе прыснули со смеху. Батистина поманила к себе пальцем одного из рейтар. Он был почти так же молод, как и Батистина, и с гордостью носил свой синий мундир. На левом плече у него красовалась эполета с серебряной бахромой, украшенная золотой звездой. Юноша вежливо стянул с головы треуголку и склонился к окошку:

— Чем могу служить, сударыни?

Он закашлялся, смущенный тем, что две красавицы смотрели на него, улыбаясь и время от времени переглядываясь, как настоящие заговорщицы.

— О, сейчас довольно холодно, сударь, наденьте шляпу! Мы вас очень просим! — сказала Жанна-Антуанетта с очаровательной улыбкой.

— Благодарю вас, сударыня! — промолвил, запинаясь, рейтар и водрузил свою треуголку с серебряным галуном поверх белого напудренного парика.

— Вы ведь не простой солдат, сударь? — продолжала Батистина с той великолепной самоуверенностью, которая отличает только невинных девушек, действующих по наитию.

— Что правда, то правда, сударыня! Я нахожусь в чине корнета! — гордо заявил юноша, покраснев от удовольствия.

— Ах, корнет! Как мило! Такой молодой, и уже корнет!

— Осторожней, Батистина, а то он, пожалуй, свалится с лошади! — зашептала Жанна-Антуанетта.

Батистина расхохоталась.

Юный рейтар отвел в сторону руку с пылающим факелом, чтобы свет не падал на его густо покрасневшее безбородое лицо, в результате свет еще сильнее залил карсту, и красота двух подруг стала просто ослепительной.

— А сколько вам лет, господин корнет? — поинтересовалась Жанна-Антуанетта.

— О, я не так молод, как вам кажется, сударыня. Мне двадцать четыре года, — ответил юноша, безбожно привирая и не сводя глаз с Батистины.

— Ах так! А мне двадцать, — пускаясь на столь же бесстыдный обман, заявила Батистина.

— А я, хотя и замужняя дама, признаюсь, что мне никогда не доводилось беседовать с корнетом! — воскликнула Жанна-Антуанетта, кичась своим опытом «много повидавшей и пожившей женщины» перед двумя юнцами.

— Правда, сударыня?

— Правда, сударь.

— Нет, я уже видела корнетов, но только, конечно, издали. Но они не держались в седле так гордо, как вы, и у них не было таких изысканных Манер, сударь, — живо вставила Батистина.

— Правда, сударыня? — еле ворочая языком, пробормотал юноша, не знавший, куда девать глаза от смущения.

— О да, правда… Истинная правда, сударь!

— Разрешите представиться! Эрнодан де Гастаньяк… к вашим услугам, сударыни, — низко склонил голову юноша.

— О! Сударь! Так вы, несомненно, гасконец? — восхищенно закатила глаза Жанна-Антуанетта.

— Да, сударыня! Гасконец из Гаскони! — гордо вскинул голову рейтар.

— А чьи приказы вы выполняете, господин де Гастаньяк? — невинно спросила Батистина, широко открывая свои голубые глаза.

Молодой корнет готов был лопнуть от гордости:

— Я исполняю приказы моего капитана, который получает указания от господина дю Плесси, а уж тот их получает прямехонько от его величества…

Рейтар прикусил язык. Как всякий истинный гасконец, он слишком быстро проболтался. Две тонкие штучки с удовлетворением переглянулись, ибо вытянули-таки из юноши сведения, которые хотели заполучить во что бы то ни стало. Жанна-Антуанетта поудобнее расположилась на подушках. Окончательно смущенный корнет опустил голову. Батистина мило улыбнулась юноше, чтобы пролить немного целебного бальзама на его раны.

— Решительно, мне очень нравится говорить с мужчинами! — заявила Батистина, берясь за шнурок, чтобы опустить окошко.

— Да уж, заметно! — с нервным смешком пожала плечами Жанна-Антуанетта.

— О, дорогая, ты ведь моя единственная подруга! И я тебя люблю! Разве я сделала что-нибудь такое, что могло рассердить тебя? — воскликнула Батистина, расстроенная недовольным видом Жанны-Антуанетты.

— Но, голубушка, ты напустила холода и едва не заморозила госпожу Ленорман со всеми этими беседами! — сказала Элиза, абсолютно ничего не понимавшая в происходящем.

Жанна-Антуанетта с любопытством посмотрела на подругу, не обращая ни малейшего внимания на старую няню.

— Ты всегда поражаешь меня, Батистина. Невозможно угадать, как ты отреагируешь на какое-нибудь слово или действие… Ты будто спишь с открытыми глазами или витаешь где-то в облаках… или поступаешь так или эдак чисто инстинктивно… Но я тоже тебя люблю… по-своему, разумеется… И буду защищать тебя от тебя самой, даже против твоей воли…

— Ах! Как странно и забавно! Ты говоришь точь-в-точь как Жеодар, — рассмеялась Батистина.

Под колесами заскрипел гравий. Карета въехала во двор замка Мортфонтен. Жанна-Антуанетта схватила Батистину за руку и горячо зашептала:

— Клянусь, Батистина, я всегда буду тебе верной подругой, даже если у тебя будут основания думать иначе…

— Почему ты так говоришь? — изумилась Батистина. Но Жанна-Ануанетта упорно молчала. Она, казалось, погрузилась в мечты.

Кучер Юзеб быстро соскочил с сиденья, чтобы откинуть ступеньки. С крыльца доносились крики:

— О-ля-ля! Мадемуазель Батистина! Мадам Элиза! Мы так беспокоились! Вас так долго не было! — хором вопили церковный сторож и его жена. — Какой-то человек шлялся вокруг замка и спрашивал, живет ли здесь молодая девушка по имени Батистина де Вильнев. Выяснял, находится ли она в замке или все еще пребывает в пансионе, — продолжал докладывать церковный сторож. — Подозрительный тип, мадам Элиза, физиономия висельника. Шляпа по самые брови, а лицо он все прятал в складках плаща… Не понравился он мне, ой как не понравился! Не станет честный человек прятать свое лицо! Но мы молчали как рыбы! Правда, жена?

— Да, да, сразу было ясно, что он не с добром пришел! Небось из бродяг, что грабят замки… или, того хуже, какой-нибудь головорез! — поддержала мужа достойная супруга.

— Ах, друзья мои! Благодарю. Сколько волнений, Иисусе! С нами случилось ужасное несчастье! На нас напало жуткое чудовище! — стонала Элиза, пока кучер не без труда помогал ей выбраться из кареты.

Батистина и Жанна-Антуанетта с некоторым сомнением посмотрели друг на друга.

— Будь счастлива, дорогая! — прошептала Батистина, с воодушевлением сжимая руку подруги и чуть подталкивая ее к дверце, чтобы та последовала примеру Элизы и оказалась на руках у кучера. — Ведь мы его встретили, как и предсказывала нам та старая цыганка! Ты же помнишь! О, он еще более прекрасен, чем я воображала! И он нас спас!..

— Да, но смотрел он только на тебя, маленькая лицемерка, точно такими же глазами, как и вот этот юнец, — пробормотала. Жанна-Антуанетта, указывая на спрыгнувшего с коня Эрнодана де Гастаньяка — он топтался у дверцы кареты, сжимая в руках треуголку и ожидая дальнейших приказаний.

Жанна-Антуанетта говорила тихо, и Батистина подумала, что ослышалась. Она тряхнула светлыми кудрями и с величественной грацией оперлась на галантно поданную руку корнета.

— Благодарю вас, господин де Гастаньяк, — одарила юношу улыбкой Батистина.

— Позвольте, я перенесу вас на руках, сударыня, перед крыльцом большая лужа, — сказал рейтар, указывая на воображаемую лужу.

«Странно! Ему хочется взять меня на руки… Как и Жеодару… Должно быть, все мужчины страдают такой манией…» — подумала Батистина, позволив юноше нести себя и прижимаясь к нему гораздо сильнее, чем это подобало девушке из хорошей семьи.

Батистина ощущала, как гулко и часто билось сердце молодого человека под синим камзолом. Она обвила шею кавалера руками. Не очень понимая почему, Батистина разволновалась. От корнета исходил мужской запах, запах лошади и табака. Девушка уронила голову на плечо юноши. Она почувствовала, как он вздрогнул. Молодой человек осмелился крепче обхватить тонкую талию, затянутую в корсет, гораздо крепче, чем того требовали обстоятельства. Батистина подняла на Эрнодана свои голубые глаза, в которых светилась такая невинность. Она начинала смутно догадываться о великой силе своего взгляда, о том, какое впечатление производят ее небесно-голубые глаза на мужчин, и она уже принялась оттачивать свои коготки, как маленькая мурлыкающая кошечка. Ее охватила приятная истома. Батистина словно невзначай приблизила бархатистую щечку к губам Эрнодана, и тот воспользовался сумраком — легко коснулся губами розовых губок, столь любезно ему подставленных.

— Могу ли я когда-нибудь приехать и справиться о вашем здоровье, сударыня? — спросил Эрнодан, с величайшим сожалением опуская Батистину на верхнюю ступеньку крыльца. По лестнице юноша взлетел, не чуя под собой ног, словно во сне.

— Ну конечно, господин де Гастаньяк, приезжайте, когда вам будет угодно. Вы так любезны! С большим удовольствием увижу вас снова, — спокойно сказала Батистина.

— С вашего позволения, сударыня, я буду приезжать каждый день…

— Хорошо, хорошо… Приезжайте… но через три дня я выхожу замуж, — промолвила Батистина.

— Ах! Что? Как? — забормотал совершенно сбитый с толку юноша. — Вы выходите замуж, мадемуазель?

— Да, но после свадьбы вы сможете приезжать ко мне в замок дю Роше сколько вам будет угодно, это в двух лье отсюда. Вы познакомитесь с Жеодаром, и он вам понравится. Это мой жених.

— О, не сомневаюсь, сударыня, — вежливо и сухо ответил внезапно ставший холодным Эрнодан де Гастаньяк.

— И оставайтесь поужинать с нами. Переночуете сегодня у нас в замке вместе с вашими людьми, господин де Гастаньяк, ведь уже поздно… — предложила Батистина, не отдавая себе отчета в том, насколько смелым было ее предложение.

Глаза юноши вспыхнули — он услышал в словах девушки некое обещание. Он с трудом овладел собой и даже не сразу ответил:

— Увы, мы должны ехать, сударыня, и я не могу воспользоваться вашим предложением. Для рейтара нет понятия «поздно» или «рано», ведь мы на службе, к тому же у нас есть факелы, чтобы осветить дорогу… Примите мою искреннюю благодарность, мадемуазель!

— Ах, как жаль! Мы стали почти друзьями… — вздохнула Батистина.

— Я… Я вернусь… Ведь вы мне позволили… Ваш покорный слуга, мадемуазель! — низко поклонился Батистине молодой рейтар, словно перед ним была сама королева.

«Он и вправду очарователен! И какой странный акцент! Поймут ли они с Жеодаром друг друга…» — думала девушка, поднимаясь со свечой в руке в свою комнату.

Батистина сбросила накидку на пуховую перину, подбежала к зеркалу и принялась себя разглядывать. Никогда прежде ее глаза так не блестели! Волосы спускались красивыми прядями на полуобнаженную грудь. Батистина улыбнулась своему отражению и с легким вдохом чмокнула самое себя в губки. Она чуть покраснела, вспомнив про поцелуй юного рейтара, и решила, что, пожалуй, лучше не рассказывать Жеодару об Эрнодане де Гастаньяке, когда тот приедет завтра с визитом.

Батистина взглянула на кровать, и девушку вновь посетила крайне смущавшая ее мысль о том, что через три дня она окажется в первый раз в постели с мужчиной.

— Жеодар… да, да, Жеодар, я вас люблю, Жеодар… Эрнодан… Эрнодан… — на все лады повторяла внезапно развеселившаяся Батистина.

— У вас еще остались силы, господин корнет? — раздался во дворе чуть ироничный голос Жанны-Антуанетты.

— К вашим услугам, сударыня, — тотчас отозвался рейтар и загрохотал сапогами.

«Но что это она там делает?» удивилась Батистина, подойдя к окну.

Ее подруга сидела в карете. Она зажгла там ночничок. Батистина увидела, что Жанна-Антуанетта отложила в сторону гусиное перо и отодвинула бювар, затем быстро присыпала песком какое-то письмецо, чтобы быстрее высохли чернила. Она сложила записку вчетверо, капнула чуть-чуть воска и запечатала. Заинтригованная до крайности Батистина потихоньку отворила окно.

— Возьмите, сударь, и будьте так любезны, передайте эту записку лично в руки тому господину, что спас нас сегодня в лесу, — прошептала Жанна-Антуанетта, окинув взглядом двор и убедившись, что ее никто не видит.

— Господину, который… ох… да… господину дю Плесси, наверное… — залепетал, запинаясь, корнет, не осмелившийся понять даму до конца.

— Нет! Я говорю о другом… о человеке с чуть хрипловатым голосом… Вы хорошо меня поняли?

— Да… да… сударыня, будет исполнено… сегодня же вечером… — сказал юноша с некоторым испугом.

«Но почему она скрывает от меня свое желание написать ему?» — спрашивала себя изумленная Батистина.

Жанна-Антуанетта исчезла в глубине замка. Эрнодан де Гастаньяк поднял голову и заметил Батистину: Она чуть насмешливо, заговорщически приложила палец к губам, прося не выдавать ее. Но юноша принял жест девушки за изъявление нежности. Вновь воспылав страстью, он поднес руку к губам и послал Батистине воздушный поцелуй. Та, смеясь, ответила. Любовная сцена могла бы продолжаться всю ночь, если бы чей-то грубый голос не нарушил тишину и не положил конец амурным делишкам двух юных созданий.

— Прошу прощения, мадемуазель! Я не хочу вас оскорбить или обидеть, господин корнет, Боже упаси! Но мы здорово замерзли! — громко и недовольно брюзжал толстый рейтар, бывший явно намного старше офицера.

Батистина не удержалась и звонко расхохоталась.

Эрнодан де Гастаньяк, пришедший в ярость от того, что простой солдат выставил его на посмешище в присутствии юной девушки, резко обернулся и рявкнул:

— Замолчи, Лафортюн! Я научу тебя быть вежливым! Я тебе покажу! Вот отколочу хорошенько — сразу согреешься!

Батистина помахала своему воздыхателю ручкой. Эрнодан де Гастаньяк вскочил в седло. Он сорвал с головы треуголку, раскланялся, а затем яростно вонзил шпоры в коня.

— Эй, вы! За мной! В Компьень!

Стук копыт заглушил голос юноши.

— Давно ли ты стоишь у окна?

Батистина живо обернулась. Жанна-Антуанетта пристально смотрела на нее с любопытством и, пожалуй, с беспокойством. Девушка уже открыла было рот, чтобы спросить подругу, что за таинственное послание отдала она в руки рейтара, адресовав незнакомцу. Но внезапно что-то в лице Жанны-Антуанетты заставило Батистину переменить решение и сохранить все увиденное в тайне:

— Да нет, дорогая, я выглянула как раз тогда, когда рейтары уезжали.

Жанна-Антуанетта с облегчением улыбнулась.

— Бедный корнет, ты ему разбила сердце, плутовка!

Две подруги так и покатились со смеху. Держа друг друга под руку, они спустились вниз к ужину. Элиза хлопотала на кухне. При первом взгляде на двух красавиц можно было сказать, они — лучшие подруги на всем белом свете. Прелестные, розовые, свеженькие, они походили на два цветка, чей вид вызывает у пчел желание собрать ароматный нектар.

Жанна-Антуанетта подчеркнуто дружески обвила рукой талию Батистины. Не понимая почему, Батистина в эту минуту ощутила, как сердце у нее сжалось от печали.

Ей снились свадьба и брачная ночь.

— Моя дорогая… Моя нежная… Моя милая… Моя сладчайшая… Я весь горю… Я так жажду тебя… — шептал Жеордар прерывающимся от страсти голосом.

А Батистина, влюбленная, покорная, согласная на все, отдавала свое юное тело во власть ласковых рук супруга. Она тихонько постанывала от удовольствия. Жеодар склонился над ней, чтобы поцеловать, но черты лица его внезапно расплылись, и вот уже перед Батистиной незнакомец из леса. Он тоже сжал девушку в объятиях и зашептал ей ласковые слова. Батистина узнала его хрипловатый голос.

Всадник ударом ноги высадил дверь. В глубине темного алькова белела огромная постель с кружевными подушками. Батистина спрятала заалевшее, словно мак, лицо на мужском плече. Скоро, совсем скоро узнает она великую тайну. Вытянувшись на белоснежных простынях, она притянула голову незнакомца к своей груди, но того вдруг поглотило какое-то облако. Теперь она нежно ворковала под взглядом Эрнодана де Гастаньяка. Их губы соприкасались. Стыдясь и замирая от восторга, Батистина позволяла ласкать себя, испытывая неведомое доселе блаженство во всем теле, охваченном истомой.

Внезапно вдалеке послышался стук копыт. Кто-то гнал коня галопом. И этот кто-то, грозно сверкнув зелеными глазами из-под складок плаща, скрывавшего лицо, вырвал ее из объятий юноши и бросил поперек седла. Потрясенная Батистина издала крик ужаса. А зеленоглазый смеялся… да, он смеялся!

Обезумевшая от страха Батистина проснулась. Она заткнула уши — ей все еще казалось, что в комнате продолжал звучать сардонический смех.

Начинался новый день.

— А где же Жанна-Антуанетта? — спросила, спустившись вниз, Батистина.

— Ах, моя голубка, госпожа Ленорман уехала на рассвете!

Батистина вздохнула. Итак, ее дорогая подруга уехала, даже не попрощавшись.

— Она сказала, что ей нужно навестить мать, госпожу Пуассон, и что она вернется послезавтра, в день твоей свадьбы, — сказала Элиза. — Она ни за что не хотела, чтобы я тебя разбудила. И она была права. Ты неважно выглядишь сегодня, моя птичка. Ты что, плохо спала? — по-матерински забеспокоилась Элиза, обнимая и целуя воспитанницу.

— Да нет, пустяки, Элиза, меня мучили кошмары, — прошептала Батистина, хорошенько не зная, какими словами назвать то, что ей снилось.

— Ах, моя маленькая голубка, тебя волнует предстоящая свадьба, это совершенно естественно! Все девушки таковы! Да, твоя бедная мамочка чувствовала абсолютно то же самое за два дня до бракосочетания, — запричитала Элиза.

— А мой отец за ней ухаживал?

— Хм… да, да, конечно.

— Похоже, ты не очень-то в этом уверена…

— Знаешь, голубка, я постарела и не очень хорошо помню графа. Он умер так давно, — процедила сквозь зубы Элиза, явно желавшая прекратить разговор.

Батистина бросила на старую няню взгляд, способный проникнуть в самую душу.

— Забавно, Элиза, но ты, пожалуй, не слишком любила моего отца. Всякий раз, когда я завожу разговор о нем, у тебя на лице появляется такое выражение…

— Ну что ты там придумываешь?.. Послушай-ка лучше, что я тебе скажу, — заворчала Элиза, мгновенно переводя разговор в другое русло, — только что приходили господин кюре вместе с нашим славным Блезуа. Они готовят великолепную мессу в честь твоего бракосочетания. Ну еще бы! Ведь ты — мадемуазель де Вильнев-Карамей. Да, а еще я, старая дура, забыла о главном! Господин дю Роше прислал на рассвете лакея с запиской и подарками! Я все оставила в гостиной… Куда ты, ступай оденься сначала, простудишься…

— Нет… нет… уже весна! Тепло! — ответила Батистина и побежала в одной рубашке через вестибюль.

— Твой жених приедет к тебе сегодня после полудня с визитом. Бедняга просто с ума сходит из-за этого ужасного кабана. Он очень зол на себя за то, что не поехал нас провожать! — говорила Элиза, еле поспевая за своим «непослушным дитем».

Но Батистина ее не слушала.

— О, никогда, никогда я не видела ничего, что могло бы сравниться с этим великолепием! — вскричала девушка, открывая коробочки, ларчики, футляры и шкатулочки, громоздившиеся на столе. Она смеялась и хлопала в ладоши, как ребенок.

Три роскошных колье ослепительно сияли. Батистина не знала, на каком остановить взгляд: из рубинов, из изумрудов или из бриллиантов. В конце концов она выбрала третье и приложила его к себе.

— Я выгляжу как настоящая великосветская дама! — прошептала она, любуясь своим отражением в зеркале.

— Неужели ты не хочешь прочесть, что написал тебе господин Жеодар! — нежно упрекнула ее Элиза и протянула записку, лежавшую на круглом инкрустированном столике.

Батистина торопливо сломала печать, чувствуя угрызения совести из-за того, что первым делом бросилась к безделушкам, пусть даже и очень красивым.

— О, Элиза, он написал целую поэму и посвятил ее мне!

— Естественно, ведь он — жених. Все женихи так делают, — заявила Элиза безапелляционным тоном.

— А потом, когда мы поженимся, он тоже будет писать мне стихи?

— Хм… да… конечно, только, быть может, не так часто…

— Да? А почему? — искренне удивилась Батистина.

— Почему, почему… Он же будет видеть тебя каждый день, глупышка, так какая же необходимость будет у вас посылать друг другу письма?

— Жаль… а мне бы хотелось, чтобы он каждую ночь сочинял новое четверостишие и чтобы я находила его, когда проснусь…

Элиза только возвела глаза к небесам…

— Хорошо, голубка, ты сама ему об этом скажешь… Посмотрим, что он ответит!

— Я думаю, он будет доволен.

— Несомненно. А теперь прочти все-таки, что написал тебе господин Жеодар… Надеюсь, приличное для молоденькой девушки… — забеспокоилась Элиза, всерьез игравшая роль дуэньи.

Батистина подавила смешок: вот если бы Элиза узнала, что произошло вчера в будуаре.

— Да, да, Элиза, это в высшей степени прилично и очень красиво! Я так счастлива!

И Батистина принялась читать поэму про себя, время от времени цитируя некоторые строчки вслух. Разумеется, сочинение изобиловало словами: невеста, сердце, красота, несравненная, счастье, солнце и так далее.

— Омерзительно-с! Отвратительно-с! Ужасно-с!

Батистина с Элизой так и подскочили на месте, а насмешливый мужской голос продолжал:

— Простите, великодушно-с, мадемуазель, но это четверостишие-с совершенно ужасно-с!

Высокий мужчина, весь в черном, незаметно проник в гостиную и, оказывается, уже давно слушал их беседу, прислонясь к дверному косяку.

Батистина наморщила носик:

— Я вас узнала… Ведь вы господин… как бишь вас? Ну, да неважно… Вы были вчера в лесу!

Мужчина склонился в небрежном поклоне, выпрямился и высокомерно произнес:

— Позвольте представиться, Луи-Арман де Виньеро дю Плесси, герцог Ришелье, маршал Франции, племянник кардинала Ришелье и ваш покорный слуга, мадемуазель…

— Иисус! Пресвятая Дева Мария! Ступай скорее оденься, голубка! — воскликнула задохнувшаяся от волнения Элиза, в то время как Батистина, ничуть не смущенная тем, что такой знатный вельможа застал ее неодетой, сделала реверанс и вступила в препирательство с визитером. При этом она демонстрировала присутствие ума и тонкость суждений, что было весьма удивительно для молоденькой девушки, жившей до сей поры в полном уединении.

— Простите нас, ваша светлость, но мы, должно быть, не слышали, как звонил колокольчик у двери…

Герцог де Ришелье вновь поклонился. Казалось, он, как тонкий знаток, оценил этот первый укол, предвещавший яростную словесную перепалку.

— Дверь-с была приотворена-с, и я вошел-с. Ваш милый-с голосок привел меня сюда. Я имел-с несчастье-с вызвать ваше-с неудовольствие-с, высказав мое мнение-с об этой, так сказать-с, поэме-с…

— Действительно, ваша светлость, я нахожу ее превосходной… — твердо заявила Батистина, приготовившись к длительному сражению.

Герцог вздохнул, словно перед ним была упрямая четырехлетняя девочка. Он приблизился к Батистине, отвесил поклон и осторожно взял у нее из рук послание Жеодара.

— С вашего позволения, мадемуазель… посмотрим, посмотрим… Так, конечно, рифмы страдают… И какие банальные слова… В моей поэме, посвященной вам, скорее фигурировали бы выражения: «утренняя заря», «нежный подснежник», «душистая сирень», «несравненная жемчужина»… Что скажете, мадемуазель?

Батистина игриво усмехнулась.

— Должна признать, что, наверное, это было бы недурно, но… — Плутовка, видимо, решив окончательно вывести герцога из себя, улыбнулась. — Я предпочла бы текст без лишних «с» в конце каждого слова!

— Ах, Боже мой, без лишних «с»! Мадемуазель, пощадите! — с горечью простер к ней руки герцог. — Вы разбиваете мое сердце! Вы меня просто убиваете! Ведь именно по наличию в речи лишнего «с» и можно узнать хорошо воспитанного, светского человека! Именно в этом и кроется истинная красота нашего языка!

— Нисколько не сомневаюсь в правоте ваших слов, ваша светлость, — сказала Батистина, смеясь, — но все же осмелюсь вас спросить о цели вашего визита. Неужели вы пришли только затем, чтобы с раннего утра заняться обсуждением столь занимательной темы?

Герцог Вновь поклонился, признав, что стрела, пущенная столь юной, но уже весьма твердой рукой, попала в цель. Решительно, эта малютка была непредсказуема.

— Нет, мадемуазель. Какое бы несравненное-с удовольствие-с я ни получал от беседы с вами, я проехал восемь лье, чтобы увезти вас, ибо вас ждут с весьма понятным нетерпением.

— Что? Как? Ни за что! Ваша светлость! Это невозможно! Куда это вы хотите увезти мою голубку? — завопила Элиза, которую перепалка по поводу поэмы, красот языка и манеры выражаться оставила совершенно равнодушной. Но сейчас старая нянюшка, поняв намерения нахального непрошеного гостя, мгновенно вышла из оцепенения.

— Соблаговолите одеть вашу хозяйку, моя милая! — небрежно уронил Ришелье с высоты своего положения. — Я должен-с просить мадемуазель де Вильнев-Карамей проявить великодушие-с и сопроводить меня-с в Компьень, где Некто, как простой смертный, горит желанием-с ее видеть-с.

Батистина присела в реверансе.

— Я очень сожалею, ваша светлость, что вы проделали такой длинный путь напрасно.

Герцог вздрогнул от неожиданности:

— Простите, мадемуазель… Что вы хотите этим сказать?

Батистина улыбнулась и чуть жеманно пустилась в объяснения:

— Я так хотела бы поехать с вами, меня бы эта поездка очень развлекла, но я сегодня занята с полудня, ибо мой жених приедет с визитом.

Луи-Арман де Виньеро дю Плесси, герцог Ришелье и племянник кардинала Ришелье, с удрученным видом высоко поднял брови:

— Мне кажется, мадемуазель, вы меня не так поняли. Это не приглашение на прогулку, а приказ его величества, — сказал он, за руку подводя Батистину к окну. — Взгляните, мадемуазель, эта карета прислана за вами, а десять рейтар будут сопровождать и охранять вас. Его величество нисколько не сомневается в том, что вы будете рады оказаться перед его персоной, а также он ни на единый миг не усомнился в том, что вы — его верная подданная.

— Но это вы ничего не понимаете, сударь. Я умираю от страстного желания увидеть короля, ибо я действительно сошла бы с ума от радости, если бы встретилась с ним, но сегодня я и вправду занята. Быть может, я смогу выкроить время завтра, хотя и это непросто. Ведь послезавтра — моя свадьба. Нет, уверяю вас, лучше все же отложить до следующей недели! — с самым серьезным видом заявила Батистина, посылая в то же время привет корнету Эрнодану де Гастаньяку, который, видимо, командовал почетным эскортом и терпеливо ожидал около кареты вместе со своими людьми. Тот, кого юноша назвал Лафортюном, зевал так, что едва не свернул себе челюсть. Казалось, он так и не согрелся с минувшего вечера.

Выслушав ответ Батистины, герцог де Ришелье прищурился и оперся о камин.

— Тысяча чертей, мадемуазель де Вильнев, ни один из представителей рода Ришелье никогда-с не слышал-с ничего-с забавнее! Да и я тоже, хотя вот уже сорок лет нахожусь при дворе!

— Не вижу в этом ничего смешного! — столь же высокомерно заявила Батистина, пытаясь подражать тону герцога.

Ришелье вытащил часы из кармана жилета и сухо уронил:

— Ни одна добрая фея не позаботилась положить в мою колыбель в качестве подарка пылкое воображение, и я не могу представить себе, мадемуазель, как осмелюсь появиться перед его величеством и объявить августейшей персоне, что вы, может быть, будете свободны на следующей неделе. Но и не отличаюсь великим терпением… Сейчас половина девятого, мадемуазель, и, если вы не будете готовы к десяти, я прикажу этим людям завернуть вас в первую попавшуюся шаль и увезти вот так — в одной рубашке и с колье на шее.

Батистина внимательно посмотрела на Ришелье. По всему было видно, что тот и не думал шутить. Он явно с удовольствием выполнит свою угрозу.

— Пощадите! Смилуйтесь! Святой Иосиф! Пресвятая Дева Мария! Он хочет ее похитить! — завопила Элиза.

— Успокойтесь, моя милая, ваша молодая хозяйка очень скоро вернется назад, ей не грозит никакая опасность, к тому же она получит нечто весьма приятное.

— О, горе мне! Что я скажу господину Жеодару, — продолжала причитать старая няня.

— Послушай, Элиза, ты ему скажешь, что… хм… я решила поехать в Компьень, чтобы сделать кое-какие покупки… Ну же, идем, моя дорогая нянюшка, зашнуруешь мне корсет, и не делай такое лицо… Я постараюсь вернуться поскорее, — промолвила Батистина, обретя полнейшее спокойствие и направляясь к двери, чтобы пойти к себе одеться.

— Позвольте, мадемуазель де Вильнев, поздравить вас со столь верным решением, — небрежно бросил ей вдогонку герцог, опускаясь в кресло.

— Позвольте и мне сделать то же самое, ваша светлость, — лукаво улыбнулась Батистина, оборачиваясь и на секунду задерживаясь в дверях.

— А могу ли я узнать причину столь стремительной перемены, мадемуазель? — спросил герцог, скрещивая ноги.

— В чем причина… в чем причина… А в том, что вы вдруг перестали вставлять ваше несносное «с», ваша светлость! — заявила Батистина, исчезая за дверью. За ней семенила Элиза.

— Вот так штучка! Хитрая маленькая бестия! Кто бы мог подумать?! — брюзжал задетый за живое Ришелье.

Запряженная четверкой лошадей карета поднимала тучи пыли, кони неслись галопом. Батистина с восторгом наблюдала, как за окном мелькали поля, леса и деревни, да с такой скоростью, что ей это казалось почти сверхъестественным. Через каждые два часа карета и эскорт останавливались у королевской почтовой станции.

— Эй! Поторопитесь! Служба короля! — гордо кричал Эрнодан де Гастаньяк.

Батистина надеялась, что ей удастся выйти и немного размять ноги. Но об этом не могло быть и речи! Прекрасно вымуштрованные конюхи выбегали навстречу и за несколько минут меняли почти загнанных лошадей на свежих, приплясывавших на месте от нетерпения.

На одной из станций Батистина кокетливо потянула за шнурок, опустила оконце и шаловливо пропела:

— Добрый день, господин де Гастаньяк!

— Мое почтение, мадемуазель! — ответил рейтар, снимая треуголку.

— Должно быть, вы мало спали сегодня ночью, а то и вовсе не спали, господин корнет, — лукаво улыбнулась девушка.

— Вы правы, мадемуазель, но это неважно: я имею счастье видеть вас, сударыня! И день мне сегодня показался летним, а все потому, что ваша красота сияет ярче солнца!

— Пожалуй, только ему одному сегодня жарко! А по мне, так такая же холодрыга, как и вчера! — проворчал Лафортюн, не имевший столь веских оснований, чтобы пребывать на седьмом небе, как его командир.

— Довольно, корнет! Займитесь выполнением своих обязанностей! — зло оборвал юношу герцог де Ришелье, со стуком захлопывая оконце.

— О, пожалуйста, не браните господина де Гастаньяка, ваша светлость, он — мой друг! — запротестовала Батистина.

Луи-Арман де Виньеро дю Плесси, герцог де Ришелье, даже не соблаговолил ответить девушке. Батистина искоса взглянула на надутое спесью лицо и едва удержалась от смеха. Казалось, герцога неумолимо клонило ко сну. Он зевал, постоянно поправлял сползающий парик, клевал носом. В конце концов он достал лакированный, инкрустированный перламутром ларец и вытащил оттуда графинчик и два серебряных золоченых стаканчика.

— Клянусь костями моих благородных предков, я очень устал! Не хотите ли глоточек ратафии[2], мадемуазель?

Батистина не осмелилась признаться, что никогда не пила ничего подобного, а спросить, что это такое, постеснялась. Она решила согласиться и таким образом завоевать расположение герцога, у которого, похоже, был несносный характер.

— Охотно, ваша светлость! — воскликнула она, смачивая губку кончиком языка, как маленькая кошечка, желающая полакомиться чем-нибудь вкусненьким.

— Хм… хм… эта ратафия действительно лучшая из тех, что мне доводилось пить! — самоуверенно заявила она, отмечая про себя, что «это» было слишком приторно, пряно и противно.

Герцог внезапно посмотрел на нее с восхищением:

— Не правда ли, мадемуазель, эта ратафия способна воскресить и мертвого? Один из моих кузенов присылает мне ее из колоний, когда эти наглые проклятые английские разбойники соизволяют пропустить наши корабли.

— Ах вот как? — изобразила глубочайший интерес Батистина, в глубине души насмехаясь и над напитком, и над англичанами.

— Клянусь честью! О, прошу вас, мадемуазель де Вильнев, давайте станем друзьями! Подумайте, ведь я прибыл за вами в такую рань, не спал ночь. Мы можем очень помочь друг другу, дитя мое, вы понимаете? — сказал герцог, тихонько поглаживая плечико, покрытое тонкой бархатной накидкой. Девушка вздрогнула и инстинктивно отстранилась, подавшись поближе к дверце и не ответив на прямое предложение герцога.

— Ведь это уже Компьень, сударь? Я вижу солдат на маневрах!

— Так и есть, мадемуазель, — промолвил герцог, опуская руку, и сжимая девичье колено.

Возмущенная Батистина часто замахала веером.

— Какая тесная и неудобная карета! Похоже, вам не хватает места, ваша светлость! — бросила девушка со всей смелостью неопытной семнадцатилетней простушки.

«Забавно и странно, — подумала она про себя, удивляясь своей реакции, — мне было бы приятно, если бы это сделали Жеодар или Эрнодан. Так почему же мне не нравится, что этот…»

Никто и никогда еще не осмеливался так вести себя с герцогом. Он побледнел от бешенства и поспешно отодвинулся в угол, посматривая на Батистину со смешанным чувством тревоги, любопытства и восхищения.

«Надо, пожалуй, остерегаться этой маленькой бестии! Если наш «жеребец» действительно влюбится в нее, он станет игрушкой в ее руках. Королевская любовница должна быть моей креатурой. Почему эта маленькая нахалка меня даже не поблагодарила? Она должна была пасть передо мной на колени… или упасть в мои объятия… А почему бы нет? Было бы только справедливо — должен же я попробовать «овес», который жрет наш «жеребец»!» — прикидывал в уме герцог.

— Ведь это личный полк его величества? — поинтересовалась Батистина, с увлечением рассматривая войска и даже не подозревая о том, какие мысли бродят в голове герцога.

— Да, на королевском полигоне полк под предлогом обучения военным действиям его высочества дофина развлекает весь двор, — сказал герцог, задергивая с помощью тонкого шнура занавески на окнах.

— Но я хотела бы посмотреть, ваша светлость, — запротестовала обозленная Батистина.

— У меня есть точные указания на сей счет, мадемуазель. Вас никто не должен видеть. Мы должны были ехать всю дорогу с плотно завешенными шторами и не разговаривать. Но вы такая болтушка… — резко ответил герцог, явно чем-то раздраженный.

Батистина безо всякой приязни взглянула на своего спутника и нашла, что он уродлив, несправедлив, лжив и злобен. Она обиженно надула губки и откинулась на подушки.

Колеса застучали по булыжной мостовой, и карета остановилась. Дверца тотчас же отворилась. Эрнодан де Гастаньяк быстро откинул ступеньку и подал руку Батистине. Она одарила его ослепительной улыбкой, откровенно радуясь тому, что видит это дружеское милое лицо вместо надутой физиономии герцога.

— Я всю дорогу думал о вас… Когда я смогу вас вновь увидеть? — прошептал юный корнет, воспользовавшись тем, что в эту минуту герцог вылезал через другую дверцу из кареты и оставил свою подопечную без присмотра.

— Постарайтесь остаться один, тогда вы сможете сопровождать меня обратно… — прошептала Батистина, улыбаясь.

Эрнодан пожал ее ручку, давая знать, что все понял.

Батистина с любопытством огляделась. Они находились во внутреннем дворе какого-то здания, почти пустынном. По двору сновали лакеи в синих ливреях с золотыми галунами. Они делали вид, что не видят ни карсты, ни тех, кто вышел из нее. Батистина нахмурила брови. Она не была готова к столь тайному визиту. Не так представляла она себе первое посещение королевского дворца и представление ко двору. А сейчас все очень смахивало на то, что она здесь не гостья, а пленница. Девушка подняла голову и посмотрела вверх. Трубы дворца возносились в небеса и, казалось, играли с облаками в прятки. У Батистины закружилась голова.

От долгого сидения у Батистины затекли ноги. Золотые настенные часы пробили половину второго.

Девушка ожидала приема одна в красивом будуаре, стены которого были обтянуты чудесной светло-желтой атласной тканью с вышитыми голубыми цветочками. Ей казалось, что прошла уже целая вечность с тех пор, как герцог Ришелье запер ее здесь безо всяких церемоний на два поворота ключа.

В камине из красного крапчатого итальянского мрамора ярко пылал огонь.

Батистина сняла накидку и поднялась с камчатого диванчика. Новый жакет, называемый «карако», впервые надетый сегодня утром и доставивший ей столько радости, начал безбожно жать. Батистина скептически оглядела свое отражение в зеркале и нашла, что выглядит ужасно: вся красная, растрепанная. Она скорчила гримасу и пожала плечами. Потом, чтобы хоть чем-то развлечь себя, стала рассматривать развешенные по стенам пейзажи и картины, изображавшие сценки из сельской жизни, где пастухи и пастушки резвились в окружении овечек.

Батистина зевнула во весь рот. Она наморщила свой хорошенький носик, принюхалась и приблизилась, словно кошечка-лакомка, к круглому столику из секвойи, где пленницу ожидал роскошный и обильный завтрак, обед, ужин — назовите, как хотите. Батистине очень хотелось есть. Желудок у нее болезненно сжимался, но она сделала героическое усилие и отвернулась, не желая прикасаться к чеку бы то ни было в столь негостеприимном месте. Она была слишком обескуражена и обижена тем, с какой таинственностью и непонятными предосторожностями ее здесь принимали.

— Этот дворец столь же пустынен, как дворцы в сказках господина Перро, но в тысячу раз менее приятен, — пробормотала девушка, взбираясь на стул у камина, чтобы попытаться рассмотреть что-нибудь кроме черепичной крыши дома напротив.

— Входите, граф.

Батистина вздрогнула и поспешно спустилась со своего насеста. Словно в ответ на ее молчаливую мольбу, где-то в соседней комнате отворилась дверь, и раздались живые человеческие голоса.

Дверь со стуком затворилась.

— Входите и поскорее садитесь, карты разложены у меня на бюро, — продолжал все тот же хрипловатый голос, который девушка различила бы среди тысячи других.

Батистина на секунду застыла, не зная, как поступить. Следует ли ей напомнить о своем присутствии, поскольку о ней, по всей видимости, забыли? Или послушать, о чем там будут говорить? Она склонилась ко второму.

Батистина пересекла гостиную из угла в угол, осторожно ступая на цыпочках и приподнимая юбку, чтобы не шуршала. Ей показалось, что голоса доносились откуда-то из-за небольшого книжного шкафа, встроенного в стене. Прелестная любопытная сорока с тысячью предосторожностей раздвинула толстые тома в красивых кожаных переплетах с золотым тиснением. За книжным шкафом она обнаружила искусно замаскированную маленькую дверцу. Батистина удовлетворенно улыбнулась.

Между дверцей и стеной виднелась тоненькая щель. Батистина уже собралась было к ней приникнуть, но на паркет выпала записка, засунутая между двух томов. Батистина быстро наклонилась и подхватила листочек. Печать на нем была сломана. Девушка узнала почерк Жанны-Антуанетты. Записочка была адресована «бесстрашному спасителю».

Не думая о том, насколько ее поступок выходил за рамки приличия, Батистина развернула письмецо и прочла:

«Любовь превратила Вас в самого бесстрашного, самого отважного человека в мире. Я не знаю никого, кто мог бы сравниться с Вами. И я, простая смертная, готова удовлетворить любые Ваши желания. Золотистые глаза».

Батистина застыла с разинутым от удивления ртом. Итак, ее любимая подруга, эта отъявленная лгунья Жанна-Антуанетта осмелилась отправить тайком письмо такого содержания мужчине! И какому мужчине! Повелителю королевства!

«Но ведь Жанна-Антуанетта замужем… Она не имеет права», — размышляла до крайности шокированная Батистина. Она пришла в ярость, хотя и не могла объяснить почему.

— Ну вот, готово, — произнес за стеной все тот же хрипловатый голос, нарушая тишину, сравнимую разве только с тишиной в церкви.

Батистина, не раздумывая, засунула записку за корсаж и припала к щели. К великому разочарованию, она увидела лишь две мужские спины. Один из мужчин склонился над столом, а второй сидел в кресле.

— Немного кофе, граф, если вам, конечно, можно? — сказал первый, обладатель хрипловатого голоса.

— Приготовленный руками вашего величества, он может только мгновенно исцелить меня… — второй мужчина с трудом кивнул напудренным париком.

В кабинете раздался взрыв смеха.

— Ну, ну, граф, не преувеличивайте! Ведь, я же не Людовик Святой! Но кофе способствует ясности мысли, а, судя по вашему непредвиденному визиту, ясность мысли нам не помешает! — промолвил король, поворачиваясь к Батистине лицом. Он держал в руках тонкую белую фарфоровую чашечку, расписанную золотом, и такой же кофейник.

Сердце Батистины забилось сильнее и чаще, чем это подобало сердечку благородной девицы, воспитанной сестрами-урсулинками. Она видела перед собой вчерашнего незнакомца. Но теперь на нем был обильно напудренный парик, муаровый голубой камзол с позументами и белая рубашка с роскошным кружевным жабо. Он выглядел старше, чем вчера в лесу, менее боевитым и гораздо более недоступным.

Человек, сидевший в кресле, хотел было подняться, чтобы принять из рук короля чашку с дымящимся напитком.

— Сидите, сидите, граф! — улыбнулся король. Батистина на секунду зажмурила глаза. Ей нравился этот странный хрипловатый голос, он волновал ее до глубины души. Когда она открыла глаза, Людовик XV налил себе кофе и уселся напротив своего собеседника, помешивая содержимое маленькой золоченой ложечкой.

— Итак, господин маршал, что поделывает крепость Турне?

— Ничего, сир. Мы ее осаждаем вот уже скоро год, а она на нас смотрит…

— Глазами кокетливой и влюбленной женщины?

— Нет, сир, глазами противной злюки, которая отказывает мужчине в любви! — ответил граф с внезапной злостью, что, впрочем, нисколько не удивило короля.

— А как вы думаете, сдастся ли когда-нибудь эта воинственная девственница добровольно на милость победителя?

— Не думаю, сир. Старинная пословица гласит, что любой фламандец упрямее, чем десять бретонцев и двадцать нормандцев, вместе взятых! Судите сами, так ли это, ваше величество.

— Чего же ждет Ловендаль? Почему не берет крепость штурмом?

— Он ждет моего приказа, и именно за этим я и приехал.

— Ах, господин маршал, увольте! — король вскочил и заходил по кабинету из угла в угол, скрываясь иногда из поля зрения Батистины, которая едва не сворачивала себе шею, норовя не упустить ни единой подробности из столь интересной сцены. — Вы — главнокомандующий нашего войска. И эта кампания — ваша кампания, целиком и полностью. Неужели же столь необходимо, находясь в таком печальном состоянии, как у вас, бросаться опрометью в карету и мчаться сюда всякий раз, как только какой-нибудь фландрский городишко окажется перед наступающими войсками? Мы должны разгромить Австрию и Англию и стать хозяевами территории от Турне до Северного моря, чтобы грозить этим проклятым Британским островам!

Батистина поежилась, услышав, каким сухим тоном заговорил король. Она от всего сердца пожалела беднягу графа маршала, чьего имени она не знала. Он казался таким больным и старым…

— Она и принадлежит нам, сир… Вот это-то меня и беспокоит! — ответил маршал, не проявляя признаков робости.

— Извольте объясниться! — круто повернулся к нему король.

— Мы обошли крепость Турне, осадив ее со всех сторон. В осаде принимают участие примерно 35 000 человек. Наши войска вошли в страну, как нож в масло, и теперь все земли от Северного моря в распоряжении вашего величества.

— Но ведь это очень опасно оставлять в тылу у наших войск подобную угрозу? Не так ли? — спросил король, вновь усаживаясь напротив собеседника.

— Хм… Вот именно, сир! Очень опасно!

Людовик XV так и пронзил маршала взглядом.

— И именно поэтому вы так неожиданно приехали?

— Так точно, сир, у меня созрел настолько смелый план, что наши военные стратеги наверняка скажут, что Морис Саксонский — опасный сумасшедший и что вы, ваше величество, весьма вероятно, снимете меня с должности главнокомандующего.

Батистина, чье любопытство достигло предела, с облегчением перевела дух. Итак, она видела со спины знаменитого маршала Мориса Саксонского, от которого, должно быть, немного попахивало серой и иными дьявольскими штучками, по крайней мере, если судить по тому, какие физиономии бывали у сестер-урсулинок, когда кто-нибудь в пансионе осмеливался произнести запретное имя. Маршал вцепился в подлокотники кресла, с трудом поднялся — король бросился помочь ему — и склонился над разложенными картами.

— Если ваше величество соблаговолит потрудиться взглянуть сюда, то увидит, что я отклонился к северу и специально оголил все французские земли к востоку от Турне. По законам логики герцог Каберленд захочет сначала вынудить нас снять осаду с крепости. Он не сможет пройти через северные земли — они в наших руках… я предполагаю, он пойдет по восточным землям, словно открытым для него, по правому берегу Шельды… — возбужденно принялся объяснять маршал, даже не подумав поблагодарить короля.

— Где сейчас находится герцог Камберленд со своим войском? — спросил король, поворачивая голову к собеседнику.

— В Брюсселе, сир, примерно в сорока пяти лье от Турне, и ему потребуется не менее десяти дней, чтобы достичь… места, где я буду его ждать и остановлю его при помощи новой армии, созданной с невероятной, потрясающей быстротой.

— Но если Камберленд нагрянет внезапно, он освободит Турне, и вы ничем не сможете ему помешать, — заметил с озабоченным видом король.

— Невозможно, сир, ведь Камберленд наполовину англичанин, наполовину — ганноверец… И он обожает две вещи на свете: воду и пиво.

Людовик XV высоко поднял брови.

— Что вы хотите этим сказать, маршал?

— Сейчас объясню, сир, — пустился в разглагольствования Морис Саксонский. — Герцог, как всякий истинный англичанин, каждый день обязательно останавливается, чтобы выпить горячего чаю, что на самом-то деле оказывается просто горячей водой. Он выступает в поход только в шесть утра на следующий день, как всякий истинный немец, приняв ледяную ванну. Что же касается утреннего завтрака и обеда, то в десять герцог наполняет свой желудок, как истинный полукровка, теплым пивом и горячим супом. Сказать по правде, это его личное дело и неотъемлемое право, но это задерживает его армию, она ждет, когда главнокомандующий удовлетворит свои прихоти. Как только герцог с войском покинет Брюссель, мой человек загонит пятнадцать лошадей за ночь, но через двенадцать часов я уже буду знать обо всем. Из восьмидесяти тысяч нашего войска, сир, я оставлю двадцать около Турне в качестве резерва. Я уже потихоньку отвел назад, во Францию, примерно 45 000 человек, из них 12 000 кавалерии. Здесь, в лесу под Барри, я спрячу артиллерию. А вот здесь я устрою противнику смертельную ловушку. Я отсеку часть войска и уничтожу ее. Это будет настоящая бойня! Союзники подадутся назад, станут отступать, а Камберленд упрямо пойдет напролом. Мы их окружим, сомкнем клещи, так сказать, точно краб, когда он хватает добычу.

Морис Саксонский обернулся к королю, желая удостовериться, насколько убедителен оказался его план. Батистина любовалась почти юношеским пылом этого человека, которому было явно трудно стоять на ногах. Теперь она видела его красивое энергичное лицо и живые, внимательные глаза.

Людовик XV отвернулся. Батистина была еще слишком юна и неопытна, чтобы прочесть мысли на его загадочном лице.

— Армия Камберленда превосходит нашу числом? — холодно спросил августейший повелитель.

— Да, сир, у него примерно 55 000 человек, плюс значительные резервы в Нидерландах. Но если бы вы, ваше величество, смогли бы присутствовать лично на поле битвы и наблюдать за ходом сражения, я смог бы поклясться, это дало бы нам колоссальный моральный перевес, словно у нас появилось 50 000 новых солдат!

— Ну, ну, не преувеличивайте, господин маршал, и не пытайтесь быть опытным царедворцем. Все равно ничего путного не выйдет, вам это не к лицу, да и вам прекрасно известно, что я не терплю лесть.

— Ах, сир, простите великодушно старому солдату правдивые слова, но я действительно так думаю. Солдаты на фронтах чувствуют себя забытыми, покинутыми. Они готовы проливать свою кровь за что-то высокое, а не зря. Уже давно короли Франции не присутствовали на полях сражений, не принимали участия в битвах, словно бы войны их не касались или не интересовали… — с горечью промолвил маршал, переводя дыхание.

— Достаточно, граф. Ваши пушки стреляют точно в цель, и, возможно, ваши ядра только добавляют жару… — сказал король, подняв свою изящную тонкую руку. — Я сейчас должен принять кое-кого. В состоянии ли вы пройти в соседнюю гостиную и там подождать нашего решения? Нам надо хорошенько обдумать все плюсы и минусы вашего плана… Ибо, если он провалится, все скажут, что это жалкая неудача плохого монарха, а если он принесет успех, то все будут помнить только о вашем славном имени и вашей победе… так всегда бывает… Только короли всегда виновны перед своими народами…

Батистина торопливо поставила книги на место. У нее едва хватило времени юркнуть на свой диванчик. Книжный шкаф со скрипом повернулся вокруг своей оси и пропустил маршала Мориса Саксонского, с трудом переставлявшего чудовищно раздутые ноги. Батистина сидела, скромно опустив глаза и закутавшись в накидку. Весь вид девушки свидетельствовал о ее полнейшей невинности. Она не посмела поднять глаз на вошедшего, но сквозь неплотно сомкнутые ресницы успела заметить чеканный профиль короля, закрывавшего дверь. Успел ли Людовик XV заметить ее?

— Я тысячу раз благодарю его величество: со свойственной ему деликатностью он не заставил бедного немощного старца ожидать решения своей судьбы в печальном одиночестве. Вы, мадемуазель, прекрасный солнечный луч, озаряющий сегодня королевский двор, — вполголоса произнес Морис Саксонский, отвесив Батистине низкий поклон и тяжело опускаясь на диванчик с ней рядом. — Батистина подавила смешок. Маршал умел отпускать комплименты и, хотя и был слабоват на ноги, все же обладал широкими плечами и красиво посаженной благородной головой. Если бы не ноги, ему ни за что нельзя было бы дать пятидесяти.

Батистина сохраняла холодный и неприступный вид, словно знать не знала, каким значительным лицом был вошедший в гостиную тучный мужчина. Крайне довольная избранной линией поведения, Батистина схватила веер и стала непринужденно обмахиваться.

«Бедный, бедный маршал, — думала плутовка, — и что это у него с ногами? Должно быть, он очень страдает. Как жаль, у него такое красивое лицо…»

В гостиной воцарилось томительное молчание. Морис Саксонский, избалованный многочисленными победами над женскими сердцами, буквально остолбенел, увидев, как непринужденно и даже нагло, на его взгляд, ведет себя эта девушка, которой следовало приветствовать его хотя бы легким наклоном головы. Он с удивлением и не без насмешки рассматривал прелестную девушку, застывшую, точно статуя, рядом с ним на диване.

— Войдите, господин Беррье. Хорошие ли новости вы привезли из столицы? — раздался за стеной хрипловатый голос короля.

— О, нет, плохие, сир, плохие…

— Боже, увижу ли я когда-нибудь вас с улыбкой на устах? Когда вы наконец сообщите, что дела идут отлично, господин Беррье?

— Только тогда, сир, когда я лишусь сомнительной чести быть генерал-лейтенантом королевской полиции, ваше величество…

— Хорошо сказано, Беррье! — одобрил король.

Граф Морис Саксонский наклонился, чтобы получше рассмотреть девичий профиль.

— Могу ли я задать один вопрос, мадемуазель? Как давно находится в этой гостиной мадемуазель, которая делает вид, что ничего не видит и не слышит?

К великой досаде, Батистина почувствовала, как кровь прилила к щекам и лицо запылало. Но девушка не шелохнулась.

— Ведь здесь слышно, как муха пролетит… Так что же вы слышали, мадемуазель? Если только прелестная раковинка не повреждена изнутри… — продолжал шептать Морис Саксонский, лаская ушко Батистины.

Маршал добился своего: разгневанная Батистина резко повернула голову и смело взглянула в сероголубые глаза графа — в них светился незаурядный ум и почти юношеская энергия.

— Должна заметить, это у вас, сударь, тонкий слух, а я ничего не слышала. Только слышала, что его величество отдавал приказы своим подданным! — ответила Батистина, стараясь не повышать голос.

— Ах, чертова маленькая резонерка! Прямо артиллерийский залп! Да знаете ли вы, юная нахалка, вы подслушали государственные секреты, выведали государственные тайны? И я могу сейчас же попросить его величество заточить вас в Бастилию? И король это сделает! Он сделал бы это с родным братом, если бы у него был брат!

Батистина взглянула на маршала. Тот был совершенно серьезен.

Дерзкая юная особа испытала неподдельный ужас.

— Я вовсе не преступница, — запротестовала Батистина.

— А откуда это можно узнать? Скажите на милость? И вообще, что вы делаете в этой гостиной? — сказал маршал, повышая голос.

— Тс-с-с! Не говорите так громко, — промолвила Батистина, с беспокойством поглядывая на книжный шкаф. — Я здесь потому же, что и вы. Я жду короля.

— Но, разумеется, не по тому же поводу! — почти в полный голос произнес маршал.

— Прошу вас, не так громко, здесь все слышно… — необдуманно сказала Батистина.

— Ага! Вот вы и попались! Я зову стражу, пусть вас арестуют! Вы, без сомнения, шпионка! — неумолимо заявил маршал и сделал вид, что встает, хотя это ему было затруднительно.

— О, господин маршал, пощадите, — взмолилась Батистина, вцепляясь в рукав маршальского камзола. — Вы ошибаетесь, ошибаетесь! Сегодня утром за мной приехал герцог де Ришелье и привез сюда, я не знаю зачем. Кажется, король желает меня видеть.

— Вас увидеть? И все? Не верю ни одному слову! Вы заслуживаете, чтобы вас отправили в тюрьму, это научит вас держать язык за зубами! — резко оторвал от своего камзола маленькую ручку маршал.

У Батистины побежали мурашки по спине и похолодели ноги. Она внезапно ощутила себя покинутой, потерянной, усталой. Эта несправедливость лишала ее сил.

— О, вы такой злой! — прошептала Батистина, задыхаясь от горечи и боли. Из ее голубых глаз выкатились две слезинки и повисли на ресницах, как у малого ребенка.

В единый миг она узнала о волшебной силе вовремя пущенной слезы, о том, какое впечатление женские слезы могут произвести даже на такого сурового мужчину, как этот загрубевший в сражениях воин.

— Ну, ну, малышка, не надо! Ох, клянусь моими бравыми гренадерами, какой же я болван! Держите платок, утрите эти прекрасные глазки. Ах, я никогда не видел таких ясных глазок! — восклицал маршал, извлекая из кармана надушенный платок, от которого исходил запах мускуса. Старик легонько потрепал Батистину по бархатистой щечке.

— Я… я… вовсе не… не шпионка-а-а… Зачем вы это придумали-и-и… А я… я… всегда так восхищалась… вашим талантом… Сестры-урсулинки страшно боялись вас и даже… запрещали упоминать… ваше имя, но я вас нисколько… не боялась… Я буду молчать… как рыба… о том… что… вы собираетесь… дать сражение… — всхлипывала Батистина, словно маленькая девчушка.

— Ну я вам верю, верю! Только, Бога ради, успокойтесь и вытрите слезы! — широко улыбнулся Морис Саксонский.

Батистина выполнила его просьбу.

— Ну вот мы и помирились! — удовлетворенно заметил маршал, засовывая свой платок обратно в карман.

Батистина согласно закивала головой. Маршал осторожно и очень ласково взял ее за руку. Слегка погладив тонкие пальцы, нежно их поцеловал.

— Как вас зовут, моя славная маленькая девочка?

— Батистина де Вильнев-Карамей, — ответила девушка, находившаяся теперь в весьма затруднительном положении: многоопытная рука маршала уже обвила ее талию. Батистина не знала, как поступить. Остановить маршала?.. Но как? И что потом будет?

— Замечательное имя, — прошептал Морис Саксонский, притягивая девушку к себе и легко касаясь губами ее щечки. — Вам неприятно, моя прелестная Батистина? — лукаво усмехнулся маршал.

— О, нет! Вовсе нет! — пролепетала девушка, отстраняясь. — Сказать по правде, я очень скучала, сидя здесь в одиночестве. Но теперь, когда мы стали друзьями…

Губы Мориса Саксонского коснулись соблазнительных розовых губок. Батистина инстинктивно отстранилась. Хорошо изучивший женскую природу, граф благоразумно оставил девушку в покое.

— Да, мы теперь добрые друзья, Батистина. Ах, моя душечка, не называйте меня маршалом. Когда мы наедине, зовите меня просто Морисом. Вы так прелестны! Ваша красота ослепительна! Как жаль, что я сейчас слаб из-за водянки. Мой лекарь каждый день выпускает из меня добрых пять пинт отвратительной жидкости.

— О, как это, должно быть, больно! — от всего сердца пожалела маршала Батистина.

— Да, довольно больно, — кивнул Морис Саксонский, не подумав о том, что некоторые подробности, касающиеся его болезни, вряд ли заинтересуют молоденькую девушку. — Но я скоро поправлюсь и надеюсь, прелестная Батистина, вы приедете ко мне, в мой лагерь в Валансьене. Я рассчитываю, вы ни словечка не скажете ни одной живой душе о том, что слышали здесь… Я пошлю за вами карсту…

— О, да, Морис, с превеликим удовольствием! — радостно подтвердила Батистина, подумав, что она ничем не рискует, пообещав приехать. — Мне будет так занятно посмотреть, как люди воюют. Должно быть, война — это очень красиво!

Морис Саксонский с любопытством воззрился на Батистину.

— Какая вы, однако, странная девочка!

Батистина приложила пальчик к губам, давая знак прекратить разговор.

— Нет, нет и нет! — гремел за стеной голос короля. — Я запрещаю стрелять в толпу, Беррье! Возможно, полицию перестанут так ненавидеть! Приказываю: успокойте жителей предместий! Повесьте повсюду объявления, дескать, вовсе не было случаев, когда детей похищали на улицах, чтобы отправить их в Луизиану и заселить эти заморские территории. Ведь таких случаев не было, не так ли?

— Хм… нет… нет… сир, по крайней мере, я ни о чем подобном не слышал. Отправляли попрошаек, воров, уличных девок — тюрьмы и без них переполнены… В кварталах, пользующихся дурной славой, улицы кишмя кишат этим сбродом…

— Хорошо, господин Беррье, я благодарю вас за преданность. Приходите ко мне с докладом через несколько дней.

— Ваше величество посетит Версаль?

— Быть может, я буду в Шуази, только не в Сен-Дени[3], — сказал Людовик XV, обожавший мрачные шутки. — Можете идти, господин Беррье.

— К вашим услугам, ваше величество!

Морис Саксонский и Батистина услышали, как король стал ходить по кабинету из угла в угол и шуршать какими-то бумагами.

— Итак, дитя мое, вы обещали приехать навестить меня! — повторил маршал, вновь беря ручку Батистины и прижимая ее к сердцу.

Девушка захлопала ресницами.

— О, я надеюсь, король одобрит ваш план и позволит вам дать сражение.

— Довольно трудно угадать, что думает король, но, когда его величество недоволен мной, он называет меня маршалом, а когда он в хорошем расположении духа — графом, но для вас, мой маленький прелестный солдатик, я — Морис, — пробормотал маршал, наклонился и поцеловал Батистину в щечку. Плутовка засмеялась, легонько стукнув его веером по носу, чтобы немного охладить его пыл.

— Мы благодарим вас, маршал, за столь долгое и мучительное ожидание в том тяжелом состоянии здоровья, в котором вы сейчас пребываете, — сказал король, появляясь из потайной двери. Его застывшее ледяное лицо не выражало никаких чувств. Невозможно было угадать, заметил ли он поступок маршала.

«И надо же было старому дураку поцеловать меня именно в эту минуту!» — подумала про себя Батистина, вскакивая с дивана и приседая в глубоком реверансе, как ее учили в пансионе. Пристально посмотрев на девушку, Людовик XV отвернулся, не сказав ни слова.

— Ах, ваше величество, вы так добры, — вздохнул маршал, опираясь на протянутую королем руку.

Морис Саксонский отвесил поклон Батистине и буквально позволил королю подтащить себя к королевскому бюро. Дверь вновь затворилась, пропустив мужчин.

«Брр! У него не слишком-то располагающий вид сейчас, в лесу он был более любезен», — обиженно подумала уязвленная Батистина. Она поежилась, припомнив взгляд бархатистых, но холодных глаз короля, его хрипловатый голос. Она так и осталась посреди гостиной, не решаясь пошевельнуться, но не упуская ни единого звука из того, что говорилось в соседнем кабинете.

— Вот наше решение, граф. Поручая вам командование нашими армиями, я ожидал, что вам будут беспрекословно повиноваться. Я сам подам пример послушания и безграничного доверия к вам!

— Должен ли я понимать так, что ваше величество одобряет мой план? — переспросил Морис Саксонский, голос его дрожал от счастья.

— Да, граф, давайте сражение! Мы прибудем лично на поле боя, но сейчас мы повелеваем вам позаботиться о собственном здоровье! И со всем тщанием!

— Я в точности выполню все распоряжения вашего величества!

— Надеюсь, ибо ваше здоровье слишком драгоценно для нас. Итак, мы приставим к вам Сенака, нашего личного врача. А чтобы ускорить ваше выздоровление, вот мой приказ. Я категорически запрещаю вам, маршал, принимать любых женщин — пусть даже принцесса крови вздумает приехать к вам с визитом вежливости!

Маршал медлил с ответом на чуть лукавые слова короля.

Зазвонил колокольчик и чуть-чуть разрядил атмосферу. Дверь кабинета тотчас же отворилась, словно кто-то позади нее непрерывно ждал вызова и был наготове.

— Ваше величество звали меня?

— Да, мой дорогой Лебель, прикажи подать носилки господина маршала, он ни в коем случае не должен переутомляться, — отдал распоряжение король своему личному преданнейшему слуге, а затем продолжил уже другим, игривым, веселым тоном: — Итак, до скорой встречи, маршал. Надеюсь, я увижу вас, увенчанным лаврами, раз уж я лишил вас удовольствия разбивать женские сердца!

— До скорой встречи, ваше величество. Буду счастлив увидеть, как развевается белый султан вашей треуголки на поле боя, — ответил Морис Саксонский, еле волоча ноги, но не теряя ни присутствия духа, ни живости ума.

— А, кстати, в каком именно месте состоится сражение?

— Около деревни Фонтенуа, сир.

Батистина слышала, как лакеи подхватили и понесли маршала.

— Лебель, я желаю, чтобы меня не беспокоили ни под каким предлогом! — приказал король.

Батистина вдруг испугалась, раскаиваясь во вчерашней смелости.

— Хорошо, сир, но осмелюсь напомнить вашему величеству, что сегодня — большой публичный обед.

— О Господи! А ты уверен, что именно сегодня?

— Да, сир, в Компьене это всего лишь три раза в неделю.

— Всего лишь! По крайней мере два из них — лишние! Хорошо, возвращайся в половине четвертого, поможешь мне одеться. Но до половины четвертого не впускай никого!

Дверь, замаскированная книжным шкафом, отворилась. Батистина, внезапно ставшая неловкой от страха, опустила голову и вновь присела в глубоком реверансе. Она была с королем наедине…

— Вы умеете заправлять салат? — спросил хрипловатый голос.

Батистина поднялась, совершенно обескураженная вопросом.

Бархатистые глаза рассматривали девушку с показной строгостью.

Батистина еле заметно улыбнулась и сделала легкий реверанс.

— Я еще очень молода, ваше величество, и очень огорчена, что мало знаю о жизни… но что касается салата, то у меня есть один секрет…

— Хо-хо! Что это вы там лепечете, мадемуазель де Вильнев? Какой еще секрет? — сказал король, скрещивая руки, как самый суровый экзаменатор.

— Да, сир, чистая правда, — продолжала Батистина, не позволяя себя смутить и сбить с толку. — Я знаю один секрет Элизы.

— Ах вот как! Очень интересно! — хмыкнул Людовик XV, приближаясь к Батистине. — Секрет Элизы… А кто такая эта Элиза, осмелюсь спросить?

— Да, разумеется, сир, вы можете спросить… — Батистина почти не соображала, что говорит. — Это моя старая няня, она меня воспитала.

Несколько минут король пребывал в глубокой задумчивости, затем поднял руку ко лбу и привычным жестом потер его:

— А как вы полагаете, мадемуазель де Вильнев, эта достойная всяческих похвал дама согласится сообщить мне свой рецепт? — спросил он с самым серьезным видом.

Батистина нахмурила брови:

— О нет, ваше величество. Сказать по правде, не думаю. Элиза такая скрытная… Я думаю, даже под пыткой она ни в чем не признается…

— Неоценимое качество! Какая, однако, замечательная женщина!

— Но, сир, я уверена… она с удовольствием тайком приготовила бы свой соус и угостила бы вас, — заверила короля Батистина.

Людовик XV прищелкнул языком.

— О, это было бы весьма любезно с ее стороны! А вы, мадемуазель, заговорили бы под пыткой?

— О, что до меня, сир, то все бы зависело от формы… — Батистина не стала уточнять, от формы чего зависело бы ее молчание, вопроса или пытки. В глазах короля вспыхнули веселые огоньки, а упрямая девчонка невозмутимо продолжала: — Сестры-урсулинки всегда твердили, что я самая невоспитанная!

— Самая невоспитанная? — удивился король.

— Да, да, сир! А еще они говорили, что я обманщица, задира, забияка и склочница…

— Пощадите! Пощадите! Что за несносное создание!

— Да, именно так все и есть, ваше величество. Во мне живут все пороки на свете, но я могу с чистым сердцем открыть вам секрет соуса для салата, хотя этот секрет мне не принадлежит!

Людовик XV расхохотался.

— Благодарю вас, мадемуазель, ваше напускное благочестие, ваш вид рассудительной послушной девочки меня очень обеспокоили… Ведь мы хранили в памяти образ очаровательной маленькой бестии с худенькими ручками и с огромными голубыми глазами теми самыми глазами, что я узнал в лесу… — добавил король, склоняясь к руке Батистины и еле касаясь ее в поцелуе.

Девушка улыбнулась и подняла на собеседника, не внушавшего ей никакой робости, свои чудесные глаза.

Людовик продолжал удерживать тонкую ручку, прижимая ее к сердцу.

— Вы, должно быть, думали, король забыл вас?

— Да, сир, думала.

— Вы очень сердитесь на человека, который не отблагодарил сестру своих самых верных подданных? — прошептал Людовик, опасаясь ранить девушку и не произнося имен Адриана и Флориса, погибших на королевской службе.

— Нет, сир, я не сердилась на вас. Правда, правда! Я редко оставляла дом, но я прекрасно понимала, вы очень заняты. Столько важных государственных дел! Я думаю, это очень сложно — управлять такой огромной страной. Элиза говорит, что лучше быть простым пахарем, чем королем, а выполнение простой работы приносит больше счастья, чем восседание на троне!

Людовик XV пытался угадать, какие мысли скрывались в этой хорошенькой головке. Уж не таилась ли насмешка в этих наивных синих глазах? Он легонько щелкнул по чуть курносому носику Батистины.

— Ох и странная же вы девушка! Да знаете ли вы, ваша драгоценная Элиза — великий философ, а вы сами умеете так отвлечь от тяжких дум, что просто сердце радуется?

— Благодарю вас, ваше величество. Но, уверяю вас, ваше величество, я вовсе не нахожу себя странной, — сказала Батистина немного удивленно. Она не очень хорошо поняла, что хотел сказать король, но только заметила, что теперь он обнимал ее за талию.

— Спокойнее, моя маленькая Мессалина, — неожиданно сказал король и отстранился. Батистина почувствовала и облегчение и разочарование одновременно.

Кто-то яростно царапался в дверцу за книжным шкафом. Людовик открыл дверь и впустил хорошенькую бежевато-розовую левретку. Собачка с лаем запрыгала около Батистины. Тоненькие коготки цеплялись за юбку девушки.

— Ну, ну, Мессалина, веди себя прилично, а то ты очень скоро надоешь нашей милой гостье, да еще, чего доброго, испортишь платье.

— О нет, сир, позвольте ей попрыгать! Она такая хорошенькая, миленькая. Я очень люблю животных, — замурлыкала Батистина, наклоняясь, чтобы погладить собачку по головке.

Король, увидев сию очаровательную картину, заулыбался.

— Мессалина никогда не ошибается в людях. Знаете, ведь она может быть ужасной злюкой, но вы ей очень понравились… и не ей одной…

Личико Батистины порозовело от смущения под пристальным взглядом короля. Он снова расхохотался.

«Ах, Боже мой, каким же он становится молодым, когда смеется!» — подумала Батистина.

— Но вы, наверное, умираете с голоду. Почему вы ни к чему не прикоснулись, дожидаясь приема?

— Сказать по правде, сир, я была очень недовольна, что меня заперли! — сказала Батистина, прекратив забавляться с собачкой.

— О, так вы обиделись!

— Да, немножко…

— И вы были совершенно правы, клянусь честью! Кто посмел запереть дверь на ключ?

— Но… герцог Ришелье, сир.

— Ах так! Конечно! Разумеется, дю Плесси! Как только вы произнесли это имя, стало ясно, что вы не очень-то его жалуете…

— Действительно, сир, не очень… Его манера говорить меня раздражает… Я ничего не могу разобрать, когда он все время вставляет это «с».

Король с удовольствием потер руки. Он просто ликовал.

— Ну ладно, идемте, мы пообедаем вместе. Ваша болтовня меня развлечет, а секрет вашего соуса для салата заменит государственные дела! — сказал король, беря Батистину за руку и направляясь к двери, противоположной той, что скрывалась за книжным шкафом. Он дернул дверь. Она не поддалась.

— Действительно, закрыто! Этот дю Плесси сущий негодяй. Ради ваших прекрасных голубых глаз, Батистина, я отправлю его в Бастилию!

— Благодарю вас, ваше величество! — спокойно промолвила Батистина, встряхивая своими роскошными шелковистыми медовыми кудрями, в то время как король вытаскивал из внутреннего кармана камзола связку ключей.

— Ах, Боже мой, а где же хваленое женское умение прощать обиды? Где женская снисходительность и мягкосердечие? Ни словечка в защиту бедняги герцога! — воскликнул король с лукавой улыбкой, пропуская Батистину в соседнюю комнату, будто простой дворянин.

Мессалина путалась у них под ногами, повизгивая от радости и помахивая хвостиком.

— Вот именно-с, сир, посадите вашего-с ужасного-с Ришелье в темницу с крысами-с, быть может, это научит его-с говорить-с по-человечески! — нисколько не смущаясь, ответила Батистина. Она обернулась к августейшей персоне. Король закрыл дверь.

— Ах вы, юная кровожадная волчица! Так, значит, в вас нет ни капли жалости! — в свой черед засмеялся король.

Ловким движением руки он расстегнул застежку накидки Батистины прежде, чем девушка успела пошевелиться. Его опытные пальцы соблазнителя, прекрасно разбирающегося во всех особенностях женской одежды, действовали быстро и почти незаметно. Батистина чуть вздрогнула и слегка покраснела. Король сделал вид, что ничего не заметил. Он потянул на себя шелковистую ткань с плеч Батистины и бросил накидку на спинку кровати.

«Он и меня туда сейчас уложит! Что делать?» — думала Батистина, уже готовая, следуя обычной женской логике, не только защищаться, но и прильнуть к широкой груди.

— Не будем терять даром время, нас ждут очень серьезные дела, мое сердечко, — вежливо сказал король, беря Батистину за руку. Она была почти разочарована.

Он увлек ее за собой к низенькой дверце, выходившей в прихожую, обитую светло-зелеными деревянными панелями Король тщательно закрывал все двери, не выпуская из своей руки запястье Батистины. Высокие, выложенные керамическими бело-голубыми изразцами печи обогревали эти задние комнаты.

— Ох! Ваше величество! Я никогда не видела ничего подобного! — воскликнула пришедшая в восторг и потрясенная Батистина, входя в третью комнату, которая оказалась ванной.

Она не могла оторвать восхищенных глаз от большой ниши, где на выстланном золотыми и розовыми плитками полу возвышались две большие белые ванны — воплощение величайшей роскоши.

Мессалина опять замахала хвостиком и стала принюхиваться и что-то искать.

— Спасибо, моя красавица, — сказал король, наклоняясь, чтобы взять домашнюю туфлю, которую собачка нашла за одной из ванн и гордо принесла своему хозяину в зубах, в то время как онемевшая от восторга Батистина не могла оторвать глаз от чудесных предметов.

— Ну же, Батистина, перестаньте же взирать на все круглыми от изумления глазами. Мне кажется, если бы я вам позволил, вы бросились бы здесь все обнюхивать, как Мессалина.

— Но, сир, все это так ново для меня. Я не была готова к тему, что встречу вас таким… В лесу, совсем другое дело, но сегодня, я думала…

— Увидеть меня восседающим на троне, с короной на голове. Так, да? Или что я буду вершить суд, сидя под огромным дубом Решительно все сегодня принимают меня за Людовика Святого…

— Да… пожалуй, что так, сир… Во всяком случае, я думала, я увижу вас в окружении придворных…

— Ну, моя маленькая Батистина, это случается довольно часто, но здесь, в задних комнатах, я иногда почти верю в то, что я такой же человек, как все.

Батистина позволила королю обнять себя за талию Он нежно прижал к себе девушку. Она невинно подняла глаза и взглянула на своего ухажера. Людовик наклонился, буквально ослепленный чистотой и глубиной этих глаз, похожих на горные озера.

— О, Батистина, должно быть, немало мужчин желали бы утонуть в ваших глазах, и я знаю одного из них, — шептал хрипловатый голос.

Батистина пребывала в крайнем затруднении и тяжело вздохнула в ответ, словно многоопытная женщина, утомленная навязчивыми ухаживаниями мужчин. Людовик нежно и почтительно поцеловал лоб и смеженные веки очаровательного личика, прислонившегося к его плечу.

— Могу ли я задать вам один вопрос, ваше величество? — пролепетала девушка. — Почему здесь две ванны, сир? Неужели кто-то моется вместе с вами? — спросила Батистина, сохраняя самое серьезное выражение лица.

В комнате раздался бурный взрыв смеха: собачка, непривычная к столь громкому выражению чувств — обычно король бывал очень сдержан, — спряталась в испуге за одну из ванн.

— Ах, ну что за маленькая чертовка! Никогда я не слышал ничего смешнее, Батистина! — закричал король, сжимая девушку в объятиях и влепив ей два звучных поцелуя в щеки.

— Правда, правда, как вы говорите, я никогда не смеюсь при людях, а уж в присутствии женщин… тем более. Но, клянусь, у вас редкий дар… Вы умеете развеселить меня…

Батистина любезно улыбнулась, слегка удивленная таким внезапным приступом веселья. Она не знала, следует ли ей радоваться тому, что ее слова вызвали такой взрыв смеха, или обижаться.

— Нет, моя дорогая, я моюсь здесь один, но я вам доверю одну тайну: я намыливаюсь в одной ванне, а лакей ополаскивает меня в другой.

— О! О! — только и могла вымолвить совершенно подавленная подобной роскошью Батистина, вспомнив про лохань, в которой Элиза мыла свою воспитанницу.

Мессалина, которой надоели все эти бесконечные разговоры, выбежала из-за ванны и принялась тявкать.

— Идемте, мое сердечко. Ах, и ничего не подгорело! — воскликнул король с удовлетворением, впуская Батистину в маленькую столовую.

Какая-то невидимая фея накрыла роскошный стол. Вокруг витали соблазнительные запахи.

— Хотите надеть фартучек, дорогая? — спросил король, провожая Батистину в крохотную чистенькую кухоньку.

На стене висели медные кастрюли, миски, ложки, поварешки. Горшки и горшочки всех размеров громоздились на деревянных полках. На плите, изукрашенной изразцами, в двух глиняных горшках тихонько кипело какое-то варево или жаркое.

— Не хотите ли отведать, Батистина? Только скажите потом ваше мнение честно и откровенно, — попросил король, приподняв крышку и вооружившись деревянной поварешкой.

— Ну, что вы об этом думаете? — с крайне обеспокоенным видом спросил Людовик, не спуская с Батистины глаз. Плутовка, сделав серьезное лицо, лизнула ложку, подумала и вновь ее наполнила, чтобы еще раз попробовать кушанье в благоговейной тишине.

— О, сир, должна сказать, что это самый вкусный суп, какой мне только доводилось пробовать.

— Да, правда…

— Правда, правда, сир, но… — продолжала юная упрямица.

— Что, но?.. Говорите, говорите…

— Пожалуй, надо бы добавить…

— Да, да, чего же? — с мучительным беспокойством вопрошал король.

— Хм… хм… немножко гвоздики…

— Ах, мадемуазель де Вильнев, вы трижды правы! — восхитился король, попробовав суп.

— И… я думаю еще… чуточку базилика, листочек мелиссы, два лавровых листочка и… мускатный орех.

Людовик XV с восхищением посмотрел на Батистину.

— Ах, Батистина, благодаря вам мой суп станет просто превосходным!

— О, сир, он и так уже был очень вкусен! — умасливала короля Батистина.

— Нет, нет! Я знаю, что говорю, — упорно настаивал Людовик. — Я — всего-навсего кулинар-любитель, но вместе мы с вами сотворим настоящие чудеса, Батистина!

— Я попробовала рагу, сир, и должна признать, туда нечего добавлять! Оно превосходно!

Людовик скромно улыбнулся.

— Да, действительно, я думаю, что я настоящий король рагу…

Батистина звонко рассмеялась, и ее собеседник последовал сему заразительному примеру. Сейчас он смахивал на восхищенное великовозрастное дитя, которое с радостью предается безудержному веселью.

— Ах, сир, вы тоже иногда бываете таким странным…

— Благодарю вас, мое сердечко, — промолвил король, отходя от плиты. Батистина на секунду отвернулась, чтобы критическим оком обозреть салат-латук. Бесшумно приблизившись, король обнял ее за плечи и поцеловал в шейку.

— А вот и салат, мое сердечко, — прошептал он игриво, прижимая девушку к себе.

Батистина не смела обернуться. Какая-то странная, но уже знакомая истома охватила все тело. Ноги дрожали и стали ватными. Она разволновалась.

— О, сир, мне кажется, вы слишком сильно сжали меня в объятиях…

— Когда мы одни, зови меня Людовиком, мое сердечко, — вздохнул король и с сожалением выпустил из рук свою добычу. — А теперь раскрой мне секрет божественной кулинарки Элизы!

— Прекрасно, Людовик, — сказала Батистина, она находила совершенно естественным то, что обращается к монарху по имени. — Не могли бы вы передать мне большую миску… благодарю вас… Я наливаю три большие ложки растительного масла, сок одного лимона, соль, перец, совсем немного для начала… теперь дайте мне четыре яйца… нам, правда, потребуются только желтки, так что надо отделить белки… Так, прекрасно… теперь выльем их в миску… Порубим мелко-мелко парочку трюфелей[4] и вот этот кусочек сала. То же самое проделаем с луком-шалотом, двумя большими репчатыми луковицами и зубчиком чеснока… Спасибо, сир… хм, простите, Людовик… Прекрасно, прекрасно, — одобрительно закивала головой юная нахалка, принимая из рук короля мелко нарезанные трюфели. — Так, теперь мне потребуется стакан гипокраса[5]… Осталось только все хорошенько перемешать и взбить… — продолжала Батистина, энергично взбивал смесь под восхищенным взглядом короля.

— Ну вот, почти готово… Да, да! Людовик, пожалуйста, положите салат в миску и перемешайте. А в довершение всех трудов надо всыпать две щепотки шафрана, чуть-чуть сахарной пудры и совсем чуточку ванили… ну вот, готово… — заявила Батистина, вытерев руки о фартук.

— Батистина, вы — настоящая маленькая фея, и, если вы пожелаете, я возведу вашу драгоценную Элизу во дворянство в благодарность за ее кулинарный секрет, — торжественно изрек король, с наслаждением уписывая за обе щеки салат, сдобренный волшебным соусом, в то время как Батистина с трудом сдерживала смех, думая о том, какое выражение появилось бы на лице ее старой няньки, когда она узнала бы о предложении короля.

— Да, лучшие салаты, приготовленные моими поварами, не идут в сравнение с этой прелестью! У них просто невкусная жвачка! Ну, а теперь, мадемуазель, к столу, к столу! — весело промолвил король, ставя на поднос горшок со знаменитым супом под радостный лай Мессалины, которая надеялась тоже принять участие в пиршестве.

Батистина прошествовала вслед за королем и собачкой, держа в руках миску с салатом. Несколько минут тишину нарушало только позвякивание вилок. Из-под стола доносилось довольное урчание собачки. Она получила из рук хозяина чашку супа и мисочку ароматного мяса.

Глаза Батистины поблескивали, щеки порозовели, а король не без гордости смотрел на то, с каким аппетитом эта маленькая обжорка поглощала его стряпню. Она все подкладывала и подкладывала себе лакомые кусочки, не забывая при этом и тарелку короля, словно он был ее старинным другом.

«Она сделана совершенно из другого теста, чем все эти придворные жеманницы, которые только и знают, что шуршать своими платьями. Они как мухи окружают меня, липнут ко мне… Ох, до чего же они меня раздражают! А я так нуждаюсь в том, чтобы около меня была истинная женщина, простая, естественная, простодушная и чистосердечная, как этот ангел. Высший свет еще не развратил ее и не исковеркал ей жизнь. Похоже, она ведать не ведает о великой силе своей красоты, и я уверен, она еще не знала мужской ласки. Итак, я буду первым», — мечтал король, зажав между ногами, маленькие ноги Батистины.

Она не пыталась высвободиться. Людовик протянул руку и поймал тонкие пальцы, катавшие шарик из хлебных крошек по столу. Батистина вновь залилась краской, но смело посмотрела на короля. Она без стеснения рассматривала это красивое молодое лицо с бархатистыми глазами, благородное, чуть равнодушное.

— О чем вы сейчас думаете? Я желаю знать! — произнес Людовик каким-то новым, глуховатым голосом, неверно истолковав то, как внимательно разглядывала его девушка. — И, Бога ради, не говорите мне больше об искусстве кулинарии.

— Я думала вовсе не об этом, Людовик, — ответила Батистина, простодушно улыбаясь. — Вы представились мне таким одиноким и таким прекрасным, будто какой-нибудь принц из волшебной сказки… И мне захотелось вам помочь, хотя я мало что могу… Мне показалось, вы не очень-то счастливы… Ох, простите, я сказала что-то такое, что вам не понравилось… — добавила Батистина, испуганная внезапной переменой в доведении короля.

Людовик резко поднялся, опрокинув стул. Король пожирал Батистину взглядом. В бархатистых глазах вспыхивали огоньки.

— Тихо, мое сердечко… иди ко мне скорей, — прошептал Людовик, хватая Батистину в объятия, словно хищник добычу. Не ведая как, девушка оказалась в сильных мужских руках. Голова ее склонилась на плечо короля.

«Как странно. Он поступает точно так же, как Жеодар и Эрнодан! И как же это приятно…» — думала она, позволяя королю делать все, что ему заблагорассудится. Она словно плыла на каком-то облаке и совершенно не отдавала себе отчета в том, что Людовик одну за другой распахивал двери и торопливо нес ее обратно в голубую комнату. Любовь будто придала ему крылья. Он опустил свой нежный груз на забытую накидку.

— Мое сердечко… Мое сердечко… — шептал давным-давно пресытившийся соблазнитель, — я думал, уже никто не заставит мое сердце трепетать в моей груди. Думал, у меня там мертвый камень. А в тебе столько жизни… отдашь ли ты мне твою невинность, твое юное тело, твою страстную душу?..

— Да… да… Людовик, — лепетала растерянная Батистина, влюбленная, очарованная тем, что король заинтересовался ею, такой никчемной персоной.

Она закрыла глаза. Она ничего не понимала. За несколько дней ее жизнь круто изменилась. Она куда-то плыла в неведомую даль. Грудь ее высоко вздымалась, она застонала от счастья, подумав о том, что последует за этими чудесными событиями.

«И как только я могла жить, не зная такого блаженства…» — думала она, трепеща и задыхаясь.

Людовик взглянул на нее — распластанную, покорную, трепещущую. Наклонился и завладел розовым ротиком, подставленным для поцелуя, точно спелый плод. Известный покоритель женских сердец и великий распутник, никогда ни в чем не знавший отказа, будто получил глоток чистой свежей воды вместе с этим нежным поцелуем, еще неумелым и робким, в котором он, однако, как многоопытный мужчина, смог почувствовать зарождающуюся чувственность.

«Какое чудо, какое чудо… — словно в полусне думала Батистина. — Я обожаю, когда меня целуют…»

Девушка опять застонала и подалась к соблазнителю. Король просунул руки под спину Батистины и принялся ловко и умело расшнуровывать ее корсет. Батистина покорно подчинялась и даже помогала ему, не понимая почему. Внезапно руки короля остановились.

— Ваше величество… Ваше величество… пора, — шептал кто-то, упрямо царапая дверь с другой стороны.

— Уже, Лебель? — спросил король еще более хриплым голосом, чем обычно.

— Да, сир, уже половина четвертого, у вас как раз есть время сменить камзол и парик…

Король со вздохом поднялся.

— Хорошо, Лебель, я сейчас приду в парадные покои. Пошлите ко мне дю Плесси.

Батистина мило улыбнулась.

— Ах, сир, у вас так много обязанностей…

— Да, мое сердечко, — прошептал Людовик, целуя Батистину в кончик носа и в уголки губ. — Я должен тебя покинуть. Я прикажу, чтобы тебя отвезли домой. Ты приедешь в Версаль завтра. Я должен подумать, какую должность ты займешь при дворе. Возможно, ты станешь одной из фрейлин королевы. Я только что приставил к ней двух очень знатных польских дам. Моя супруга на седьмом небе и ни в чем не сможет мне отказать, — сказал Людовик с улыбкой.

Батистина вдруг почувствовала некоторое неудобство и стеснение из-за того, что король совершенно естественным тоном заговорил с ней о жене. Людовик слегка прищурил глаза, словно угадав мысли Батистины.

— Королева — самая достойная, самая добрая женщина в мире, мое сердечко, но… как тебе объяснить… Я одинок… бесконечно одинок… но это очень долгий разговор… Дю Плесси подыщет тебе «крестную», чтобы представить тебя ко двору, а потом… потом, мое сердечко, я смогу держать тебя при себе, если ты того захочешь, — добавил Людовик с лукавством, которое так молодило его и делало похожим на двадцатилетнего молодого человека.

— О да, Людовик, — вздохнула Батистина, поднимаясь с постели при помощи короля, уже успевшего зашнуровать корсет, — да, я бы очень хотела остаться с вами, но, боюсь, мне не удастся приехать ни завтра, ни послезавтра.

Король грозно сдвинул брови и повернул девушку к себе.

— Что это значит?

— Но, Людовик, я послезавтра выхожу замуж! — заявила Батистина, нисколько не смущаясь.

— А знаете ли вы, мадемуазель, что всякая девица благородного происхождения должна испросить моего разрешения на брак? Так положено! — сухо и недовольно произнес король, набрасывая ей накидку на плечи.

— Простите, сир, но у меня никого нет, кроме Элизы, чтобы посвятить меня во все обычаи света, с тех пор как… мои братья… умерли… — не то со вздохом, не то со всхлипом выговорила Батистина.

Король почувствовал угрызения совести. Он нежно обнял ее за плечи:

— Бедная маленькая сиротка, это я должен просить у тебя прощения. Ты ни разу не упрекнула меня за то, что твои братья погибли, служа мне… Клянусь, Батистина, я искал их как только мог. Я любил их, твоих братьев. Они были моими друзьями юности, когда ты была всего лишь несносной маленькой девчушкой. Флорис очаровал меня своим пылким, страстным характером, и я целиком доверял разуму и рассудительности Адриана. Никто никогда не узнает, что с ними случилось. Но теперь ты не одна на свете, Батистина! Я люблю тебя, мое сердечко, и позабочусь о тебе… Сказать по правде, было бы неплохо, если бы ты вышла замуж, для того, чтобы мы были… более свободны в своих действиях… И твой брак — настоящая удача! А кто же претендует на твою руку?

— Жеодар Кастильон дю Роше, — ответила Батистина с улыбкой, крайне довольная тем, как оборачивались дела.

— Хм… Что-то я не знаю никакого дю Роше… Он благородных кровей?

— Я, право, затрудняюсь…

— Ладно, хорошо, но у него есть земли?..

— О, да! И очень много…

— Чем дальше, тем лучше… Мы дадим ему титул, о котором он наверняка мечтает. Ты можешь сообщить ему об этом, и он останется при своем интересе, — с довольной улыбкой заключил король.

Батистина тоже улыбнулась, правда, не без смутного беспокойства — она не была уверена, что такая перспектива понравится Жеодару. Внезапно она задрожала. Ей стало дурно, ибо на какое-то мгновение дыхание стало прерывистым, а сердце почти остановилось.

— О, входите, дю Плесси, я только что пообещал мадемуазель де Вильнев вновь отправить вас в Бастилию… Ведь вы уже побывали там дважды? — весело сказал король постучавшему в дверь герцогу.

— Ваше величество, вы слишком добры-с, что побеспокоились обо мне-с. Воздух главной башни-с очень полезен для моих бронхов… И мадемуазель тоже очень, очень добра-с… — ответил герцог, не теряя самообладания.

— Ну, герцог, не сердитесь, когда король шутит! Да, так вот! Распорядитесь доставить мадемуазель домой и дайте ей достойное сопровождение. Но не хотите ли, мадемуазель, прежде увидеть торжественный публичный обед?

— Да! О да, сир! С удовольствием! — сказала Батистина, приседая.

С приходом герцога все изменилось. Она чувствовала, король отдалился от нее, стал недоступным. Холодный испытующий взгляд герцога перебежал с одного лица на другое и с иронией остановился на огромной измятой постели. Людовик, однако, взял тонкую руку Батистины и легко поцеловал кончики пальцев.

— До скорой, очень скорой встречи, мадемуазель де Вильнев, — прошептал король, прежде чем покинуть комнату.

Оставшись наедине, герцог и Батистина безо всякой приязни посмотрели друг на друга. Девушка нахмурила брови, надулась и приготовилась дать решительный отпор любым насмешкам. Встревоженный Ришелье в это время прикидывал, какое влияние могла возыметь на короля эта маленькая глупая гусыня.

— Не будете ли вы столь любезны проследовать за мной, мадемуазель де Вильнев? И простите меня великодушно, если я имел несчастье чем-либо прогневить вас, — лицемерно заюлил герцог, решив на время забыть свои обиды.

Батистина вдруг ощутила угрызения совести:

— Знаете, ваша светлость, ведь про Бастилию его величество упомянул шутки ради, — сказала она, придя в отчаяние от того, что доставила герцогу несколько неприятных минут.

— О да, мадемуазель, конечно, это была шутка! Однако из самых забавных шуток-с! Должно быть, его величество смеялся до слез, — скорчил гримасу Ришелье, пропуская вперед Батистину, тотчас же пожалевшую о тщете своих усилий быть с герцогом любезной.

Батистина последовала за Ришелье по длинному темному коридору в прихожую, освещенную тремя канделябрами. Лакей в голубой ливрее застыл словно статуя возле обитой прелестной тканью стены. По знаку Ришелье он схватил в одну руку два канделябра, не уронив при этом ни капельки воска, что показалось Батистине чудом ловкости. Лакей приподнял синюю бархатную портьеру и стал спускаться по винтовой лестнице, высоко поднимая руку вверх, чтобы осветить путь герцогу и Батистине.

Девушке показалось, что лестница бесконечна. Но вот наконец лакей толкнул какую-то дверь, и все трое оказались в огромном, отделанном разноцветным мрамором вестибюле, в конце которого виднелась длинная анфилада комнат. Батистина поняла, что они достигли парадных покоев.

Миновав большой зал, явно предназначенный для музицирования, и две роскошные гостиные, девушка обратила внимание, что количество придворных и посетителей заметно увеличилось, и еще она обратила внимание, что вызывает у всех повышенный интерес. Ее рассматривали с поразительной бесцеремонностью, даже с неким бесстыдством. Всем едва ли не хотелось ее пощупать!

«Ну и наглецы! Бедный Людовик, как мне жаль его, он вынужден жить среди них!» — думала Батистина, ощущая, как пылают ее щеки.

— Кто это? Кто такая? — громко прозвучал вопрос, заданный пронзительным голосом. Батистину дерзко оглядывала с головы до ног высокая ярко-рыжая дама, увешанная бриллиантами.

— Похоже, наш возлюбленный братец принимал у себя тайно эту красотку, герцогиня, — прыснул со смеху маленький толстячок, постоянно оправлявший полы своего камзола.

— Вы скажете тоже, барон! Красотка! Нечего сказать! В любом случае, ко двору она не представлена, — возразила рыжая герцогиня.

— Осторожнее, с ней сам дю Плесси! — заметил высокий сухощавый мужчина, коротко хохотнув.

— А что сие значит? — строя невинные глазки, просюсюкала маленькая блондинка, которую можно было бы назвать красивой, если бы не длинный, опущенный книзу красный нос.

— Наш «жеребец» скучает, у него нет постоянной фаворитки, дорогая маркиза! — сказал громко маркиз и расхохотался.

— Братцу кажется, он очень хитрый и может всех обвести вокруг пальца, но все его амурные делишки — секрет полишинеля, и все обо всем знают… разве нужно было сопровождать эту маленькую мегеру? Хм… А может быть, он сделал это нарочно, чтобы все обо всем догадались… Кто его поймет… Не угадаешь… — брюзжал про себя герцог, бросая на Батистину неприязненные взгляды. Но та только выше задирала свой курносый носишко.

Они вошли в огромную переднюю, отделанную белым и черным мрамором. Ришелье легонько похлопал лакея по плечу, давая понять, что больше не нуждается в его услугах.

— Идемте, идемте, мадемуазель! — почти любезно прошептал герцог и предложил Батистине руку. Девушка едва коснулась кончиками пальцев шелковистого рукава камзола и последовала за дю Плесси. Она все больше изумлялась от увиденного. Они вошли в еще одну роскошно обставленную гостиную. В великолепном камине потрескивал огонь. Спиной к огню стояло массивное зеленое бархатное кресло с позолоченными ножками и подлокотниками. Множество разряженных, расфуфыренных дам расположилось полукругом на низеньких табуретах, что считалось наивысшей привилегией при дворе и дозволялось только принцессам крови и герцогиням. Неподалеку от кресла находился небольшой круглый столик, покрытый кружевной скатертью, спускавшейся до полу.

Вошли пажи в ярко-красных камзольчиках и в маленьких шапочках с перьями, надетыми набекрень. Они быстро пересекли гостиную и заняли свои места по обе стороны от камина. Целая толпа посетителей, просто, но аккуратно одетых, ввалилась в двери и смешалась с придворными. Батистину все сильнее толкали и отпихивали назад. Несколько толстых швейцарцев в широких пестрых камзолах встали в дверях, гремя алебардами с золотой и серебряной насечкой.

— Ах, времена меняются, госпожа Бернашон, король опаздывает уже на полчаса. Такого никогда не бывало при покойном короле! — тихо произнес мужской голос за спиной Батистины. Девушка обернулась, а Ришелье делал вид, будто не видит, что их затерли в толпе простолюдинов.

Батистина мило улыбнулась пожилой супружеской парс, вероятно, ремесленникам или мелким торговцам, стоявшим у нее за спиной.

— Вы правы, друг мой… Чего же вы хотите, нынче все не так, как раньше… — отвечала полнотелая мадам Бернашон. — А в прошлый раз король явился вовремя, и ему подали двадцать восемь блюд…

У Батистины вырвался смешок:

— Значит, вы часто приходите?

Герцог Ришелье закатил глаза. Ему было сказано, что не простят ни одной ошибки. А эта болтушка вздумала вступить в беседу с какими-то мелкими лавочниками!

— Ах, моя любезная барышня, вот уже пятьдесят лет мы с супругой приходим поглядеть на нашего короля. Не так ли, женушка? — прошамкал старик, обнажая гнилые зубы.

— Ну конечно, муженек. Раньше-то, милая барышня, у нас была лавчонка в Версале, и мы каждое Божье воскресенье отправлялись во дворец посмотреть, как обедает покойный король. Вот это было удовольствие так удовольствие! Скажи-ка, господин Бернашон!

— Ну да, ну да! — закивал старик. — Но теперь-то совсем не то! С тех пор как мы покинули Версаль и переехали жить к племяннику в Компьень, мы редко видим молодого короля. Ведь он лишь изредка приезжает сюда… А сегодня мы страх как довольны, что присутствуем на королевском обеде.

— Тсс, замолчите, старый болтун! — зашипела госпожа Бернашон, хлопая мужа по руке.

Батистина отвернулась от супружеской пары и взглянула на входную дверь. Швейцарцы дважды щелкнули каблуками. Вдалеке двигалась торжественная процессия. Дамы при ее приближении опускались в глубоких реверансах, мужчины низко кланялись.

Батистина поискала взглядом короля и, к своему разочарованию, не увидела его. Придворные приветствовали главного хранителя королевских столовых приборов, с высочайшим почтением несшего ларец, где и хранились драгоценные предметы.

Батистина от всей души пожалела беднягу, с видимым усилием тащившего изукрашенный драгоценными камнями ларец — предмет, почитавшийся во дворце за святыню, был явно очень тяжел.

Впереди шел главный церемониймейстер с жезлом в руке, а позади — вооруженный до зубов телохранитель короля, за ними следовали духовник короля и многочисленная челядь.

— Ах, вот и он, Огюстен! Что-то он сегодня плохо выглядит! — зашептала госпожа Бернашон.

Трепещущая от волнения Батистина увидела Людовика, медленно шедшего впереди вельмож, составлявших его свиту. Среди них она узнала кое-кого из тех, кто принимал участие во вчерашней охоте. Любимые собачки короля — курносый мопс и уже знакомая Батистине левретка Мессалина — тоже входили в королевскую свиту.

Придворные и простолюдины, допущенные на публичный обед, молча кланялись, Людовик шел медленно, чинно, лицо у него было холодное, отчужденное, глаза — прищурены, словно он никого не желал видеть. На нем был роскошный кремовый шелковый камзол, расшитый золотыми и ярко-алыми нитями. На туфлях сверкали огромные пряжки с бриллиантами.

Батистина не узнавала короля. Теперь это был совершенно незнакомый, холодный, надменный, недоступный человек; окружающие взирали на него с обожанием, как на божество. Девушка подумала, уж не было ли сном все, что произошло между ними.

Король сел за стол. Отлично выдрессированные собачки улеглись за креслом, поближе к огню. Батистине показалось, что Людовик изо всех сил борется с зевотой. Перед столом один за другим проходили дворецкие, предлагавшие королю горячие и холодные закуски, супы, жаркое, жареных кур, индеек, фазанов, куропаток, копченую и запеченную телятину, окорок, баранину, внушительных размеров пироги с поджаристой корочкой… Непрерывная череда блюд…

— Эй, Огюстен! Какая жалость! Король-то наш, видать, болен! Он же ничего не ест!

«И ничего тут нет удивительного! Если бы вы знали, сколько супа и рагу он съел только что!» — подумала Батистина, стараясь подавить смех.

Внезапно король поднял голову:

— Маркиз де Фламарон!

— Да, сир, — тотчас же отозвался один из придворных, стоявших позади полукруга, образованного восседавшими на табуретах высокородными дамами.

Король сделал вид, что ищет глазами маркиза. Карие бархатистые глаза обежали толпу, быстро скользнув по той части гостиной, где стояли Батистина, Ришелье и супружеская чета. Казалось, взгляд короля не задержался ни на секунду ни на ком из них, однако Батистина ощутила словно ласковое прикосновение теплой руки. В этом взгляде ей почудилась огромная печаль, король словно говорил ей:

«Ты видишь, мое сердечко, я так одинок. Я хотел, чтобы ты поняла, как мне нужна. Я здесь — пленник… несчастный пленник…»

В зале воцарилась тишина. Король, наконец-то, с кем-то заговорил! Принцессы и герцогини с завистью смотрели на маркиза.

— Мы будем охотиться завтра в лесах под Версалем, маркиз, позаботьтесь о списке приглашенных!

Присутствующие недоуменно переглянулись. Еще никогда прилюдно король не говорил так много!

Маркиз, совершенно ошалевший от оказанной ему чести, согнулся в три погибели, прежде чем вновь занял свое место. В кружке знатных дам возник легкий шелест: дамы перешептывались. Фраза, небрежно брошенная королем, означала, что следовало укладывать вещи в сундуки и отправляться в Версаль.

Вдруг Батистина с ужасом заметила, что все придворные и все допущенные к обеду простолюдины обернулись и стали ее рассматривать совершенно бесцеремонно. Дело было в том, что крохотная Мессалина заскучала у камина и, узнав в толпе свою недавнюю приятельницу, с веселым лаем бросилась к ней. Собачка радостно подпрыгивала, повизгивала, махала хвостиком и болтала лапками в воздухе, пытаясь прикоснуться к платью девушки, а все присутствующие с нескрываемым любопытством наблюдали эту сцену.

Батистина нагнулась и погладила маленькую головку, а затем шепнула Мессалине на ушко:

— Умоляю тебя, Мессалина! На нас смотрят! Вернись скорее к своему хозяину.

Левретка еще раз-другой подпрыгнула и с явной неохотой повиновалась. Она поджала хвостик и поплелась обратно к камину. Ни единый мускул не дрогнул на застывшем, словно маска, лице короля. Он, казалось, ничего не заметил.

— Жребий брошен, герцогиня!

— Да, да, именно так!

— Теперь мы знаем, кто будет следующей фавориткой! — зашушукались придворные.

Лакеи внесли подносы и вазы с фруктами. Король сделал знак, что желает удалиться. Он подозвал своих собак, поднялся и пошел прочь, ни разу больше ни на кого не взглянув. Батистина прижалась спиной к стене. Она чувствовала себя бесконечно усталой и одинокой.

Гостиная постепенно опустела. Лакеи уносили блюда, а главный хранитель королевского прибора позаботился о драгоценном ларце.

— Прощайте, милая барышня, похоже, вы любите животных… Так до скорого свиданьица, заходите повидать нас, ежели будете в Компьене. Мы живем на улице Эшодуар, в двадцать восьмом нумере, — раскланивались добродушные старые лавочники, единственные, кто не понял, почему собачка короля узнала Батистину.

Она поблагодарила стариков вежливой улыбкой.

— Я провожу вас до кареты, мадемуазель, — склонился в поклоне Ришелье.

Батистина оперлась на руку герцога и точно во сне последовала за ним.

Во внутреннем дворе она с величайшим облегчением обнаружила все ту же карету, около которой ожидал ее Эрнодан де Гастаньяк со своими бравыми рейтарами.

— Проводите мадемуазель де Вильнев-Карамей в ее поместье! — приказал герцог и вновь склонился перед девушкой: — Ваш покорный слуга, мадемуазель!

Дверца кареты со стуком захлопнулась. Батистина повернулась к окошку, пытаясь рассмотреть плохо освещенные улочки Компьеня. Смеркалось. Всего лишь несколько прохожих торопливо спешили по домам. Рейтары, высоко держа пылающие факелы, освещали путь. Лошади с рыси перешли в галоп. Карета выехала за пределы городка и мягко покатила по проселочной дороге. Внезапно лошади замедлили свой бег, и карета остановилась.

— Подержи-ка повод моего коня, Лафортюн! Командуй эскортом сам, — властно приказал Эрнодан де Гастаньяк и отворил дверцу.

— Можешь на меня положиться, мой дорогой корнет! — заржал Лафортюн. — Уж я-то понимаю, в чем дело…

— Хм… вы позволите… составить вам компанию… мадемуазель? Дорога-то неблизкая… и я хотел удостовериться, что вы не боитесь одна… — промолвил Эрнодан, просовывая в карету свою кудрявую голову и мило улыбаясь.

Батистина тоже приветливо улыбнулась и протянула ему руку. Эрнодан, окрыленный первым успехом, на ходу вскочил в карету. Он галантно склонился над рукой девушки, поцеловал кончики пальцев и уселся рядом с Батистиной.

— Вперед, Лафортюн! — приказал он, захлопывая оконце.

— Эгей! Но-о-о! Пошли! Жалкие клячи! А то мы тут все перемерзнем!

Карета вновь покатила по дороге.

— Эй! Как дела, корнет? Ничего не требуется? А если что нужно, то скажите, не стесняйтесь! Лафортюн всегда рядом! — гремел толстый рейтар, трясясь рядом с каретой.

Батистина прищурила глаза. Ее забавляла эта сцена, но чего-то она все-таки не понимала. Эрнодан погрозил нахалу кулаком, и тот, наконец, отстал.

Молодые люди молча сидели бок о бок. Тишину нарушали только щелканье кнута да стук копыт. Эрнодан пару раз кашлянул и прервал молчание:

— Вам удобно, мадемуазель?

— Да, очень, благодарю вас, господин де Гастаньяк.

В карете вновь повисло томительное молчание. Эрнодан издал звук, похожий на робкий смешок.

— Хм… хм… А вам ничего не нужно? Мне бы доставило огромное удовольствие… удовлетворить любое ваше желание…

— О, нет, вы очень любезны, господин де Гастаньяк! Мне очень хорошо… — заверила юношу Батистина, еле-еле выговаривая слова.

Внезапно молодой рейтар резко подвинулся к своей спутнице.

— О, мадемуазель, я все время думал только о вас, весь вчерашний день, всю ночь! Я совсем не спал! А когда герцог Ришелье приказал мне сопровождать его в ваш замок, я так и подпрыгнул от радости!

Он яростно жестикулировал, как все южане, и его робость, казалось, улетучилась навсегда. Он схватил руку Батистины и поднес ее к губам, а затем осмелел настолько, что покрыл поцелуями всю руку до самого локтя. Он уже не мог сдерживать свою безудержную радость от сознания того, что находится наедине с обожаемой девушкой в этой карете. Батистина все ниже опускала голову. Осмелев и еще более приободрившись, юноша обвил талию Батистины рукой и притянул девушку к себе на грудь.

— О, мадемуазель! Бат… О, моя душечка! Я сгораю от любви, как только начинаю думать о вас! О, какое счастье вновь сжимать вас в объятиях! Ведь вы подарите мне один поцелуй, не так ли? Я люблю вас, моя душечка, я люблю вас…

Батистина уронила свою отяжелевшую, одурманенную головку с растрепавшимися кудрями на мужское плечо.

— Я тоже… очень… вас люблю, Эрнодан, — выдохнула Батистина. Грудь ее внезапно сотряслась от рыданий, и слезы неудержимым потоком хлынули из глаз. Юноша был потрясен.

— Но… но, мадемуазель, что с вами? Боже мой, я был груб? Вы на меня сердитесь? — шептал Эрнодан в отчаянии.

— О, нет! Не-е-е-т! — всхлипывала Батистина. — Я… я… я… так несчастна!

Обескураженный и испуганный Эрнодан сполз с сиденья и опустился на колени перед предметом своей пылкой страсти.

— Ну, расскажите же мне о вашем горе, моя душечка, а то я ничего не понимаю… Кто вас обидел? Кто-то из Компьеня? О, скажите же мне имя вашего обидчика, Бога ради, я вызову его на дуэль… Я убью его… Говорите же, Батистина, говорите…

— Н-е-е-ет! Никто не… не… сделал мне ничего… дурного…

— Но тогда… почему же вы плачете?

— Я… я… я не зна-а-а-ю… — продолжала жалобно всхлипывать Батистина.

Эрнодан де Гастаньяк вновь опустился на подушки и глубоко задумался. Батистина слышала, как он тяжело вздыхал, но она была слишком поглощена своим собственным горем, чтобы думать о мыслях, пришедших в голову ее спутнику. А он вдруг подумал, что совершенно не способен понять загадочную женскую душу.

Карету подкинуло на ухабе, и словно чья-то невидимая рука еще сильнее прижала Батистину к юноше. Это вызвало новый взрыв рыданий.

— Я… я… я хочу умереть… или уйти в монастырь… — простонала Батистина.

Плечо у Эрнодана было широкое и крепкое. От юноши приятно пахло лошадьми, табаком и еще чем-то неуловимым… Батистина устроилась поудобнее. Ее золотистые волосы растрепались, разлетелись в стороны и щекотали щеку Эрнодана, но это ощущение было приятным.

На первой же станции Лафортюн, сгоравший от любопытства, сунул в дверцу свою дерзкую лохматую голову и обомлел.

— Тихо! Пошел прочь! — зашипел Эрнодан.

— Господи, ну надо же! Где ж это видано! Тоже мне соблазнитель! Не рейтар, а какая-то нянька!.. — забрюзжал Лафортюн, будто на карту была поставлена честь полка.

Батистина, не сознававшая, какую бурю чувств она породила в мужчинах, внезапно успокоилась и уснула на плече у Эрнодана. На ее губах застыла улыбка.

— Эй! Ну вот мы и приехали, корнет! — ревел Лафортюн, абсолютно уверенный в том, что говорит тишайшим голосом.

Батистина тотчас же проснулась на плече у Эрнодана. Она уже позабыла про свои горести и печали и была в отличном расположении духа. В гостиной замка Батистину и ее верного рыцаря ждал сюрприз: Элиза и Жеодар, расположившись друг против друга, громко храпели, поджидая свою воспитанницу и нареченную.

Батистина громко рассмеялась.

— Ах, я так беспокоился за вас, мадемуазель. Я отправил людей на поиски по всем лавкам Компьеня. Клянусь, они обшарили все, но безрезультатно! А вы являетесь среди ночи, да еще с таким сопровождением! — сухо сказал господин Кастильон дю Роше, с трудом продрав глаза. Он придирчиво рассматривал свою невесту и рейтара, упрямо продолжавшего стоять рядом с девушкой.

— Это я попросила господина Жеодара дождаться твоего возвращения, моя голубка. Я просто с ума сходила, что ты так бесконечно долго делала покупки… А ведь на дорогах полным-полно бандитов… да еще всякие кабаны, волки… — хныкала Элиза, давая понять Батистине, что следует придерживаться версии о необходимости предпринять покупки к свадьбе.

— Ах, как это любезно с вашей стороны, что вы послали людей искать меня! Но, уверяю вас, это было совершенно напрасно! Господин де Гастаньяк защитил бы меня от любого, кто посмел бы напасть. Он любезно сопроводил меня… — сказала Батистина так, будто не было ничего удивительного в ее позднем появлении, да еще в компании молодого рейтара. Она сделала вид, что не заметила, каким сварливым тоном сделал ей выговор жених. Юный корнет, зажав под мышкой треуголку, воинственно щелкнул каблуками.

Жеодар сдвинул брови. Он властно взял Батистину за руку и увлек ее за собой в другой конец гостиной, а Эрнодан и Элиза рассматривали друг друга, одновременно прислушиваясь, чтобы не упустить ни словечка из интереснейшей беседы жениха и невесты.

— Должен признать, Батистина, я до крайности удивлен и даже шокирован вашим поведением. Разве может невеста так вести себя? Ведь послезавтра свадьба! Неужели вы забыли? Неужели вы забыли даже то, что произошло между нами вчера… А я-то рассчитывал, что могу надеяться на то, что вы питаете ко мне нежные чувства… — продолжал он, внезапно снижая тон и под конец уже откровенно сетуя на судьбу.

Он держал Батистину за руку и нежно поглаживал шелковистую кожу.

— О, вовсе нет, Жеодар! Я ничего не забыла! — ответила она, поднимая на жениха свои ясные голубые глаза и ласково на него поглядывая.

Он пристально посмотрел на девушку, не сдержался и привлек ее к себе.

— Ах, моя душенька! Я вовсе не хочу показаться вам навязчивым, ревнивым и даже смешным. Могу ли я все же позволить себе задать вам один вопрос? Зачем вы отправились в Компьень совсем одна и почему вы вернулись поздно ночью с этим чертовым рейтаром, следующим за вами по пятам? Его физиономия не внушает мне никакого доверия, и он мне до крайности неприятен.

Батистина от волнения прикусила губу и подумала: «Ах, Боже мой, как все мужчины любят все усложнять!»

Она взяла Жеодара за руку и подвела его к Элизе и Эрнодану.

— Но, мой дорогой Жеодар, все очень просто! Можете спросить господина де Гастаньяка… Я ездила в Компьень повидать короля!

— Смилуйся над нами, Господи! — воздела к небу руки Элиза.

— Что за шутки? — изумился Жеодар.

— Да, да, да! — упрямо повторила Батистина, видя, что ей не верят. — Его величество был так любезен! И кстати, в качестве подарка к свадьбе король принял решение пожаловать вам титул! Надеюсь, вы довольны, Жеодар? Ведь вы этого так хотели…

— Что?.. Как?.. Что?.. — лепетал растерянный господин Кастильон дю Роше.

— Да, да! — непреклонно продолжала Батистина. — Его величество очень скоро пришлет вам жалованную грамоту с печатями или что-то в этом роде… О да, король очень мил! Ну так вот, Жеодар, не сердитесь на меня больше! Я на самом деле немного устала, хотя и поспала в карете, не так ли, господин де Гастаньяк? Ты поднимешься со мной, Элиза, чтобы расшнуровать корсет? До завтра, Жеодар… — нежно проворковала Батистина, протягивая ручку жениху.

Глаза у господина Кастильона дю Роше вылезли из орбит. Он уже начал отдавать себе отчет в том, что женится на настоящем чуде природы. Он чувствовал, что с каждой минутой все больше и больше влюбляется в эту непредсказуемую, неподражаемую малютку.

— Моя дорогая! Дорогая, бесценная! Простите, если я был невежлив! Если бы я только мог догадаться о цели вашей поездки, вызванной единственно желанием оказать мне такую услугу! О Боже! Боже мой! Спите спокойно, моя душенька, и пусть вам приснятся сладкие сны! До завтра, дорогая! Я приеду узнать, как вы себя чувствуете! — восклицал Жеодар, горячо целуя милостиво протянутую ему ручку.

Он выпрямился. Батистина с удовольствием взглянула на этого крупного мужчину. Да, действительно, ее жених выглядел великолепно!

Она взяла свечу.

— Прощайте, господин де Гастаньяк, благодарю вас!

Уже поднимаясь по лестнице, девушка обернулась, будто какая-то мысль внезапно озарила ее:

— О, но господин корнет и его рейтары, должно быть, тоже очень устали и голодны… Дорогая Элиза, не можешь ли ты накормить их и предложить им комнату, чтобы они могли отоспаться?

— Но… да, конечно, моя голубка… — сказала немного ошалевшая Элиза, недоумевая, что ей делать с такой уймой молодцов в сей поздний час.

Жеодар тотчас же выступил вперед:

— Подождите, госпожа Элиза. Мой замок, господин корнет, всего в двух лье отсюда. Я почту за честь предоставить убежище на ночь вам и вашим людям.

Разумеется, предложение Батистины было более по вкусу Эрнодану де Гастаньяку, но молодой человек превыше всего ставил честь, как свою, так и чужую. Он поклонился Жеодару:

— Примите мою искреннюю благодарность, сударь. Мы следуем за вами.

Несколько минут спустя Батистина уже крепко спала под пристальным и донельзя встревоженным взором старой Элизы, которая что-то бормотала себе под нос, собирая с пола небрежно раскиданные юбочки, корсаж, поясок и рубашонку своей воспитанницы.

— Король… корнет… Жеодар… Боже мой, я была права! Ох! Проклятая наследственность! Нет, нет, скорее, скорее бы выдать ее замуж!

Батистина, должно быть, на всю жизнь запомнила день накануне свадьбы и вспоминала его потом как фантастический сон.

Рано утром госпожа Кентен, очень модная портниха, как утверждал популярный в свете журнал «Галантный Меркурий», вышла из своей кареты, за ней последовала целая толпа помощниц и швей, тащивших горы сундучков, коробок и картонок, битком набитых шелками, бархатом, перьями и уже готовыми платьями.

Затем прибыл известнейший мастер по изготовлению париков господин Легро. Нечего и говорить, эти влиятельнейшие персоны, с которыми раскланивались даже высокопоставленные вельможи, не двинулись бы с места, если бы им не заплатили по-царски.

Они, словно пчелы над медом, вились вокруг Батистины, а девушка, ошеломленная и смущенная таким вниманием, с некоторым недоумением и восхищением прислушивалась к их разговорам, в которых не понимала почти ничего.

— Ох, господин Легро, вы только посмотрите, какая талия!

— А какой затылок, госпожа Кентен, какой затылок! Как у греческой богини!

— Какая красавица! Какое наслаждение делать корсет на китовом усе для такой фигурки!

— А какое удовольствие делать парик для такой хорошенькой головки! И не надо никаких накладных волос! — восклицали поочередно мастера своего дела.

— К этому платью потребуется прозрачная косынка!

— Сюда нужен эгрет[6], на эту шапочку, и обязательно золотистый!

— Вот здесь, сзади, посадите две маленькие пуговицы, непременно перламутровые!

— Припудрите, припудрите еще, господин Легро!

— Пуховку, пуховку давайте!

— Попробуйте примерить этот кружевной чепчик!

— Где кружева? Где фламандские кружева? Да нет же, не эти!

— Ну, милочка, пошевеливайтесь! — гремела госпожа Кентен, недовольно глянув на одну из швей. — Покажите мадемуазель де Вильнев фижмы. Что скажете, мадемуазель? Какие вам больше нравятся? Ах, в любом случае на юбку пойдет никак не меньше трех локтей[7].

Батистина задыхалась в тесном корсете, стянутом так, что хотелось кричать. Ее крутили, вертели, жали, мяли, дергали во все стороны. Ее тянули за волосы и хватали за руки и за ноги. Госпожа Кентен безжалостно втыкала в тело булавки. Господин Легро влез на лесенку и примерял на голову оглушенной и одуревшей девушки невообразимые парики и шиньоны. И весь этот рой гудел от восхищения перед красотой Батистины. В вихре тканей, кружев, лент, воланов, рюшей, бантов, косынок, шарфов, перчаток и чулок девушка чувствовала себя потерянной и одинокой. Единственным утешением служили нежнейшие послания, прибывавшие каждый час из замка дю Роше. Их доставлял вконец измученный, задыхающийся от бешеной скачки форейтор, проклинавший на чем свет стоит пылкую страсть своего хозяина. Это были любовные записки и целые поэмы, которые Батистина читала, стоя с высоко поднятыми руками при примерке очередного платья или низко склонив голову под тяжестью плода фантазии господина Легро.

В конце концов после полудня примчался и сам Жеодар, едва не загнав лошадь. Глаза у счастливого жениха были на затылке, от возбуждения он почти не мог говорить.

— Батистина… мадам… де Виль… где… где моя неве… — гремел Жеодар Кастильон дю Роше.

— У себя наверху, господин Жеодар, она примеряет туалеты, — закричала Элиза, которую вся эта суматоха тоже вывела из себя. — Но что случилось с нашим дорогим господином Жеодаром? — изумилась она, увидев, как довольно полный и далеко не юный жених поднимается по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек.

— О, Батистина! Батистина! — орал Жеодар, совершенно позабыв обо всех приличиях.

Он почти вышиб дверь комнаты, где находилась Батистина, повалил лесенку вместе с господином Легро и сбил с ног двух швей, державших в руках коробки с булавками, иголками и нитками. Госпожа Кентен осуждающе посмотрела на полубезумного господина Жеодара. Быть может, жених и был богат, как Крез, но какие дурные манеры! Какая невоспитанность! Какое неумение вести себя!

— Ах, мой друг, что случилось? — спросила Батистина, стыдливо прикрывая руками грудь, — она готовилась примерить роскошное платье с очень смелым декольте.

— Ах, простите… простите меня! — покраснел господин Жеодар.

Он повернулся спиной к невесте и через плечо протянул ей какое-то послание со сломанными печатями, украшенными королевским гербом. Батистина спокойно развернула бумагу, в то время как госпожа Кентен и господин Легро прилагали невероятные усилия, чтобы украдкой, через плечо девушки прочесть, что же там написано.

Осуществилась самая заветная мечта господина Жеодара! Это была жалованная грамота! В ней сообщалось, что всемилостивейшим соизволением короля Франции Людовика ему пожалован титул графа, передаваемый прямым потомкам по мужской линии. Новоиспеченный граф получал право на родовой герб с изображением золотых оленьих рогов на голубом фоне и девиз: «Я получаю, значит, я отдаю». На грамоте, составленной 30 марта 1745 года, стояла собственноручная подпись короля: Людовик.

— Вот видите, Жеодар! — промолвила Батистина таким спокойным и самоуверенным тоном, что в коварстве с ней, пожалуй, мог бы сейчас сравниться только сам Сатана. — Я же вам говорила, что так и будет. Разве нет?

— О, Батистина! Моя обожаемая Батистина!.. Ради всего святого! Стакан воды, умоляю!.. Я просто задыхаюсь!.. — еле ворочая языком, простонал Жеодар. Он тяжело плюхнулся на изящную козетку и стал нервно теребить тугой ворот сорочки. — Если вы закончили, госпожа Кентен, вы можете быть свободны, как и вы, господин Легро! — сказал он, чуть отдышавшись.

Батистина от удивления сморщила носик. Она даже не подозревала, что Жеодар может оказаться таким находчивым — он так решительно, но в то же время изысканно избавится от любопытных соглядатаев.

— Да, да, граф, все готово! Надеемся, мадемуазель довольна платьями. Я оставлю здесь одну из девушек, она поможет вашей невесте одеться к завтрашнему торжеству, — жеманно просюсюкала госпожа Кентен.

— Я сам лично приеду причесать и напудрить мадемуазель в самый прекрасный день ее жизни! — набивал себе цену господин Легро, пятясь задом и беспрестанно отвешивая поклоны.

Батистина дождалась, когда дверь затворилась, и громко расхохоталась. Она схватила большую пеструю шаль, стыдливо завернулась в нее и налила воды в серебряный бокал.

— Ну же, дорогой Жеодар, выпейте, вы весь в поту А вы еще смели говорить, что я — ребенок. Да это вы — малое дитя, если доводите себя до такого состояния. Но скажите же мне, наконец, вы довольны, что получили титул? Я ведь говорила, что король обещал…

— Ах, моя душенька! Я так взволнован! Но я не смел поверить!.. Но теперь я всегда буду верить вам безгранично, каждому вашему слову! Моя маленькая графиня! Правда, я не очень хорошо понимаю, что означает девиз на моем гербе: «Я получаю, значит, я отдаю»… А, да все равно! Должно быть, в нем содержится намек на мое богатство, которое будет постоянно увеличиваться для того, чтобы я мог баловать вас, моя Батистина, мог превратить вас в настоящую королеву… О! Граф! Граф дю Роше… Граф Кастильон дю Роше! — Жеодар поднялся и, смешно пританцовывая, повлек Батистину к зеркалу. Увидев свое отражение в зеркале, оба, заливаясь смехом, раскланялись друг с другом.

Батистина смотрела на отражение будущего супруга. От него так и веяло здоровьем, физическим и моральным. Внезапно она ощутила угрызения совести перед лицом такой детской непосредственности.

«Наверное, мне следовало бы ему сказать, что король хочет, чтобы я жила при дворе одна, без него… — подумала с сожалением Батистина, она уже успела привязаться к Жеодару. — Нет, не буду ему ничего сейчас говорить. Не буду омрачать его счастье. Я обо всем договорюсь с Людовиком, когда мы с ним будем заниматься искусством кулинарии. Я ему все объясню, и он поймет, что раз уж я замужем, то и Жеодар должен остаться со мной в Версале», — решила Батистина.

Обдумывая и так и сяк свой план, Батистина не обратила внимания на то, что поведение Жеодара внезапно изменилось. Он перестал рассматривать изображение невесты в зеркале, а принялся пристально смотреть на саму девушку, прижав ее к себе. Шаль при движении немного сползла вниз и обнажила белое круглое плечико. Батистина, наконец, заметила, какое серьезное лицо стало у Жеодара. Он нагнулся и робко коснулся губами атласной кожи. Батистина еле заметно задрожала. Ее вновь охватили те упоительные и странные чувства, что почти свели ее с ума там, в будуаре, когда он поцеловал ее в первый раз. Девушка ощутила, что жених раздвинул шаль еще больше и обнажил тугую юную грудь с розовым соском. Видимо, он уже давно мечтал об этом, с того самого момента, когда ворвался в комнату и увидел полуобнаженную Батистину. Он впился губами в нежный плод. Батистина почувствовала как бы легкое покалывание во всем теле. И тут она подумала о короле и об Эрнодане. Ей вдруг пришло в голову, что она поступает дурно, непорядочно. Правда, она не знала, по отношению к кому. Губы Жеодара торопливо пробежали вверх по шее и покрыли поцелуями ушко. Батистина тихонько застонала. Эти поцелуи обжигали… Она стала совершенно безвольной, она покорно отдавала себя во власть странной, чудесной теплоты, постепенно распространявшейся по всему телу. Жеодар заметил, какая истома охватила невесту, и красное пламя заплясало у него перед глазами, прожигая мозг и лишая рассудка.

— О, Батистина, моя душенька, я не могу больше ждать…

Он схватил Батистину в объятия, поднял и с каким-то утробным рыком понес ее к постели. Девушка вся подалась ему навстречу, влюбленная, покорная… Он положил ее на белоснежную простыню и приготовился лечь рядом…

— О нет, господин Жеодар! Надо соблюдать приличия! Вы ее получите только завтра! — закричала вошедшая в комнату Элиза.

— Да, госпожа Элиза… Простите… Простите меня… Видите ли, я потерял голову… — жалобно лепетал весь красный от стыда Жеодар, с трудом распрямляя спину.

— Да, да, господин Жеодар, я знаю жизнь! Я все понимаю… Вы прощены… Но все будет только завтра… Вот так-то! А ты, моя голубка, накинь шаль, а то простудишься, — сурово и властно, как истинная дуэнья, приказала Элиза.

— Ну ладно, я, значит… ухожу, раз вы ни в чем не нуждаетесь, мадемуазель Батистина, ни вы, госпожа Элиза… — чопорно промолвил Жеодар, ощущая на себе строгий взгляд старой няни. — Я приеду завтра до полудня, и мы подпишем брачный контракт. Мой кузен, господин Папуль де Граншан, человек очень уважаемый, составивший себе значительное состояние торговлей тканями, поведет вас, мадемуазель, к алтарю. Для него это огромная честь и большая радость. А потом, после венчания, мы все соберемся на торжественный обед в моем замке, где вы станете полновластной повелительницей… А потом, наконец, мы… останемся одни и… Уф! Многоуважаемые дамы, я старался, как мог… Итак, до завтра… до завтра… — сказал Жеодар и надел треуголку, собираясь откланяться.

— Благодарю вас, Жеодар, благодарю за все! — воскликнула Батистина, посылая жениху воздушный поцелуй. Он еще раз немного неловко поклонился и стал спускаться по лестнице.

— О-ля-ля! Бедный господин Жеодар! Мне кажется, ты окончательно свела его с ума, гадкая девчонка! Плутовка! Да ему просто кровь ударила в голову! — заметила Элиза, которая теперь уже улыбалась не без гордости за свою воспитанницу, несмотря ни на что.

— О да! — вздохнула Батистина и ударилась в философствование с весьма умным видом. — Видишь ли, Элиза, я думаю, что на самом-то деле это очень просто — сводить с ума мужчин! Они все говорят и делают одно и то же… и… это такая приятная вещь…

— Что… что ты хочешь этим сказать, голубка? — пролепетала, заикаясь, Элиза.

— О, да ничего особенного! Но я думаю, что мне очень понравится жить с мужчиной…

— А! Ну ладно, хорошо… — вздохнула успокоенная Элиза. — Но уже поздно, голубка, тебе надо одеться. Мы в последний раз поужинаем с тобой вдвоем, — грустно добавила старая няня, направляясь к лестнице.

— Иду, иду, дорогая, но ведь мы с тобой никогда не расстанемся! Ты прекрасно знаешь, что останешься жить с Жеодаром и со мной! — крикнула Батистина, просовывая свою растрепанную голову в приоткрытую дверь, когда Элиза уже сходила вниз. Захлопнув дверь, девушка взяла с кресла зеленую кофточку.

— Да, конечно, но это будет уже совсем не то! — промолвила Элиза, с трудом сдерживая слезы. — Нет, не могу понять ее! Не могу! Это выше моих сил!

Элиза зажгла факел и отправилась на кухню, в свое любимое прибежище.

— Эге! А это еще что такое? — воскликнула Элиза, услышав, как в парадную дверь застучали.

— Срочное послание! — ответил голос с явным гасконским акцентом.

— Ну надо же! Это опять вы! Что вам угодно, мой мальчик? — сурово спросила Элиза, выходя на крыльцо. Она снова пребывала в дурном расположении духа.

Одежда Эрнодана де Гастаньяка была покрыта толстым слоем пыли. Он приехал в сопровождении одного Лафортюна, который ожидал его, даже не слезая с лошади.

— Приказ его величества! Я должен передать записку в собственные руки мадемуазель Батистины де Вильнев-Карамей! — вежливо помахал шляпой перед Элизой молодой рейтар.

— Да, сударыня! — набивал цену Лафортюн, коротко хохотнув. — Король еще добавил: «Поезжай и ты, мой славный Лафортюн, и помоги нашему бравому корнету выполнить эту трудную миссию! Да хранит вас Бог!» Так и сказал, ей-ей!

Эрнодан де Гастаньяк бросил на солдата взгляд, не предвещавший ничего хорошего, а Элиза в знак полного бессилия воздела руки к небу.

— Хорошо, поднимитесь наверх, господин корнет, вторая дверь налево. — А вы, друг мой, слезайте с коня и идите на кухню, выпейте стакан вина.

— О, вы так добры, сударыня! Мы порядком замерзли, и это так же верно, как и то, что меня зовут Лафортюн. У меня прямо-таки нос отваливается! И руки окоченели!

— Король! Король! — бормотала Элиза, семеня на кухню и не обращая никакого внимания на болтовню Лафортюна. — Что-то мне все это не нравится! К чему вся эта суматоха накануне свадьбы? Как-то не по-христиански!

— Да здравствует новобрачная!

— Ура! Ура! Многие лета счастливой жизни нашей барышне!

— Ах, до чего же она красива!

— Как хороша!

— Да здравствует жених!

— Желаем счастья, господин граф!

Батистина весело отвечала на приветствия крестьян, стоявших по обе стороны дороги, по которой медленно ехала карета.

«О, я хотела бы каждый день выходить замуж! Как чудесно!» — подумала Батистина, очарованная тем, что ее свадьба привлекла внимание всей округи.

Ради такого случая крестьянки принарядились, вытащив из сундуков праздничные кофты, косынки и разноцветные полосатые юбки. На головах у всех белели свеженакрахмаленные чепчики, а на плечах развевались пестрые шали. Мужчины, столь же возбужденные, как и их жены, сбросили свои деревянные сабо[8] и каждодневную рабочую одежду, напялив новые кафтаны и чистые полотняные рубашки, приберегаемые для воскресных походов к мессе.

Батистина твердо решила присоединиться к крестьянам после торжественного обеда в замке дю Роше и сплясать с ними ригадон под звуки расстроенных скрипок и волынок. Для веселья была оборудована большая рига. В ней были накрыты огромные столы для всех желающих принять участие в празднестве. Господин Жеодар не поскупился, и столы просто ломились от яств и бочонков с вином. Господа вместе с высокопоставленными гостями должны были отобедать в замке.

— Эй! Мадемуазель Батистина! Вы не ляжете в постель с вашим муженьком, пока не спляшете с нами танец — другой! — прокричал высокий рыжий парень.

Крестьянки, старые и молодые, захихикали, словно заговорщицы.

— Ох, замолчи же, Альбен! Что такое ты говоришь? Ну и ну!

— Не слушайте его, мадемуазель!

Батистина покраснела. Она знала почти всех этих славных людей по именам и припомнила, что частенько встречала рыжего кудрявого Альбена во время конных прогулок. Парень всегда был отменно вежлив, но Батистина ловила на себе его взгляды, в которых горел какой-то странный огонь. Сейчас этот рыжий парень произнес вслух то, о чем она сама думала с самого утра. Она отвела глаза и посмотрела на разряженных крестьянок.

«Сегодня ночью… сегодня ночью я наконец узнаю великую тайну… Этой ночью я буду спать в одной постели с Жеодаром, и все будут считать, что это очень хорошо и правильно!» — душа Батистины пела и торжествовала.

— Эй, господин граф, бросайте еще! Еще! Еще! — кричали на бегу деревенские мальчишки.

Батистина выглянула в окошко, чтобы посмотреть на карету, где сидел Жеодар. Новоиспеченный граф кидал в возбужденную толпу пригоршни мелких монеток.

— Спасибо, господин граф!

— А мне? Мне, мне, ваше сиятельство!

Жеодар буквально лопался от гордости. Сегодняшний день был самым счастливым днем в его жизни! Невероятный, ошеломляющий успех! Он гордо восседал в карете и то и дело поглядывал на свеженарисованный графский герб на дверце. В нос Жеодару бил запах краски, но это нисколько не огорчало его, а, наоборот, страшно радовало. Он обернулся и послал Батистине воздушный поцелуй, а затем еще, еще и еще…

— Как же тебе повезло, дорогая! Твой муж красив, богат и влюблен в тебя как сумасшедший! Я наблюдала за ним, когда вы заключали брачный контракт, и могу побиться об заклад на что угодно — он не слышал ни единого слова из речи достопочтенного мэтра Батона. Клянусь, он пропустил мимо ушей весь список своих даров тебе, моя милая, а ведь список этот был весьма внушителен! Да что там говорить! Ты получила королевский подарок и теперь будешь просто купаться в золоте! — говорила с улыбкой госпожа Ленорман д’Этьоль, ехавшая в карете новобрачной вместе с господином Папулем де Граншаном.

Батистина не ответила. Жанна-Антуанетта раздражала ее с самого утра, особенно своими странными поучениями-рассуждениями. И невозможно было понять, говорила она серьезно или смеялась, завидовала Батистине или издевалась над ней!

Батистина вздохнула и приняла твердое решение, что ни за что и никому не позволит испортить такой чудесный день. Первый теплый день в этом году!

— А вот и весна пришла! И как раз ко дню моей свадьбы! — воскликнула она, указывая на распустившиеся почки и на весенних пташек, чей неумолчный щебет сливался с радостными возгласами крестьян.

— Ах! Батистина у нас настоящая поэтесса! Какая же ты смешная, право!.. Ну, скажи наконец, ты счастлива? — госпожа Ленорман подчеркнуто-заботливым жестом поправила букетики подснежников, прикрепленные рукой мастера к волосам новобрачной.

— Ну разумеется, госпожа Ленорман, наша невеста счастлива! Но сегодня так много волнений для нее, да и для всех нас! Да что там говорить, я и сам разволновался. У меня такое впечатление, будто я выдаю замуж родную дочь! — промолвил славный господин Папуль, ободряюще похлопав Батистину по руке.

Девушка с признательностью взглянула на своего нового друга.

День так славно начался, но сейчас какое-то смутное беспокойство терзало Батистину.

— Твой очаровательный супруг не смог тебя сопровождать, Жанна-Антуанетта, раз ты приехала одна? — вдруг лукаво спросила Батистина у подруги. Госпожа Ленорман вздрогнула, будто ее укололи булавкой. Да, собственно говоря, так оно и было, только колкость была словесная.

— Нет, дорогая, бедняга…

— Очень болен… Он, как всегда, простужен, — закончила за нее Батистина и звонко рассмеялась.

Пришедший от ее смеха в восторг господин Папуль посмотрел на молодых женщин. Он считал их лучшими подругами в мире. Батистина и в самом деле мило улыбалась Жанне-Антуанетте, но в душе у нее бушевали противоречивые чувства. Госпожа Ленорман заключала ее руки в свои, быть может, испытывая угрызения совести.

— Да здравствуют жених и невеста!

— Да здравствуют граф и графиня!

Кареты совершили круг по площади. Приветствия зазвучали с новой силой. Батистина увидела, как Жеодар спрыгнул с подножки кареты и послал ей воздушный поцелуй. Он снял шляпу, взлетел по ступеням и исчез под церковными сводами. За ним поспешила Элиза, игравшая роль посаженой матери.

«Я его люблю… я его люблю, — вновь подумала Батистина, и сердце у нее учащенно забилось. — Я стану его женой. Сегодня ночью я стану настоящей женщиной…»

— Не желаете ли сойти, мадемуазель? Пора! — Голос господина Папуля вывел Батистину из задумчивости. Она оперлась на протянутую руку.

Разодетый во все новое, Блезуа ожидал их у дверей церкви с алебардой в руках. Мадемуазель Барба Данден, старая дева, которую все в приходе считали святой, ударила по клавишам органа.

Батистина приготовилась выйти из кареты.

— Но ты мне не ответила, Батистина! Ты счастлива? Ни о чем не жалеешь? — прошептала Жанна-Антуанетта, удерживая подругу за руку.

— О, ты меня раздражаешь, дорогая! — выпалила Батистина.

Вдалеке застучали копыта. Кто-то гнал коней галопом. Все повернули головы в ту сторону, откуда доносились эти звуки. На площадь вылетели рейтары под предводительством Эрнодана де Гастаньяка. Они сопровождали огромную роскошную карету. В карете никого не было. Пропыленный и полузадохнувшийся от бешеной скачки корнет спешился и встал перед упряжкой. Он с укоризной посмотрел на новобрачную, а потом с удрученным видом человека, потерявшего все, тоже вошел в церковь.

Батистина порозовела от смущения и попыталась вырвать руку из руки Жанны-Антуанетты. Но не тут-то было, ибо госпожа Ленорман еще сильнее стиснула руку подруги.

— Маленькая хитрая бестия! Ты выходишь замуж за человека, который тебя обожает, но ты-то сама… Кого из них ты любишь? — выдохнула Жанна-Антуанетта в то время, как господин Папуль стоял на паперти и ждал, когда же закончится бесконечное шушуканье. Славный добрый старик полагал, что время и место для «последних советов новобрачной» были выбраны весьма неудачно.

— Кто бы говорил, Жанна-Антуанетта! Лучше позаботься о господине Ленормане! Оставь свои дурацкие вопросы! И вообще, я не понимаю, чего ты от меня хочешь! Что за вздор ты несешь?! — ответила задетая за живое Батистина.

— Ах так! Значит, не понимаешь? Хотела бы я все-таки знать, каким это образом тебе удалось выпросить титул графа для Жеодара, — пустила отравленную стрелу Жанна-Антуанетта, освобождая руку Батистины.

— Ну уж, разумеется, я не писала бесстыдных любовных записок и не подписывала их «Золотистые глаза»! Подумать только! — бросила Батистина со смехом.

Госпожа Ленорман побледнела от ярости.

— Маленькая ханжа! Как она смогла прочитать записку, которую я послала королю? Неужели он сам ей показал? О! Я отомщу!.. Я отомщу!.. — прошипела Жанна-Антуанетта. Губы у нее побелели, руки затряслись, в глазах сквозила ненависть.

Крайне довольная тем, что сумела заткнуть госпоже Ленорман рот, Батистина перестала интересоваться подругой и тотчас же выбросила ее из головы. Она легко, словно птичка, выпорхнула из кареты и оперлась на руку господина Папуля.

Толпа восхищенно загудела.

— Какая прелесть!

— Какая красавица!

— Такая милая, кроткая!

— Такая трогательная!

— Счастливец Жеодар! Ну и повезло ему!

Батистина, скромно потупив глаза, двинулась к алтарю под восхищенные охи и ахи, а мадемуазель Барба Данден все сильнее била по клавишам несчастного инструмента. Батистина скользила по неровному полу старой церкви, держа под руку умиравшего от гордости господина Папуля.

— Моя голубка! Моя милая голубка! — закудахтала Элиза, выставив на всеобщее обозрение залитое счастливыми слезами лицо. Старая няня устремилась к своему детищу, намеревавшемуся занять место перед алтарем рядом с не помнившим себя от счастья Жеодаром.

Девушка почувствовала на себе пламенный взгляд жениха. Она была так хороша, так изысканна в своем атласном светло-желтом платье, расшитом разноцветными шелками! Очень смелое декольте было отделано тончайшими кружевами.

Батистина подняла глаза на жениха.

Жеодар тоже был воистину великолепен в своем бархатном коричневом с золотистой искрой камзоле. Батистина улыбнулась жениху и позволила взять себя за руку. Они медленно опустились на скамейку.

— Ах! Голубки! Настоящие голубки! — прошелестело по рядам.

Мадемуазель Барба прекратила производить дикий шум, и в церкви зазвучали голоса. Все обменивались впечатлениями в ожидании господина кюре.

Батистина огляделась по сторонам и заметила Эрнодана, стоявшего рядом с исповедальней. Он не сводил с нее глаз, а позади стоял Лафортюн и зевал во весь рот.

«Почему он явился сюда? Неужели карету прислали за мной? Быть может, король ждет меня? Он ведь писал про какой-то сюрприз… Ах, нет! Я не покину Жеодара сегодня! Ни за что!» — подумала Батистина, любезно улыбаясь молодому рейтару.

Погрузившись в мечты, она не заметила, как в дверях появился кюре, а только почувствовала, что Жеодар крепко взял ее за руку повыше локти и почти поставил на ноги. Все присутствующие последовали примеру жениха и невесты. Заскрипели скамьи…

Батистина расправила свою юбку с огромными фижмами, по последней моде, как уверяла портниха. Зазвонили колокола. Вошел взволнованный донельзя кюре. Впереди него шел Блезуа, сиявший от счастья, а позади — два мальчика-служки.

Батистина от души улыбнулась старому священнику. Кюре поднялся на хоры, где его ожидали будущие супруги. Добрый старик слегка откашлялся, прочищая горло.

— С великой радостью, возлюбленные чада мои, сочетаем мы сегодня законным браком мадемуазель Батистину де Вильнев-Карамей с графом Жеодаром Кастильоном дю Роше. Мадемуазель Батистина выросла здесь, в Мортфонтене, у нас на глазах, затем, будучи еще совсем маленькой девочкой, она отправилась в пансион к сестрам-урсулинкам… и вернулась сюда сиротой…

Опечаленная напоминанием о тяжелой утрате, Батистина опустила голову.

— Но сегодня, к нашей великой радости, она вновь обретает семью, выбрав себе в супруги человека, чьи несомненные заслуги перед обществом и высокие моральные достоинства были оценены его величеством и принесли этому человеку титул графа. Его величество король Франции Людовик XV по справедливости пожаловал этот титул жениху мадемуазель де Вильнев, так что мы можем сказать, что она выбрала достойнейшего из достойных…

Отец Гиацинт удовлетворенно кивнул несколько раз и обвел взглядом всех присутствующих. Он был доволен самим собой, — он нашел подобающие слова и видел, что все собравшиеся жадно внимают ему.

«Мое сердечко… мое сердечко… я так скучаю без тебя…» — послышалось Батистине. Она еле сдерживала рыдания, вспоминая хрипловатый голос короля.

Жеодар, неверно истолковав волнение невесты, взял ее за руку, поймав на себе всепонимающий взгляд кюре.

«О, нет! Наконец-то мне стало ясно, я хотела бы, чтобы рядом со мной сейчас стоял Людовик!» — подумала Батистина, искоса взглянув на жениха. На секунду ей показалось, что вместо полного, даже чуть одутловатого лица Жеодара она видит правильные черты лица и бархатные глаза короля. Она нежно улыбнулась. Жеодар еще крепче сжал маленькую ручку. Батистина спустилась с облаков на землю.

Отец Гиацинт поправил очки и принял из рук почтительно склонившегося Блезуа молитвенник.

Мадемуазель Барба дважды ударила по клавишам органа. Батистина поняла: сейчас начнется обряд венчания. Страшная тоска навалилась на нее; сердце учащенно забилось. Она обернулась, уверенная в том, что все заметили, в какой она панике. Она поймала взгляд Эрнодана. Юноша подал ей какой-то знак, но Батистина не поняла, что он значил.

— Во имя Отца и Сына и Святого духа…

Батистина вновь посмотрела на старого священника и торопливо перекрестилась, немного позже, чем все присутствующие. От возбуждения на глазах у нее выступили слезы; веки пощипывало. Жеодар тоже взглянул на несчастного Эрнодана, и во взгляде его горела ненависть.

— Черт бы побрал этого корнета! — пробормотал жених.

— Тсс! — недовольно сдвинул брови отец Гиацинт, призывая к порядку жениха и невесту, которые, на его взгляд, слишком уж оживились и вели себя не совсем подобающим образом.

Батистина вновь опустила голову. Сейчас она походила на святую с какой-нибудь средневековой миниатюры. Солнечные лучи проникали в церковь сквозь витражи, и в золотистых волосах девушки вспыхивали тысячи крохотных огоньков. Жеодар не мог отвести глаз от словно окруженной нимбом головки.

Отец Гиацинт забормотал по-латыни молитву.

— Вы пришли сюда, чтобы перед лицом нашей Святой Матери Церкви заключить брак?

— Да, отец мой! — четко выговорил Жеодар, довольный тем, что ему удалось избежать вульгарного обращения «Господин кюре», как говорят простолюдины.

«После торжественного обеда мы отправимся танцевать, а потом… мы вернемся и в карете я положу голову ему на плечо, как Эрнодану… Слуги погасят в замке факелы и свечи… и это будет моя брачная ночь… моя брачная ночь… О, если бы это был Людовик или Эрнодан!.. О! Людовик! И почему я не могу выйти за него замуж! А ведь он хочет, чтобы я присоединилась к нему в Версале… О, Боже! Что скажет Жеодар!» — думала Батистина. В горле у нее пересохло, щеки горели, перед глазами плыли круги… Она молитвенно сложила руки.

— Моя дорогая малютка! Вы молитесь, и это прекрасно! Но вы должны ответить на мой вопрос, — вкрадчиво сказал отец Гиацинт.

Батистина подняла голову и заметила, что Жеодар с тревогой смотрит на нее.

— О, простите, отец мой! Вы меня о чем-то спросили?

— Да, дитя мое! Я вас уже в третий раз спрашиваю: вы пришли сюда, чтобы перед лицом нашей Святой Матери Церкви заключить брак?

— Да! Да, отец мой! — торопливо ответила Батистина, кивая головой. У Жеодара вырвался вздох облегчения. Эта малышка сводила его с ума. Он прижался рукой к локотку Батистины. Прикосновение горячего мужского тела вновь вернуло Батистину на землю, и у нее внезапно, как это всегда с ней бывало, резко изменилось настроение. Она заулыбалась. Сейчас она любила только Жеодара и хотела выйти за него замуж. Через несколько часов она останется с ним одна… Совсем одна, Кровь запульсировала у нее в висках… Одна, в объятиях мужа…

— Вы принадлежите к лону нашей Святой римско-католической церкви? — продолжал вопрошать отец Гиацинт.

— Да, отец мой! — хором ответили жених с невестой.

Девушку все больше и больше охватывало нетерпение. Отец Гиацинт начал ее раздражать, ибо он явно не спешил, растягивая удовольствие.

«Интересно, Жеодар меня сам разденет или призовет на помощь горничную?» — внезапно подумала Батистина, одновременно ужасаясь оттого, что подобные грешные мысли приходят ей в голову в такую минуту, да еще в святом месте.

— Вы явились сюда по доброй воле и безо всякого принуждения?

— Да, отец мой! — опять хором ответили Жеодар и Батистина.

Девушка уже почти не слушала вопросов и отвечала машинально. Она опять стала рассеянной, мысли проносились в ее золотистой головке со скоростью вихря.

«Я и с Людовиком была наедине… А что бы случилось, если бы в тот момент не было торжественного публичного обеда?»

Батистине стало очень жарко, и она поднесла руку к груди.

— Вы так прелестны, моя дорогая! Сегодня вечером мы наконец-то будем одни! — послышался шепот влюбленного Жеодара.

Батистина нежно и ласково улыбнулась склонившемуся к ней жениху.

— Сообщаем всем присутствующим, что мы не делали заранее оглашения в церкви предстоящего брака между мадемуазель де Вильнев-Карамей и господином графом Жеодаром Кастильоном дю Роше, потому что они получили разрешение его высокопреосвященства, освобождающее их от обязательного троекратного оглашения в церкви, принимай во внимание то, какими высокопоставленными лицами являются будущие супруги. Итак, мы объявляем вам, что две вышеупомянутые персоны приняли решение соединиться брачными узами перед лицом нашей Святой Матери Церкви. Если существует какая-либо причина, которая является препятствием для заключения данного брачного союза, повелеваем всякому, кому таковая известна, объявить сейчас об этом. Сокрытие истины карается отлучением от церкви.

Батистина нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

«Господи! До чего же мне надоел отец Гиацинт! Ну можно ли так тянуть время! — подумала она. — Это уже не венчание, а великая пасхальная месса!»

Батистина повернула голову и взглянула на Жеодара. Тот самодовольно улыбался.

«У него красивый рот, и я хочу, чтобы он меня опять поцеловал, как в день нашей помолвки!» — Батистина едва не выпалила эту фразу вслух, но вовремя прикусила язычок.

Отец Гиацинт, произнеся ничего не выражавшим голосом заученную формулировку, улыбнулся жениху и невесте. Он еще раз с удовольствием оглядел всех разодетых ради такого случая прихожан и элегантных гостей. В церкви царила благоговейная тишина. К священнику приблизился сиявший от радости Блезуа и скромно, но с сознанием собственного достоинства подал на бархатной подушечке обручальные кольца. Отец Гиацинт знаком велел жениху и невесте преклонить колени. Батистина и Жеодар тотчас повиновались. Жеодар вновь завладел рукой Батистины, которую она отдавала ему навеки. Она обратила внимание, какие у него крепкие загорелые руки…

«Скоро я буду ощущать эти руки на своем теле… — подумала она смущенно. — Да, Жанна-Антуанетта права, я — чудовище, настоящее чудовище! Я должна была бы молиться… Молиться без конца… Сегодня — самый прекрасный день в моей жизни!»

Батистина еще ниже склонила голову в знак раскаяния.

— Так как нет никакой причины, препятствующей заключению этого брака… — начал отец Гиацинт, собираясь благословить брачующихся.

— Нет, есть причина! Остановитесь! — прогремел мужской голос.

Все присутствующие, пораженные словно громом, повернули головы.

— Остановитесь! Этот брак не может быть заключен! — еще более властно заявил незнакомец.

Все, открыв рты, смотрели на группу людей, появившихся в западном приделе.

Батистина окаменела. Жеодар сжал руку невесты.

— Фу! Какая дурная шутка! — шепнул он скорее для того, чтобы успокоить самого себя.

Девушка даже не слышала слов жениха. Все ее существо устремилось к центру храма, туда, где стояли мужчины, осмелившиеся прервать торжественный обряд. Что это за люди?

«Мое сердечко… Завтра тебя ожидает сюрприз…» — фраза из письма Людовика зазвучала в ушах Батистины.

«Быть может, они явились по приказу короля? Неужели Людовик переменил решение? Но почему?» — спрашивала себя Батистина, ощущая, как сердце у нее едва не выпрыгивает из груди.

Она пыталась рассмотреть упрямо державшихся в тени вновь прибывших, но сумрак мешал ей.

— По какому праву вы помешали совершению великого таинства? — воскликнул отец Гиацинт, которому понадобилось некоторое время, чтобы овладеть голосом и чуть-чуть прийти в себя.

— Мы обладаем таким правом, отец мой! Это наше право! — вновь прозвучал все тот же голос, и в голосе незнакомца внимательный слушатель мог бы различить не только гордость, но и неподдельное волнение.

Батистина побледнела. Человек, только что спокойно и дерзко произнесший столь странные слова, слегка выступил вперед. Лицо его по-прежнему было скрыто во мраке, но теперь стало видно, что он намного выше своих спутников.

— Простите нас, отец мой, но мы не могли поступить иначе, не погрешив против своей совести и чести! — послышался другой, более мягкий голос. Человек, говоривший весомо и убедительно, стоял позади высокого незнакомца.

— Хорошо! Тогда подойдите и сообщите, что вам известно. Но, кто бы вы ни были, напоминаем: вам грозит отлучение от церкви, если вы решили помешать совершению священного обряда из злого умысла и без какой-либо веской причины! — грозно произнес окончательно пришедший в себя отец Гиацинт, воздев вверх руку, словно призывая кару Господню на головы злоумышленников.

— Моя голубка… Боже мой! Боже милосердный! Ах! Какие тайны собираются они раскрыть? Горе нам! — стонала старая Элиза, с такой силой вцепляясь в руку господина Папуля, что оторвала позументы, украшавшие его камзол.

Приглашенные неподвижно застыли на своих местах. Казалось, что-то тяжелое и непонятное навалилось на всех. Двое мужчин отделились от группы и двинулись вперед. Трое остальных продолжали скрываться во мраке, но было видно, что они не бездействовали скрестив руки, они встали перед главным входом, словно получили приказ никого не впускать и не выпускать.

Присутствующих охватило волнение. По рядам пробежал испуганный шепот. Уж не ловушка ли это? А вдруг это грабители?

Батистина поднесла руку к сердцу. Жеодар обнял невесту за плечи, и в этом жесте сквозило не только желание продемонстрировать свое право собственности, но и желание защитить.

Двое мужчин решительно и твердо ступали по каменным плитам. Их шаги раздавались все ближе и ближе Все затаили дыхание. Запыленная одежда незнакомцев свидетельствовала о дальности путешествия. Батистина испустила легкий стон: солнце озарило лица мужчин, и взгляд зеленых глаз высокого молодого человека пронзил девушку насквозь. Державшийся чуть позади второй незнакомец весело улыбнулся.

— Ко мне… ко мне… на помощь… Привидения… — принялась вопить от страха почти лишившаяся рассудка Элиза.

Батистина тоже хотела что-то сказать, крикнуть, кого-то позвать, но покачнулась под пристальным взглядом высокого мужчины, взмахнула руками… Все закружилось и поплыло у нее перед глазами. Жеодар намеревался поддержать ее, но высокий незнакомец опередил его. Он безо всяких церемоний оттолкнул несчастного жениха, подхватил бесчувственную Батистину и бережно опустил ее в кресло.

— Моя малютка! Ну же, моя малютка! — шептал он, а его спутник встал на колени перед девушкой и взял ее за руку.

— О Боже! Это невозможно! А-а-а-а! Призраки! Привидения! Жена! Жена-а-а! — завопил в свой черед Блезуа. Он задрожал всем телом, глядя на незнакомцев, стоявших на коленях перед потерявшей сознание невестой. Достопочтенный церковный сторож с ужасающим грохотом выронил из рук алебарду и как сумасшедший бросился в ризницу, надеясь найти там свою супругу.

— Батистина, моя малютка! Дорогая, приди в себя, ведь это мы! — шептали незнакомцы, не обращая внимания на всеобщее смятение, вызванное их появлением.

Приглашенные вскочили со своих мест, некоторые даже становились ногами на скамейки, стараясь разглядеть происходящее.

— Дети мои, дети мои! Неужели же это все-таки вы? О, я не могу в это поверить! — заплакал и запричитал отец Гиацинт, семеня навстречу незнакомцам.

— Да, отец мой, вы не ошиблись. Мы вернулись! — ответил молодой блондин, поднимаясь с колен и устремляясь к старому священнику.

В церкви стоял невообразимый шум. Жеодар, его друзья и родственники смотрели на все происходившее глазами людей, обладающих трезвым умом и здравой памятью, но внезапно оказавшихся в сумасшедшем доме. Представители аристократических семейств, забыв про хорошие манеры, которых они были обязаны придерживаться вследствие своего высокого положения, громко переговаривались, выражая свою радость и безграничное удивление:

— О нет! Это невозможно, дорогая!

— Да нет же, это они, говорю я вам!

— Я их тотчас же узнал! Какое счастье!

— Их же объявили умершими! Воскрешение из мертвых! Разве такое бывает в наши дни?

— Пропавшие без вести вернулись! Это чудо, господа!

— Целых пять лет!

— А вдруг это их двойники? А?

— Да нет же, мне ли их не знать!

— Да, да! Блондин и брюнет…

— Клянусь предками, они и есть!

— Ох, не клянитесь, мой друг!

— Невероятно! Братья де Вильнев-Карамей вернулись!

— О, Флорис… ты… ты… Флорис… Адриан… — прошептала Батистина, открыв глаза.

Молодой блондин вновь опустился на колени перед Батистиной, рядом с братом. Девушка почти пришла в себя и погладила рукой по двум столь прекрасным и столь несхожим между собой лицам. Ей казалось, она уже начала забывать эти лица… да, это были они… Флорис — черные кудри небрежно перехвачены лентой, зеленые глаза горят на смуглом лице; шрам, пересекающий всю щеку, — вероятно, братья де Вильнев преодолели немало опасностей и преград за эти долгие годы.

Батистина перевела взгляд на Адриана, старшего брата, которого она обожала и чью мудрость она почитала, будучи еще совсем маленькой девочкой. Она провела рукой по его золотисто-рыжим волосам, так сильно отличавшимся от волос Флориса.

— О, Адриан! Адриан! Я, должно быть, сплю! Это невозможно! — вздохнула она, касаясь тонкими пальчиками васильковых глаз старшего брата. Она отстранилась от него, чтобы еще раз обнять Флориса, но какое-то неосознанное чувство неловкости охватывало ее всякий раз, когда она встречала взгляд зеленых глаз, с нежностью устремленный на нее.

— Ну, конечно, это граф Адриан и шевалье Флорис! — кричали ворвавшиеся в церковь крестьяне.

— Какое счастье! Наши господа вернулись! Вот радость-то!

— Не зря я молился за них!

— И мои молитвы не пропали даром!

— Я же говорила, что Господь не допустит, чтобы такие добрые господа сгинули невесть где!

Все громко переговаривались, обмениваясь впечатлениями по поводу чудесного возвращения братьев.

— Успокойтесь, мои дорогие прихожане, успокойтесь! — взывал отец Гиацинт.

— Инте-рес-но! Пожалуй, это счастливое возвращение изменит ход событий! — пробормотала Жанна-Антуанетта, разорвав от волнения свой кружевной носовой платочек.

— Да уж, мой дорогой корнет, не совсем обычная свадьба, по-моему! — проворчал Лафортюн, в то время как Эрнодан, недоверчиво поглядывая на неизвестно откуда взявшихся братьев де Вильнев, ожидал, что будет дальше.

— Ах, дорогие братья, как вы изменились! — лепетала девушка, утирая слезы.

— Пресвятая Дева! Святой Иосиф! Голубка моя! Теперь они — настоящие мужчины! — заявила с гордостью старая Элиза, высоко задирая голову, чтобы посмотреть на Флориса и Адриана.

Да, она была права! Двое красивых юношей покинули Францию пять лет назад, а теперь вернулись сюда зрелые и уверенные в себе мужчины, раздавшиеся в плечах и возмужавшие.

Братья в свою очередь с удивлением и восхищением смотрели во все глаза на Батистину, которую оставили совсем маленькой девчушкой, а ныне видели перед собой прелестную юную девушку, наделенную дивной красотой. Флорис даже с некоторой жадностью смотрел на эту незнакомку с пронзительно синими глазами и с золотистым нимбом над головой.

— А как же мы? Про нас-то забыли… — раздался обиженный голос в глубине церкви.

Присутствующие обернулись: видимо, сюрпризы еще не кончились.

— О, Федор… Ли Кан… друзья! Грегуар, мой славный Грегуар! — воскликнула Батистина и со всех ног бросилась к верным спутникам братьев, которые никогда не разлучались со своими юными господами.

— Маленькая барышня, когда мы уезжали, я взял с собою горсточку земли из Мортфонтена. Мы непременно должны были вернуться! Я знал, что мы еще увидимся! — закричал знаменитый казак Федор, производивший жуткое впечатление на тех, кто его не знал, своим изуродованным лицом, на котором сверкал единственный глаз.

— О, Голубая Стрекоза, мы ухватились за хвост чудесного змея, чтобы прибыть сюда, в страну спокойного утра, и увидеть тебя! — просюсюкал Ли Кан Юн, китаец, употреблявший, как всегда, цветистые выражения. От радости он мотал головой во все стороны, и его длинная черная коса так и змеилась по спине.

— Моя Батистина! Моя крошка Батистина! — кричал Грегуар, старый эконом, чья голова теперь была покрыта благородными сединами.

— О, друзья! Дорогие мои друзья! — плакала Батистина, обнимая поочередно всех троих. — Какая радость! Какое счастье! Я не знаю, что и сказать! Просто нет слов!

— Занятно! Новобрачная целуется со слугами! — прошептал шокированный подобным поведением какой-то буржуа.

— Ну уж нет! Господин Федор, господин Грегуар и господин Ли Кан вовсе не лакеи! Они бывшие воспитатели молодых господ! — возразила госпожа Мари Собон, жена булочника из Мортфонтена.

— Странные воспитатели и странные нравы! Не знаю, не знаю, Балтазар, правильно ли поступает наш дорогой Жеодар, что женится на этой малышке! — бросила одна из родственниц Жеодара своему мужу, глядя с отвращением и недоумением на поцелуи и объятия, казавшиеся ей проявлением дурного вкуса.

— Видите ли, сударыня, представители семейства де Вильнев-Карамей все и всегда делают не так, как все! — гордо заявила госпожа Мари Собон, никогда не лазившая за словом в карман.

— Возлюбленные братья мои, займите вновь ваши места! Мы находимся в святом месте, и церковь — не гостиная! — воскликнул отец Гиацинт.

— Отец мой, да сделайте же что-нибудь, Бога ради! — взмолился пришедший в отчаяние от бесконечных радостных вздохов и объятий Жеодар. Ему уже порядком надоел весь этот шум и гам. Он тоже находил все происходящее не совсем приличным.

— О, Федор, старый разбойник! Ли Кан и вы, Грегуар! Мой добрый славный Грегуар! — завела свою песню Элиза, в свой черед бросаясь к старым друзьям.

— Откуда вы, дорогие братья? — спросила Батистина, держа каждого за руку, словно боясь их вновь потерять.

— О, мы сейчас прямо из страны Ли Кана, — ответил Флорис, потряхивая своими черными как смоль кудрями.

— Как? Из Китая? — изумилась Батистина.

— Что они говорят?

— Они говорят, что прибыли прямо из Китая!

— Ах! Они прибыли из Китая! — послышались восторженные выкрики.

— Иисусе! А где же это, Китай? — вопрошала Элиза.

— Хм… Китай… Да это в Китае! — ответил Грегуар, обнимая старую няню.

Отец Гиацинт воздел руку к небу, признавая свое полное бессилие. Нет, видно, этому не будет конца!

— Убивают! На помощь! Воры! — завопила вдруг мадемуазель Барба Данден. Мгновенно воцарилась тишина. Все взоры обратились к почтенной органистке. Несчастная дама влезла с ногами на свой обожаемый инструмент. Абсолютно лысая, блестящая, словно шар, голова девицы предстала перед всеми собравшимися. Мадемуазель дергалась и билась в конвульсиях, переступая с ноги на ногу по клавишам и извлекая из инструмента звуки, похожие на жалобное кошачье мяуканье. Надо признать, что звуки эти были странными и весьма неприятными для человеческого уха. Некоторые из дам огласили церковь дикими воплями, некоторые попадали в обморок, увидев, как что-то черное, мохнатое запрыгало по головам, плечам и рукам присутствующих, замелькало среди юбок, увиливало от ударов мужских сапог и башмаков.

Мальчики-служки, перепуганные до смерти, выронили ладан, кропило и подушечку с кольцами, произведя страшный грохот. С громкими криками они бросились искать защиты у священника.

— Изыди, сатана! Если ты — злой дух, покинь сии пределы! Ведь это дом Господа! — храбро выступил вперед отец Гиацинт, осеняя себя крестным знамением и надеясь устранить и изгнать духа тьмы.

— Хватит, Жорж-Альбер! Иди сюда! — строго прикрикнул Флорис.

— О, Жорж-Альбер, мой дорогой малыш! — закричала Батистина, хватая на руки странное животное, одетое, как человечек: в маленький камзольчик и треуголку.

— Но это же обезьянка! Я видела такую на картинке в книжке! — воскликнула какая-то маленькая девочка.

— Да замолчи же ты! — набросилась на бедняжку разнервничавшаяся мамаша и дала ей подзатыльник.

— О, Жорж-Альбер, как я счастлива тебя видеть!

«Да, конечно, говорить-то она это говорит, но, вообще-то я интересую их всех не больше, чем китайская ваза!» — казалось, подумала маленькая обезьянка, все же целуя подставленную ей розовую щечку.

Жорж-Альбер относил себя к человеческому племени, и, быть может, не без оснований. Он верно и преданно служил Флорису, своему хозяину, сопровождал его во всех путешествиях и приключениях, и единственное, чего ему не хватало, — так это дара речи. Жорж-Альбер осклабился, показав белые зубы, и протянул Батистине подарок, который он хотел непременно ей вручить, — то были чепчик и парик мадемуазель Барбы Данден.

— О, Жорж-Альбер! — расхохоталась девушка.

— Как тебе не стыдно! — укорял обезьянку Флорис.

Жорж-Альбер понуро повесил голову. Никогда невозможно было угадать, хотел ли он совершить доброе дело или делал глупости ради удовольствия. Немного смущенный Флорис выхватил из лап обезьянки две столь необходимые вещицы из туалета мадемуазель Барбы Данден и передал ей с тысячами извинений.

Мадемуазель Барба, водрузив парик и чепчик на голову, немного успокоилась и вновь уселась за орган. Крики в церкви стихли, и благословенная тишина распростерла свои крылья над паствой.

Отец Гиацинт воспользовался воцарившимся спокойствием и с необыкновенной быстротой взобрался по ступеням на кафедру.

— Возлюбленные братья мои, — начал он, — займите ваши места. А вы, блудные сыновья, поднимитесь на хоры и — садитесь около вашей дорогой сестрицы. Мы сейчас прочтем благодарственные молитвы. Восславим же Господа за то, что он сохранил вам жизнь!

Все повиновались призыву священника. Жеодар опустился на колени рядом с невестой, Флорис и Адриан расположились на двух скамеечках для молитв, которые принес для них постоянно утиравший слезы радости Блезуа.

— Мы начнем, братья, с «Верую», потом прочтем «Отче наш», а затем продолжим брачную церемонию, — промолвил отец Гиацинт, воздев руки к небесам.

— Простите, отец мой, — сказал Флорис, мгновенно вскакивая на ноги. — Мне казалось, я ясно выразился!

— Что? Как? Что такое? — воскликнул отец Гиацинт, буквально испепеляя Флориса взглядом.

Тот, нисколько не смущаясь, сделал два шага по направлению к кафедре.

— Мы благодарим вас, отец мой, от всего сердца благодарим за то, что вы хотите прочесть благодарственные молитвы Господу в честь нашего возвращения!

И с удовольствием присоединим наши голоса к этим молитвам! Но… по причинам, которые касаются только нашей семьи и которые мы не можем сейчас здесь изложить, мы вынуждены вас просить отложить бракосочетание!

По церкви вновь пополз шепоток.

— О, скажите-ка, что это там говорит господин де Вильнев?

— Братья не желают, чтобы она выходила замуж!

— Они против этого брака!

— А я-то подумал, они прервали церемонию только потому, что опоздали и сами хотели принять в ней участие!

— Какой скандал! Какой позор!

— Но… но… дети мои… я ничего не понимаю! — воскликнул отец Гиацинт, в отчаянии заламывая руки.

— Простите нас великодушно, отец мой, и вы, уважаемые гости. Позвольте нам удалиться вместе с сестрой и в тиши уединения насладиться счастьем вновь обрести друг друга! — рассудительно промолвил Адриан де Вильнев, делая изысканный придворный поклон священнику, а затем и всем присутствующим.

Флорис схватил Батистину за руки и силой заставил ее подняться.

— Идем, малютка, нам надо многое тебе рассказать.

— Ах так? Но кто позволил вам издеваться надо мной? — закричал вдруг вышедший из себя Жеодар.

— Простите и вы нас, сударь, мы действительно должны вам кое-что объяснить, но сейчас мы не можем этого сделать, вы ведь понимаете. Будьте благоразумны, простите нас! — сказал сухо Флорис и собрался обойти разъяренного жениха.

— Ах, нет, сударь! Это было бы слишком просто! Знайте же, что я женюсь на этой девушке, и мне плевать, брат вы ей или не брат! Мадемуазель де Вильнев — моя невеста, и я имею веские основания желать заключения этого брака, а уж какие у меня на то есть причины, это — мое дело, и я не обязан давать вам отчет!

Батистина растерянно переводила взгляд с Флориса, чьи зеленые глаза горели диким огнем, на Жеодара, раскрасневшегося от гнева.

— И правда, Флорис, почему ты хочешь отложить бракосочетание? Я очень рада, что выхожу замуж, — сказала Батистина, вновь опускаясь на скамью.

— Вот! Вы слышали?! — торжествовал Жеодар, тотчас же усевшийся возле невесты.

Флорис побледнел от бешенства. Он сжал кулаки и склонился к Батистине, твердо решив держать себя в руках.

— Моя маленькая Батистина! Мы вернулись из такой дали! Если бы ты знала, как я рад вновь видеть тебя! Поедем, поговорим обо всем дома, в замке…

Батистина подняла голову и взглянула на Флориса. Она на секунду закрыла глаза, уже готовая повиноваться повелительному взгляду, но у нее вновь закружилась голова, а через мгновение настроение резко переменилось. Она сжала руку Жеодара и решительно заявила:

— Я ничего не понимаю, Флорис. Я тоже очень рада, что вы вернулись, и мы, конечно, поговорим обо всем, но только после свадьбы, ведь осталось совсем недолго…

Флорис еще сильнее сжал кулаки, так что ногти впились в ладонь.

— Батистина, дорогая, ты должна нас выслушать… — в свой черед принялся уговаривать сестру Адриан. Флорис оглянулся. Все присутствующие, разинув рты, жадно смотрели на это зрелище. Флорис понял, что все это ужасно смешно, глупо, отвратительно, что они с братом и сестрой выставляют себя на посмешище.

— Нет, нет и нет! Сначала я выйду замуж, а уж потом вы расскажете мне о своих приключениях, — заявила Батистина, упрямо забиваясь поглубже в кресло.

— Господи! Да они с ума посходили! — хныкала Элиза.

— Ха-ха! Ну что, господа, мои вновь обретенные шурины? Вы слышали, что сказала вам моя невеста?

Так знайте же, мы с женой сочтем за честь увидеть вас на торжественном обеде по случаю нашего бракосочетания… Ну ладно, хватит, отец мой, достаточно всяких историй! Сойдите вниз и благословите нас! — закричал Жеодар, обращаясь к отцу Гиацинту, безмолвно застывшему на кафедре.

Адриан снова попытался прибегнуть к искусству дипломатии. Приблизившись к кафедре, он прошептал:

— Мне необходимо поговорить с вами наедине, отец мой!..

Но он забыл про буйный характер Флориса, бывавшего страшным в гневе. Флорис прищурил глаза, и тоненькие морщинки, появившиеся в уголках глаз, сделали его лицо еще более красивым. Он смотрел на Батистину. А та все не уступала, смотрела хмуро и упрямо и, желая подчеркнуть свое намерение, держала жениха за руку.

Какая-то красная пелена застлала взор Флориса.

— Ой-ой! Что-то будет! Насколько я знаю господина Флориса, ох и жаркое же сейчас будет дело! Кому-то не поздоровится! — прошептал Грегуар, а прекрасно изучивший выражение лица своего хозяина Жорж-Альбер закрыл мордочку лапками.

— Ну довольно, Батистина! Ты этого хотела! — сухо промолвил Флорис, рывком поднимая девушку с кресла.

— Оставь, оставь меня! На помощь! — завопила Батистина. Флорис перекинул девушку через плечо, словно мешок, не обращая ни малейшего внимания на ее бурный протест.

Задохнувшийся от возмущения Жеодар бросился на похитителя с кулаками. Флорис отпихнул его в сторону одной рукой — сила его удвоилась от ярости.

— Флорис, прекрати! Флорис, остановись! — закричал Адриан в надежде успокоить брата. Но ничто теперь не могло удержать Флориса. Бедный Жеодар отлетел на три шага в сторону, ударился головой об алтарь и так и остался там лежать, мало что соображая.

— Господи! Да они дерутся! — кричали приглашенные.

— Только не здесь! Только не здесь! Ведь это церковь! Вы должны уважать храм Господень! — ревел отец Гиацинт.

— Федор! Ли Кан! За мной! — приказал Флорис, прокладывая себе путь через толпу. Ему было трудно нести Батистину — мешали огромные фижмы, к тому же девушка брыкалась как чертовка, да еще и испускала пронзительные вопли.

— Я тебя презираю, я тебя ненавижу! Я вас обоих проклинаю! Жалкие трусы! Помогите! Помогите! Эрнодан! Ко мне! На помощь! — взмолилась Батистина, заметив своего друга-рейтара. Она была вне себя от ярости и умирала от стыда из-за того, что ее вот так уносили — на плече, на глазах у всех присутствующих, от растерянности не двинувшихся с места.

Молодой рейтар на секунду заколебался, не прийти ли действительно на помощь той, кого он любил, но вмешательство братьев слишком отвечало его собственным интересам.

«Пожалуй, не стоит освобождать ее для того, чтобы она вышла замуж за другого!» — смекнул Эрнодан и остался на месте, даже не отведя в сторону глаз.

— Ах, мой капитан, я ведь вам говорил, что это вовсе не обычная свадьба! Куда уж там! — талдычил свое Лафортюн.

— Пресвятая Дева Мария! Святой Иосиф! Моя бедная голубка! Какой скандал! — всхлипывала Элиза в объятиях старого Грегуара, который пытался всячески ее успокоить.

— Ох, госпожа Элиза права! Все так плохо, что хуже некуда! Все пошло прахом! — вздыхал Блезуа, поднимая с пола алебарду и грустно покачивая головой.

— Ты мне за это заплатишь! Я больше не скажу тебе ни слова! Никогда в жизни! — продолжала вопить Батистина, колотя кулачками по спине Флориса и стараясь вырвать у него прядь волос.

Жорж-Альбер, подпрыгивая и кривляясь, ковылял за странной парой.

— Маленькая прелестная бестия! Я тебя обожаю! — расхохотался Флорис и переступил порог церкви.

— А я тебя ненавижу!

— Это неважно, мой ангел! — ответил Флорис, заталкивая Батистину в карету, в которой она приехала в церковь.

— О-о-о! Я тебя ненавижу, ненавижу! — вопила Батистина, глядя Флорису прямо в глаза. Молодой человек побледнел, с трудом удерживая девушку на подушках.

— Федор, Ли Кан, отвезите ее в замок! Я следую за вами!

— Трус! Презренный трус, как ты посмел напасть на беззащитную женщину?! — билась в истерике Батистина.

— Дорогой барин, оставь нас! Я попробую успокоить маленькую барышню… — вмешался Федор.

— Голубая Стрекоза не должна позволять отравленной лаве испортить радость встречи! — сладким голосом пропел китаец, взбираясь на козлы и беря в руки кнут.

— Какая еще радость встречи-и-и! Какая еще радость! Они все испортили! Все испортили! — кипела Батистина в объятиях Федора.

— Погоняй, Ли Кан! — крикнул Флорис.

— Ну нет! Сударь! Сударь! Вы, человек, посмевший похитить мою невесту! Обернитесь, если вы мужчина!

Флорис резко обернулся, почувствовав укол шпаги между лопаток. Перед ним стоял Жеодар.

— Да, да, убейте его, Жеодар! Освободите меня! — вопила уже ничего не соображавшая Батистина.

Если бы не Федор, она бы выпрыгнула из кареты и бросилась на брата.

Приглашенные высыпали на паперть — понаблюдать за столь увлекательным, даже пикантным зрелищем.

— Сударь, заклинаю вас, успокойтесь! Вы же человек чести! Вложите вашу шпагу в ножны, дворянин не может обнажать ее в подобном месте! Это недостойно! — умолял Адриан, вставший между противниками.

Господин Кастильон дю Роше был еще багров от ярости, но Адриан говорил так убедительно, что Жеодар опустил голову, почувствовав угрызения совести — он напал на человека сзади.

— Я понятия не имею, кто вы такой, а ведь вы хотите жениться на мадемуазель де Вильнев! Однако мне не нравятся ваши манеры! — презрительно бросил Флорис, в свой черед выхватывая шпагу из ножен.

Адриан тяжело вздохнул и схватил брата за руку.

— Ты с ума сошел! Вызывать его на поединок здесь, у стен церкви!..

— Он первый напал на меня!

— Нет, Флорис, я поговорил с ним, и он уже готов был успокоиться, но ты все испортил! Посмотри, он сейчас как разъяренный бык! Извинись и идем…

Флорис с изумлением воззрился на брата.

— Извиняться? Мне? И не думай!

— Ах так, сударь! Значит, вам не нравятся мои манеры? — загорланил Жеодар. — Ну, это вам так не пройдет! А вот и мой секундант, господин Папуль де Граншан!

Флорис холодно поклонился.

— Разрешите представить вам моего секунданта, графа Адриана де Вильнев. — Но могу ли я прежде узнать ваше имя, сударь?

— Я граф Жеодар Кастильон дю Роше. Его величество пожаловал мне этот титул, — гордо выпятил грудь жених Батистины.

— Не могу сказать, что здесь я к вашим услугам, но если вы соблаговолите последовать за мной, мы могли бы найти уголок поспокойнее…

На паперти раздались испуганные крики:

— Увы, увы! Господа собираются драться на дуэли!

— Ох, ну и жарко же сейчас будет!

— Какая странная свадьба, Балтазар!

Флорис, нисколько не заботясь о том, что говорят и думают гости и крестьяне, спокойно отправился на задворки церкви, за ним последовали Жеодар и секунданты, которые по разным причинам, но оба одинаково отрицательно относились к этой дуэли. Все присутствующие устремились следом.

Флорис бросил на траву камзол и кафтан так спокойно и небрежно, словно находился в зале для тренировок. Жеодар, напротив, очень нервничал. Он суетился и размахивал руками.

— Друг мой, вы совершили ужасную ошибку! Это настоящее безумие! — хныкал господин Папуль де Граншан вместо того, чтобы приободрить приятеля.

— Ну, сударь, я готов! — заявил Флорис с видом человека, которому не терпится покончить с неприятным делом и вернуться к своим обычным занятиям.

Шпаги засверкали на солнце. Флорис улыбнулся. Жеодару нельзя было отказать в храбрости, но было ясно: жених Батистины умеет более ловко множить количество пистолей, чем управляться со шпагой.

Флорис, как и Адриан, был несравненным мастером фехтования, благодаря урокам казака Федора. Увидев перед собой столь неумелого и неловкого противника, Флорис пожал плечами, одним ударом выбил у того шпагу из рук и отбросил ее шагов на десять в сторону.

— Ну вот, сударь, ваша честь спасена! Не так ли? Вы удовлетворены? — спросил Флорис и отвернулся, вкладывая шпагу в ножны.

Все присутствующие облегченно вздохнули. Флорис нагнулся, чтобы подобрать с травы свой кафтан.

— Нет, сударь! Нет, я не удовлетворен! — заревел как оглашенный Жеодар и бросился за шпагой. Флорис не обратил внимания на его крики.

— Обернитесь, сударь, и защищайтесь! — громоподобным голосом рявкнул Жеодар, уколов Флориса в руку.

— Ну, на этот раз я вам не спущу! Я накажу вас за дурные манеры и дам вам хороший урок! — взбеленился Флорис и резко повернулся к противнику. На рукаве его рубашки расплывалось алое пятно.

— Боже! Он ранен! — закричали дамы, падая в обморок.

«Все это плохо кончится», — подумал, должно быть, Жорж-Альбер, срывая с елки прошлогоднюю шишку и запуская ею в голову мадемуазель Барбы.

Жеодар плохо владел шпагой, но сейчас сражался как дьявол. Он применял разные приемы и выпады, наносил страшные удары, тем более опасные, что не соблюдал никаких правил и не придерживался определенной тактики, а просто размахивал шпагой.

— Я вижу, сударь, мне придется кое-чему поучить вас. Вы действуете шпагой точь-в-точь как вилами! Вы мне надоели! Что касается вашей физиономии, то она мне просто отвратительна! — насмехался Флорис, словно желая еще больше вывести из себя своего противника. Тот из красного стал темно-багровым, но не отступал, а бился все яростней и упорней.

Флорис спокойно отражал все удары и выказывал столь явное презрение, что Жеодар еще больше бесился. Казалось, несчастный жених поставил свою жизнь на карту и теперь яростно атаковал, как упрямый баран. Сейчас он был дьявольски опасен. Флорис отбивал удары, стоя в первой позиции. Его зеленые глаза холодно сверкали. Запыхавшийся Жеодар схватил шпагу обеими руками.

— Ах, вот как! Прекрасно! Вы используете шпагу как саблю, а то и просто как дубину! — издевался Флорис. Он воспользовался моментом и проскользнул как змея под рукой изумленного Жеодара. Раздался испуганный крик сотен людей: Флорис проткнул Жеодара насквозь. Господин Кастильон дю Роше рухнул на землю.

— Боже милостивый… — шептали крестьяне, осеняя себя крестным знамением.

— Ах, сударь, и почему он только вызвал вас, бедняга! Вы же его убили! — закричал, заливаясь слезами, господин Папуль.

Флорис опустился на одно колено и положил руку на грудь раненого. Тот глухо стонал. Из раны фонтаном била кровь.

— Скорее, отец мой! Последнее причастие! Последнее причастие! — кричали родственники Жеодара, призывая отца Гиацинта.

— Он еще дышит, и врач здесь был бы намного полезнее! — сказал, поднимаясь с колен, Флорис.

— А вот и он, брат! — промолвил Адриан, указывая на дом господина Телье, выходивший фасадом на площадь.

— Блезуа уже побежал туда, и доктор спешит на помощь.

— А, это ты, Флорис, как я вижу. Ты вернулся, и опять начались неприятности… — проворчал старый врач, опускаясь на колени, чтобы обследовать рану.

— Уф! Глубокая! Ну и удар же у тебя! Ты что же, у китайцев этому научился? Ну, давайте, помогите перенести этого беднягу ко мне… надо сделать ему прижигание…

— А-а-а! Батистина! Батистина! — бредил умирающий.

Флорис вновь побледнел.

— Он выкарабкается, доктор? — с тревогой спросил Адриан.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Он — крепкий парень, не думаю, что легкое задето, но я должен убедиться, что у него в моче нет крови… Госпожа Телье поставит ему пиявки, а я пару раз пущу кровь… Посмотрим, посмотрим… А вы поосторожнее! — приказал врач лакеям Жеодара, те подняли и понесли своего хозяина к дому врача.

— Идем, Флорис, нам здесь нечего делать! Едем в замок! — сказал Адриан, обнимая брата за плечи.

Жорж-Альбер вскочил на коня Флориса, и на мордочке обезьянки была такая грусть, будто зверек хотел сказать:

— Мне кажется, мой дорогой хозяин совершил ужасную глупость!

Госпожа Ленорман дождалась отъезда братьев Батистины. Чудовищный спектакль кончился. Она задумчиво побрела к своей роскошной карете, спрашивая себя: «Что же делать? Вернуться в Париж или заехать в замок повидать Батистину?»

Эрнодан де Гастаньяк и Лафортюн в эту минуту приближались к загадочной карете без гербов, возле которой сгрудились еще шесть рейтар.

— Ну ладно, нам здесь тоже нечего делать! Надо возвращаться в Версаль! — бросил своим людям Эрнодан и приготовился сесть в седло.

— А что ты скажешь нашему жеребцу, мой капитан? — проворчал Лафортюн.

— Правду, старина, правду и ничего, кроме правды! Мы же не можем отправиться за ней в замок и увезти ее оттуда!

— Хм! Вот дела! А ведь он ждет малютку! Боюсь, он будет недоволен… Но тебя-то это устраивает… Да, как бы он не сорвал с тебя твои новенькие капитанские…

— О, какой приятный сюрприз! Здравствуйте, господин де Гастаньяк! Вот уж не думала вас здесь увидеть! — пропела, любезно улыбаясь, госпожа Ленорман, которая незаметно приблизившись к рейтарам, не упустила ни словечка из их разговора.

— Мое почтение, сударыня! — поклонился юноша.

— Но… я и не подозревала, что вы такой близкий друг мадемуазель де Вильнев, раз решили присутствовать на ее свадьбе… — заметила Жанна-Антуанетта, внимательно осматривая карету.

Эрнодан де Гастаньяк слегка покраснел:

— Хм… мадемуазель де Вильнев была так добра… Она пригласила меня… а я, кроме того, еще выполнял одно поручение…

— Ах да! Понимаю!.. На вас лежит большая ответственность! Но что я вижу? Я всего лишь женщина и плохо разбираюсь в подобных вещах, но мне все же кажется, вы получили повышение?!

— Да, сударыня, у вас очень острое зрение! — раздулся от гордости Эрнодан де Гастаньяк. — Его величество только что пожаловал мне чин капитана!..

— О, капитан, в таком юном возрасте! Как это прекрасно! А за какой же блистательный подвиг вы получили повышение по службе, позвольте спросить?

Эрнодан покраснел еще пуще.

— Не могу себе представить, сударыня. Его величество только удостоил меня высокой чести, сказав, что очень доволен моими услугами!

— Счастлива за вас, капитан… Смотрите, как благотворно влияет мадемуазель де Вильнев на судьбу мужчин, которые ее окружают… Она просто приносит им счастье! Вы стали капитаном, господин дю Роше получил титул графа… правда, бедняга сегодня, быть может, умрет именно из-за этого! Но куда направляется эта карета? — невинно спросила Жанна-Антуанетта, берясь за ручку дверцы.

— Мы возвращаемся в Версаль, сударыня, — поспешно ответил Эрнодан.

— С пустой каретой? — удивилась Жанна-Антуанетта.

— Видите ли, сударыня… Хм… — начал было говорить, но тотчас же запнулся молодой рейтар, который предпочел бы скорее командовать отрядом на поле битвы, чем отвечать на настойчивые вопросы госпожи Ленорман.

— Ну так дайте мне вашу руку, капитан, и помогите мне подняться в карету… Отвезите меня туда, куда вы должны были отвезти ту, что этого избежала, потому что ей и вам помешали…

— Но, сударыня, это невозможно! — воскликнул Эрнодан — у него от подобного предложения глаза вылезли из орбит.

— Да нет же, друг мой, вы ошибаетесь, — спокойно промолвила Жанна-Антуанетта и, понизив голос до шепота, продолжала: — Клянусь честью, вы не пожалеете. Я умею быть благодарной! И капитан очень быстро может стать полковником!

— О, сударыня! — воскликнул обезумевший от ужаса Эрнодан.

— Довольно, дурачок! Садитесь в карету, и по дороге мы все обсудим! Подумайте-ка лучше о том, что эта ненаглядная красавица может стать вашей! Ведь братья избавили вас от жениха, который вот-вот должен был стать мужем, а я… я избавлю вас от ее возможного любовника, причем очень, очень высокопоставленного!

Жестокая борьба завязалась в душе Эрнодана. Любовь победила.

— Вашу руку, сударыня, — прошептал капитан, помогая Жанне-Антуанетте сесть в карету. Он протянул повод своего коня Лафортюну и тоже скрылся в карете.

— Скорей! В Версаль! — крикнул он. Жанна-Антуанетта с довольной улыбкой откинулась на подушки.

— Ну и каша заваривается! По-моему, все так запуталось теперь, что и не расхлебаешь! — заворчал Лафортюн, почесывая зад, который был у него самой нежной частью тела.

— Нет! Нет и нет! Не открою! Ни за что!

— Батистина, моя дорогая малютка! Умоляю, ведь это же я, Адриан! Открой дверь!

— Ни за что! Не желаю вас больше видеть… В особенности Флориса!

— Но я один, Батистина. Открой же дверь, ведь это я, твоей старший брат… Я люблю тебя и желаю тебе счастья…

Батистина заколебалась. Вот уже два дня, как она упрямо сидела взаперти у себя в комнате, не впуская никого, кроме Элизы и Грегуара. Они приносили ей подносы, заставленные самыми ее любимыми кушаньями, но она ни к чему не прикасалась. Элиза только, знай себе, проливала слезы на плече у старого эконома.

— О, моя голубка! Они вернулись, но… Боже мой! Боже мой! Какой ужас!

— Если они стали такими злыми, Грегуар, то могли бы и не возвращаться! — упрямо твердила Батистина, надув губки.

— О, Батистина! Моя милая мадемуазель Батистина! Они были так рады увидеть вас вновь! Не судите столь поспешно! — возражал старик, крайне удрученный тем, как все обернулось.

— Нет, не уговаривайте меня! Оставьте меня одну! Я так несчастна! — восклицала Батистина и выгоняла Элизу и Грегуара из комнаты, не забыв как следует запереть дверь.

— Ну, что она там делает? — спрашивал Флорис, с растерянным видом слонявшийся из комнаты в комнату.

Грегуар и Элиза разом воздевали руки к небу:

— Да твердит одно и тоже. Она не желает вас видеть!

— Надо вышибить дверь, и все! Это не может долго продолжаться! — рычал Флорис, никогда не отличавшийся большим терпением.

— Ну нет, брат, довольно и того, что ты натворил! Пусть Батистина не хочет нас видеть и сидит взаперти, но я не могу осуждать ее. По-своему она права. Согласись, у нее есть веские основания сердиться на нас, а в особенности на тебя! — сухо бросил Адриан.

Флорис на мгновение лишился дара речи, ибо не привык, чтобы старший брат возражал ему.

Адриан увидел изумленное лицо Флориса и улыбнулся:

— Ах, мой дорогой, невозможный, неукротимый Флорис! Ты, видно, никогда не изменишься! Позвольте мне действовать по моему разумению, друзья мои! Она ведь тоже, наверное, немного одумалась… Я поднимусь и попробую поговорить с ней, и… если она успокоилась, не будем откладывать в долгий ящик разоблачение наших семейных тайн. Я расскажу ей обо всем, что касается тебя, Флорис, и ее самой! — сказал Адриан, тяжело вздохнув.

— О, господин Адриан! Вы не сделаете этого! Я не вижу причины… — взмолилась пришедшая в ужас Элиза.

— Нет, Элиза! Я должен, я обязан это сделать!

— О, простите, господин Адриан, но я все же не понимаю почему… — настаивала старушка. Она вопросительно посмотрела на Федора и Ли Кана.

— Мудрая Любительница Порядка и Голубая Стрекоза услышат благоуханные слова из уст Счастья Дня, когда настанет Час Голубого Дракона! — просюсюкал, низко кланяясь и размахивая косой Ли Кан.

— О, Ли Кан! Выражайтесь яснее. Я ничего не понимаю в ваших драконах! — воздела руки к небу Элиза и устало опустилась в кресло.

Китаец отвернулся, ужасно обиженный, и призвал бога Чонга на помощь затуманенному разуму старой-престарой Любительницы Порядка, разом утратившей свою былую мудрость.

— Ну же, моя дорогая малышка! Открой дверь! Клянусь, я пришел один, и тебе нечего опасаться! — настаивал Адриан.

Подкравшись на цыпочках к двери, Батистина присела и недоверчиво заглянула в замочную скважину. Адриан сказал правду: он был один.

— Хорошо, так и быть! Входи, Адриан, — сказала девушка, открывая дверь.

— Сестренка! Дорогая! Приди в мои объятия! — взволнованно прошептал молодой человек, не спуская глаз с девушки, одетой в простое домашнее платьице в цветочек.

Батистина не устояла и бросилась к Адриану, ощущая комок в горле. Несколько секунд они стояли, крепко обнявшись. Батистина положила голову на плечо брата.

— Ох, Адриан, как же мне тебя не хватало! На тебя я не сержусь и не обижаюсь, но он… о! — Батистина выпрямилась, глаза сверкнули. — Он, которого я так любила! Я так горько оплакивала его гибель! А он… Флорис… так обращаться со мной, при всех! А под конец он еще убил этого беднягу Жеодара! О! Какое чудовище!

— Нет, дорогая, успокойся! Господин дю Роше жив. Он сейчас у себя в замке, и ему оказывается медицинская помощь, — заверил Батистину Адриан, умолчав, однако, о том, что несчастный Жеодар метался в бреду, у него начался приступ лихорадки, и врачи считали, что дни его сочтены.

— О, какое счастье! Жеодар жив! Я хочу поехать его проведать! Я сама буду за ним ухаживать, и он поправится… Я его вылечу… А если он все же умрет, я сама убью Флориса, этого гнусного убийцу!

Адриан вздрогнул от неожиданности.

«Черт побери! Она и вправду сердита на нашего красавца Флориса! Ну ладно, делать нечего, все равно она должна узнать все, но придется действовать крайне осторожно. У нашей Батистины тоже дьявольский характер!» — думал Адриан, а вслух промолвил:

— Иди, сядь рядом! Давай поговорим, а потом я сам поеду с тобой, чтобы узнать, как чувствует себя господин дю Роше.

Батистина стала явно спокойнее. Рассудительный голос Адриана благотворно влиял на расстроенные нервы девушки. Молодой человек увлек сестру на козетку и опустился рядом.

— Я хотел увидеть тебя, сестренка, чтобы рассказать тебе, как мы вернулись во Францию, — торопливо сказал Адриан, чтобы направить мысли Батистины в иное русло. — Мы сошли на берег в Бордо примерно две недели тому назад, проведя в пути двадцать два месяца.

— Почти два года в море! — воскликнула Батистина. — Как же это далеко, Китай!

— Да, довольно далеко, — ответил с улыбкой Адриан. — Мы должны были бороться со штормами и преодолеть тысячи препятствий, чтобы добраться до родных берегов. Но дело не в этом. Должен сказать тебе, мы с Флорисом прибыли во Францию в качестве чрезвычайных посланников его императорского величества, императора Китая, который поручил нам передать королю Франции бесценные дары.

— Чрезвычайных посланников? — словно эхо повторила Батистина.

— Да, или послов, если тебе больше нравится это слово. Поэтому мы должны были отчитаться о нашей миссии.

— О, так вы сначала отправились к королю? — с явным интересом спросила Батистина.

— Ну да, моя дорогая, служба его величеству превыше всего, — начал объяснять Адриан, неправильно истолковав явную заинтересованность сестры.

— А как он поживает? — прервала брата Батистина.

— Кто? Король? — переспросил изумленный Адриан.

— Ну да, король. Рассказывай!

— О… ну… Король чувствует себя очень хорошо… — не знал, что и сказать, Адриан.

— Ах так… Ну ладно, продолжай, Адриан…

— Добравшись до Парижа, мы, сгорая от нетерпения что-нибудь узнать о тебе, отправили Федора сюда, в Мортфонтен, велев ему строго-настрого сохранять инкогнито!

— Фу! Так это он, старый болван, напугал до смерти Блезуа и его жену! — не смогла удержаться от смеха Батистина.

— Мы хотели преподнести тебе сюрприз, и пока Федор гнал коня в Мортфонтен, мы, нагруженные дарами императора, отправились в Версаль.

— Должно быть, король страшно удивился, увидев вас!

— Да, разумеется. Я бы даже сказал, он был взволнован. Он продержал нас при себе вчера целый день. Мы говорили, говорили, говорили, даже заполночь… Мы рассказывали о России, о Китае, о наших приключениях. Мы не заметили, как рассвело. Все это время мы провели с королем в его личных покоях, в небольшом кабинете. Когда мы вышли из дворца, нас уже ожидал Федор. Он сообщил, что ты выходишь замуж… И мы поспешили к тебе…

— Лучше бы он держал язык за зубами, этот проклятый казак! — воскликнула Батистина, топнув ножкой. — И я бы уже была замужем… И радовалась вашему возвращению, твоему и Флориса… радовалась бы вместе с мужем… А вместо этого я сижу здесь взаперти и горько плачу! А король ничего вам не сказал о моей свадьбе?

— Клянусь честью, нет!

— Хм… странно! Ведь он знал об этом… И он пожаловал титул графа моему жениху! — гордо заявила Батистина.

Адриан даже бровью не повел. Он хотел бы пролить свет на многие тайны, но предпочел сменить тему, чтобы не раздражать Батистину.

— Ты ведь помнишь, сестренка, мы уехали пять лет тому назад с французским посольством в Петербург. Король дал нам секретное задание.

— Секретное задание? Какое же? Он ничего мне об этом не говорил! — сказала Батистина, поблескивая глазами от любопытства и возбуждения.

— Но… значит… ты видела короля? — спросил все более и более заинтригованный Адриан.

— Ну конечно! И он был очень любезен!

Адриан внимательно посмотрел на сестру и продолжал:

— Его величество приказал нам устроить государственный переворот, чтобы посадить на трон несчастную дочь Петра Великого, царевну Елизавету. Ведь она была прямой наследницей отца, и российский престол принадлежал ей по праву! Мы преуспели в этом труднейшем деле, Батистина, и только благодаря безрассудной отваге Флориса. Коронованная на царство Елизавета в знак признательности пожаловала мне титул герцога Дубинского, а Флорису — герцога Петербургского.

— О, все, что ты мне рассказываешь, невероятно! Так значит, ты теперь герцог и Флорис — тоже… Но до него мне и дела нет! — поторопилась добавить Батистина.

— Король был в курсе всех событий, — добавил Адриан, пристально глядя на сестру. — Но Россия, которая, казалось, должна была принести нам удачу и счастье, вдруг открылась с совершенно неожиданной стороны и стала источником многих бедствий… Именно в Дубино, бывшем имении моей матери, графини Максимильены, Флорис узнал тайну своего рождения, своего и твоего… Я сейчас и тебе поведаю эту тайну — ты уже достигла возраста, когда можно узнать все…

Батистина ловила каждое слово брата; она не отрывала взгляда от его губ.

— Флорис вовсе не сын моего отца, графа Амедея де Вильнев… Он сын царя Петра Великого… Моя мать, графиня Максимильена, рассталась со своим мужем и моим отцом, графом де Вильнев, сразу после моего рождения. Она случайно встретила царя во Франции, и между ними вспыхнула огромная всепобеждающая любовь. Царь Петр увез ее и меня в Россию, где и родился Флорис…

— Да, да, я знала об этом, то есть о том, что Флорис родился в России, а я — уже во Франции, после того как наша мать вернулась домой, а наш отец, граф де Вильнев, умер на борту корабля… Так значит, Флорис… О, Боже! Он — бастард!

— Да, Батистина, ты произнесла это слово. Флорис — незаконнорожденный сын царя Петра Великого. Он ужасно страдал, когда узнал, что является сводным братом царицы Елизаветы!

— О Боже! Так и есть!

— Мы уже собирались возвращаться во Францию, когда по неизвестным причинам были арестованы.

— Арестованы! Как? — воскликнула Батистина, хватаясь за щеки.

— Да, да, арестованы… Вместе с Федором, Ли Каном, Грегуаром… Нас отправили на каторгу, в Сибирь… нам удалось бежать… Я потом расскажу тебе подробности, но мы пересекли Монголию и оказались в Китае…

— Я все время спрашиваю себя, какой он, Китай?! — воскликнула Батистина.

— Ну, там полно китайцев, моя крошка Батистина… И еще там на каждом шагу встречаются пагоды, китайские фонарики, китайские мандарины, драконы и летающие собаки… Но именно там, в Пекине, я встретил нашего отца!

Батистина вся превратилась в каменную статую. Она очень серьезно смотрела на Адриана, широко открыв свои голубые глаза. Казалось, она не очень хорошо поняла, что сказал молодой человек.

— Нашего отца?! — повторила она машинально.

— Да, Батистина, граф Амедей де Вильнев не умер на борту корабля, возвращаясь из России, как нам сказали, но бежал из Франции, добрался до Китая, где стал генералом у китайского императора. В Китае он известен под именем Голубого Дракона.

— Голубого Дракона! — повторила опять, словно эхо, Батистина со странной улыбкой на лице.

— Да, и он умер у меня на руках там, в Пекине. Но перед смертью он заставил Флориса поклясться, что тот выполнит его предсмертную просьбу, — мрачно закончил Адриан.

В комнате воцарилось молчание. Адриан продолжал:

— Полиция преследовала нашего отца за то, что он состоял в банде знаменитого разбойника Картуша.

— Как? Граф де Вильнев, наш отец, был бандитом? Грабителем? — пришла в ужас Батистина.

— Нет, нет, сестренка! — торопливо промолвил Адриан, лгавший из благородных побуждений. — Он восстал против власти регента Филиппа Орлеанского. Это было очень благородно с его стороны. Он защищал бедных и угнетенных…

— О, Адриан, какое облегчение. Ты меня утешил, — вздохнула Батистина. — А что же наша мать, графиня Максимильена?

«Ай-ай! Боже милосердный! Как же мне сейчас придется приукрасить действительность!» — подумал Адриан.

— Видишь ли… дело в том, что твоей матерью была вовсе не графиня Максимильена… твоя мать умерла при родах… Это была очень знатная дама… придворная дама. Я не знаю ее имени, но отцом был граф де Вильнев, и он отдал тебя на воспитание своей жене, прежде чем покинул Францию навсегда. Несмотря на столь странное и двусмысленное положение, графиня воспитала дочь своего бывшего мужа. Она тебя полюбила как родную дочь.

— И я тоже ее любила как родную мать! Боже мой! Боже мой! Мой отец… Моя мать… — шептала Батистина.

Девушка внезапно вскочила и подбежала к окну, ощущая на себе взволнованный взгляд Адриана. Батистина резко обернулась: ее лицо застыло словно маска; в глазах ничего нельзя было прочесть.

— Итак, я, так же, как и Флорис, незаконнорожденная. Именно это ты и хотел мне сказать, Адриан, — промолвила девушка каким-то бесцветным, лишенным всякого выражения голосом.

— О, дорогая, это не имеет никакого значения, по крайней мере для меня. Ты ведь знаешь, я придерживаюсь новых идей в философии… Ты по-прежнему моя любимая, обожаемая сестра, а больше никто ничего не знает и не узнает никогда!

— Так я — твоя сестра? Ты уверен? — спросила Батистина почти шепотом.

— Ну да, сводная сестра. Но для меня это совершенно безразлично, я считаю тебя родной…

— Но… А Флорис? — спросила Батистина, поднимая на Адриана свои голубые глаза.

Молодой человек слегка вздрогнул. Вот они и добрались до самого трудного…

— Вы с Флорисом были воспитаны вместе, вот и все.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да, Флорис тебе не брат! Именно это я и должен был тебе сказать!

Батистина вновь отвернулась к окну. Она смотрела на усыпанные цветами деревья в парке. Где-то посвистывал дрозд.

— Адриан, зачем нужно было говорить мне все это именно сейчас? Почему Флорис расстроил мою свадьбу? — прозвучал тоненький голосок, так не похожий на обычный голос Батистины.

— Потому что твой отец заставил меня поклясться, что я женюсь на тебе. Он лежал тогда на смертном одре, и я не мог отказать умирающему! — мрачно произнес Флорис, тайком проникший в комнату.

Он присутствовал при окончании трагической беседы. Батистина смело взглянула своему врагу прямо в лицо.

— И, хочешь ты того или нет, я сдержу слово! — бросил Флорис, выходя из комнаты.

Странная атмосфера воцарилась в замке. Батистина больше не сидела и не дулась у себя в комнате, а спускалась к завтраку, обеду и ужину в столовую, вновь открытую по случаю возвращения Флориса и Адриана. Со всей жестокостью, свойственной девушке семнадцати лет, она делала вид, что не замечает присутствия Флориса за столом, и разговаривала только с Адрианом. Адриан терялся в догадках. Девушка ни разу не заговорила с ним о тайнах, о которых он ей поведал. Адриан спрашивал себя, хорошо ли она его поняла. Батистина улыбалась старшему брату открыто и безмятежно, а к Флорису обращала равнодушное, непроницаемое лицо.

В глубине души Флорис сожалел о том, что позволил себе впасть в ярость и не совладал со своим буйным темпераментом. Несколько ласковых душевных слов, слов раскаяния и сожаления, кое-какие знаки внимания и откровенное объяснение могли бы разрушить стену отчуждения, которую с превеликим удовольствием возводила между собой и Флорисом Батистина.

По натуре прямая, добрая и нежная, Батистина, не имея хороших советчиков, теперь яростно и безжалостно уничтожала всю свою детскую любовь и нежность к Флорису. Она гнала от себя воспоминания о том, что у нее закружилась голова в церкви, когда она, объятая счастливым предчувствием, уже почти узнала того, кого считала своим братом. Она сожалела о счастливых днях, когда ее окружало внимание мужчин, и сердилась на Флориса за то, что он так грубо, почти презрительно сказал ей, что обещал жениться на ней и сдержит слово.

Итак, молодые люди завтракали, обедали и ужинали в полном молчании, если только Адриану не удавалось обменяться с Батистиной несколькими ничего не значащими фразами под пристальными и удрученными взглядами Федора и китайца, в то время как Элиза и Грегуар тихонько переговаривались на кухне.

Жорж-Альбер был тоже угнетен царившим в доме всеобщим унынием, однако не забывал набивать себе брюхо лакомствами.

— О, Жорж-Альбер! Ты совсем не изменился! — воскликнула Батистина, вытаскивая из тарелки лапку обезьянки, которую та с упоением обмакивала в соус.

Жорж-Альбер утвердительно закивал головой, будто хотел сказать: «Это правда! Я — по-прежнему чудесный малый!» И он протянул Батистине свою тарелку, чтобы девушка положила ему еще порцию рагу из зайца. На мордочке было написано: «Клянусь честью, наша Элиза — наипервейшая из всех поварих, и я отдаю предпочтение ее стряпне, а не всяким китайским деликатесам!»

Батистина ласково погладила черную головку.

— Знаешь, Адриан, у меня бывает ощущение, что Жорж-Альбер вот-вот заговорит!

Жорж-Альбер довольно заворчал, стараясь поддеть вилкой ножку зайца, плававшую в восхитительном душистом соусе.

«Господи, как все очаровательно и мило! — думал совершенно захмелевший от бешенства Флорис. — Батистина смотрит на меня как на зачумленного, я для нее — последний из последних, злейший враг. А Федор и Ли Кан обращаются со мной как с презренным палачом! Адриан разговаривает со мной тихим, благонравным голосом, словно с душевнобольным, которого надо успокоить! Элиза дуется и гремит кастрюлями, Грегуар хнычет, а Жорж-Альбер делает вид, что знать меня не знает! Можно подумать, что я — чудовище, людоед! Но если бы я позволил, чтобы этот позорящий нашу семью брак был заключен, я и сам был бы опозорен, ведь я нарушил бы клятву, данную умирающему! А она… она сейчас бы оказалась прикованной цепями к этому жуткому, глупому, вульгарному буржуа!»

Флорис не находил слов, чтобы как-нибудь еще обозвать Жеодара. Он перехватил обращенный на него изумленный взгляд Батистины. Он и сам с удивлением заметил, что в ярости забылся и кромсает ножом крохотный кусочек хлеба, гремя ножом по столу. Зеленые глаза Флориса заметали молнии.

— Мой добрый, славный Грегуар, — внезапно нарушила молчание Батистина, словно прочитав мысли Флориса и решив еще пуще разозлить его. — Не можешь ли ты попросить Федора или Ли Кана поехать в замок дю Роше и узнать, как чувствует себя господин Жеодар?

Флорис сжал кулаки. Батистина бросала ему открытый вызов! К тому же она делала вид, что не замечает Федора и Ли Кана, находившихся в двух шагах от нее. Однако про себя он отметил, что девушка не сказала «мой жених». Пожалуй, это можно было расценить как определенный успех.

— Барин, так я поеду? — спросил Федор.

— Спрашивай у Адриана! — загремел Флорис, решивший испить чащу унижений до конца.

— Да, да, Федор, скачи скорей и узнай, как чувствует себя господин дю Роше, — закивал головой Адриан, согласный на все, лишь бы разрядить атмосферу и как-нибудь уладить семейные дела.

— Идем, старый приятель! — позвал Федор Ли Кана. Друзья отправились на конюшню, чтобы оседлать лошадей.

— Ах, клянусь моей родной Украиной, что за чертова баба! Помолюсь-ка я всем святым! Пожалуй, молодому барину придется взяться за кнут…

— Хи-хи-хи! Нет, Острый Клинок, Майский Цветок должен будет преодолеть сто раз по десять тысяч препятствий, которые крылатый бог и зеленый единорог с семью сердцами воздвигнут у него на пути, чтобы добиться благосклонности Голубой Стрекозы. И тогда он окажется в стране Спокойствия и Благоденствия!

Федор одобрительно закивал головой. Казак был одним из немногих людей на свете, кто мог понять почти все, что хотел сказать китаец. И сейчас Федор не мог не согласиться, ибо китаец, разумеется, был прав, хотя и выражал свои мысли цветистым слогом.

Флорис, переживший в юности немало приключений, достиг зрелого возраста и был слишком испорчен, даже развращен легким успехом у женщин. Он стольких покорил во время своих странствий!

Конечно, он многое пережил и много перестрадал, но в этой гордой душе страдания, горе и боль оставили меньший след, чем в душе чувствительного Адриана. Ни одна женщина никогда не могла устоять перед обаянием Флориса, так же, впрочем, как и ни один мужчина не мог отказать ему в его просьбе. Адриан всегда выполнял любое желание брата; а Федор, Ли Кан и Грегуар с обожанием воспринимали все безрассудные выходки юноши, часто приносившие ему успех. А уж женщины!.. Что о них говорить! Они испортили красавца Флориса! Невозможно было сосчитать, сколько разбитых сердец оставил он на своем пути.

«Флорис, моя любовь… Любовь моя, Флорис…» — шептали они все, теряя сознание в его объятиях. Среди них были крестьянки, горожанки, служанки, жены буржуа, знатные дамы, принцессы крови и даже одна императрица!

В крайне тяжелых обстоятельствах умирающий Голубой Дракон заставил Флориса дать странную и страшную клятву — жениться на Батистине. Флорис согласился из чувства долга и повинуясь голосу чести. Гордая кровь Романовых текла в его жилах, и царский сын не мог нарушить данное им слово.

Когда они с Адрианом возвращались в Европу, стоя на борту фелюги, Флорис часто с нежностью думал о Батистине. Он помнил ее маленькой девочкой и чаще всего вспоминал ее огромные голубые глаза. Он бережно хранил на груди медальон с ее портретом. Ступив на берег Франции, Флорис пребывал в твердой уверенности, что найдет дома хорошенькую маленькую гусыню, которая потеряет дар речи, увидев перед собой такого великолепного кавалера. Он знал, что красив, и нисколько не сомневался в своем мужском обаянии. Он уносился мечтой в неведомые дали. Флорис воображал, как он в роскошном придворном костюме появляется в пансионе при монастыре урсулинок и как увозит оттуда Батистину. Он представлял себе, как в тени огромного дуба в Мортфонтене он дарит Батистине первый поцелуй, а она, бедняжка, дрожит от счастья и любви к вновь обретенному «брату», внезапно превратившемуся в жениха. В мечтах он даже видел, как Батистина, узнав тайну своего рождения, падает в обморок или в знак признательности бросается на колени и начинает целовать ему руки… Ему, Флорису, сыну русского царя, согласившемуся на ней жениться! В довершение всего он представлял себе, как в такой же теплый весенний денек они празднуют свадьбу и он впервые знакомит Батистину с любовными утехами. При этой мысли кровь начинала сильнее стучать в висках молодого человека.

Флорис пришел в себя и огляделся. Батистина весело смеялась вместе с Адрианом.

— Да, да, дорогой брат! Давай прокатимся верхом! Проскачем вместе галопом по лесу! — говорила она с воодушевлением.

Флорис отвернулся, он предпочел ничего не видеть и не слышать. Ведь эта сцена была разыграна ужасной девчонкой только для того, чтобы позлить его. Он опять погрузился в мечты о той счастливой жизни, которую мог бы вести с Батистиной, если бы она не была такой упрямой, эгоистичной, злой, претенциозной, жеманной, глупой и… такой красивой!

Флорис вздохнул. Он сдержит слово во что бы то ни стало, но жизнь с этой маленькой бестией окажется сущим адом! Если бы она была доброй, милой, мягкой и послушной, он обрел бы душевный покой в замке, позабыв царицу Елизавету и Юлию Менгден, эту проклятую женщину. А если бы у короля возникла нужда в услугах секретных агентов, Флориса и Адриана, он тотчас бы отправился с любым заданием на край света, оставив в замке Батистину и детей. Она бы не страдала от многочисленных легких интрижек ее мужа с красивыми незнакомками просто потому, что ничего бы о них не подозревала. Придя к сему радостному заключению, витавший в облаках Флорис заулыбался.

«Похоже, дела у нашего молодого хозяина обстоят из рук вон плохо!» — подумал Грегуар. Его мнение целиком разделял и Жорж-Альбер, на ходу стащив с блюда пирожок.

Тупым концом ножа Флорис принялся выстукивать по стакану какой-то воинственный марш, надеясь вывести Батистину из себя. Но девушка только с досадой взглянула на него и отвернулась.

«О, да! Ты стала самой прелестной девушкой на свете, маленькая мегера! — думал Флорис, во все глаза глядя на Батистину. — Нет, это было слишком легко и неинтересно — получить тебя без борьбы! Но если ты думаешь, что борьба мне не по нраву, то ты ошибаешься! Ведь это так увлекательно! И тебя постигнет та же участь, что и всех других! Я заставлю тебя молить о пощаде!»

Флорис чуть самодовольно улыбнулся, и, словно в подтверждение его правоты, щеки Батистины слегка порозовели.

Флорис провел рукой по своим иссиня-черным кудрям, осознавая, как он красив и как велика сила его чар. Батистина смущенно отвела глаза.

Во дворе замка послышался стук копыт.

— Моя голубка! Это господин де Гастаньяк со своими рейтарами! — закричала Элиза.

— О, какая радость! — воскликнула Батистина и бросилась к парадному входу.

— А это еще что за птица? — заворчал Флорис, с грохотом отодвигая стул. Адриан только недоуменно развел руками.

«Хо-хо! Сюрприз за сюрпризом! Ай да малютка!» — подумал Грегуар. Возможно, и Жорж-Альбер был того же мнения, но сейчас он был очень занят — долизывал остатки крема.

— О, Эрнодан! Мой дорогой друг! — Как приятно видеть вас! — запела Батистина, увидев в дверях молодого рейтара.

Эрнодан с облегчением вздохнул, — он очень опасался, что Батистина сердится на него, ведь он не попытался вызволить ее из рук брата там, в церкви. Но девушка, казалось, совершенно забыла об этом недоразумении.

— Дорогой Эрнодан, идемте в маленькую гостиную! — проворковала Батистина, нежно склонив головку набок. Она схватила юного капитана под руку и увлекла его за собой, сопровождаемая изумленными взглядами Адриана и Флориса.

Увидев, как двое молодых людей выходят из столовой, Эрнодан отвесил поклон. Флорис сделал шаг вперед.

— Батистина, соблаговолите представить нам этого господина! — сухо промолвил он.

«Ну и дела! Он уже обращается к ней на вы!» — подумал про себя Грегуар. А Жорж-Альбер принялся корчить рожи.

Батистина едва не пропустила слова Флориса мимо ушей. Она смело взглянула ему в глаза и хотела уже было пройти дальше, но все же остановилась.

— Господин де Гастаньяк — мой большой друг! — зло бросила она.

— Именно поэтому мы и просим тебя представить его нам, — мягко и убедительно попросил Адриан.

Батистина остановилась и снизошла к просьбе старшего брата.

— Дорогой Адриан, разреши представить тебе капитана Эрнодана де Гастаньяка… Мой брат, граф Адриан де Вильнев-Карамей… а вон тот — шевалье Флорис де Вильнев-Карамей, — небрежно закончила она и повернулась к братьям спиной.

Эрнодан был ошарашен столь необычным представлением, но не подал виду. Он низко поклонился и вежливо помахал своей треуголкой. Адриан ответил ему любезно, как глава семьи, принимающий в своем доме друга сестры. Флорис едва кивнул головой, что было весьма невежливо с его стороны. Этот Эрнодан де Гастаньяк чрезвычайно не понравился Флорису, в особенности его белозубая улыбка южанина.

— Идемте, дорогой Эрнодан, — еще раз повторила Батистина, скромно потупив глазки и изображая из себя маленькую тихую девочку. Она закрыла дверь гостиной у себя за спиной, почти втолкнув туда Эрнодана.

— Невероятно! Клянусь честью! Что здесь происходит?! Ведь это твоя сестра, Адриан, а ты позволяешь ей вытворять Бог знает что! Что они там наговорят друг другу наедине? За закрытой дверью? Как старший брат ты должен присутствовать при их разговоре. Это было бы в рамках приличий, а так… Пойдут слухи, ее репутация будет испорчена…

Адриан едва не покатился со смеху. Чтобы Флорис заговорил о приличиях, словно какой-то замшелый старикашка! Чтобы он пекся о чьей-либо репутации! Да, никогда не думал Адриан, что ему придется услышать нечто подобное из уст младшего брата!

— Ну, Флорис, не надо так горячиться и навязывать Батистине нашу волю. Мы должны оставить ей видимость свободы, чтобы она снова привыкла к нам… к тебе… и тогда мы сможем попросить у короля разрешения на ваш брак и исполнить волю моего отца… — уговаривал Адриан. Его устами глаголила сама мудрость, и возразить было нечего.

— Прекрасно! Мадемуазель держит нас в ежовых рукавицах, а мы и возразить не смеем! Ну ладно, как тебе будет угодно! — выпалил Флорис и вылетел в коридор, заложив руки за спину, что было у него выражением крайней степени бешенства.

— Ох, никогда еще я не видел молодого хозяина в таком состоянии! — вздохнул Грегуар, более всего ценивший мир и спокойствие.

Жорж-Альбер устремился за Флорисом и вскочил ему на плечо, стараясь отвлечь от грустных мыслей, но юноша не обратил никакого внимания на своего приятеля.

— Итак, Эрнодан, какой же счастливый ветерок занес вас сюда? — спросила Батистина, улыбаясь простодушно и чистосердечно. Она указала гасконцу на место подле себя.

— О, я хотел приехать к вам как можно раньше, моя душенька, но ведь я на королевской службе…

— О, Эрнодан! Эрнодан! Я очень постарела за последние дни, — вздохнула Батистина так печально, будто она превратилась в столетнюю старушку. — Мне пришлось много размышлять над разными серьезными вещами и решать очень трудные проблемы…

И Батистина еще раз горестно вздохнула:

— Батистина! Моя душенька! Что я могу сделать для вас? Моя душа, мое сердце, моя шпага, моя честь солдата принадлежат вам! Располагайте мной! Видите, я получил повышение по службе и теперь могу кое-что сделать для вас! Мне пожалован чин капитана…

— Ах, как это мило! В самом деле, он так любезен! — воскликнула Батистина.

— Кто? Король?

— Ну да, король. Он поступил очень хорошо, дав вам чин капитана.

— Я так и думал, что вы приложили к этому вашу нежную ручку, моя душенька! Ведь король сообщил мне о повышении через час после того, как я передал ему записку от вас… Сказать по правде, я был очень расстроен — я ревновал, ревновал безумно… Я должен также признаться вам, моя душенька: в день вашей свадьбы у дверей церкви вас ожидала карета… Я получил приказ от его величества немедленно после брачной церемонии отвезти вас в замок. О, Батистина, я не бросился тогда вам на помощь, потому что мне была ненавистна сама мысль увидеть вас в объятиях господина дю Роще, а также и в объятиях… — Эрнодан запнулся и побелел.

«Короля, — мысленно закончила за него смущенная и взволнованная Батистина. — Так вот в чем состоял его сюрприз! Итак, в любом случае я не осталась бы с Жеодаром! И у меня бы не было брачной ночи! Или это была бы ночь с Людовиком? Но тогда это была бы вовсе не брачная ночь…»

Противоречивые мысли и чувства боролись в душе девушки. Эрнодан, удивленный молчанием Батистины, воспользовался благоприятным моментом и обвил рукой талию возлюбленной. Он привлек ее к себе. Она не сопротивлялась, а опять, как в карете, положила головку на плечо Эрнодана. Он задрожал от радости и поцеловал золотистые волосы.

— Моя душенька, я вас люблю… я чувствую, вы несчастны… Что я могу сделать для вас? — спросил он, сжимая пальчики Батистины и поднося их к губам.

— О, нет, я так счастлива! Мне так хорошо с вами! Пока что вы ничего не можете для меня сделать, Эрнодан. Я связана… страшной тайной… Но я не могу вам больше ничего сказать!

Эрнодан, потрясенный таинственными словами Батистины, страстно прижал ее к себе. Сейчас она казалась ему героиней из легенды, святой, а он — ее верным рыцарем, который будет защищать свою возлюбленную от всех врагов и преследователей. Молодой человек лихорадочно покрывал поцелуями милое личике, оказавшееся столь близко.

— Моя душенька, моя душенька, я вас люблю… У меня есть только одно желание. Жениться на вас. Позвольте мне просить вашей руки у вашего брата! — заявил Эрнодан, вскакивая с козетки.

— О, нет! Нет! Не делайте этого, Эрнодан! Только не это! — как сумасшедшая закричала Батистина, перехватив юношу почти у самой двери.

Эрнодан изменился в лице.

— Быть может, вы меня не любите? — мрачно спросил он.

— Нет, нет, Эрнодан… я вас люблю… Но ведь есть еще Жеодар и… и… О! Все это так сложно! Правда, правда! — путалась в словах Батистина.

— О Батистина! Я сомневаюсь во всем! Какая это мука возить вам записки от другого, если бы вы знали! Я так страдаю из-за вас! — шептал словно в забытьи Эрнодан. Он еще раз привлек к себе Батистину и запрокинул ей голову, впившись в рот, сводивший его с ума. Она позволила ему и эту вольность, заинтригованная тем, что на сей раз не ощутила прилива уже знакомой и такой приятной теплоты.

— Ну нет, это уж слишком! Сударь, я прошу вас немедленно покинуть гостиную! Если вы этого не сделаете по доброй воле, я помогу вам при помощи моей шпаги! — закричал Флорис, внезапно рывком распахнувший дверь и обнаруживший, к своему величайшему удивлению, Батистину в объятиях молодого рейтара.

Девушка чуть отстранилась от Эрнодана с таким выражением лица, будто хотела сказать:

«Ну, теперь-то вы поняли, мой друг? Да это просто мания! Он хочет убить каждого, кто посмеет приблизиться ко мне! И вот такова теперь моя жизнь! Увы!»

— Прошу прощения, сударь! Приказ короля! — воскликнул Эрнодан, выхватывая из внутреннего кармана письмо с гербовыми печатями.

— Вот уж не думаю, что его величество повелел вам передавать его приказы, настолько приблизившись к моей сестре! — ухмыльнулся Флорис и протянул руку, чтобы схватить письмо.

— Приказано передать в собственные руки мадемуазель де Вильнев! Лично! Так здесь написано! — ничуть не смущаясь, заявил Эрнодан. Флорис на секунду заколебался, осмотрел письмо и с плохо скрываемым раздражением протянул его Батистине. Маленькая кокетка бросила на Флориса торжествующий взгляд. Она подошла к окну, повернулась спиной к мужчинам и быстро сломала печати.

«Мое сердечко!

Итак, ты не вышла замуж, и я не знаю, стоит ли мне этому радоваться или огорчаться. Податель этой записки приедет с каретой. Я буду ждать тебя завтра на торжественной церемонии пробуждения, тебя и твоих братьев. Я уже подыскал даму, которая в качестве твоей родственницы представит тебя ко двору, Она уже обо всем предупреждена. Ты будешь официально представлена ко двору и сможешь свободна приезжать ко мне, когда мы этого захотим. Я все время думаю о тебе, я скучаю без тебя, я мечтаю о тебе. Пленник».

У Батистины от волнения перехватило дыхание и пересохло в горле. Сердце учащенно билось. Она прижалась пылающим лбом к оконному переплету. Король не забыл ее! Он ее любит! Он о ней мечтает!

Она развернула второе, официальное письмо — оно было на гербовой бумаге и подписано главным камергером двора, маршалом де Добом. В нем говорилось, что по приказу его величества короля Франции мадемуазель де Вильнев-Карамей, граф Адриан де Вильнев-Карамей и шевалье Флорис де Вильнев-Карамей приглашены во дворец и должны явиться завтра на церемонию утреннего пробуждения и представления дебютанток.

Батистина повернулась к мужчинам лицом и совершенно естественно и спокойно протянула официальное послание вошедшему в гостиную Адриану. Флорис сдвинул брови. Он прекрасно видел, как Батистина ловко сунула записочку за корсаж — голубой листочек исчез за вырезом ее платья, словно по волшебству.

— Ах, маленькая прелестная бестия! Король… король… неужели он опять будет моим соперником? — прошептал Флорис. Теперь он почти с восхищением следил за Батистиной, стараясь угадать, какие мысли бродят в этой хорошенькой золотистой головке. Она, должно быть, заметила какую-то искру в зеленых глазах, отвернулась, и щеки у нее опять залились румянцем.

«Ну нет, я не оставлю этот лакомый кусочек нашему возлюбленному жеребцу! Слишком уж он большой гурман! Я когда-то уступил ему Полину, но на этот раз, Людовик, я буду сражаться! И я завоюю эту маленькую беленькую злючку!» — сказал сам себе Флорис с улыбкой.

— А, вот и вы, Федор, Ли Кан! Как нельзя вовремя! — воскликнул Адриан, увидев, что их верные спутники вернулись в замок. — Друзья мои, пора собираться, уложите в сундуки наши придворные наряды! Мы должны выехать немедленно. Переночуем в гостинице «Золотой рог» в Версале. Мы должны явиться во дворец рано утром.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — сказал Федор, давным-давно считавший Адриана главой семьи.

Эрнодан отошел к стене. Он скромно держался поодаль и с любопытством рассматривал братьев де Вильнев.

— А как поживает этот бедняга, господин дю Роше? — спросила прибежавшая на шум Элиза. Старушка нисколько не боялась Флориса и продолжала питать добрые чувства к Жеодару.

— По всей вероятности, благоуханное дыхание богини Лу, наделенной тремя ушами из чистого золота, поддерживает Собирателя Пистолей! — с серьезным видом произнес китаец.

— Ах, Ли Кан, ты хочешь сказать, что Жеодару лучше! Какое счастье! — захлопала в ладоши Батистина и погладила черную косу китайца.

Эрнодану показалось, что он видит чудесные сны, настолько все происходящее было невероятно.

Батистина чуть повернула голову и, поглядывая на Флориса, заявила:

— Я очень рада, что Жеодару лучше! И я поеду его навестить и поцеловать денька через два-три. А пока, Элиза, пойдем! Поможешь мне уложить мои прекрасные новые платья.

Флорис решительно шагнул вперед. Адриан с беспокойством смотрел на младшего брата, он не мог угадать, что еще тому взбрело в голову.

— Кто заплатил за ваши новые платья, Батистина? — сухо спросил Флорис.

Девушка сделала вид, что не слышала вопроса, и начала подниматься по лестнице.

— Я задал вопрос, — властно загремел Флорис. — Кто заплатил за платья?

— О, господин Флорис! Это господин Жеодар! Что вы еще выдумали? Я ведь нашла для нашей малютки хорошую партию, пока вы слонялись по белу свету! Кто бы еще о ней позаботился? А он человек богатый и порядочный! Он за все заплатил, да еще как радовался! — вмешалась в разговор Элиза.

— Немедленно отправьте все обратно! — бросил Флорис в спину Батистине, не обращая внимания на упрек Элизы.

Остановившаяся на середине лестницы Батистина, резко обернулась.

— Мои платья! Обратно?! Ну это уж слишком! Никогда! Ни за что! — завопила она и затопала от злости ногами.

Эрнодан, испытывая страшную неловкость из-за того, что был вынужден наблюдать отвратительную семейную сцену, выскочил из гостиной и поспешил во двор.

— Видишь ли, дорогая, я думаю, Флорис прав, и было бы гораздо приличнее не оставлять у себя ничего… Мы купим тебе еще более прекрасные и дорогие туалеты, — промолвил Адриан примирительным тоном, стараясь успокоить сестру, хотя, сказать по правде, он не имел ни малейшего представления, где раздобыть довольно солидную сумму денег, которая потребуется для столь важного дела.

— А пока вы мне их будете покупать, что я буду делать? А? Хотелось бы мне знать, в чем я поеду представляться ко двору! Вероятно, совершенно голой! — с коротким смешком и вызывающе глядя на Флориса, заявила Батистина.

Флорис затрясся от ярости. Он готов был устроить наглой девчонке хорошую порку.

— О нет, Батистина! Иди и приготовься к путешествию! Мы оставим у тебя твои туалеты, по крайней мере до завтра! — сказал Адриан, утирая пот со лба. Да, он тысячу раз предпочел бы оказаться на поле битвы, чем быть между двух огней, да еще таких обжигающих, как Флорис к Батистина.

Через час карета, запряженная тройкой лошадей из королевских конюшен, легко катилась по дороге. Напоенный запахом цветущих деревьев воздух делал этот вечер еще более приятным.

Батистина заняла место в карете возле Адриана. Эрнодан и его рейтары скакали рядом. Эрнодан держался поближе к дверце и постоянно обменивался с девушкой улыбками, ласковыми словечками и прочими любезностями.

— Ах, мой капитан! Кончал бы ты строить глазки этой красотке! А то окажешься с куском железа в груди! — брюзжал Лафортюн, с тревогой поглядывая на Флориса, ехавшего по другую сторону кареты вместе с Федором и Ли Каном.

Грегуар и Элиза остались в замке. Жоржа-Альбера не взяли, опасаясь, что он выкинет что-нибудь неожиданное и неприличное. Он был этим ужасно обижен и улегся в постель со славной бутылочкой розового анжуйского вина в качестве утешения.

Было решено, что в Версале Адриан найдет женщину, которая поможет Батистине одеться.

— Дорогая сестренка, я так рад возможности поговорить с тобой наедине. Ты видишь, Флорис решил не досаждать тебе своим присутствием. Ответь мне честно, что ты чувствуешь к Флорису?

Батистина повернула голову и посмотрела на молодого человека, который нахлестывал коня. Если на дороге впереди оказывалась яма, он ловко направлял скакуна и заставлял его сделать красивый прыжок. Человек и конь словно составляли единое целое. Со своими выбившимися из-под треуголки черными кудрями он являл собой воплощение соблазнителя. Его красота, его элегантность были тем более заметны, когда он занимался своим любимым делом: бросал коня в галоп, дрался на дуэли на шпагах и на кулаках, Флорис был самим собой, когда впереди маячила опасность. Он не был предназначен для обычной спокойной жизни.

Флорис повернул голову, ощутив на себе взгляд Батистины. Легкая улыбка появилась у него на губах. Взор его неожиданно стал мягким и нежным. Он снял свою треуголку, чтобы приветствовать ту, что считалась когда-то его сестрой и в которой он теперь видел только невесту. Жест Флориса был искренен. Он хотел примирения. И, после зрелого размышления, был готов сделать первый шаг.

Батистина отвернулась и взглянула на Адриана.

— Ну, дорогая сестренка, открой мне твое сердце… Что же ты чувствуешь к Флорису? — настаивал старший брат.

— Отвращение! — сухо уронила Батистина, обмахиваясь веером.

— Отвращение! — повторил Адриан. Он был в ужасе.

— Пора, сир, — сказал Лебель, осторожно раздвигая полог кровати.

Людовик приподнялся на локте и дал знак лакею, дескать, все понял и следует за ним. Он посмотрел на Жанну-Антуанетту, мирно спавшую (или делавшую вид, что спит) рядом с ним. Его охватило странное и противоречивое чувство. Эта женщина ему нравилась. Ее очаровательная дерзкая выходка, когда она приказала отвезти ее к королю вместо подруги, не вызвала у Людовика раздражения, а наоборот, развеселила его. Он был страшно разочарован тем, что Батистина не приехала, и воспринял появление Жанны-Антуанетты почти с радостью. Однако теперь он колебался и не знал, как поступать дальше. Продолжать ли принимать ее в будущем? Король чувствовал, что под маской показной мягкости и нежности скрывается натура сильная и властная, и очень боялся этого. Казалось, эта женщина, хрупкая, как статуэтка из саксонского фарфора, на самом деле отлита из железа, а о себе Людовик знал, что он человек довольно слабый и безвольный.

«Я всего лишь жалкий трус… я не выношу одиночества, а все эти противные придворные жеманницы вызывают у меня отвращение… Мне нужна невинность и чистота. О, в конце концов, король я или не король? Или я просто несчастный дурак, влюбленный в семнадцатилетнюю девчонку?»

Мессалина, увидев, что ее хозяин встает, весело залаяла.

— Тсс! Замолчи, Мессалина! Наша прелестная подруга еще спит! — зашептал Людовик и сунул ноги в домашние туфли. Он снова взглянул на красивое личико, обрамленное каштановыми волосами. Все в молодой женщине дышало спокойствием и негой. Король вздохнул. Маленькое приключение с Жанной-Антуанеттой было приятным. Более того, он не мог не признать, что две ночи, проведенные с прекрасной и совсем не стеснительной женой богатого буржуа, были восхитительными. И все-таки она так легко ему досталась.

«Ну ладно, там посмотрим!» — подумал Людовик, вставая с постели. Жанна-Антуанетта решила подать признаки жизни. Она выпростала нежную округлую руку из-под простыни и схватила короля за руку.

— О, сир! Сир… Людовик… Какое счастье, какую радость вы мне подарили… Я ни разу не обманывала мужа… Но наслаждение, истинное наслаждение, я познала впервые…

— Тихо, тихо, моя дорогая… Еще очень рано, — сказал король, испытывая какое-то странное, даже глуповатое, на его взгляд, волнение. Он был не только взволнован, но и страшно горд, услышав такое признание. — Поспите еще немного, а я должен приступить к исполнению моих королевских обязанностей.

— Когда мы с вами увидимся?

— Очень скоро, разумеется. Я извещу вас через Лебеля, — сказал Людовик и поцеловал тонкие пальцы.

— Я буду ждать, сир… в гостинице.

Мессалина нетерпеливо подпрыгивала на месте и виляла хвостиком. Людовик накинул на плечи камзол и прошел из своей тайной спальни через зеркальную дверь в зал государственного Совета, пустынный в столь ранний час. Тяжелые портьеры из голубого атласа, расшитые золотом и серебром, были плотно задвинуты. Несколько оплывших свечей освещали золотистые деревянные панели, которыми были обшиты стены.

«Я ждал Венеру, но в моей постели оказалась Минерва!» — посмеялся над собой король.

На огромном столе уже громоздились досье и кипы бумаг. Людовик тяжело вздохнул, вспомнив о том, что на сегодня назначено много аудиенций и день будет напряженным.

— Идем, Мессалина! Нам надо идти, что поделаешь! Вдруг мы сможем исхитриться и украсть несколько минуток, чтобы побыть наедине с «нашим сердечком», — улыбнулся Людовик, наклонился и погладил собачку по шелковистой головке.

Из зеркальной галереи доносился смутный неясный шум, там звучали голоса и слышались шаги многих людей.

— О, мое сердечко, мое сердечко! Только тебя я хочу увидеть… Только тебя! Все нагоняет на меня тоску и скуку, и только твой звонкий смех может развеселить меня, — прошептал Людовик.

Мессалина задрала головку вверх и посмотрела на хозяина, словно она понимала, чувствовала его нерешительность и нежелание приступать к королевским обязанностям. Она коротко тявкнула. Застывший по другую сторону двери отлично вышколенный лакей тотчас же отворил дверь. Людовик вошел в свою парадную спальню. Он, словно мальчишка, перескочил через позолоченную оградку, окружавшую постель. Лебель надел на голову Людовику ночной колпак, как того требовал этикет, и король, позевывая, улегся под фиолетово-алые покрывала постели, в которой спал еще его прадед. Каждое утро он проделывал одно и то же, если жил в Версале.

«Мне следовало бы отказаться от этой смешной, глупой, безнадежно устаревшей церемонии», — с раздражением подумал Людовик.

Он уже несколько раз заводил разговор об этом со своими министрами и камергерами, но они всякий раз поднимали такой крик, что он отступал.

Король еще раз зевнул. Его клонило в сон.

— Ваше величество, можем ли мы открыть двери и впустить посетителей?

— Да, Лебель, — отозвался Людовик и приподнялся на подушках. — Лебель!

— Слушаю, ваше величество.

— Не знаете ли вы, прибыли ли братья де Вильнев-Карамей? Я послал за ними рейтар… — прошептал король.

— Да, ваше величество. В эту минуту герцог де Ришелье беседует с этими господами в одной из гостиных, я сам видел. Он их опекает, как вы приказали.

— А… она… Лебель? — вопросительно взглянул на лакея король.

— Мадемуазель де Вильнев прибыла вместе с братьями! — тотчас же заверил короля верный и все понимающий с полуслова слуга.

— Прекрасно, Лебель! — обрадовался король к от души заулыбался. — Это семейство должно войти сюда вместе с самыми почетными гостями.

— О, сир, это большая честь для них! И главный камергер, маркиз де Доб, будет, вероятно, очень недоволен!

— Не сомневаюсь! Ну что ж! Вот у него и появится еще одна тема для разговоров. А теперь идите, Лебель!

Лакей молча поклонился и открыл двери, пропуская в спальню главного камердинера и главного камергера.

— Хорошо ли почивали, ваше величество? — приторно-сладким голоском осведомился главный камергер, делая вид, будто искренне верит в то, что король провел ночь в своей парадной постели. Впрочем, так поступали при дворе все.

— О, великолепно! Благодарю вас, маркиз, — промолвил король еще более хриплым голосом, чем обычно.

— Готовы ли вы, ваше величество, принять ее величество и членов вашей семьи? — торжественно вопросил главный камергер.

— Мы готовы, маркиз, мы готовы, — ответил король и по заведенному обычаю протянул руки главному камердинеру, который уже держал наготове кувшинчик с приятно пахнущим винным спиртом и позолоченное серебряное блюдо. Утреннее омовение рук совершилось.

— Добро пожаловать, мадам! — любезно улыбнулся Людовик при виде своей супруги. Королева Франции вплыла в спальню в сопровождении дофина, принцев и принцесс крови, а также двоюродных братьев Людовика, герцога Орлеанского и герцога Пантьевра… За ними выступали главный придворный врач и главный хирург.

— Доброе утро, сын мой и наследник! Доброе утро, кузены и кузины! — весело приветствовал всех король, в то время как мужчины отвешивали тройной поклон, а дамы делали реверанс.

— Хорошо ли изволили почивать, ваше величество? — хором осведомились принцы и принцессы.

— Очень хорошо! Благодарю вас, любезные кузены и кузины. Присаживайтесь, ваше величество, поближе, Вы сегодня чудесно выглядите! Какая радость видеть ваше лицо при пробуждении! Ах, как приятно! — осыпал комплиментами супругу Людовик.

Королева покраснела от удовольствия. Один из лакеев поспешно открыл в золоченой ограде дверцу. Только королева имела право заходить за эту оградку!

Два пажа в ярко-красных камзольчиках пододвинули кресло к изголовью королевской постели, и королева уютно в нем расположилась, а все принцы, принцессы, герцоги и врачи остались стоять за оградкой и с величайшим почтением внимали беседе двух августейших супругов.

— Доброе утро, сир. Хорошо ли изволили почивать? — спросила королева, не отличавшаяся большой живостью ума.

— О да, мадам, хорошо! Просто великолепно, — промолвил Людовик и омочил пальцы в кропильнице, поданной главным камергером. Король осенил себя крестным знамением. Королева и все окружающие последовали его примеру. Людовик склонил голову и начал читать молитву, но мысли его были далеко. Он украдкой взглянул на жену. Славная, добрая и недалекая Мария Лещинская была, разумеется, лучшей супругой в мире. Она была старше Людовика и прощала ему все интрижки и похождения. Да, она страдала от неверности мужа, но притворялась, что ничего не слышит и не видит, стараясь изо всех сил, чтобы никто не заметил ее страданий.

Внезапно Людовик почувствовал угрызения совести. Но не из-за двух ночей, проведенных с Жанной-Антуанеттой. Нет! Он устыдился своих намерений устроить «его сердечко» при дворе, поселить ее в Версале, прямо под боком у жены, и сделать ее официальной фавориткой.

— Прошу вас, мадам, откройте мне, что сможет доставить вам удовольствие сегодня. Я заранее на все согласен, лишь бы сделать вам приятное! — сказал король и спустил ноги с кровати.

Королева и все присутствующие стыдливо потупили взоры. Два пажа бросились перед королем на колени и надели ему на ноги домашние туфли. Король направился к своему любимому креслу. Личный королевский цирюльник тотчас же снял с него ночной колпак и принялся причесывать густые и очень красивые каштановые кудри Людовика.

— О, сир! — заговорила королева Мария, изумленная заботой, проявленной августейшим супругом. — Как мне благодарить ваше величество…

— Но, мадам, дождитесь, по крайней мере, когда я исполню ваши пожелания, а потом уж благодарите! — сказал король, посмеиваясь. — Так чего же вы желаете, ваше величество?

— Сир, я сегодня отправляюсь с моими фрейлинами в монастырь урсулинок в Пуасси…

— А! Знаю, знаю! — воскликнул король (цирюльник демонстрировал ему новый парик).

По приглашению главного камергера в спальню вошла еще одна группа посетителей. Они ступали медленно и чинно, но их было много, и теперь в спальне стоял легкий гул. Небольшим наклоном головы король приветствовал всех вновь прибывших — он не имел возможности побеседовать с каждым в отдельности.

— Итак, вы сказали мне, мадам, что собираетесь к сестрам-урсулинкам, — продолжал король, не обращая внимания на церемониймейстеров, смотрителей королевских покоев, главного хранителя королевского гардероба, придворных цирюльников, аптекарей, хранителя дворцовой посуды, главного смотрителя королевских часов и фрейлин королевы, которые входили в спальню и занимали места в соответствии со своим положением при дворе.

— Да, сир, ваше величество знает, как высоко я ценю этих благочестивых и милосердных монахинь! Они как раз сейчас возносят к небу молитвы, дабы Господь помог им обрести новую статую Иоанна Крестителя.

Личный королевский цирюльник приступил к бритью щек его величества. Король еле заметно улыбнулся, ощутив прикосновение острого лезвия. Не будь этого, он бы расхохотался во все горло, настолько неумно и неловко выразила королева свою «замаскированную» просьбу. Да, бедняжка не смогла бы провести и малого ребенка!

— Небо уже вняло их мольбам, мадам. Мы оплатим статую Иоанна Крестителя для этого монастыря из королевской казны. Мы тоже почитаем этого святого, и наш поступок доставит радость и нам самим.

Слова короля были встречены всеобщим одобрительным гулом. Король остался доволен — его благородный жест оценили по достоинству.

Он посмотрел в зеркало, пытаясь отыскать взглядом Батистину.

— О, сир! Ваше величество! Вы так добры! — воскликнула пребывавшая на седьмом небе королева.

— Поверьте мне, Мария, если я могу помочь вам в ваших добрых делах, мне самому это доставит огромное удовольствие! — зашептал Людовик. Он едва не добавил: «Это снимает тяжесть с моей души».

— О, Людовик! — только и могла пролепетать взволнованная до слез королева.

Придворные изо всех сил напрягли слух, чтобы уловить содержание беседы королевской четы, но тщетно: супруги говорили слишком тихо.

— А появились ли у вас новые фрейлины, мадам? — громко спросил король, прекрасно осознававший, к чему в конце концов должен был привести его столь невинный, на первый взгляд, вопрос.

— О да, сир, и я должна еще раз поблагодарить ваше величество за доставленное мне удовольствие. Дочери барона Скоковского прибыли два дня назад, и я, к моей великой радости, уже имела счастье поговорить с ними по-польски!

— Вот как? Прекрасно, прекрасно… Но представьте же мне их!

— Подойдите! Подойдите, дети мои! — обернулась к фрейлинам королева.

Две красивые девушки с пепельными волосами, как две капли воды похожие друг на друга, приблизились к позолоченной ограде и дружно опустились в реверансе, нисколько не смущаясь.

— Добро пожаловать ко двору, добро пожаловать! — любезно заулыбался король (цирюльник уже напудривал его парик). — Но, мадам, мне кажется, у вас есть еще одно вакантное место фрейлины? — небрежно, как бы между прочим, спросил король.

Королева изменилась в лице и засопела носом. Она уже поняла, почему король столь внезапно расщедрился и куда он клонит сейчас; ведь он уже не раз проделывал подобное, навязывая ей своих любовниц в качестве фрейлин.

— Да, сир, так и есть. Ваше величество, вы прекрасно осведомлены обо всем, что творится во дворце, — сухо, почти на грани приличия, ответила королева.

Придворные переглянулись. Они были просто счастливы. Ведь сегодня церемония пробуждения оказалась очень интересной. Они надеялись, что имя новой фаворитки сорвется с королевских уст и даст им пищу для пересудов.

— Мы были бы довольны, мадам, если бы вы соизволили предоставить место в вашем окружении сестре наших добрых и верных подданных. Речь идет о мадемуазель де Вильнев-Карамей, девушке из очень старинного рода…

Королева от злости закусила губу. Это было единственное, что она могла сделать.

Главный камергер объявил о прибытии еще одной группы почетных гостей. Король едва сдержался, чтобы не разразиться ругательствами, ибо как раз в этот момент цирюльник приложил ему к лицу горячую салфетку, смоченную винным спиртом, чтобы смягчить гладко выбритую кожу.

— Черт бы побрал этот проклятый этикет! — заворчал Людовик.

— Ваше величество, вы соизволили о чем-то спросить? — с тревогой осведомился главный камергер.

— Да, да! Давайте-ка побыстрее, а то уж слишком долго тянется сегодня церемония! — зашипел король.

Главный камердинер едва не поперхнулся.

Почетные гости, среди которых были знатные вельможи, приседая и кланяясь, заняли места у стен спальни.

— Ваше величество, соблаговолите вытянуть ноги…

— Да, да… — с раздражением ответил Людовик.

Пажи натянули на королевский зад штаны, а на ноги — чулки, двое других держали в руках туфли. Король наклонился и собственноручно застегнул подвязки на бриллиантовые застежки.

— Ваш утренний кофе, ваше величество! — объявил главный хранитель королевских столовых приборов и подал Людовику поднос с чашечкой дымящегося кофе с миндальным молоком. Людовик схватил чашечку с серебряного подноса и жадно сделал глоток. Он едва не задохнулся, так был горяч напиток.

Людовик посмотрел в огромное зеркало, пытаясь отыскать среди приглашенных Батистину.

В королевской спальне стало так душно, что можно было задохнуться. Дамы обмахивались веерами.

Король довольно улыбнулся. Он наконец-то нашел Батистину. Зажатая между братьями, она стояла у окна. Герцог де Ришелье о чем-то оживленно беседовал с молодыми людьми. Людовик поднялся и предоставил себя в распоряжение главного хранителя королевского гардероба и первого лакея, которые ловко избавили его от камзола и ночной рубашки; два других лакея держали на вытянутых руках драпировку, чтобы скрыть процесс одевания от посторонних глаз. Из-за драпировки виднелась только голова короля в напудренном парике.

Батистина огляделась. Никто не обращал на нее внимания. Она привстала на цыпочки и подмигнула королю с заговорщическим видом, словно хотела сказать:

— Это все так долго и скучно, Людовик. Я бы предпочла оказаться с вами наедине.

Людовик и бровью не повел. Он зачем-то нагнулся и окончательно исчез за драпировкой.

— Моя дорогая, вы заслуживаете хорошей порки за подобную дерзость. Но мы питаем к вам слабость, мое сердечко. Потерпите немножко, и вы получите ваш любимый суп! — довольно явственно произнес король, в то время как дофин с угрюмым и сонным выражением лица приблизился к отцу и подал ему рубашку.

Присутствующие с недоумением переглядывались, теряясь в догадках: кому адресованы слова монарха.

Людовик щелкнул пальцами. Раздался лай Мессалины. Придворные облегченно вздохнули — они поняли, с кем говорил король.

— Ах, его величество обожает животных! — пронеслось по спальне.

Батистина задыхалась от смеха. Она одна-единственная разгадала истинный смысл королевской речи. Флорис обернулся и грозно сверкнул глазами. Батистина сделала вид, что не заметила свирепого выражения его лица.

Она не помнила себя от радости от того, что оказалась в Версале. Сегодня Адриан разбудил ее в пять часов утра в маленькой очаровательной комнате гостиницы, где они провели ночь. Молоденькая служанка поднялась в комнату к Батистине — помочь ей надеть парадное платье.

— Ах, мадемуазель, вы выглядите просто великолепно! — восторгалась девушка.

Батистина заинтересованно взглянула на служанку.

— Как тебя зовут?

— Лизонна, ваша милость. Вся к вашим услугам! — ответила девушка, приседая. Это была красивая девица с хорошим цветом лица, высокой грудью и крутыми бедрами. Весь ее вид свидетельствовал о завидном здоровье и веселом характере.

Ночью Батистина проснулась от странного шума. Ей показалось, что Флорис отворил дверь своей комнаты как раз рядом с ее собственной. Батистина пристально посмотрела на служанку, и та немного смутилась под вопросительным взглядом голубых глаз.

Батистина была почти уверена, что узнала голос Флориса, шептавшего:

— Ну же, входи, моя красавица.

В ответ раздался короткий смешок:

— Да, сударь, да! Я тоже сгораю от желания! Вы мне так нравитесь!

Раздались какие-то неясные, непонятные вздохи, дверь затворилась, и все стихло.

Батистина взглянула на шею служанки. На ней виднелись фиолетово-красные отметины, словно от укусов. Батистина отвела взгляд и глубоко задумалась…

В дверь постучали: Адриан поторапливал сестру. Она, решив отложить выяснение сей загадки до лучших времен, схватила веер и присоединилась к Адриану и Флорису, уже ожидавшим ее в карете.

— До свидания, Лизонна! — спокойно попрощался со стоявшей на пороге гостиницы служанкой Флорис.

— Возвращайтесь поскорее, господин шевалье, возвращайтесь поскорее! — закричала Лизонна и разразилась громким заразительным хохотом.

«Какое притворство! Ведь он ее обнимал и целовал!» — возмущенно подумала Батистина, зорко наблюдая за обоими из-под опущенных ресниц. Должно быть, ее взгляд не остался незамеченным, ибо Флорис вдруг натужно закашлялся. Проведя рукой по напудренному парику, он улыбнулся уголками губ.

— Погоняй, Федор, — приказал он.

— О, какой восхитительный любовник! Помогите мне затянуть корсет, дорогой Флорис… Я буду ждать вас этой ночью в моей гостинице… — ворковала обладательница красивого контральто.

Батистина усмехнулась. Оказывается, здесь слышно все, что говорится в соседней комнате. Она вскочила на ноги. Эрнодан пытался ее удержать.

— О, отпустите же меня! — воскликнула она, окончательно выходя из себя.

— Но, Батистина… Батистина… Что случилось, моя душенька? — умолял ошарашенный Эрнодан, устремляясь за маленькой злючкой.

— Я больше ни минуты здесь не останусь! Здесь бывают дурные люди! Я ухожу! — в бешенстве кричала Батистина.

— Нет, нет, Батистина! Это какое-то ужасное недоразумение! — жалобно причитал Эрнодан, пытаясь помешать Батистине выйти в коридор. — Не бойтесь!

В соседней комнате возник страшный шум, и дверь распахнулась.

— Батистина? Бог мой! Батистина, что ты тут делаешь? — завопил Флорис, выскакивая из соседней комнаты, словно черт из табакерки.

— О! Ну уж это слишком! Что я тут делаю? Занимаюсь тем же, чем занимаешься ты с этой старой рыжей отвратительной коровой! — зарычала Батистина, стараясь отпихнуть Флориса прочь с дороги.

— Что? Как? Тем же самым? Ты соображаешь, что говоришь? А вы, сударь, наглец! Бесстыдник! И вы мне за это заплатите! — орал во все горло Флорис.

Он оставил в покое Батистину и набросился на Эрнодана. Хотя молодой рейтар и был довольно крепким и высоким парнем, Флорис сгреб его в охапку и поднял в воздух, словно щенка.

— Нет, нет, сударь!.. Клянусь честью воина и офицера королевской армии, я с уважением отношусь к мадемуазель! Я не нанес урона ее чести!.. — хрипел Эрнодан, полузадушенный Флорисом, а тот все сильнее и сильнее сжимал шею несчастного, сверкая глазами от мстительной радости.

— Что это вы лепечете? Как вы смеете клясться?! Жалкий лгун! Гнусный соблазнитель молоденьких девушек! — рявкнул Флорис.

— Отпусти, отпусти его! Ты же его задушишь, проклятый убийца! — завопила Батистина, изо всех сил колотя кулачками по широкой спине Флориса.

В дверях по всему коридору появились до смерти перепуганные лица. Двери хлопали даже наверху, в мансардах. Обеспокоенные люди окликали друг друга, спрашивали, что случилось и нет ли пожара. Было как раз то время суток, когда многочисленные усталые придворные могли ненадолго найти здесь покой и сон, но на этот раз им не повезло.

— Что происходит, маркиз?

— Ах, графиня, какой-то ревнивый муж застал, должно быть, свою жену с другим!

— Как это глупо и пошло — устраивать скандалы из-за такого пустяка! Старый дурак! Он отстал от жизни!

— Да нет, барон, это один из братьев Вильнев-Карамей…

— А! Вот как! Один из представителей этого сумасшедшего семейства! Бешенство у них в крови!

Флорис огляделся. Через несколько минут о скандале станет известно всем на свете. Он разнял руки.

— Хорошо, сударь, мы будем драться с вами в другое время и в другом, менее людном месте. Но знайте, если я еще раз встречу вас на своем пути, то не упущу подобного случая!

— Столько шума из-за какой-то дурочки! — бросила герцогиня де Грамон, покидая поле битвы.

— Ах, мерзавка! — воскликнула Батистина и устремилась за ней вслед, желая отомстить нахалке.

Флорис железной рукой удержал Батистину на месте.

— Остановись! Итак, мы устроили комедию на потеху всем. Я не раскланиваюсь с вами, сударь, вы этого не достойны. Идем, Батистина! — с властной силой он повлек ее за собой, она повиновалась, не произнеся ни единого звука. Они долго блуждали по лабиринту лестниц и переходов, направляясь к парадным апартаментам.

По дороге они встречали пажей с факелами, освещавших путь знатным вельможам, гвардейцев и пожарных, обходивших дворец с дозором, знатных дам в сопровождении галантных кавалеров. Флорис крепко сжимал тонкое запястье Батистины. Он уверенно двигался вперед в полумраке.

— О, теперь мне стало ясно, ты, наверное, частенько бродил здесь с такими же отвратительными старыми рыжими коровами! — съязвила готовая возобновить ссору Батистина.

Флорис благоразумно хранил молчание. Он посторонился, пропуская двух гвардейцев, разгуливавших по дворцу в поисках воришек, которыми кишмя кишели темные закоулки. Он еще крепче сжал тонкую руку и зашагал быстрее.

«Неужели она ревнует? — подумал он, внезапно приходя в волнение. — Нет, это невозможно! Она же была с этим юношей, у него довольно честная физиономия… Похоже, он не лгал… Может, он ее только поцеловал? Нет, даже эта мысль мне ненавистна! Даже этого я не могу вынести! Но, в конце концов, кого же она сама-то любит, черт бы ее побрал?! Жеодара? Рейтара? Или… короля? Я готов заложить голову, наш Возлюбленный Жеребец приложил к этому руку!»

— Флорис, ты идешь слишком быстро! Я не могу… Я не успеваю… Мне фижмы мешают! — задыхалась от злости Батистина, но Флорис не обращал внимания на ее яростные вопли.

Адриан выказывал признаки нетерпения, ожидая их в большой галерее. Умный юноша тотчас же понял, что между молодыми людьми что-то произошло, и почти с подозрением посмотрел на них. Действительно, оба выглядели странно и нелепо.

— Поторопитесь-ка привести себя в порядок! Ты, Флорис, поправь жабо, оно съехало набок, а ты, Батистина, расправь кружева у декольте и рукава, — ограничился коротким замечанием Адриан.

— Что происходит? — спросил Флорис.

— Король ждет нас. Да, знаешь, я нашел двух фрейлин… ну, тех, что привлекли мое внимание… Это действительно наши старые знакомые — Генриетта и Филиппа. Это просто потрясающе! Они должны тебе поведать об удивительных вещах… — говорил на ходу Адриан, увлекая за собой брата и сестру.

— Ну, разумеется! Они найдут, что ему сказать, как и эта старая рыжая корова! Все — пустая болтовня! — выпалила Батистина, как рассерженный и обиженный ребенок.

— Я запрещаю тебе так говорить о герцогине де Грамон! — проворчал Флорис, склоняясь к Батистине.

— Да прекратите же ссориться! И следуйте за мной! — сухо промолвил Адриан, останавливаясь перед гигантом-швейцарцем, стоявшим на страже у дверей королевских покоев — единственного места во дворце, куда нельзя было входить без разрешения. Адриан прошептал на ухо сей могущественной персоне свое имя. Швейцарец взглянул в список и произнес:

— Проходите, господа, и вы, мадемуазель, его величество вас ждет.

Молодые люди пересекли большой зал, совершенно пустынный в тот час. По углам стояли пажи и лакеи. Один из них отделился от стены и подал знак следовать за ним. Он отворил дверь, даже не постучав.

— Граф де Вильнев-Карамей, шевалье де Вильнев-Карамей и мадемуазель де Вильнев-Карамей, сир!

— Пусть войдут! — прозвучал в ответ хрипловатый голос короля.

Флорис внимательно посмотрел на Батистину. Он мог поклясться, что она побледнела от волнения.

— Все будет исполнено, ваше величество! — сказал в эту минуту один из секретарей, пятясь к двери задом и отвешивая поклоны. Он держал в руках стопку каких-то папок и кипу бумаг. Людовик сидел за письменным столом. Он подождал, когда дверь за секретарем закроется, и обратил свой взор на вошедших. Несколько секунд он их пристально разглядывал, не произнеся ни слова. Лицо его ничего не выражало, а в холодных непроницаемых глазах невозможно было ничего прочесть.

Флорис и Адриан, слегка смущенные столь длительным молчанием, снова поклонились, как и при входе в кабинет. Батистина тоже присела в реверансе. Она отметила про себя, что быть с королем в его тайных покоях гораздо приятнее, чем в этом огромном помпезном кабинете.

Король схватил гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и поставил свою подпись на двух документах, лежавших на столе. Он поднялся, направился к секретеру и открыл его ключиком. Адриан и Флорис переглянулись. Что означают эти таинственные приготовления? Почему король молчит? Они начали ощущать некоторое беспокойство. А Батистина искоса посматривала на маленькую табуреточку, стоявшую у окна. Она с огромным удовольствием рухнула бы на нее. Внезапно король резко обернулся к ним. В руке он держал пожелтевший лист бумаги.

— Мы пригласили вас троих на аудиенцию, чтобы поставить вас в известность о том, какие решения мы приняли на ваш счет, — сказал король своим хрипловатым голосом.

Он еще раз внимательно, чуть сощурившись, оглядел всех троих.

«Черт побери, мне не нравится такое вступление!» — подумал про себя Адриан.

«Ах, как же он меня раздражает, когда напускает на себя такой важный вид!» — едва не прыснула со смеху Батистина, нетерпеливо постукивая туфелькой.

Флорис не опустил глаз под пристальным взглядом короля. Он без вызова, спокойно смотрел на монарха.

Людовик обратился к Адриану:

— Ваша матушка, графиня Максимильена, написала нам незадолго до своей кончины. Вы помните об этом, граф?

— Как я мог забыть об этом, ваше величество? — промолвил Адриан, слегка выступая вперед навстречу королю, который, по-видимому, решил говорить с ним как с главой семьи.

— Я знаю все, что касается вашего беспокойного семейства, граф! — вновь заговорил король, забыв про нудное «мы», которое он должен был употреблять, следуя протоколу, и к которому молодые люди были непривычны.

Батистину вдруг затрясло. Она еле сдерживалась, чтобы не закричать и не заплакать.

— Я говорю вам сегодня все это для того, друзья мои, чтобы отблагодарить вас за вашу верную и преданную службу за последние годы! — продолжал Людовик. Черты лица его внезапно смягчились, глаза засияли мягким светом. Он протянул руки Адриану и Флорису.

«Ах, до чего же все-таки мужчины скучны и надоедливы!» — сердилась Батистина, оскорбленная тем, что про нее забыли.

Адриан и Флорис заулыбались. Итак, король был все тот же, что и пять лет назад. Он даже мог быть робким и смущенным в некоторых случаях. Братья опустились на одно колено, чтобы поцеловать королевские руки. Людовик тотчас же поднял Флориса и Адриана.

— Да, друзья мои! — воскликнул король, принимаясь мерить кабинет шагами. — Меня все обманывают, предают, а вы… Вы верно и преданно служили мне, вы совершили почти невозможное! Вы успешно справились с опаснейшим заданием там, в России. Благодаря вам я теперь нахожусь в большой дружбе с императором Китая. Подарки, присланные мне Сыном Неба и Властителем Поднебесной Империи, удивительны, восхитительны, необыкновенны! Любой король может только мечтать получить такие дары! И передали их мне вы, дорогие друзья! С той самой ночи, когда мне объявили о вашем неожиданном возвращении, я все время думал, как по достоинству отблагодарить таких верных слуг и преданных друзей.

Король сделал небольшую паузу и продолжал:

— Я нашел письмо графини, прочел его и понял, что должен сделать.

— О, матушка! Как вы были мудры! — вздохнул Флорис.

— Итак, выслушайте мое решение. Адриан, ты — граф де Вильнев-Карамей. Это древнее знаменитое имя принадлежит тебе по праву. Этим указом я жалую тебе ренту в 60 000 ливров в год, а также орден Святого Духа. Тебе даруется право носить ленту через плечо.

— Благодарю вас, ваше величество! О, матушка, вы считали себя виноватой! Вы считали себя грешницей!

И вот теперь, после смерти, вы оказываете нам помощь и защищаете нас! — прошептал Адриан, ощущая, как бешено бьется сердце у него в груди.

Он вновь опустился на одно колено и принял из рук короля жалованные грамоты.

— Ваше величество, вы знаете, моя душа и тело принадлежат вам! Я не могу выразить словами мою бесконечную признательность за ваше великодушие и щедрость! Я онемел от счастья!

Король положил руку на плечо Адриана.

— Как бы я хотел всегда видеть тебя рядом с собой, Адриан де Вильнев, и иметь возможность пользоваться твоими мудрыми советами… А теперь подойди ко мне ты, Флорис. Сын Петра Великого заслуживает моей признательности. Как король и как простой смертный, я хочу отблагодарить тебя.

Флорис был озадачен, изумлен, растерян. Никогда прежде Людовик не говорил в открытую о том, будто ему известно, что кровь российского императора течет в жилах Флориса и что он — незаконнорожденный.

— Я дарую тебе имя и титул, ведь ты, наверное, жаждешь этого больше всего на свете. Ты заслужил это имя, и его будут носить твои сыновья, внуки и правнуки.

Адриан задохнулся от радости. Итак, король из письма умершей узнал, какую боль ежедневно превозмогал Флорис.

— Итак, ты будешь именоваться отныне маркизом Портжуа. Надеюсь, это имя принесет тебе счастье! Я жалую тебе также ренту в 40 000 ливров в год, замок и земли в окрестностях Компьеня. А для того, чтобы скрыть шрамы на твоей груди, которые ты заработал на королевской службе, ты получишь Крест Святого Людовика, — добавил король с ласковой улыбкой.

Флорис последовал примеру Адриана и получил из рук монарха грамоту и крест на огненно-красной ленте. Он подумал, что должен был бы прыгать и вопить от радости, но, странное дело, он остался почти равнодушен, как будто это его вовсе не касалось.

— Хочу также сказать вам, что вы можете еще именоваться герцогом Петербургским и герцогом Дубинским, то есть теми титулами, которые пожаловала вам моя августейшая сестра царица Елизавета, и можете носить ордена Святого Андрея Первозванного… Мне кажется, я ничего не перепутал, если только мои сведения точны… — небрежно бросил король.

Флорис и Адриан против воли улыбнулись. Их Возлюбленный ничуть не изменился. Его тайная служба так же, как и его великолепная память, была, как всегда, безупречна.

— Моя шпага всегда к услугам вашего величества! — сказал Флорис, поднимаясь с колена.

— Ах да, кстати! Поговорим-ка о твоей шпаге, дорогой маркиз Портжуа! — вдруг воскликнул король. — У меня есть к тебе одна-единственная просьба! Нет, даже не просьба, а королевский приказ! Перестань пугать моих несчастных подданных! Не дерись на дуэлях на каждом углу! И не вызывай на дуэль каждого, кто тебе не понравится!

— О, сир! — запротестовал Флорис, возводя глаза к небу и принимая вид невинного ангела.

— Твоя беспримерная отвага мне хорошо известна, и я очень дорожу тобой! Но, черт побери, не передуши всех женихов мадемуазель де Вильнев! Подойдите же, мадемуазель, теперь пришел ваш черед… — сказал король, принимая еще более равнодушный и холодный вид, чем был у него тогда, когда братья и сестра вошли в кабинет, ибо он явно был смущен тем, что теперь предстоит беседовать с Батистиной.

«Уф! Наконец-то! Не слишком-то он торопился!» — мелькнула у нее дерзкая мысль.

Батистина ограничилась тем, что лишь слегка согнула колени. Король не смог сдержать улыбку. Он уже начал понемногу узнавать Батистину и почти угадал ее мысли.

— Вы, мадемуазель де Вильнев, зачислены в штат фрейлин ее величества королевы. Ваша сестра, граф, не может находиться в Версале, будучи девицей. Итак, мы желаем выдать ее замуж за какого-нибудь достойного человека. Господа, вы свободны! Мы желаем поговорить наедине с мадемуазель де Вильнев, без свидетелей, ибо считаем себя в некотором роде ее опекуном, — сказал король более хриплым, чем обычно, голосом и отвернулся, чтобы скрыть краску, внезапно залившую его лицо.

Братьям стало ясно, что их просто выставляют вон. Аудиенция закончилась. Адриан заколебался. Король отсутствующим взглядом смотрел куда-то в окно. Делать было нечего, оставалось только откланяться и удалиться, беспрестанно благодаря августейшего друга за его доброту и милость.

— Простите меня, ваше величество, но я должен сообщить вам нечто очень важное, ибо речь идет о моей чести и о данном мной слове… — выступил вперед Флорис, не проявляя ни малейших признаков смущения.

Король резко обернулся. Он был изумлен, почти потрясен. Никогда никто из придворных, сколь бы высокий пост он ни занимал, не осмеливался обратиться к нему после того, как Людовик давал понять, что аудиенция окончена.

— Что такое, сударь? — высокомерно осведомился король.

— Сир, я дал слово графу Амедею де Вильнев-Карамей жениться на его дочери. Это было в Пекине, граф лежал на смертном одре. Вы же знаете, Батистина мне не сестра… — спокойно промолвил Флорис, глядя королю прямо в глаза.

Адриан испугался за брата. Король, несмотря на все свое самообладание, вздрогнул. Он сделал несколько шагов по направлению к Флорису и посмотрел на Батистину. В карих бархатных глазах был прямой вопрос, почти мольба.

— Нет, нет, нет! Я не хочу выходить за него замуж! Никогда, никогда, никогда! — яростно завопила Батистина, топая ножкой.

— Я должен считать себя счастливцем, что другие благородные семейства не столь беспокойны, ветрены и неугомонны, как семейство Вильнев-Карамей! А если бы дело обстояло иначе, мне пришлось бы всю жизнь улаживать их семейные проблемы! — сухо заметил король, направляясь в свои личные покои. Он открыл потайную дверь.

— Следуй за мной, несносный маркиз Портжуа, а вы оба не двигайтесь с места! — приказал король, бросив суровый взгляд на Батистину и Адриана.

— Сир, умоляю вас… Я его презираю, я его ненавижу! Я не хочу выходить за него замуж! Какое мне дело до его клятвы! — молила Батистина.

Король с нежностью посмотрел на золотистую головку. Он улыбнулся и закрыл дверь.

— О, Адриан! Адриан! Я так несчастна! — причитала Батистина, бросаясь в объятия старшего брата.

— Успокойся, дорогая сестренка! Успокойся! Ну, открой мне свое сердце, скажи правду… моя малютка… ты любишь короля и… он любит тебя, не так ли? — спросил Адриан. Он решил во что бы то ни стало узнать тайну девичьего сердечка, чтобы потом иметь возможность защитить девушку.

— Да! — выдохнула Батистина, глотая слезы.

— А, так, значит, ты не любишь твоего жениха, господина дю Роше?

— Нет, я по-прежнему люблю Жеодара, — всхлипывала Батистина.

— Я… Я не понимаю, — растерянно протянул Адриан. — Кого же ты любишь, короля или Жеодара?

— О да, да, и я… еще люблю Эрнодана, даже если бываю с ним жестока!

— Что? Как? Батистина, но это же невозможно! Нельзя любить троих мужчин одновременно! — возразил Адриан.

— Я ничего не могу поделать, но это так и есть! Я сказала тебе правду, — промолвила Батистина, утирая слезы.

Адриан почувствовал, что его обдало жаром.

— Так ты ее любишь? — сразу взял быка за рога король, входя в маленький будуар.

— Я… не знаю, ваше величество, — мрачно ответил Флорис.

— Друг мой, ты, кажется, забыл, что, войдя в эту дверь, мы становимся равными…

— Почти равными… — прервал его Флорис с дерзкой улыбкой. Его зеленые глаза сверкали.

— Хм! Черт побери, не пользуйся случаем, чтобы продемонстрировать твою обычную наглость! Будь откровенен! Я сейчас откровенен, как никогда! — сказал король. Он подошел к камину и подвел красивые бронзовые часы.

Флорис уселся и глубоко задумался. Он скрестил ноги и с нежностью посмотрел на Людовика.

— Я буду с вами честен, сир! Я не знаю, люблю ли я ее… Но она приводит меня в замешательство… смущает… будит во мне нежность…

— И меня тоже! — сказал король, поворачиваясь и пристально вглядываясь в лицо Флориса.

— Но… я и в самом деле дал ее отцу мое слово дворянина жениться на ней!

— Почему умирающий граф де Вильнев заставил тебя дать такую странную клятву? — спросил король, проведя рукой по высокому красивому лбу.

— Я никогда этого не узнаю, сир. Что происходило в измученной душе графа перед смертью? Казалось, он испытывал угрызения совести за свою путаную жизнь, и он очень боялся, как бы кто-нибудь не узнал о происхождении Батистины, о том, кто ее мать. Сначала я отказался… Но тогда граф прибег к настоящему шантажу: «Я дал вам мое имя, без этого вы были бы просто несчастным бастардом, так подарите же это имя моей дочери… поклянитесь…» Я видел, что ему осталось жить совсем недолго, быть может, несколько минут… И я поклялся, сир. Теперь я должен держать слово…

— Да, Флорис, я понимаю… Но я еще раз спрашиваю, любишь ли ты ее?

— А вы, сир?

Услышав столь прямой вопрос, король вздрогнул.

— Я буду с тобой откровенен, друг мой… Я просто схожу с ума… как последний идиот… Я думаю, это страшная глупость с моей стороны… Но я сделаю все, чтобы ее заполучить…

— Я так и думал, сир.

— Ну да, конечно! Это не помешало тебе убить ее жениха и все испортить!

— О, сир, я его только ранил! — улыбнулся Флорис невиннейшей улыбкой.

— Но этот человек меня очень устраивал, он бы все стерпел и скромно бы молчал, — продолжал король, вышагивая по будуару из угла в угол.

— Не уверен, сир. Он, кажется, действительно ее обожает, он готов был драться из-за нее, хотя не умеет держать шпагу в руках.

Внезапно король прекратил свои хождения. Он еще раз пристально, даже подозрительно посмотрел на Флориса, стараясь прочесть мысли молодого человека, которого любил почти братской любовью. Он всегда питал к Флорису и Адриану глубокую привязанность. Людовик положил руку на плечо Флориса:

— Хорошо, Флорис, женись на ней…

— Я благодарю вас, сир, за то, что вы меня правильно поняли!..

— Нет, подожди, это еще не все. Я предупреждаю тебя, что приложу все усилия, чтобы отбить ее у тебя. Теперь, Флорис, мы — соперники! — закончил король и отвернулся.

— Пусть так, сир, я согласен! — весело ответил Флорис.

— Отлично, маркиз Портжуа, пожми мне руку!

Флорис гордо выпрямился.

— Но если она меня полюбит, сир, вы сойдете с моего пути?!

— Даю тебе слово дворянина! Но если, напротив, маркиза Портжуа признается тебе, что питает нежные чувства ко мне, ты оставишь поле битвы и не попытаешься воспользоваться правами… хм… мужа.

— Клянусь, сир!

Мужчины, заключив сию странную и аморальную сделку, весело переглянулись. Они были очень довольны друг другом. Людовик улыбался. Перспектива борьбы за женское сердце, в которой он будет не королем, а просто мужчиной, как все остальные, казалась ему чрезвычайно привлекательной. Ведь она внесет столько приятного разнообразия в монотонную, лишенную всякого интереса жизнь.

— Мадемуазель де Вильнев, мы только что дали наше высочайшее разрешение маркизу Портжуа взять вас в жены, — сказал король, входя в кабинет, где Адриан и Батистина уже притомились от ожидания.

— О, нет, нет! Сир! Не делайте этого! — взмолилась Батистина.

Она с ненавистью посмотрела на Флориса, следовавшего за королем. На его губах играла приторно-сладкая улыбка.

— Что это значит, мадемуазель? Нам кажется, вы совершенно забылись. Мы не привыкли, чтобы кто-либо осмеливался оспаривать наши решения! — холодно промолвил Людовик, приближаясь к Батистине.

— Но, сир! — все же осмелилась возразить Батистина, твердо решившая не подчиняться.

— Довольно, мадемуазель! — сказал, как отрезал, Людовик. — Мы объявим всем, что вы являетесь кузиной маркиза и вы станете маркизой Портжуа, но после заключения брака, если… вы не пожелаете ни на минуту остаться под крышей дома вашего супруга, вам будет позволено обосноваться в Версале, и вы будете выполнять ваш долг подле королевы, получая 40 000 ливров ренты в год. Вы будете находиться под нашим покровительством.

«Ну… ты поняла? — спрашивали Батистину бархатистые глаза короля. — Я стараюсь для нашего же счастья… ты будешь свободна, а я буду твоим покровителем…»

Батистина была во власти противоречивых чувств, Она потупила глаза и хранила молчание.

— Специальный курьер из армии вашего величества! — нарушил тишину камергер, приоткрыв дверь.

— Пусть войдет! — бросил король, давая знак остаться Адриану и Флорису, которые уже было хотели откланяться и увести Батистину. Они торопливо посторонились, уступая дорогу лейтенанту Пикардийского полка.

— Срочное донесение для вашего величества! — промолвил, задыхаясь, молодой офицер. По лицу его струился пот, пыль и грязь покрывали его щеки и красивый белый мундир. Видимо, он летел как сумасшедший.

— Лебель! Дайте выпить этому храброму молодцу и пусть он отправляется отдыхать! Он это заслужил! — приказал король, быстро взломав печати и пробегая глазами письмо.

— Господин маршал ждет ответа, ваше величество! — выдохнул лейтенант.

— Прекрасно! Мы отправим к нему одного из наших курьеров. Благодарю вас, лейтенант, за проявленное рвение! — сказал король и оторвался от листка. В глазах его светилось торжество.

«Как все это невыносимо скучно! Мужчины просто несносны!» — подумала Батистина, увидев, какая суматоха вдруг возникла в прихожей.

Дверь кабинета так и осталась открытой, и в ней все время появлялись взволнованные лица. И подобная бесцеремонность соседствовала с ужасно строгим этикетом, свойственным королевскому двору Франции!

Придворные перешептывались, сообщая друг другу, что король получил важное известие.

— Герцог де Ришелье! Господин де Вильпай, герцог де Люйн! Входите, входите! Подойдите поближе! Маршал Морис Саксонский извещает нас о том, что его светлость герцог Камберленд начал наступление. Мы сообщаем вам о том, что мы сами, лично, отправимся к войскам. Дю Плесси, пошлите за военным министром и за министром иностранных дел! — приказал король своим хрипловатым голосом.

— Маркиз д’Арженсон! — объявил главный камергер.

— Чрезвычайный Совет у его величества! — кричали пажи, устремляясь в разные углы дворца.

— Военный Совет! — слышалось отовсюду.

— Его величество лично отправляется к войскам!

— О-ля-ля! Сколько шума из-за одного сражения! — с насмешкой сказала Батистина.

— Но, дорогая, ты всего лишь глупенькая маленькая девочка! Это очень важно! Судьба Франции поставлена на карту! Если мы проиграем это сражение, быть беде! — отечески увещевал ее Адриан. Флорис только пожал плечами. Казалось, он хотел сказать: «Ну что за очаровательная дурочка!»

Батистина насмешливо посмотрела на братьев.

— Да нет же, Морис выиграет сражение! Он очень хитер!

— Морис? — разом воскликнули Флорис и Адриан.

Батистина воспользовалась их замешательством и, обмахнувшись веером, напустила на себя таинственный и неприступный вид.

— Да! Морис Саксонский мой друг! Он очень мил и любезен, но я обещала хранить тайну, так что даже тебе, Адриан, я не скажу, где он собирается дать сражение, — заверила брата Батистина, искренне радуясь впечатлению, которое произвели на молодых людей ее слова.

Флорис и Адриан растерянно переглядывались. Они начали отдавать себе отчет в том, что имеют дело с опытным противником.

Никто не обращал на них внимания. Кабинет теперь напоминал проходной двор, и народу собралось, словно на ярмарке. Все входили, выходили, бегали, переговаривались, высказывали свое мнение, спорили и вели себя так, будто были дома, а не в королевских покоях. Вокруг стоял шум и гам, а король пребывал в прекрасном расположении духа. В других обстоятельствах он бы рассердился, но сейчас вся эта суматоха устраивала его как нельзя лучше.

— Граф де Вильнев и вы, маркиз Портжуа, вы будете сопровождать меня. Я назначаю вас моими адъютантами, — сказал Людовик, подходя к своим протеже. — Мадемуазель де Вильнев могла бы жить в Версале и служить ее величеству…

— О да, ваше величество! — бесцеремонно прервала его Батистина.

— Но, учитывая ее юный возраст, мы считаем, что будет предпочтительнее, чтобы она дождалась вашего возвращения в ваших владениях, господа, — продолжал король, делая вид, что не слышал слов Батистины.

— Все будет исполнено в соответствии с вашим повелением, ваше величество! — поспешно вставил Флорис, дерзко ухмыляясь. Желание Людовика в точности совпадало с его собственным, поэтому он и был так доволен. — Уй! — подскочил он от боли. Не помнившая себя от злости Батистина отдавила ему ногу каблуком. Он счел благоразумным немедленно ретироваться и держаться от маленькой злючки подальше.

— Ваше величество! Я могла бы прекрасно начать служить ее величеству королеве… — воскликнула Батистина, тщательно подбирая слова и обращаясь к королю.

Король схватил Батистину за руку. Он воспользовался всеобщей сумятицей и увлек ее к окну. Он принялся барабанить пальцами по стеклу, выстукивая какой-то марш, чтобы любопытные уши не могли подслушать их разговор.

— Мое сердечко, замолчи, прошу тебя! Мое сердечко, я тебя обожаю! Ах, маленькая мятежница! Пойми же, наконец, что как только я вернусь, ты тотчас же выйдешь замуж и будешь принадлежать мне… Только мне… Я тебя люблю. Неужели ты еще не поняла? — прошептал король.

— О да, Людовик, я тоже вас люблю, но… — так же тихо прошептала Батистина.

В бархатистых глазах сверкнула молния.

— Ты меня любишь, мое сердечко! А… маркиза Портжуа?

— Ах, этот противный Флорис! Я его ненавижу! Презираю! — повысила голос Батистина.

— Тихо! Тихо! Прекрасно! Вот и прекрасно! А теперь уходи и помни обо мне! — сказал король с довольной улыбкой.

Батистина помрачнела, обиженно надулась и небрежно присела в реверансе. Людовик отвернулся, еле сдерживая смех. Он сказал правду: она действительно свела его с ума, эта девчонка.

— Граф де Вильнев, маркиз де Портжуа, проводите мадемуазель де Вильнев к карете. Пусть она возвращается в Мортфонтен. А вы поднимайтесь обратно и ждите наших дальнейших распоряжений.

Адриан и Флорис поклонились.

— Когда мы отправляемся, сир? — спросил маркиз д’Арженсон.

— Завтра на рассвете! — ответил хрипловатый голос короля.

К вящему удивлению братьев, Батистина покорно последовала за ними. Она молчала и, казалось, погрузилась в мечты.

«Должно быть, король воззвал к ее разуму и она смирилась», — рассуждал Адриан.

«Надеюсь, наш «жеребец» сдержит слово!» — думал в эту минуту Флорис.

— О! Флорис! Мой Флорис! Дорррогой дррруг! — закричали хором две польские дамы, прогуливавшиеся вместе с другими фрейлинами по Зеркальной галерее.

— Дорогая Филиппа! Дорогая Генриетта! Как я рад видеть вас при дворе! — немного смущенно из-за присутствия Батистины ответил на столь нежные приветствия Флорис. — Хм-хм… разрешите представить вам мою кузину, мадемуазель Батистину де Вильнев-Карамей, — продолжал Флорис.

— Почтем за честь, дорррогая! — опять хором воскликнули дамы.

— Я тоже почту за честь, дорррогие! — передразнила их Батистина.

Флорис грозно взглянул на маленькую проказницу, но она сделала вид, что не заметила его взгляда.

Адриан еле сдержался, чтобы не расплыться в улыбке до ушей.

— Ах, дорогой Флорис, мне надо рассказать вам так много интересного. Это будет долгий ррразговоррр, и обязательно наедине, — зашептала Филиппа, упрямо удерживая Флориса за руку.

— Это доставит мне огромное удовольствие, сударыня. Всегда приятно встречать старых… друзей, — сказал Флорис, все более и более приходя в смущение от ехидного хихиканья Батистины, которая даже не давала себе труда сдерживаться.

— Когда вы покинули Петербург, Филиппа? — спросил маркиз, отведя молодую польку чуть в сторону.

— Дорогой Флорис, мы покинули Россию три месяца назад. Мы ехали очень медленно и остановились передохнуть в доме нашего отца в Ковно.

— Как чувствует себя многоуважаемый воевода? — счел себя обязанным осведомиться Флорис.

— О да, дорогой папа чувствует себя хорошо. Мы прибыли сюда с Генриеттой, имея при себе рекомендательное письмо ее величества царицы Елизаветы. Она просила для нас мест фрейлин при ее величестве королеве Франции.

Батистина готова была поклясться, что Флорис вздрогнул при слове «царица».

— Вы себе представить не можете, как мы рады вновь увидеть вас живыми! — не унималась Филиппа. — Ведь все считали, что вы погибли… О, Флорис! Царица так плакала после вашего исчезновения! Бедняжка тогда словно с ума сошла! Она приказала искать вас повсюду… Она обвиняла всех и вся, даже своего канцлера Воронцова и вашего посла господина де Шетарди… Она бросила парик и в отчаянии рвала на себе волосы… Дорогой Флорис, царррица будет так счастлива увидеть вас вновь.

Флорис покачнулся. Он побледнел как смерть и был вынужден опереться на серебряную кадку, где росло апельсиновое деревце.

— Не думаю, Филиппа, что я когда-нибудь удостоюсь чести вновь увидеть ее величество императрицу России, — тихо прошептал он; Батистина и молодая полька едва расслышали его слова.

— О, нет, сударь, вам всего лишь потребуется вернуться в Петербург, а это не так уж далеко! Пока же мы будем видеться с вами каждый день, — настаивала Филиппа, лукаво поглядывая на Флориса.

— Бесстыдство этой распутницы просто невероятно! — процедила сквозь зубы Батистина и посмотрела на польку испепеляющим взглядом.

Взволнованный Флорис ничего не замечал.

— Филиппа, вы настоящий друг, вы не представляете, какую радость вы доставили мне своими словами. Я надеюсь от всего сердца, что вскоре вас увижу, но завтра на рассвете мы отбываем в действующую армию. Простите меня великодушно.

— Да, да, мой дорррогой…

Молодые люди откланялись, дамы присели в реверансе.

— У этих девиц дурацкий вид! — безапелляционно заявила Батистина чуть ли не на весь дворец.

— Ты доволен, Флорис? Ты счастлив? — спросил Адриан, не обращая внимания на дурное расположение духа, в коем пребывала Батистина.

— Ах, брат! Значит, Елизавета нас не предала! — прошептал взволнованный Флорис.

Молодая полька сняла с его души тяжелейший груз, сама того не сознавая.

Итак, их обожаемая императрица осталась им верна. Флорис почувствовал огромное облегчение. У него словно крылья выросли за спиной. Флорис оглянулся и поискал взглядом Батистину. На какое-то время он совершенно забыл о ней, а она воспользовалась случаем и уже быстро спускалась по лестнице. Он догнал ее в два прыжка.

— Эти дамы — мои старые знакомые! — начал оправдываться он, чтобы добиться прощения.

— Да, да, разумеется! Старые, глупые и болтливые, как гусыни! — согласилась Батистина, кивая головой.

«Господи, нет никаких сомнений — моя маленькая фея ревнует! Ну, ну, посмотрим, дорогой Людовик! Похоже, твои дела обстоят не блестяще, тогда как мои — просто великолепно!» — улыбнулся Флорис, беря Батистину за руку, чтобы помочь ей пересечь большой двор.

Кареты ожидали позади двойной ограды. Батистина повела плечами от холода. Флорис схватил накидку, поданную Федором.

— Моя трепетная лань, я не хочу, чтобы ты простудилась, — прошептал он так мягко и нежно, что Батистина даже оторопела. Она никогда не думала, что он способен на нечто подобное. Он задержал руки на ее плечах. Батистина подняла глаза. Их взгляды встретились. Девушка вспыхнула и отвела взгляд.

«О да, беги, спасайся, моя роза… я это обожаю. И все равно поймаю тебя, а победа будет еще слаще!» — думал Флорис, широко улыбаясь.

— Вы меня хорошо поняли, оба? — прошептал Адриан, обращаясь к Федору и Ли Кану.

— Конечно, барин! — ответил Федор, гордый тем, что его обожаемый господин доверил ему задание чрезвычайной важности.

— Мы будем повиноваться тебе, Счастье Дня, как треухому лису, который ловит благоуханное дыхание ветра, спускающееся с неприступной горы, — заверил Адриана Ли Кан с самым серьезным видом.

Придворные, входившие и выходившие из дворца, с удивлением разглядывали необычных слуг семейства Вильнев. Казак и китаец выглядели довольно странно — они оба одевались в национальные костюмы и придерживались обычаев родных стран.

— Прекрасно, друзья мои, — сказал Адриан, не обращая внимания на то, что они привлекают всеобщее внимание. — Батистина не должна чувствовать, что за ней следят. Будьте к ней добры и внимательны. Развлекайте ее, смешите, но не позволяйте ей отправиться к бывшему жениху с визитом, а если уж удержать ее будет совершенно невозможно, отправляйтесь вместе с ней и прихватите Элизу. Передайте Элизе: Батистина не должна ступить без нее ни шагу. Ни на минуту не оставляйте ее без присмотра! Устраивайте ей конные прогулки, делайте что хотите, занимайте как хотите, но только не позволяйте ей покидать поместье!

— Будь спокоен, барин! Ты же нас знаешь! Она останется довольна! Маленькая барыня будет счастлива! Мы хорошо будем ее охранять! — заверил Адриана Федор с простотой и сердечностью.

— Голубая Стрекоза будет так же спокойна, как Желтая река во время засухи! — подтвердил Ли Как, с достоинством покачивая косой.

— Я поспешу вернуться к тебе, моя роза, — нежно прошептал Флорис, помогая Батистине подняться в карету. Он задержал на мгновение ее руку в своей и поцеловал ладонь долгим поцелуем. Пальцы Батистины задрожали. Флорис поднял голову. Батистина замерла и смотрела прямо перед собой.

Два рейтара приготовились сопровождать карету. Флорис удостоверился: Эрнодана в почетном эскорте не было.

— До скорого свидания, моя дорогая! — громко сказал Адриан. — Федор и Ли Кан, садитесь в карету вместе с ней! — шепотом добавил граф.

— Вперед, кучер, погоняй! — громоподобным голосом закричал Федор.

— Таковы мужчины! — кипела Батистина, не обратив внимания на то, что они на минуту заехали в гостиницу за ее сундуком. — Им страшно повезло, они делают все, что хотят, да еще отправляются развлекаться на войну. Людовик не захотел меня даже защитить! Можно подумать, его все это устраивает! Я уверена, это дело рук Флориса! Он все придумал, мерзавец! Меня! Меня отправляют обратно в замок! И я еще должна считать себя счастливицей! Ведь меня могли отправить в пансион! Да, конечно, их послушать, так меня ждет хорошее будущее: я буду замужем и в то же время свободна, я смогу делать все, что захочу… О, я начинаю думать, что эта дура, сестра Мария-Марта, была права. Она все время твердила нам: «Мои милые барышни! Опасайтесь представителей мужского пола! Не доверяйте мужчинам. Они созданы для того, чтобы принести вам несчастье и погубить вас!» Она так смешно краснела и теребила чепец. Да, это было так смешно! Как мы над ней смеялись вместе с Жанной-Антуанеттой!

При этом воспоминании Батистина прыснула со смеху.

«Интересно, что она поделывает, моя дорогая Жанна-Антуанетта? Боюсь, я была несправедлива к ней… Да, я плохо себя вела в день свадьбы…»

Федор и Ли Кан удовлетворенно переглянулись. Похоже, их питомица пришла в хорошее расположение духа. Ее будет нетрудно охранять.

— Голубая Стрекоза выказывает радость, схожую с чудесным цветением вишни в долинах Маньчжурии, — просюсюкал Ли Кан.

Карета катилась вперед. Батистина не хотела признаваться себе в том, что умирала от усталости после первого дня, проведенного при дворе. От ее дурного настроения не осталось и следа. Она строила всякие планы. Раз уж ее таким унизительным образом отправляют в замок, она воспользуется этим, чтобы позаботиться о Жеодаре…

Федор и Ли Кан, совершенно успокоенные, храпели на скамейке во все горло.

Было восемь часов вечера.

— Смотрите-ка, во дворе стоит карета! — удивилась Батистина при въезде в Мортфонтен.

Преследуемая двумя верными стражами, она быстро поднялась по ступеням. Раскаты громового хохота привели ее на кухню. От изумления Батистина вытаращила глаза. Восемь солдат в ярко-красных мундирах драгунского полка весело распивали вино вместе с Жоржем-Альбером, а тот, превосходно чувствуя себя в роли хозяина дома, принимал гостей, радостно прыгал по огромному столу, что приводило выпивох в еще больший восторг. Грегуар и Элиза, держась немного поодаль, смотрели на все происходящее с большим сомнением.

— Мадемуазель Батистина де Вильнев-Карамей? — тотчас же спросил молодой лейтенант, вставая из-за стола.

— Она самая! — улыбнулась Батистина.

— У меня для вас срочное послание от маршала Мориса Саксонского. Приказано вручить лично! — воскликнул лейтенант, щелкнув каблуками.

Федор и Ли Кан дико завращали глазами. Что делать в подобном случае? Как себя вести? Барин ничего не сказал про письма.

— Ах, Морис! — расхохоталась Батистина, распечатывая письмо.

— Ах, наконец-то! Вот и вы, герцог Ришелье! Благодарю! Благодарю вас за то, что вы ответили на мой призыв! — воскликнула Жанна-Антуанетта, идя навстречу придворному, наводившему во дворце священный ужас на всех и вся, с распростертыми объятиями.

— Я с трудом-с освободился, сударыня. Ваше послание-с было-с весьма непонятным-с. Должно быть, у вас очень-с важное-с дело-с, раз вы осмелились потревожить меня среди ночи-с! — холодно промолвил герцог.

— Ваша светлость, я буду с вами откровенна и прошу вас и мне ответить откровенностью! — сказала Жанна-Антуанетта, не теряясь и не смущаясь. — Я ждала здесь вестей от короля целый день. Его величество не предупредил меня о своем отъезде и…

— Но что же я могу поделать, сударыня? — возвел очи к небу Ришелье.

— Многое, сударь, очень многое! И у вас есть свой интерес в этом деле! У меня имеются веские основания полагать, что я могу стать следующей фавориткой!

Ришелье так и подскочил на месте от возмущения:

— Вы всего лишь простолюдинка, сударыня, жена жалкого буржуа! О чем вы говорите? О каком интересе? Никогда такого не бывало при дворе! В чем же я могу быть заинтересован, хотел бы я знать?

— Если я стану фавориткой благодаря вам, сударь, я стану и вашей должницей. Вы будете меня поддерживать и защищать, и я, в свою очередь, буду поддерживать и защищать вас! Ведь борьба при дворе идет нешуточная! Уж я-то знаю!

Ришелье сел в кресло и глубоко задумался. Эта красивая претенциозная дама говорила с ним на языке, который был ему хорошо известен и к которому не пожелала прислушаться мадемуазель де Вильнев.

— Вы же знаете, герцог, слово, сказанное кстати, западает в сознание, — продолжала Жанна-Антуанетта. — Устройте так, чтобы его величество случайно услышал, что мадемуазель де Вильнев ветрена и, напротив, госпожа Ленорман никогда не изменяла мужу, а если бы изменила, то только с человеком, которого бы полюбила страстно, всем сердцем. Ведь король — такой же мужчина, как и все другие, и это бы его привлекло…

Ришелье все более и более убеждался в том, что его визит оказался весьма полезен. Жанна-Антуанетта открывала перед ним такие потрясающие перспективы и возможности!

Настенные часы пробили полночь. Ришелье подбросил в камин еще одно полено.

— Сердце короля, сударыня, сейчас в плену у маленькой нахалки, на которую я смотрю весьма неблагосклонно! Возможно, сударыня, я и смогу вам помочь, — усмехнулся герцог, вставая и взбивая локоны парика.

— Ах, сударь! Скажите же скорей, что я должна делать? — с ноткой торжества в голосе воскликнула Жанна-Антуанетта.

— Хм… Прежде всего, сударыня, пришлите мне как можно скорее 20 000 ливров.

Жанна-Антуанетта вздрогнула от столь открытого бесстыдства, к тому же ее поразила и величина суммы.

— О, уверяю вас, сударыня, деньги вовсе не для меня! — промолвил обиженно герцог. — Надо ведь хорошенько умаслить…

— Кого же, ваша светлость?

— Лебеля, личного лакея короля. Король доверяет ему целиком и полностью! Только он один может помочь вам вновь попытаться остаться с «жеребцом» наедине и заслужить его ласку… — издевательски засмеялся герцог.

— Но, сударь, вы только что сказали, что король надолго отбывает в действующую армию! — недоверчиво воскликнула Жанна-Антуанетта.

— Да, да, вот именно! Собирайте же ваши сундуки, черт возьми! Наш возлюбленный братец будет умирать со скуки до и после сражения! Ему будет очень одиноко, бедняге, а он не выносит одиночества! Маленькая шалунья будет далеко, и дело сладится к нашему взаимному удовольствию!

— Ах, благодарю вас, ваша светлость, благодарю вас! — запричитала Жанна-Антуанетта, задыхаясь от счастья при мысли о чудесных перспективах, которые открывались перед ней.

— Тсс! Вы отблагодарите меня потом, сударыня, когда получите власть, когда «жеребец» осыплет вас деньгами и почестями! Тогда вы не сможете мне ни в чем отказать! — усмехнулся Ришелье, целуя протянутую ему руку.

Жанна-Антуанетта поежилась — впечатление было не из приятных, но постаралась скрыть свою тревогу.

Через минуту герцог Ришелье покинул гостиницу, где Жанна-Антуанетта напрасно прождала целый день в надежде получить весточку от своего августейшего любовника.

— Хм… Сказать по правде, идея бросить в этот стоячий пруд госпожу Ленорман д’Этьоль, урожденную Пуассон, мне, пожалуй, по вкусу! — рассмеялся герцог при мысли о том, какую шутку он сыграет с придворными и… с самим королем.

— О, нет! Это уже слишком! Это переходит все границы! — возмущенно всплеснула руками Элиза. Услышав игривые куплеты, старая нянюшка вознамерилась закрыть окошко кареты.

— Да дай же мне послушать, дорогая няня! Они так хорошо поют! — запротестовала Батистина, очарованная пением солдат, вопивших хором нечто несусветное.

Элиза вздохнула и оглянулась, ища поддержку, но Грегуар клевал носом во сне, а Жорж-Альбер одобрительно скалил зубы и радостно верещал; как и Батистина, он был в восторге от пения солдат.

Батистина вдыхала свежий, прохладный воздух полной грудью.

«Вот это жизнь!» — думала она.

Они ехали уже два дня, и путешествие уже подходило к концу. Федор, вооруженный кривой саблей, и Ли Кан со своей развевающейся по ветру косой скакали рядом с драгунами. Они все еще никак не могли прийти в себя от изумления и задавали себе один и тот же вопрос: каким образом Батистине удалось обвести их вокруг пальца и все они отправились на рассвете неведомо куда?

— Что скажет барин Адриан? А барин Флорис? — нахмурив брови, повторял Федор.

— Клянусь Храмом Величайшей Высоты, никто этого не знает, Острый Клинок! — как всегда замысловато отвечал китаец, что отнюдь не содействовало успокоению старого казака.

— Маленькая барыня кому хочешь задурит голову! — тяжко вздыхал Федор.

— У Голубой Стрекозы язычок гораздо более острый, чем меч у крылатого воина! — заявил Ли Кан, обнажая зубы в улыбке. Он всегда питал слабость к Батистине.

— Мы скажем молодым барчукам, что нельзя было оставлять ее поблизости от бывшего жениха, иначе ее пришлось бы запереть в комнате, да еще привязать к кровати…

— Голубая Стрекоза точь-в-точь как бабочка. Она должна лететь куда захочет, у нее свой путь! — промолвил Ли Кан, и его слова привели казака в еще большее отчаяние.

— Ох! Клянусь ридной Украиной! Уж и не знаю, как это мы с тобой позволили ей так провести нас! Как она смогла нас уговорить? Ничего не понимаю! — повторял Федор со все нарастающей тревогой, по мере того как они приближались к лагерю Мориса Саксонского.

Батистина с победоносным видом помахала у них перед носом письмом маршала.

«Моя дорогая! Нильзя нарушать обищание! Это свято! Эта карета привизет вас ка мне. Дрогуны палучили преказ вас слушатся и помагать вам, если понадобится. Они крепкие маладцы. Итак, я жду в маем лагире в Валансьене. Если вы патаропитесь, то приедете раньше, чем наш старый злой волк, то есть король. Я палучу огромное удовольствие от беседы с вами, дарагая. Я жду вас с нитерпением для того, чтобы дать сигнал к наступлению. Приисжайте пасматреть на войну, это очень красиво!

Морис».

Увы, самый великий стратег в мире не был силен в орфографии. Но это никого не шокировало. Федор и Элиза низко склонились над письмом, делая вид, что желают ознакомиться с его содержанием, хотя все знали, что они не умеют ни читать, ни писать. Грегуар безуспешно искал свои очки. Ли Кан, самый образованный из всех, вообще не обратил на письмо никакого внимания — он был занят разговором с лейтенантом, который проявил живейший интерес к длинной черной косе, составлявшей предмет истинной гордости китайца. Что же касается Батистины, то разве могли какие-то несчастные орфографические ошибки разрушить ее запредельное счастье?!

— Ах, Морис на самом деле бесподобен! Дорогой друг, он зовет меня «дорогая», как это мило и тактично с его стороны! Он не обращается со мной как с маленькой неразумной девочкой! Какое любезное приглашение. Разумеется, лейтенант, я отправляюсь вместе с вами завтра утром!

— Маленькая барыня! Это невозможно! — решительно возразил Федор. — Мы не можем позволить тебе покинуть замок!

— Ах, хотела бы я видеть того, кто сможет мне помешать! — ответила Батистина.

— Я смогу, маленькая барыня! Я не позволю тебе совершить подобную глупость! — заворчал Федор, сощурив глаза, отчего страшные шрамы на его лице сделались еще заметней.

Батистина уже открыла было рот, чтобы прикрикнуть на упрямого казака, но вдруг поняла, что ничего не добьется ни силой, ни криком.

— О, дорогой мой Федор! И вы, друзья мои! — запела она ласковым голоском, привлекая к себе Элизу, Ли Кана и Грегуара. — Вы же не хотите, чтобы у нас были неприятности?

— Неприятности! Какие неприятности, голубка? — встревожилась Элиза.

— Ну да, неприятности, да еще какие! Ведь маршал — очень важная персона. Достаточно одного его слова, чтобы Адриан или Флорис оказались в Бастилии!

— Ах! Боже мой! Какой кошмар! — раскудахтался Грегуар.

— Да, да, именно так! И маршал даже может отправить их в Пти-Шале и держать там, пока их не осудит Высокий Суд! — уверяла всех Батистина, напустив на себя весьма строгий и ученый вид.

— Наши бедные молодые господа! Какой ужас! — побледнела как полотно Элиза.

— И это еще не все! Не самое худшее! — повысила голос Батистина.

— Как это, маленькая барыня? Куда уж хуже-то?! — спросил Федор, который тоже начал волноваться.

— Он может приказать схватить нас всех! И меня тоже! И мы исчезнем без следа! Вот так-то! — сказала Батистина, выразительно прищелкнув пальцами.

— Дыхание богини Лу… — завел было свою песню Ли Кан, но Федор его тут же оборвал:

— О, замолчи, приятель! У меня волосы встают дыбом, а ты нам поешь про свою богиню Лу!

Китаец отвернулся, оскорбленный до глубины души.

— Видишь ли, маленькая барыня, мы вовсе не хотим прогневить его милость господина маршала, но молодые господа приказали ни за что не выпускать тебя из поместья… — промолвил Федор, все более приходя в замешательство и умоляюще глядя на Батистину. Он почти просил совета у ветреной девчонки.

— Ты, должно быть, их плохо понял, Федор. Адриан и Флорис не хотели, чтобы я покидала Мортфонтен одна! — заметила тонкая штучка. — Представьте себе удивление и радость Флориса, если мы все вместе к нему приедем! Решайте же! Нет — так нет! Что же! Тогда я буду каждый день навещать Жеодара! — пригрозила она.

Федор побледнел.

— Вы хотите, чтобы каши отношения с Флорисом наладились? — улыбнулась Батистина.

— О да, конечно, голубка!

— Клянусь ридной Украиной, это наше самое сокровенное желание, маленькая барыня!

— Конечно, конечно, мадемуазель Батистина! — вмешался в разговор Грегуар, который наконец обнаружил свои очки и теперь не без удивления читал послание маршала.

— И пусть благословение Великого Фын-Шуя накроет своими благоуханными крыльями Майский Цветок и Голубую Стрекозу! — сказал Ли Кан, не обращая внимания на злобные взгляды Федора.

— В любом случае, я не покину тебя, моя голубка! — торжественно заявила Элиза.

— И я тоже! Я не хочу огорчать господина графа и господина маркиза! — промолвил Грегуар, втайне питавший страстную любовь к пышным титулам и теперь всякий раз с удовольствием вспоминавший про титул Флориса.

— Ну да, друзья мои! Мы поедем все вместе! — рассмеялась и захлопала в ладоши Батистина.

— Ну и ну! Она-таки их уговорила! — подумал про себя скромно стоявший в стороне лейтенант, а Жорж-Альбер от радости перекувырнулся через голову.

Девушка обратилась к драгунам:

— Господа, мы отправляемся в путь завтра на рассвете!

Сам король не смог бы сказать лучше.

Федор не спал всю ночь. Он ворочался с боку на бок и с восхищением, а может быть, и с завистью посматривал на мирно похрапывавшего Ли Кана, который свернул кольцом свою обожаемую косу и подложил себе под щеку.

Рано утром в карету погрузили сундуки и корзины с провизией. Не проехали они и двух лье, как Батистина высунула свою хорошенькую головку в окошечко и пропела сладеньким голосочком:

— Лейтенант, я должна на несколько минут заехать в замок дю. Роше.

— Ах, нет, маленькая барыня! Это невозможно! — попробовал воспротивиться Федор.

— Ладно, не делай такое суровое лицо! Ступай за мной! — сказала она, выходя из кареты.

— Ах, Боже мой, я тоже пойду с тобой, голубка! — заявила Элиза.

— И я! Непременно! — добавил Грегуар.

Ли Кан и Жорж-Альбер молча последовали за ними.

— Батистина! Не может быть! Мне, наверное, это снится? Моя маленькая графиня! — воскликнул Жеодар при виде вошедшей в комнату «невесты» и ее четырех телохранителей.

Господин дю Роше тер глаза и все время спрашивал себя, действительно ли он видит Батистину или все еще находится во власти ужасной лихорадки.

— О да, дорогой Жеодар! Это действительно я! О мой друг, я вся дрожу при мысли о том, что этот монстр мог убить вас! — лепетала Батистина, опускаясь на колени около постели больного.

Жеодар с трудом приподнялся на локте.

— Мадемуазель, господин граф еще очень слаб! Но в бреду он все время принимал меня за вас! Он все время звал вас! Господин граф так привязан к вам, мадемуазель! — запричитал лакей Жеодара, стремясь выставить своего хозяина в наилучшем свете. Восхваляя своего патрона, он, однако, не без страха оглядывался на странную свиту «невесты».

— Ах, мой добрый Паден, придвинь, пожалуйста, стул для мадемуазель де Вильнев! — сказал Жеодар, внезапно ощутивший прилив сил. Одним своим присутствием Батистина буквально возвращала его к жизни. Он жадно вдыхал запах духов Батистины, держал ее за руку и пожирал своими маленькими живыми и очень выразительными глазками. — О, маленькая графиня, вы меня не забыли! Какое счастье! Я все время бредил вами! Я думал только о вас… Одно лишь воспоминание о вас послужило мне поддержкой и позволило выжить… Но я ни о чем не жалею! Я не жалею, что дрался из-за вас… что сражался за вашу честь, моя дорогая!

— О, Жеодар, Жеодар! Мой нежный друг! — шептала Батистина, прижимая его руку к сердцу.

Четверо телохранителей навострили уши, стараясь уловить, о чем шепчутся жених с невестой, но те, как нарочно, говорили очень тихо. Пожалуй, только Жорж-Альбер не упустил из этой беседы ни слова, он безо всякого стеснения устроился у изголовья больного и с аппетитом пробовал все настойки, микстуры и лекарства, стоявшие на круглом столике.

Жеодар лежал на постели в рубашке с открытым воротом. Из-под тонкой ткани виднелась мощная волосатая грудь.

Жорж-Альбер корчил рожи и скалил зубы, словно хотел сказать:

«Совершенно очевидно, что этот господин очень красивый мужчина. Разумеется, не такой, как я, но все же… И я прекрасно понимаю, почему наша малютка питала к нему слабость. Мой любезный хозяин считает себя первым красавцем в мире, и я был бы рад, если бы она сбила с него спесь».

Жеодар пылко целовал ручки Батистины.

— Значит, вы не изгнали меня окончательно из вашей памяти, дорогая? — настойчиво вопрошал он.

— О нет, дорогой Жеодар, я никогда не смогу забыть вас, — простодушно уверяла его Батистина, — но сейчас я должна уехать на несколько дней.

— Черт побери! Дорогая, вас отрывают от меня, вас хотят отослать подальше! Но и не позволю! — беспокойно заворочался на постели больной. — Вы ведь знаете, я до сих пор считаю вас своей невестой и буду считать вас таковой до тех пор, пока вы не возьмете ваше слово обратно.

Батистина прикусила губку, поскольку явно оказалась в затруднительном положении.

— Как? Уж не пришли ли вы сообщить мне об этом? — с горечью воскликнул Жеодар.

— Ах, мадемуазель, любая дурная весть может оказаться для него смертельной! — зашептал лакей.

— Да нет же, нет! Я приехала поцеловать вас и сказать вам, что буду любить вас вечно! — торопливо промолвила Батистина.

В глазах Жеодара вновь вспыхнул лихорадочный огонь. Он опять схватил ручку Батистины и прижался к ней губами, горячими от страсти и желания.

— Подождите немного, дорогая. Я поправлюсь, и тогда вы узнаете вашего Жеодара. Возвращайтесь через неделю в Мортфонтен, и я, клянусь моей бессмертной душой, выкраду вас в полночь. Я найду священника, который нас тайно обвенчает… И вы будете целиком принадлежать мне, одному мне, моя маленькая графиня! А что касается ваших братцев-мошенников, то они уже ничего не смогут сделать!

Жеодар все больше возбуждался и уже готов был вскочить с постели. Он вовсе не смущался присутствием Батистины.

— Ох, мадемуазель, его рана может вновь открыться! — тревожно зашептал лакей.

Батистина только весело улыбнулась.

— Похищение!.. Это было бы очень весело! — и она наклонилась, чтобы поцеловать больного в лоб.

— О, Батистина! Батистина! Маленькая ведьмочка! — прошептал Жеодар, вытягивая губы. Казалось, он окончательно выздоровел, он готов был уже опрокинуть ее на постель, еще недавно чуть было не ставшую его смертным одром!

— Простите меня, ваша милость, нам надо ехать! — вовремя вмешался Федор.

— Ах, конечно, конечно! — закудахтала Элиза. — Поверьте, господин Жеодар, мне так вас жаль! — тяжко вздохнула она, подходя к постели.

Жеодар заулыбался, ибо сознавал, насколько необходима ему может оказаться в будущем поддержка Элизы.

— До скорого свидания, дорогой Жеодар! — промурлыкала Батистина, удаляясь.

Жорж-Альбер вздохнул, похлопал раненого по щеке и заворчал, словно хотел сказать:

«Ну, приятель, поправляйтесь! Ах, эти женщины! Что только они творят с бедными мужчинами!»

Как только дверь за посетителями закрылась, Жеодар подозвал лакея.

— Что вам угодно, ваше сиятельство?

— Ах, как прекрасна жизнь, мой милый Паден. Через неделю она станет моей!

— О да! Хвала всевышнему! Вы это заслужили! — заюлил лакей.

Кучер весело погонял лошадей, щелкая кнутом. Батистина была весьма далека от мысли, что ее появление в замке дю Роше породило целую бурю в душе Жеодара. Она с любопытством поглядывала в окошко и любовалась пейзажем. Карета неслась с головокружительной быстротой. Маршал все устроил просто прекрасно. Шесть лошадей тянули повозку. Управляли ими два драгуна, на время превратившиеся в форейторов. Надо сказать, что у обоих руки были верные и крепкие, любой кучер бы позавидовал. Армейские лошадки, конечно, не выглядели столь же элегантно, как их сестры из конюшен Версаля. Их длинные всклокоченные гривы, мохнатые ноги, спутанные и нерасчесанные хвосты, их уши, которые никогда не были укорочены по последней моде, — все свидетельствовало не в их пользу. Наверное, ухоженные, сытые, начищенные и холеные парижские лошади заржали бы, увидев этих бедняжек. Однако славные животные буквально летели по дороге. Путешествие вовсе не казалось Батистине однообразным и скучным, все ее развлекало и вызывало живейший интерес.

Деревни проносились мимо одна за другой. Мелькали колокольни церквушек, крестьянские домишки, риги, амбары, старинные замки и монастыри. Батистина часто выглядывала в окошко и подзывала лейтенанта, чтобы узнать названия деревень и городков.

Дорога с обеих сторон была обсажена ивами, тополями и вязами. Вокруг зеленели посевы пшеницы, овса и бобов. Крестьяне, сгибавшие спины над посадками табака и льна, отрывались от тяжелой работы и поднимали головы, чтобы приветствовать карету, а в особенности бравых солдат, сопровождавших ее.

— Эгей, солдатики! Красавчики! Ну так что, война-то объявлена? Или как? — кричали женщины в высоко подоткнутых юбках, из-под которых виднелись крепкие икры ног.

— Объявлена! Объявлена, красотки! Мы будем защищать вашу добродетель от посягательств захватчиков!

В ответ раздавался дружный хохот. Женщины махали руками солдатам вслед.

В деревнях старики играли в кости, сидя у дверей своих домишек. Женщины пряли у окошек или брели по улочкам, таща тяжелые корзины, доверху наполненные фруктами и овощами.

Батистина не чувствовала усталости. Как всегда, предусмотрительная, Элиза позаботилась о солидных запасах провизии, и Батистина уписывала за обе щеки на пару с Жоржем-Альбером всякие лакомства — кусочки запеченных уток, сочных жареных каплунов, нежной ветчины и золотистые пирожки.

Они уже переправились на пароме через Уазу, проехали Санлис, Компьень, Нуайон… Они провели несколько часов в гостинице «Три монаха» в центре Сен-Кантена и рано утром вновь понеслись вскачь по дороге, ведущей в Камбре и Валансьен.

И тут Батистина заметила, что, видимо, по мере приближения к расположению действующей армии лошади стали замедлять бег. Они все чаще обгоняли какие-то кареты, повозки, телеги с фуражом. Такие же телеги и повозки ехали им навстречу. По дороге туда и обратно сновали курьеры, они скакали так быстро, словно хотели загнать своих лошадей.

— Дорогу карете маршала Мориса Саксонского! — все громче и громче ревел лейтенант. Ему вторили драгуны, прокладывая путь среди рядов пехоты.

— И пропустите прелестную барышню! — весело кричали пехотинцы, потрясая мушкетами.

Это была довольно пестрая толпа — вперемешку брели представители нескольких полков и эскадронов, а также немецкие, швейцарские и испанские наемники. Неожиданно вдалеке послышался быстрый топот множества копыт. Пехотинцы вновь выбрались на дорогу. Они явно устали от долгого пути, но весело перекликались.

— Ну как, Пикар, разобьем англичан наголову под предводительством Великого Мориса?

— Верное дело, приятель!

— Говорят, сам король прибудет!

— Вот это да!

— Эй, дружище! Посмотри-ка на эту красотку!

— О, мадемуазель! Всего лишь один поцелуй, и вы вдохновите меня перед сражением!

— Я посвящаю вам первого убитого англичанина, красавица!

Батистина от души рассмеялась и послала солдатам воздушный поцелуй.

Вокруг раздались радостные вопли. Мужчины швыряли в воздух треуголки, придя в восторг от поступка хорошенькой незнакомки. Столь бурное выражение радости испугало Элизу. Она быстро захлопнула окошко, несмотря на возражения Батистины.

— Мы не можем двигаться дальше, мадемуазель! — прокричал лейтенант. — Дорога впереди забита войсками, да еще там пушки застряли! Мы намерены свернуть в сторону и добраться до лагеря по берегу Шельды.

В знак согласия Батистина закивала головой. Было около пяти часов, и солнце начало клониться к закату.

— Но-о-о! Но-о-о! Пошли, старые клячи! — кричали драгуны, пытаясь заставить лошадей свернуть в сторону и поехать прямо по полю.

За окошком замелькали деревья, рощицы и перелески. Через полчаса они выехали на тихую проселочную дорогу, вьющуюся среди посевов пшеницы и овса. Карета заподпрыгивала на ухабах, Батистину и ее спутников начало потрясывать на подушках. Колеса скрипели и скрежетали так, что хотелось заткнуть уши. Они обогнали еще две-три колонны солдат, но вскоре Батистина обратила внимание на то, что теперь им в основном попадались стаи гусей, индюков и кур, с громким кряканьем и кудахтаньем разлетавшихся из-под копыт лошадей.

— Господин лейтенант, две лошади захромали! Мы не сможем добраться до почтовой станции, а ведь надо сменить лошадей! — закричал кучер.

Сгущались сумерки. Над полями стлался легкий туман. Федор часто привставал в стременах, весь объятый смутной тревогой.

— Мы подкуем лошадей где-нибудь здесь, неподалеку. Надо только найти пристанище да кузнеца!

— Посмотри на Федора, Элиза! Какое у него смешное и странное выражение лица! — сказала Батистина, наклоняясь к окошку.

— Мадемуазель Батистина, наш Федор теперь уже совсем не тот, что прежде, — прошептал молчавший вею дорогу Грегуар.

— Что ты хочешь этим сказать, мой добрый Грегуар?

— Вы еще очень молоды, Батистина, и не заметили, что ни один из нас не вернулся прежним из этого проклятого путешествия, — сказал Грегуар, переходя на шепот. — Все мы очень многое пережили и сильно изменились. Федор, например, потерял свою жену во время плавания!

— Как это потерял? — озадаченно спросила Батистина.

— Да, да! Потерял! Это была славная, добрая монголка… Однажды утром мы обнаружили, что ее нет на борту корабля. Исчезла! Испарилась! Пропала! Что с ней произошло? Может быть, упала за борт? Ее сожрали акулы? Никто ничего не знал и никогда не узнает. Мы привязали Федора к мачте, потому что он тоже хотел броситься в море….

— Боже мой! Бедный Федор! — воскликнула Батистина со слезами на глазах.

— А ваш брат, господин Адриан, не рассказывал вам, какую утрату понес он сам? Ведь его обожаемая невеста, прекрасная, нежная принцесса Ясмина испустила последний вздох у него на руках в Пекине! Он долгие месяцы потом метался в бреду… Ни разу больше он не произнес ее имени, но я-то знаю, как часто он вспоминает ее, хотя и не выказывает своих чувств. Что же касается господина Флориса, то он тоже нуждается в нежности и любви! Его грубость — всего лишь защитная маска… Он тоже очень дорого заплатил за право быть счастливым…

В словах Грегуара Батистина услышала скрытый упрек.

— О, мой славный, милый Грегуар! — промолвила она, обвивая его шею руками. — Ты правильно поступил, рассказав мне обо всем. Я постараюсь быть с ними поласковее… Боже мой, а я-то ничего не знала! Я ровным счетом ничего не поняла! Какая же я глупая и злая!

Грегуар по-отечески погладил золотистую головку.

Жорж-Альбер корчил горестные гримасы и жалобно верещал, будто хотел сказать:

«А я-то? Я-то разве не страдал?..»

— Лейтенант, вон там, прямо на берегу Шельды, какой-то кабачок! — закричали драгуны.

— Отлично! Остановимся и подкуем лошадей!

Разумеется, назвать данное заведение кабачком было большим преувеличением. Скорее, это была какая-то харчевня, маленькая и грязная. По единственному столу, стоявшему посреди темной комнаты, расхаживали куры и оставляли свои «презенты» около тарелок, кувшинов и хлебных корок.

— Эй, Жанна! Проснись! К нам гости! — гаркнул хозяин заведения, оглядывая вошедших мутными от беспробудного пьянства глазами.

— Доберемся ли мы сегодня до места, лейтенант? — поинтересовалась Батистина, выходя из кареты, чтобы немного размять ноги. Следом за ней выпрыгнул Жорж-Альбер. Утомленные долгим путешествием Грегуар и Элиза остались в карете.

— Надеюсь, мадемуазель. Мы сейчас находимся не более чем в десяти лье от лагеря господина маршала. Каких-нибудь два часа пути, и мы будем у цели… Пожалуй, не стоит здесь долго задерживаться.

Туман над рекой становился все более густым. Он растекался по равнине и накрывал ее плотным белым покрывалом. Федор расхаживал по дороге, положив руку на эфес сабли, и тревожно озирался. Вот он взмахнул рукой, и Ли Кан молча повиновался беззвучному приказу: прошел на другую сторону дороги и тоже стал важно вышагивать туда и обратно, зорко осматривая окрестности. Батистина пожала плечами. Да, действительно, печальное зрелище являл собой сейчас когда-то неустрашимый Федор. Батистина подумала, что он просто повредился рассудком.

— Нет ли у вас горячего шоколада? — спросила она, заходя в харчевню и говоря это таким тоном, будто шоколад был самой обыденной вещью на свете, вроде хлеба и молока.

— Ого! Черт побери! Жанна, а что это за штука такая шоко… О Господи! И не выговоришь! Нет, чего нет, того нет! Но у нас, разумеется, есть вино, и неплохое! Да еще с корицей! Не угодно ли, сударыня?

Напиток оказался горячим, сладким и очень вкусным. Батистина окончательно развеселилась; к ней возвращались силы.

— Еще долго, лейтенант?

— Всего лишь несколько минут, мадемуазель, и мы сможем ехать!

Батистина подхватила Жоржа-Альбера на руки и вышла через заднюю дверь, чтобы найти какой-нибудь укромный уголок. Лейтенант угадал ее намерения и скромно остался в харчевне.

Батистина смотрела, как плавно катит свои воды река. Течение здесь было довольно медленным. Местечко это под лучами солнца, должно быть, было просто очаровательным. Батистина сделала несколько шагов в сторону кустарника. Она не отдавала себе отчета в том, что туман окутывал ее все более плотной пеленой, а мягкая трава заглушала шаги.

— Ну вот мы и готовы, мадемуазель! — крикнул лейтенант.

Неподалеку от Батистины хрустнула ветка. Она оглянулась, надеясь увидеть выходящего из тумана драгуна.

Внезапно тяжелое покрывало обрушилось ей на голову. Ее заматывали в какую-то плотную ткань вместе с Жоржем-Альбером, а чья-то железная рука зажимала ей рот, чтобы она не кричала.

— Возвращайся, маленькая барыня! — тревожно звал Федор.

Батистина почувствовала, что ее бросили поперек седла. По звукам она догадалась, что похитители пересекают реку вброд.

— What is this hubbub all about, Bamberton?

— The rekonnaissance patrol is returning, Milord.

— Do they have anything interesting to report?

— They have taken a prisoner, Milord.

— Good, have him pur in the dungeon. That will loosen tjngue.

— He’s a… it’s a women, Milord!

— Oh! Good looking?

— I dont’t know, Milord.

— Bring me this spy immediathly. I’ll question her muself.

— As you wish, Milord[9].

В висках у Батистины стучало, в ушах гудело, голова кружилась… Она слушала чужую речь, скорее всего, английскую, но не понимала ни слова. Ее стащили с седла. Какой-то человек перекинул ее через плечо и понес, словно мешок. Батистина пыталась толкаться ногами и жалобно постанывала. Однако похититель, видимо, обладал недюжинной силой и был туговат на ухо, он не обращал ни малейшего внимания на действия Батистины. Девушка терялась в догадках. Ей казалось, что ее внесли в какой-то дом, но в то же время прохладный ветерок обдувал ее ноги. Она буквально задыхалась под грубым покрывалом, а уцепившийся за шею Батистины Жорж-Альбер только ухудшал ее положение.

Гулко застучали сапоги. Человек, несший Батистину, видимо, повиновался чьему-то приказу и поставил измученную девушку на ноги.

С головы Батистины стянули покрывало, и она заморгала глазами.

— А! Наконец-то! Нельзя сказать, что вы очень торопились! — воскликнула она, вздохнув полной грудью.

Раздался взрыв хохота и крики:

— A monkey! A monkey![10]

Понимая, что именно она и Жорж-Альбер и стали предметом насмешек, Батистина гордо вскинула голову и чопорно поджала губы. Она огляделась, поняв, что оказалась в палатке. На столе были расстелены какие-то карты. Батистина машинально искоса взглянула на них.

Один из офицеров, не переставая громко смеяться, тотчас же накрыл карту шарфом.

— Не вижу ничего смешного! — воскликнула Батистина, с неприязнью глядя на высокого светловолосого молодого человека, который смеялся громче всех, отпускал шуточки и, казалось, заражал своей веселостью друзей.

«Набитый дурак! — возмущенно подумала Батистина, разглядывая юношу, одетого в мундир офицера английских войск. — Должно быть, какой-нибудь жалкий капитанишка из кавалерии! Глупый и дурно воспитанный!» — решила про себя Батистина, все больше раздражаясь. Она хотела отвернуться, как оскорбленная принцесса.

— No! No! Miss![11] — заворчал рыжий гигант, похитивший ее.

— Прочь лапы, красномордый! — бросила разъяренная Батистина. Она с размаху ударила по рыжей волосатой руке. Этот негодяй осмелился схватить ее за локоть и пытался заставить смотреть на насмешников!

Жорж-Альбер глухо заворчал, будто хотел сказать:

«Какие же глупые создания — мужчины!».

Батистина продолжала шипеть от возмущения. Она прекрасно сознавала, какое жалкое зрелище являла собой в глазах этих иностранцев: волосы спутаны, лицо раскраснелось, платье измято, да еще Жорж-Альбер судорожно уцепился за шею и частенько показывает неприятелям кулаки, что вызывает новые взрывы хохота. В конце концов офицер-блондин вытер глаза; он уже плакал от смеха. Затем он подал какой-то знак и положил в карман надушенный платочек. Четверо его приятелей тотчас же прекратили гоготать.

— Вот, господа, перед вами шпионка, которую наши разведчики захватили как раз в ту минуту, когда она наблюдала за передвижением наших войск! — сухо сказал молодой человек. Он говорил по-французски с легким, приятным для слуха акцентом. Батистина презрительно пожала плечами:

— Никогда не слышала подобной глупости! Шпионка! Наблюдала за передвижением войск! Ну и наглость! — бросила она не раздумывая и ничуть не боясь грозного вида молодого человека.

— Aho shocking, my god![12] — воскликнули другие военные, явно пришедшие в ужас от дерзости Батистины. Но молодой офицер, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания, будто не ему она надерзила. Он сделал несколько шагов по направлению к странной парочке и обошел вокруг девушки с обезьянкой на руках, оглядывая их с ног до головы.

— Что все это значит, мадемуазель? Вы что же, имеете основания жаловаться на дурное обращение? — насмешливо спросил офицер.

— Ну разумеется! У меня есть все основания жаловаться! Этот увалень накинулся на меня в ту минуту, когда я тихо-мирно прогуливалась по берегу реки! Мои друзья, наверное, уже ищут меня повсюду и сходят с ума от беспокойства. Я даже не знаю, где нахожусь и почему меня похитили. И вы еще хотите, чтобы я была всем довольна и ни на что не жаловалась?! — выпалила не переводя дыхания Батистина.

Жорж-Альбер оскалил зубы, будто пришел в восторг от ораторского искусства своей юной хозяйки и хотел сказать:

«Ну и влепила же она ему, этому напомаженному щеголю!»

— Так знайте же, юная леди, вы находитесь в лагере его светлости герцога Камберленда и всего в четверти лье от французского лагеря.

— Отлично! А вы узнайте, в свой черед, что я не могу поздравить вашего герцога с поведением его офицеров! Оно просто отвратительно, возмутительно и… Поверьте, когда он узнает, как вы со мной обращались, дружок, он сорвет с вас эполеты! — не полезла за словом в карман Батистина.

Офицер-блондин поднял кверху бровь, что придало его лицу комическое выражение.

— Слышите, господа? Эта болтушка готова кусаться так же, как и ее спутник! Клянусь Святым Георгием, славный военный трофей!

— Да, славный военный трофей! Нечего сказать! Действительно, достойная победа! Послать это чудовище и приказать ему похитить меня! — издевалась Батистина, твердо решившая не дать этому желторотому юнцу запугать себя.

— Aho! No! No! Mylord, she’s a dewill![13] — завопили хором шокированные ее поведением офицеры.

— Оставьте! Оставьте, господа! Нет, мадемуазель, вам не удастся проглотить меня живьем! Итак, вы сказали, что гуляли по берегу реки. Вы, разумеется, знаете, что речь идет о Шельде. Неужели вам не кажется странным, что молодая девушка прогуливается по берегу одна, в сумерках? Хотелось бы мне услышать, что вы придумаете в ответ. А ответ может быть только один: чтобы шпионить за противником! — загремел вдруг молодой офицер, решивший, видимо, нагнать на Батистину страху.

Но не тут-то было! Девушка яростно топнула ножкой:

— Ну уж это слишком! В таком случае противнику нечего здесь делать! Сидели бы у себя дома!

Это восклицание обладало такой чисто женской логикой, что мужчины поразевали рты от изумления.

Батистина воспользовалась своим преимуществом и продолжала атаковать:

— Так знайте же, господа, я направляюсь навестить моего большого друга маршала Мориса Саксонского! Он будет очень недоволен, когда ему сообщат, что меня похитили англичане. Король Франции и вовсе придет в ярость, когда узнает, как грубо со мной обошлись. И, хотя наши страны находятся в состоянии войны, он не замедлит пожаловаться королю Англии!

— Нет, вы только послушайте! — рассмеялся офицер-блондин.

— Ну и кроме того, мой друг, маршал, даст хорошего пинка под зад вашему герцогу Камберленду! — презрительно сморщив носик, добавила Батистина.

Жорж-Альбер беспокойно заворочался и заскулил, будто хотел сказать:

«Ох! Она слишком далеко зашла!»

— Ах вот как? А что заставляет вас так думать, мадемуазель? — вкрадчиво спросил офицер. При этом он легонько похлопывал себя по ладони тросточкой.

— О-ля-ля! Да я в этом уверена! Неужели вы думаете, что у вашего обожаемого герцога есть время думать о войне, если он так занят всякими пустяками?

— Какими же?

— Да пьет свой чай и пиво! И еще без конца принимает холодные ванны!

— Чай и пиво? — изумленно спросил офицер.

— Ну да! Об этом все знают! В любом случае, мой друг Морис приготовил ему маленький сюрприз. И вы можете передать ему от меня…

Батистина застыла с открытым ртом. Она вдруг заметила, как странно переглянулись офицеры. Ее охватило предчувствие беды. Она посмотрела на Жоржа-Альбера, а тот закрыл глаза в знак того, что она чуть было не проговорилась.

— Ну же, мадемуазель, продолжайте! Клянусь Святым Георгием, все это чрезвычайно интересно! Мы ловим каждое ваше слово! — мило и любезно улыбался молодой офицер.

— Мне нечего больше сказать, — ответила Батистина, осознав ошибку и сожалея о своей болтливости.

— Однако, мадемуазель, вы выражаетесь довольно ясно и бойки на язык! Вы доставили мне истинное удовольствие! — иронизировал офицер.

— Нет, сударь, я сказала не то, что хотела! Я только прошу дать карету и отвезти меня в лагерь Мориса Саксонского, — промолвила Батистина.

— Ого! Вам не откажешь в смелости! Да и в дерзости тоже! Не окажете ли вы мне честь сообщить ваше имя, мадемуазель!

— Окажу! Меня зовут Батистина де Вильнев-Карамей, — гордо заявила девушка, и в ее устах это прозвучало не хуже, чем «Я — королева!» или «Я — императрица!»

В глазах молодого блондина зажглись веселые огоньки. Он повернулся к остальным офицерам, а те все раскраснелись от возбуждения и подавали ему какие-то знаки, размахивали руками и подмигивали.

— She Knows somthing, Mylord.

— We must find out there those damned french have hidden there canons!

— We shall make her talk, Milord.

— We’ll beat it out of her!

— Peuh! Golonel Bumberton, with a littlie charm one can jbtain anything one wants from a lovely lass. I shall take care of this myself.

— I wish Mylord good luck and I hope to hell he succeds[14].

Батистина напрягла слух, чтобы уловить хотя бы какой-то смысл, но английские слова сливались в один сплошной звук «А-а-а-а».

— Чистосердечно признаюсь вам, мадемуазель де Вильнев, я очень огорчен тем, что наше гостеприимство пришлось вам не по вкусу, но я считаю своим долгом задержать вас на несколько дней. Мне нужно посоветоваться у герцогом Камберлендом. Но хотя мы с вами и враги, мадемуазель, с вами будут обращаться со всем уважением, на какое только способны британские джентльмены, — сказал молодой блондин по-французски.

Он улыбнулся и обнажил в улыбке ослепительно белые зубы. Он смотрел на девушку своими большими серыми глазами как истинный ценитель женской красоты и как человек, который знает силу своего собственного очарования. Батистина не смогла удержаться и не улыбнуться в ответ. Она вздрогнула от удовольствия, ощутив на себе этот откровенно восхищенный взгляд.

Жорж-Альбер отчаянно заверещал, будто сердился на нее за то, что она начала строить глазки англичанину и обмениваться с ним любезностями. Жорж-Альбер явно выказывал признаки ревности.

«Сказать по правде, я ошибалась. Он может быть очень мил, когда захочет, этот капитан!» — подумала юная кокетка, опираясь на руку, предложенную ей угрюмым полковником Бамбертоном.

«Красные мундиры»[15] помогли Батистине подняться в карету с плотно задернутыми шторками. Девушка едва успела рассмотреть множество палаток, стоявших вокруг той, где ее допрашивали. Вдалеке какой-то странный гортанный голос выводил незнакомую мелодию. Карета тронулась. Батистина поняла, что они проезжают через военный лагерь, Они часто останавливались, видимо чтобы пропустить встречную телегу, пушку или другую карету.

До ушей Батистины долетали взрывы смеха и короткие, отданные грубыми голосами приказы, которых она не понимала.

Полковник Бамбертон, относившийся с явным неодобрением к плану молодого капитана, был мрачно молчалив и только беспрестанно теребил свои усы. Жорж-Альбер воспользовался тем, что суровый офицер не обращает на него внимания, и тайком немного раздвинул шторки. В английском лагере от множества горящих факелов было светло как днем. Там царила такая же суматоха, как и на дороге к Валансьену. Жорж-Альбер бесцеремонно ткнул Батистину рукой в бок, чтобы она тоже посмотрела в окошко. «Красные мундиры» разгружали телеги и тележки с боеприпасами, без конца сновали туда и обратно; и, вообще, все это напоминало потревоженный улей.

— Bloodi french gile![16] Противный маленький француженка! — взревел полковник, переходя на ломаный французский, чтобы у Батистины не осталось никаких сомнений в том, как он относится к проявленному ею любопытству. У него был ужасный английский акцент. Бамбертон быстро задвинул шторки, продолжая что-то зло ворчать себе под нос.

«Грубиян! Хам! Дубина!» — ругательства так и просились на язычок, но Батистина благоразумно промолчала.

Карета мягко катила по дороге. Батистине показалось, что они проехали около полулье. Девушка поняла, что они выехали за пределы лагеря, так как колеса застучали по мостовой, и в узенькую щелку Батистина смогла разглядеть улочку какого-то городка.

Вдруг карета остановилась. Дверцы распахнулись, по бокам встали четверо солдат. Бамбертон почти втолкнул Батистину в сад перед большим красивым домом. Они быстро поднялись по ступенькам и вошли внутрь.

Дом принадлежал, должно быть, нотариусу или какому-нибудь представителю судейского сословия. Здесь приятно пахло воском, лавандой и мылом, как во всех голландских и фламандских домах, ибо всем известно, что голландки и фламандки помешаны на чистоте. Они прошли через гостиную, миновали столовую. За окнами простирался большой парк. Ветви деревьев заглядывали прямо в окна. В доме было полным-полно англичан.

Батистина посмотрела на Жоржа-Альбера и тяжело вздохнула. Да, с ними сейчас обращались хорошо, но было совершенно ясно, что оба они пленники. И поведение полковника ясно говорило о том, какова будет их участь.

— Ваша комната здесь, на второй этаж! — буркнул полковник, еще сильнее закручивая усы.

Батистина последовала за ним наверх. Шествие замыкали двое солдат. Полковник открыл дверь и пропустил пленников вперед.

— Вот ваш комната, рядом будуар. Если вы иметь нужда, стучать, часовой открывать и все исполнять. Вы быть наготове через час! — буквально прорычал Бамбертон.

— Быть готовой? Но к чему? — воскликнула Батистина.

— Вы ужинать с его светлость герцог Камберленд! — рявкнул полковник.

— Как мило было с вашей стороны похитить меня, но забыть мои платья! Мне просто нечего надеть! — язвительно заметила Батистина.

Выведенный из себя полковник возвел глаза к небу и завопил:

— Мадемуазель, вы выбирать из военный трофей! — он открыл битком набитый платьями гардероб.

Батистина радостно вскрикнула и сразу же забыла о присутствии полковника, даже о самом его существовании. Ее также ничуть не задело упоминание о военных трофеях. Туалеты были прекрасны, а откуда они взялись — ее не интересовало.

— Вы не иметь нужда больше ни в чем? — вздохнул измученный полковник.

— О нет! Нуждаюсь, очень нуждаюсь… Я хочу получить горячую воду.

— О-о? Но зачем?

— Как это зачем? Представьте себе, для того, чтобы помыться!

— Отлично! Я присылать одна голландская женщина помогать вам! — сказал полковник, выходя из комнаты и поворачивая в замке ключ.

Жорж-Альбер тотчас же знаком поманил Батистину к окну, но англичане были вовсе не так глупы, чтобы оставлять окна открытыми. Ставни оказались заперты снаружи. Дверь вновь отворилась. Батистина едва успела отскочить от окна и присесть на постель. Часовой пропустил в комнату толстую голландку с лоснящимся от жира лицом. Женщина приветливо улыбалась. Она несла два огромных кувшина, из которых валил пар.

— Ах, какое счастье! — воскликнула Батистина, торопливо раздеваясь и с наслаждением погружаясь в лохань, стоявшую в туалетной комнатке.

Жорж-Альбер стыдливо отвернулся. Красота обнаженной Батистины была воистину ослепительна. Толстая голландка старательно терла девушке спину, взбивала мыльную пену и ополаскивала шелковистую кожу. Казалось, ей и дела не было до того, что Батистина принадлежит к вражескому лагерю.

Батистина встала и увидела свое отражение в зеркале. Она разглядывала свое тело, круглые груди с розовыми сосками. Батистина вдруг подумала, что создана для любви… Но в чем, собственно говоря, заключалась любовь? Что это такое? Она представила себе, как мужские руки прикасаются к отливающей перламутром груди… Она вспомнила поцелуи Жеодара, ее первые поцелуи в жизни! А затем и восхитительное ощущение, которое испытала, когда ласковые руки Людовика прикоснулись к ее груди… все это было так ново, так заманчиво, но в то же время подспудно таило в себе какую-то угрозу.

Она не могла сказать почему, но Эрнодан казался ей менее опасным, чем те двое. Ей нравилось класть головку юноше на плечо, с ним всегда было легко и спокойно… девушка задумалась и стала машинально вытираться большим полотенцем, поданным голландкой. Она подняла кверху руку, чтобы подхватить и удержать на весу копну волос.

«А если бы Флорис вдруг увидел меня обнаженной?!» — обожгла ее мысль. Сердце в груди Батистины забилось гулко и часто. Девушка покраснела. Почему, ну почему он так странно вел себя в Версале? Ведь он был просто очарователен и на какую-то секунду вскружил ей голову!

Голландка взяла канделябр и подошла к гардеробу. Батистина тщательно осмотрела все туалеты. После долгих колебаний она выбрала платье из темно-зеленой парчи, отделанное изысканными золотистыми кружевами. Оно, пожалуй, не соответствовало последним требованиям моды, но очень ей шло, а его отчаянно смелое декольте оставляло грудь почти открытой.

За окнами раздался перестук копыт. Кто-то громоподобным голосом отдавал приказы. По лестнице застучали сапоги.

— Вы быть готовы, мадемуазель? — пролаял Бамбертон, бесцеремонно грохнув кулаком по двери.

— Еще не совсем, господин полковник, — пропела Батистина, радуясь возможности довести полковника до белого каления.

— Ah! Damned frensh women![17] Его величество ждать вас! — заревел Бамбертон.

— Я спущусь через несколько минут, дорогой полковник! — приторно-сладким голосочком заверила своего злейшего врага Батистина. Она взяла веер и стала делать реверансы и строить то умную, то чопорную, то предельно глупенькую рожицы, глядя в большое наклонное зеркало на ножках, называемое псише. Она и не думала торопиться.

Когда Батистина сочла, что уже достаточно помучила полковника и пора идти, она несколько раз стукнула согнутым пальчиком в дверь. Часовые тотчас же выпустили ее из заточения. Она проплыла мимо них, даже не взглянув в их сторону, как настоящая великосветская дама, и спустилась по лестнице с хорошо рассчитанной медлительностью. Полковник ждал ее внизу. Он буквально дергался от возмущения и нетерпения.

— Заставлять ждать английского принца! Кто бы мог подумать!

Полковник отворил дверь в гостиную, втолкнул туда Батистину и яростно хлопнул дверью за ее спиной.

— У моего славного старика Бамбертона действительно скверный характер, мадемуазель! Не надо на него за это сердиться. Причина его дурного настроения кроется в том, что он слишком почтительно относится к моей персоне и не терпит ни малейших признаков неуважительного отношения ко мне со стороны других! — промолвил герцог Камберленд, оборачиваясь к Батистине.

Девушка присела в глубоком реверансе, тщетно стараясь скрыть свое величайшее изумление. Перед ней стоял уже знакомый ей высокий блондин. Вильгельм-Август, третий сын английского короля Георга II, генералиссимус союзнической армии, герцог Камберленд насмешливо улыбался, пристально разглядывая Батистину.

Девушка залилась краской, припомнив все дерзости и скрытые оскорбления, которыми она осыпала принца, когда приняла его за простого армейского капитана.

— Знаете ли вы, мадемуазель де Вильнев, что вы являетесь опасным противником и что вы едва не погубили мою репутацию в глазах членов моего генерального штаба!?

Батистина скромненько потупила глазки:

— О, ваша светлость, вы видите, как я смущена, как мне стыдно и как я раскаиваюсь! — улыбнулась плутовка и еще раз опустилась в реверансе, что пришлось герцогу весьма по вкусу. Воспользовавшись преимуществом своего роста, он мог лицезреть зрелище, способное вызвать прилив жизненных сил даже у умирающего.

Батистина подняла глаза. В свои двадцать четыре года герцог Камберленд был тем, что именуют «очаровательным принцем». Высокого роста, хорошо сложенный, стройный, элегантный, прекрасный собеседник (и собутыльник), сейчас он, как тонкий знаток женской красоты, рассматривал Батистину. Красота же ее под воздействием взглядов многочисленных мужчин с каждым часом расцветала все более пышным цветом. Умненькая, хитренькая маленькая девочка с огромными, удивленно взирающими на мир голубыми глазами, с великолепной гривой золотистых волос, уступила место коварной соблазнительнице, тем более опасной, что выглядела она абсолютно невинной. Батистина еще ничего не знала о жизни, но ее нарождающаяся чувственность не оставляла мужчин равнодушными.

Вильгельм-Август, как достойный представитель мужского пола, чувствовал, что этот взгляд, этот голос, это тело только и ждут того, кто сможет покорить и приручить это дивное создание. Он кашлянул, слегка смущенный смелым взглядом Батистины.

— Я думаю, вы умираете с голоду, мадемуазель?

— Клянусь честью, это так, ваша светлость! — улыбнулась Батистина.

— Клянусь Святым Георгием, я тоже! Надеюсь, этот чертов Бамбертон смог раздобыть для нас хорошего вина! Мне бы очень хотелось узнать, — сказал герцог, запросто беря Батистину под руку и препровождая ее в столовую, — откуда вы взяли, что я постоянно пью чай, пиво и принимаю холодные ванны? Ибо, откровенность за откровенность, я вообще не пью чай, а обожаю кофе, французские вина и… горячую ванну!

— О, ваша светлость! — промолвила Батистина, с трудом подыскивая ответ. — Ну, раз уж мы говорим откровенно, то такие слухи ходят при дворе!

— Ах вот как? Значит, при дворе французского короля обо мне говорят? — спросил польщенный герцог, предлагая Батистине место напротив себя.

— О да, ваша светлость! И гораздо больше, чем вы можете себе вообразить! — сказала Батистина с лукавой улыбкой. Ей вспомнился громкий голос Мориса Саксонского и его рассуждения о привычках герцога Камберленда.

— Я так люблю Францию и… француженок, мадемуазель де Вильнев. Какая глупость эта война!..

Герцог принялся разглагольствовать, а Батистина, пребывая в отличнейшем расположении духа, уписывала за обе щеки лакомства и то и дело вставляла в беседу умные словечки. Молодой герцог Камберленд пригласил ее приехать в Англию; он ловко вел беседу на всякие фривольные темы, стремясь завоевать доверие Батистины. Герцог, не забыв также о Жорже-Альбере, предлагал ему еду со своей собственной тарелки. А тот, понимая, что сейчас ему не будет ни в чем отказа, даже пил из бокала принца! К концу ужина все трое уже стали добрыми друзьями. Они чуть захмелели от шампанского, «лучшего военного трофея, захваченного англичанами», как сказал принц. Им казалось, что они знают друг друга всю жизнь. Батистина громко заявляла, что герцог прав и нет никакой причины воевать. Сна также добавила, что приехала специально посмотреть на военные действия, что она поговорит с королем и Морисом Саксонским и как-нибудь уладит это дело. Глаза принца вспыхнули. Он предложил Батистине продолжить столь приятную беседу на канапе в гостиной. Девушка не нашла в его предложении ничего неприличного.

— Вы, Батистина, вероятно, самая хорошенькая из всех девушек, каких мне только приходилось встречать, — прошептал герцог, усаживаясь на диванчик рядом с Батистиной и лицемерно кладя руку на спинку. Теперь он мог тихонько касаться чудесного затылка. Батистина, чуть взволнованная, опустила взор.

— О, нет! Не прячьте от меня ваши удивительные глаза! Ведь я хотел утонуть в них, дорогая! — сказал герцог, сжимая руки Батистины.

«Как странно! Кто-то уже говорил мне эти слова!» — подумала девушка. Герцог покрывал поцелуями ее пальцы. Ощущение было приятным, и Батистина вздрогнула от удовольствия. Ободренный герцог усилил старания. Он еще ниже склонил голову над золотистой пеной волос Батистины и попытался покусывать ее за ушко.

— Ах, ваша светлость, мне щекотно! — воскликнула Батистина, но не отстранилась.

— Хм… Когда мы одни, дорогая, называйте меня Вильгельм! — выдохнул герцог.

— Охотно, если таково ваше желание, — ответила Батистина, уже привыкшая к подобным просьбам. — Хотя, сказать по правде…

— О, что вас смущает? Что-нибудь не так? Вы чем-то недовольны? — прошептал принц, легко касаясь губами розовых губ Батистины.

— Ну… я хотела бы называть вас Вилли, это гораздо приятнее…

— О, вы правы, дорогая! Некоторые друзья в интимной обстановке зовут меня Вилл! — шептал принц, заключая Батистину в объятия.

— Да, да! Мне очень нравится имя Вилл! — томно вздохнула девушка. Принц чувствовал, что она уже на все готова; она была податливой и мягкой.

— Чаровница! Чаровница! Вы станете настоящей героиней этой глупой, отвратительной войны! — продолжал нашептывать герцог, не терявший головы.

Батистина напряглась и вся подалась навстречу руке, ласково касавшейся ее груди. Опять откуда-то изнутри поднималась уже знакомая приятная теплота, охватывала бедра.

— Красавица, дорогая моя возлюбленная, эта минута принадлежит нам… так скажите же мне, где находятся батареи маршала Мориса Саксонского, и вы станете святой, так как спасете множество людей от гибели!

Батистина улыбнулась. Да, Вилли был очень мил. Она могла бы легко доставить ему радость… Все ее тело трепетало в ожидании чего-то неизведанного и желанного… Она уже открыла было рот, собираясь ответить, но тут заметила Жоржа-Альбера, который расположился на комоде как раз над головой герцога и жестикулировал как сумасшедший. Он зажимал рот лапами, показывал Батистине, чтобы она молчала. Девушка на секунду застыла, заколебалась, еще раз взглянула на Вильгельма-Августа. Серые глаза принца буквально завораживали ее, но все же она нашла в себе силы пролепетать:

— Я… я должна немного отдохнуть. Вилли… Путешествие было нелегким… Мы еще увидимся с вами… Давайте поужинаем вместе еще раз… завтра… Поговорим… и впереди у нас будет целая ночь, — продолжала Батистина, решительно поднимаясь с канапе.

Жорж-Альбер одобрительно захлопал в ладоши, вознаграждая ее за стойкость. Принц, будучи великим знатоком женской натуры и известным повесой, улыбнулся. Все эти милые женские хитрости были ему прекрасно знакомы. Простое дамское кокетство, и ничего более! Прекрасная Батистина набивала себе цену! Принцу и в голову не могло прийти, что секунду назад он держал в объятиях девушку, которая не имела ни малейшего представления об отношениях мужчины и женщины. Герцог Камберленд был галантным молодым человеком, истинным джентльменом, и не стал настаивать, ибо ему была обещана следующая ночь. Вилли привел себя в порядок и наклонился, чтобы поцеловать руку Батистины.

— До завтра, дорогая! Вы похитили мое сердце! — прошептал он; в какой-то мере так оно и было.

Молодые люди еще раз посмотрели друг на друга. Батистина умирала от желания броситься к нему в объятия. Жорж-Альбер спрыгнул со своего насеста и устроился у нее на плече. Он хотел помешать своей юной хозяйке сделать большую глупость. Вильгельм-Август издал короткий смешок, поклонился и вышел из гостиной.

— Итак, узнали ли вы, милорд, где расположены французские батареи? — прошептал за дверью Бамбертон по-английски.

— Я узнаю это завтра, в это же время, Бамбертон! — сказал герцог, садясь в карету.

— О, милорд, слишком поздно! Ведь мы переходим в наступление рано утром послезавтра! — недовольно загудел полковник.

— Ну же, Бамбертон, успокойтесь! Завтра у меня будет славная охота!

— Милорд, я бы предпочел свой собственный метод!

— Ну, только не для меня! — воскликнул принц, чрезвычайно довольный приятным вечером и самим собой.

— Клянусь Святым Георгием, что за странный способ готовиться к сражению! — ворчал Бамбертон.

Батистина и Жорж-Альбер долго о чем-то таинственно шептались, прежде чем заснуть. Поздней ночью девушка наконец задула две свечи, освещавшие комнату неярким мерцающим светом. Она попыталась уснуть. Но ее душа и тело были охвачены каким-то смутным беспокойством. Вдалеке слышались крики, звучали приказы и отзывы часовых. Телеги, кареты и пушки непрерывно грохотали по плохо вымощенным улочкам городка. Часовые расхаживали вокруг дома, где поселили Батистину, да и под дверью раздавались мерные шаги. Паркет поскрипывал под сапогами. Батистина вновь открыла глаза. Голова у нее шла кругом, сердце билось сильно и часто.

— Жорж-Альбер, ты уверен, что я должна сделать это? — прошептала она, усаживаясь на постели.

Маленькая обезьянка утвердительно заверещала.

— Да, Жорж-Альбер! Ты, должно быть, прав… Но меня будут мучить угрызения совести из-за того, что я ему солгала, — с сожалением промолвила девушка.

Жорж-Альбер неодобрительно заворчал.

— Ах, как все же я люблю войну! Как это интересно! — добавила Батистина, блаженно улыбаясь и закрывая глаза. Минуту спустя она уже спала.

Батистина и Жорж-Альбер проснулись довольно поздно и были в прекрасном расположении духа, хотя и по разным причинам. Батистина всю ночь грезила о Вилли, а Жоржу-Альберу приснился восхитительный сон, в котором король Людовик XV, признавая его высокие заслуги, сделал его маршалом Франции.

Полковник Бамбертон получил, должно быть, ясные указания насчет Батистины и принялся их усердно выполнять. К подъезду подали открытую коляску и повезли девушку с Жоржем-Альбером куда-то в тыл. Батистина уже стала задавать себе вопрос, не хотят ли ее перевести в другую тюрьму. Как оказалось, она напрасно беспокоилась. Просто кое-кто желал доставить ей удовольствие, прокатив в коляске по свежему воздуху и показав также, что ей доверяют. Итак, с ней обращались как с истинным другом, а не как с пленницей.

На зеленых лугах и под золотистыми лучами майского солнца лицо Батистины расцвело, как цветок. Щечки раскраснелись, глазки блестели, волосы развевались под порывами легкого ветерка.

Полковник Бамбертон, увидев впереди голландскую мызу, приказал остановиться. Красивая полная голландка доила коров. Полковник церемонно поднес стакан парного молока Батистине и деревянную плошечку Жоржу-Альберу. Девушка с удовольствием выпила душистый пенистый напиток, а Жорж-Альбер скорчил гримасу и выплеснул молоко на охапку соломы. Он был явно недоволен тем, что его угостили молоком, а не вином или пивом.

По дороге застучали копыта. Из-за лесочка показалась маленькая кавалькада. Всадники неслись во весь опор. Один из них спешился и бросился к Батистине, сопровождаемый укоризненным взглядом Бамбертона. Какое легкомыслие! Покинув на несколько минут свой генеральный штаб, принц явился на мызу, чтобы поухаживать за Батистиной!

«О да, я была права! На войне так весело!» — думала Батистина, давая увлечь себя под сень фруктовых деревьев. Вильгельм-Август украдкой поцеловал ее дважды в шею под вишней, один раз в розовое ушко — под грушей и звонко чмокнул в губы под яблоней. Полковник Бамбертон бесился от злости и все старался подсмотреть, что же происходит под раскидистыми кронами деревьев. Он взобрался на большую пузатую бочку, но поскользнулся и свалился прямо на кучу коровьего навоза, к великой радости Жоржа-Альбера.

— До вечера, моя прекрасная дама, — сказал принц, откланиваясь.

— Да, да… я вас жду, Вилли, — промурлыкала Батистина. В глазах девушки принц прочел обещание любви. Вильгельм-Август, герцог Камберленд, легко взлетел в седло и устремился к лагерю. Офицеры последовали за ним.

День пролетел быстро. Батистина была весела как птичка. Она битых два часа одевалась и прихорашивалась под восхищенным взглядом славной голландки. В восемь часов вечера принц, свежий и напомаженный, будто только что из Виндзорского дворца, вошел в гостиную.

— Какой странный запах, Бамбертон! Чем это вы надушились? — спросил по-английски Вильгельм-Август.

— Служба у вашей светлости отнюдь не приятный отдых! — проворчал полковник, не сумевший найти пары чистых штанов.

Батистина и Жорж-Альбер спустились вниз. Полковник закрыл дверь. Принц и Батистина переглянулись. Сердечко Батистины билось гораздо сильнее, чем требовалось, а глаза Вильгельма горели ярче, чем это полагалось бы глазам генералиссимуса в преддверии большого сражения. На этот раз молодые люди уселись рядышком. Принц начал ласкать колени Батистины, легко прикасаясь к пышной шелковой юбке, он целовал ее пальцы, запястья, локотки. Он низко склонялся над соблазнительно-открытым декольте и покрыл поцелуями сначала одну полуобнаженную грудь, потом — другую. Трепещущая Батистина предчувствовала, что она не выйдет из этой комнаты, не узнав чего-то очень важного и чудесного. Жорж-Альбер был очень обеспокоен, постоянно призывал ее к порядку пронзительными криками. Когда дело заходило слишком далеко, он громко стучал ножом по своему стакану.

— Прекрасная дама, ваш Жорж-Альбер что-то уж слишком шумен сегодня, — заметил принц, смеясь. Он увлек Батистину на канапе, твердо решив добиться успеха на сей раз.

— Я навсегда оставлю вас при себе, малышка… Моя маленькая пленница… Я никогда не отдам тебя твоему королю… Скажи, ты хочешь остаться со мной, дорогая моя француженка? — шептал принц.

— Да, Вилли… да! Очень хочу, Вилли! — вздыхала под градом поцелуев Батистина.

Принц задул несколько свечей. Он ловко и умело просунул руку за спину девушки и начал расшнуровывать корсет. Пребывавшая на седьмом небе Батистина принялась ему помогать. Он полностью обнажил одну ее грудь, упругую, круглую, свежую, с соском, похожим на бутон розы… Жорж-Альбер зашелся в кашле, но юные любовники его даже не слышали. Батистина изнемогала от неведомых доселе чувств. Она ощущала, что принц меняется на глазах. Такие изменения она уже наблюдала у других мужчин, оказывавшихся с ней наедине. Герцог Камберленд целовал ее теперь крепко и властно. Он начал потихоньку, незаметно задирать ее широкую, тяжелую юбку. Его опытные руки ласкали ее ноги повыше колен. Батистина страстно желала чего-то еще… Все ее существо жаждало новых ощущений… Принц чувствовал, как она разгорячилась. Он понимал, что она уже готова отдаться…

— Завтра… завтра состоится сражение, Батистина… Мой милый ангел… если ты знаешь хоть что-нибудь… — прошептал принц, продолжая ласкать девушку.

Батистина хотела бы целую вечность ощущать на своем теле эти ласковые руки, которые вызывали какую-то томительную, сладкую дрожь.

— Да, да, я… мне известен план сражения, Вилли… — выдохнула Батистина.

— Я вас умоляю, дорогая… вы же чувствуете, как я вас люблю… Говорите, ради Бога! Говорите, чтобы мы могли избежать большого несчастья! — взмолился Камберленд.

Батистина взглянула в сторону Жоржа-Альбера в поисках поддержки. Тот грозно ворчал и скалил зубы. Она села и почувствовала себя немного разочарованной из-за того, что принц перестал ласкать ее и теперь смотрел ей прямо в глаза.

— Ну ладно, я скажу все, Вилли… Морис… в общем, маршал отвел войска из леса Барри.

— Что? Что вы говорите, дорогая? — еле вымолвил принц, сам удивленный быстротой и легкостью победы, ведь красотка не только готова была отдаться, но и сообщила ценнейшие сведения!

— Я говорю правду, дорогой Вилли! — заверила принца Батистина, глядя на него невиннейшими глазами.

— Итак, вы утверждаете, что маршал специально отвел войска из леса Барри? Так, значит, там нет никакой батареи?

— Да нет же! Никакой!

— А что он приготовил нам в центре, около деревни Фонтенуа?

— Да почти ничего… Он оставил все свои батареи и большую часть войск около Турне, потому что именно там он и ждет вас, — вдохновенно продолжала лгать Батистина, хотя и не без угрызений совести.

Жорж-Альбер одобрительно хлопал в ладоши.

— Нет, это невозможно! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! — шептал герцог Камберленд. Он украдкой взял свечу, чтобы попытаться рассмотреть, не таится ли обман в глазах Батистины. Два чистейших прозрачных озера глядели на него. Девушка, улыбалась, склонив головку к плечу.

— Подожди меня! — пробормотал Вильгельм-Август, будто Батистина могла куда-нибудь отлучиться. — Я сейчас… сейчас вернусь!

Он оторвался от девушки и бросился к двери.

— Бамбертон! Бамбертон! Скачите скорей в генеральный штаб! Она мне все рассказала… В лесу под Барри и в Фонтенуа нет никаких батарей! — торопливо говорил принц по-английски, повторяя слово в слово все услышанное от Батистины.

— Милорд, вы разве не пойдете со мной? — Бамбертон остановился в дверях.

Камберленд оглянулся. Томная разнеженная Батистина ждала его на канапе. Честь солдата и генералиссимуса повелевала герцогу немедленно отправиться к войскам, но соблазн был слишком велик.

— Да… я сейчас же последую за вами! Очень скоро… ну, поезжайте! — приказал герцог, захлопывая дверь прямо перед носом полковника. Он опять приблизился к Батистине.

— О, Вилли! — прошептала девушка. Ее сердце сжималось от раскаяния, но тело требовало новых ласк.

— Моя маленькая француженка! Ты предала своих из-за любви ко мне… И я тебе сейчас докажу мою любовь! Ты не пожалеешь! — влюбленно шептал Вильгельм-Август, придавливая ре своим телом. Он ласкал ее груди, раздвигал ноги нетерпеливым коленом. Батистина вся выгнулась ему навстречу, бедра ее охватило огнем. Сейчас, вот сейчас она узнает великую тайну! Она отвечала на поцелуи принца с тем же жаром, с коим он целовал ее. Задыхающаяся, трепещущая Батистина ожидала нового наслаждения. Внезапно она застонала.

Две неясные тени промелькнули за окном. Створки окна отворились, и в гостиную проникли два человека в английских мундирах. Они молча и яростно набросились на герцога Камберленда. Тот ничего не замечал. Батистина попробовала высвободиться из объятий Вильгельма, чтобы предупредить его об опасности, но принц еще крепче обнял девушку, приняв ее стон за знак наивысшего удовольствия. Далее события развивались стремительно.

— Ни слова! Ни звука, ваша светлость! Иначе вы умрете! — шепнул по-французски чей-то голос прямо над ухом Батистины. Она почувствовала, как сильные руки отрывают ее от любовника и куда-то уносят. Это было похоже на ураган, на безумный вихрь! Ни принц, ни она не успели даже вскрикнуть. Их схватили люди, бывшие явно большими знатоками в делах подобного рода. С быстротой молнии им заткнули рты и крепко-накрепко связали, обмотав несколько раз веревкой. Батистину вновь швырнули на тот же диванчик, где она, томная и изнывающая от страсти, лежала несколько минут назад. Она едва не свернула себе шею, пытаясь разглядеть лица нападавших. Они на секунду замерли и прислушались. Один из них подошел к двери и приложил ухо к щели. Затем, успокоенный, вернулся к своему компаньону. У входа в дом и на верхнем этаже раздавались мерные шаги часовых. Они ни о чем не подозревали и продолжали чеканить шаг по паркету.

— Все идет отлично! А теперь дело за тобой, Жорж-Альбер! Отправляйся и приведи остальных! — прошептал самый высокий из «англичан». — Батистина вздрогнула. Маленькая обезьянка тотчас же повиновалась: выскочила в приоткрытое окно и исчезла во мраке. Высокий солдат наклонился и посмотрел на девушку. Когда пламя свечи осветило его лицо, зеленые глаза яростно сверкнули.

— О! Фло… — булькнуло в горле у изумленной Батистины. Кляп мешал девушке говорить. Она извивалась и стонала, лежа на подушках, но это приводило только к тому, что веревки еще сильнее впивались в тело. Молодой человек скорее угадал, чем услышал слова девушки.

— Да, это мы, Адриан и Флорис, мерзкое ты создание! Ты нас, разумеется, не ждала… — зашипел Флорис, вне себя от бешенства.

— Не бойтесь, ваша светлость, вы находитесь в руках у людей чести. Мы хотим лишь забрать отсюда мадемуазель, — прошептал Адриан, кланяясь принцу с той изысканной вежливостью, какая всегда отличала его действия.

Вильгельм-Август сидел, крепко связанный, в кресле и, казалось, не испытывал никакого страха. Он пристально смотрел на своих обидчиков, но прекрасно владел собой и сохранял знаменитое британское хладнокровие, каковое всегда составляло предмет особой гордости его соотечественников.

Снаружи раздался еле слышный свист, похожий на звуки ночной птицы. За окном вновь появился Жорж-Альбер, два пальца он засунул в рот, как невоспитанный мальчишка. Он подал знак, что путь свободен. Флорис вскинул Батистину себе на плечо, словно мешок с тряпьем. Она только мычала и пыталась ударить ногой своего похитителя. Шаги часового на секунду затихли около двери. Солдат явно прислушивался к звукам, доносившимся из гостиной. Флорис и Адриан замерли на месте, Батистина воспользовалась этим и стала сопротивляться с еще большей энергией. Английский солдат в коридоре приложил ухо к створке двери. Он закивал головой и радостно заулыбался, услышав шорох смятой одежды и жалобные вскрики.

«Ну и ну! Славно же развлекается его светлость! Везет ему!» — подумал солдат и, преисполненный гордости из-за любовных подвигов обожаемого принца, вновь продолжил свой путь по коридору. Адриан и Флорис успокоились и полезли в окно вслед за Жоржем-Альбером Батистина увидела, что снаружи не было часовых. Она, разумеется, не знала, что все они крепко спали в кустах, связанные по рукам и ногам. Вдруг вдалеке раздался взрыв хохота. Личная карета принца ждала у парадного крыльца, а солдаты, составлявшие почетный эскорт, играли в кости. Флорис и Адриан быстро свернули за угол. Они пересекли большую лужайку и устремились в глубь парка, под прикрытие деревьев. Флорис стал искусно подражать уханью совы. В ответ раздался такой же крик. Молодые люди подбежали к какой-то стене. Флорис не положил, а просто бросил Батистину на землю.

— Грубый болван! — вскипела девушка. Она и до этого была зла, а сейчас вдобавок ко всему упала прямо на большой узловатый корень, выпиравший из земли. Адриан согнулся и подставил брату спину. Флорис сжался в комок, подпрыгнул, взобрался на живую лестницу и через мгновение уже сидел верхом на гребне стены. Адриан схватил Батистину в охапку и передал ее Флорису.

— Черт побери! Скорее, Адриан! Я вижу факелы! — прошептал Флорис. Он нагнулся и протянул руку, чтобы помочь брату взобраться на стену. Действительно, в саду раздавались тревожные крики, там суетились люди… Их явно искали. Адриан и Флорис не стали терять времени даром, пытаясь разгадать, каким образом похищение было обнаружено. А в это время Жорж-Альбер скакал по стене, как безумный. По другую сторону стены два всадника, тоже в английской форме, ожидали их, держа под уздцы лошадей. Они подвели их прямо к тому месту, где сидели на стене беглецы. Флорис решительно прыгнул вниз и оказался в седле. Адриан передал ему Батистину и тоже прыгнул вниз. Флорис бросил связанную девушку поперек седла, а Жорж-Альбер перекувырнулся через голову, спрыгнул со стены и оказался за спиной у своего хозяина.

— Все в порядке, барин? — прошептал Федор.

— О да! Просто великолепно! Через полминуты нам вслед устремится вся английская армия! — рявкнул Флорис, яростно пришпоривая коня. Остальные последовали его примеру. Лошади взяли с места в карьер и полетели как на крыльях. И кстати! Около двадцати «красных мундиров» тоже вскочили в седла, чтобы броситься в погоню…

— Надо помешать им добраться во французский лагерь до начала сражения! Возьмите этих негодяев-шпионов живыми или мертвыми, но спасите девушку! Она в большой опасности! Тысяча фунтов тому, кто привезет ее обратно целой и невредимой! — отдал приказ герцог Камберленд, которого освободил один из часовых, заметивший, что какие-то подозрительные тени пересекли лужайку перед домом.

— Скорее скачите в штаб! Пусть пришлют подкрепление, чтобы схватить этих проклятых французов! — прокричал Вильгельм-Август, поспешно садясь в карету. Сердце молодого принца леденело от ужаса при мысли о том, что будет с Батистиной, попавшей в руки своих. Герцог прекрасно слышал слова одного из похитителей и понял: в них звучала угроза. Теперь он был еще во сто крат более уверен в правдивости девушки, открывшей ему план Мориса Саксонского.

— У этого старого лиса, проклятого маршала, уже не остается времени, чтобы изменить что-нибудь! В любом случае нельзя дать этим шпионам возможности предупредить его! Ну, да ладно! Они и так не успеют!

Все идет прекрасно! Я выиграю сражение, а затем обязательно найду эту ведьму, колдунью, чаровницу… И предстану перед ней в качестве победителя! — прошептал Вильгельм, потирая руки, побаливавшие после веревок.

Всадники неслись вперед, не говоря ни слова и не оглядываясь назад. Вскоре они свернули с дороги, по которой прибыли сюда. До похищения Батистины они легко пропутешествовали по тылам противника благодаря мундирам, отобранным у английских часовых на берегах Шельды. Но теперь присутствие связанной Батистины могло их выдать. Они бросились напролом через заросли кустарника. Ветки больно хлестали Батистину, она ощущала уколы и удары. Девушка жалобно застонала.

— Предательница! И все-таки я не позволю, чтобы тебе был причинен какой-либо вред, ты слишком красива… — проворчал Флорис, приподнимая ее и прижимая к себе. Девушка гневно посмотрела на Флориса. Их взгляды встретились…

Позади послышался стук копыт. Приближалась погоня. Беглецы придержали лошадей и затаились, припав к их шеям. Придавленная грудью Флориса, Батистина задыхалась. Она пыталась дрыгать ногами, приведя Флориса в еще большее бешенство.

— Монастырь, вот что тебе нужно! Да, да! Заточить тебя в монастырь! — зло прошептал Флорис и еще крепче прижал девушку к себе.

«Я его ненавижу! О, как я его ненавижу!» — подумала Батистина. С каким удовольствием она бы его укусила, если бы не кляп во рту! Однако почти бессознательно она сама прижалась к широкой груди молодого человека.

Флорис был сейчас слишком зол, чтобы уловить перемену в поведении Батистины. Мысли его были далеко. Он думал о том, доведется ли ему увидеть ее такой, какой она была в объятиях принца: прекрасной, томной, почти потерявшей сознание.

Адриан подал знак, что преследователи пролетели мимо и что они могут продолжать свой путь. Примерно в трехстах туазах[18] от них чернел лес.

— Скорее туда! — прошептал Адриан.

Четверо беглецов опять хлестнули коней и направились к лесу. Вскоре густые заросли поглотили их, скрыв от посторонних глаз.

— Подождите, барин, — сказал Федор, спешиваясь. Он быстро и ловко обмотал копыта лошадей тряпками. Меры предосторожности, предпринятые старым казаком, оказались не лишними. Маленькая кавалькада осторожно двигалась вперед, стараясь не напороться на бивуаки англичан. Вскоре до них донеслось журчание воды. Шельда катила свои воды совсем неподалеку. Они уже видели реку, были почти на берегу. Но снова послышался перестук копыт, и на берег галопом вылетели «красные мундиры». Кругом зазвучали гортанные голоса. Командиры отдавали приказы. Десятки пехотинцев с факелами в руках высыпали на берег. Загромыхали колеса пушек: в зарослях разворачивались батареи. Беглецы уже не могли перебраться через реку, не привлекая внимания. Хотя на них были красные английские мундиры, их несомненно бы обстреляли.

— Может, мне попробовать одному? Уж я-то сумею пробраться, барин! — сказал Федор.

— Нет, сейчас слишком опасно добираться до расположения наших войск. Если ты не сумеешь, то все пропало! А это было бы уж слишком глупо! Нет, пожалуй, вернемся назад и спрячемся на колокольне часовни. Оттуда мы сможем предупредить маршала! — приказал Адриан и повернул коня. — Мы и так уже совершили достаточно много глупостей! — добавил он и пришпорил своего верного скакуна.

Федор, видимо, понял намек на какой-то свой проступок и низко опустил голову. Батистина спрашивала себя, что все это могло бы значить. Всадники следовали друг за другом, направляясь в тыл английских войск, то есть туда, где их меньше всего искали. Однако они все же не осмеливались выехать из лесу. Ли Кан ехал впереди в качестве разведчика. Он как никто другой предчувствовал опасность, в этом ему не было равных. Конечно, с первого же взгляда можно было бы определить, что в этой странной фигуре с длинным кинжалом в руке и с болтающейся за плечами косой не было ничего английского, кроме формы. Когда он подавал предостерегающий знак, все остальные затаивались в овраге, зарослях или за толстыми стволами деревьев, чтобы пропустить пушки, телеги, тележки и целые батальоны, готовые к бою.

Флорис накинул на Батистину какое-то покрывало, которое почти полностью прятало ее. Вероятно, не все солдаты и офицеры знали о приказе ловить шпионов. Иногда какой-нибудь английский солдат и замечал маленькую группу всадников, чего-то выжидавших под покровом ночи, но не придавал этому значения. Накануне сражения каждый солдат думал только о себе.

Батистина ломала голову: в какое же таинственное место они спешат, скользя словно призраки, среди вражеских полков?

— Остановимся здесь! — приказал Адриан.

Впереди, примерно в ста пятидесяти туазах от них, на небольшом холме возвышалась часовня. Колокольня высоко вознесла свой шпиль над вершинами деревьев. У главного входа в церковь виднелись пушки англичан и их союзников. Солдаты спали прямо на земле, завернувшись в какие-то тряпки или обрывки ткани, ночь была уже по-майски теплой. Часовые прохаживались взад и вперед, зорко наблюдая по сторонам. Вдалеке солдат распевал грустную шотландскую песенку.

— Черт побери! Если «красные мундиры» засели и внутри часовни, нам останется только повернуть назад и записаться в английскую армию! — прошептал Флорис.

— Ли Кан, как сказочный змей, заберется на пагоду и принесет тебе, Майский Цветок, известия, как сделал бы это глубокоуважаемый Пан Ку! — сладко пропел тоненьким голоском китаец, соскальзывая с седла. Он зажал кинжал в зубах и исчез среди деревьев. За ним поскакал Жорж-Альбер. В томительном молчании прошло несколько минут. Тишину нарушали только английские офицеры, отдававшие приказы, да слышался протестующий голос какого-то голландца.

Батистина положила голову на плечо Флориса. Молодой человек слегка отодвинул покрывало. Девушка не понимала, какая опасность нависла над ними всеми и над ней самой; ее клонило в сон. Он посмотрел на нее с нежностью. Да, да! Именно с нежностью! Ее красота, молодость, беззащитность и невинность смягчили сердце Флориса против его воли. Он еще раз взглянул на длинные дрожащие ресницы, на нежные щеки, пухлые, еще полудетские губы… Он вздрогнул, услышав знакомый шепот Ли Кана:

— Великий Феникс о двенадцати головах подарил мне свое сладчайшее дыхание, — завел свою песню Ли Кан, вынырнув из темноты вместе с Жоржем-Альбером.

— Итак, путь свободен? Или нет? — оборвал его Адриан, не желавший терять время даром.

— Соколиный глаз Ли Кана увидел дорогу, всю обсаженную тысячами и тысячами цветов, как у лисицы, возвращающейся в нору! — прошипел китаец, гордо размахивая косой из стороны в сторону. На нормальном языке это означало, что можно двигаться вперед без опаски.

— Браво, Ли Кан, ты понемногу начинаешь исправлять свою оплошность! — прошептал Адриан, спрыгивая с коня.

Жорж-Альбер глухо заворчал, недовольный тем, что похвалили не его, а китайца. Он был крайне обижен такой несправедливостью: ведь это он по приказу Ли Кана взобрался на колокольню и все осмотрел.

Всадники привязали лошадей в густых зарослях ивняка. Флорис опять вскинул Батистину на плечо, словно копну соломы. Ни Флорис, ни Адриан теперь даже не подумали оставить девушку под надзором Федора и Ли Кана, ибо они перестали доверять двум «воспитателям» и всячески это подчеркивали — пусть эти двое несчастных хорошенько почувствуют свою вину. Федор и Ли Кан предпринимали героические усилия, чтобы заслужить прощение за досадный промах, приведший к похищению девушки.

Ли Кан (или, скорее, Жорж-Альбер) был прав, ибо к северо-востоку от часовни англичан не было, и беглецам надо было преодолеть только несколько туазов, отделявших строение от леса. Федор осторожно толкнул дверь ногой. На хорах — пусто, на полу посреди церквушки — навалены кипы сена и соломы, почти до уровня витражей. Флорис бросил Батистину на солому. Она глухо застонала: что-то острое впилось ей в бок, пропоров корсет. Ей все труднее становилось дышать, руки и ноги затекли и ныли. Федор и Ли Кан перетащили исповедальню к той двери, через которую они вошли, а Флорис закрыл на тяжелый железный засов главный вход. Адриан искал способ взобраться на колокольню.

— Нас могут заметить, мы очень рискуем, но я не вижу иного выхода! — горько заметил молодой граф де Вильнев.

— Есть еще время, барин! Оставайтесь здесь, а я… Клянусь Святым Владимиром, я доставлю послание его милости маршалу! Позвольте мне сделать это! — снова взмолился Федор, выхватывая из ножен саблю.

— Или пошли меня, Счастье Дня! Сын Поднебесной пройдет незамеченным сквозь бастионы вонючих противников, как Чао-Чао, свирепый воин с бриллиантовым сердцем! — быстро проговорил китаец, выступая вперед.

Федор грозно заворчал, а потом издевательски захохотал.

— Прежде всего надо было хорошенько приглядывать за Батистиной, не поддаваться ни на какие ее уговоры и охранять, как вам было приказано! Тогда мы не торчали бы здесь! — прервал спор Флорис, пожимая плечами.

— Довольно разговоров. Мы должны предупредить маршала о ее предательстве. Идем, Адриан! А вы двое оставайтесь в засаде, наблюдайте за передвижением противника и предупредите нас в случае опасности! И главное — ни в коем случае не стреляйте!

Совершенно сконфуженные Федор и Ли Кан поспешили исполнить приказ молодого хозяина. Никогда еще не видели они у него такого ледяного выражения лица, никогда еще он не был так зол на них, даже в самые тяжелые минуты во время бегства в Китай.

Флорис и Адриан подошли к маленькой винтовой лестнице, ведущей на колокольню. Ах, как тяжко было у них обоих на душе! Жорж-Альбер бросился им вслед, пытаясь помешать подняться наверх. Флорис раздраженно оттолкнул его в сторону.

— Уй! Уй! — заверещал Жорж-Альбер, почесывая зад, и опять принялся бешено жестикулировать, показывая своим хозяевам, что они вот-вот совершат ужасную ошибку. Поняв, что его усилия тщетны, он приблизился к Батистине. Девушка корчилась на соломе, извиваясь всем телом. Она изо всех сил старалась привлечь внимание молодых людей. Флорис с неприязнью взглянул на нее и начал быстро подниматься по расшатанным, скрипящим ступеням. Адриан печально посмотрел на сестру. Оба брата сгорали от стыда. Отправляясь за Батистиной в тыл врага, они надеялись спасти ее и уж никак не ожидали увидеть ее в том положении, в каком, в конце концов, обнаружили.

Выехав из Версаля, король приказал мчаться во весь опор, без остановок. И, братья прибыли в лагерь маршала через сутки после того, как туда прибыла карета, которая должна была привезти Батистину. Немедленно был созван «семейный совет» под председательством короля. Он состоялся в палатке весьма опечаленного исчезновением Батистины маршала Мориса Саксонского.

— Нет, скажите на милость, вы что же, совсем с ума сошли? Как вы могли отправиться вместе с ней болтаться по дорогам? Куда вас черт понес? Вам же было приказано не покидать замок! — восклицал Адриан, забыв о присутствии короля и употребляя выражения, столь не свойственные его обычной утонченной манере говорить.

— Но, барин!!! Маленькая барыня изнывала от скуки! — возразил Федор.

Флорис бросил взгляд на короля. Людовик, несмотря на снедавшую его тревогу за судьбу Батистины, улыбнулся, подумав, что девушка смело устремилась навстречу опасности только для того, чтобы быть рядом с ним.

— Ей, видите ли, было скучно! Хорош довод, нечего сказать! — взорвался Флорис.

— Ах, барин, ты же знаешь, я предпочту сражаться с сотней свирепых татар, чем отказать в чем-либо маленькой барыне!

— Мы сделали все, что было в наших силах, господин граф, но переспорить мадемуазель не смогли! — огорченно промолвил Грегуар.

— Моя голубка! Моя голубка! Что с ней теперь будет? — причитала Элиза, заламывая руки.

— Голубую Стрекозу утащил на спине огненно-алый единорог, а уважаемые драгуны не успели…

— …Даже пикнуть! И вы тоже! Это прекрасно! Очень мило! Но где, по-вашему, она может сейчас быть? — сухо бросил король, внимательно выслушав все оправдания.

— Думаю, сир, это дело рук англичан или их союзников! — сказал Флорис.

— Я полностью разделяю мнение маркиза де Портжуа, — поддержал его лейтенант.

— Так, значит, она у Камберленда? — задумчиво протянул король.

— О Боже! Сражение!.. Боже мой! Боже мой! Если она все расскажет… — вдруг простонал маршал.

Взгляды всех присутствующих обратились к Морису Саксонскому.

— Что такое вы там несете, маршал? — воскликнул король.

— Хм… хм… Да… видите ли, сир… мне так неловко… — лепетал маршал, вынужденный признаться, что Батистина все слышала, находясь в королевском будуаре.

— Но, черт побери, маршал! Почему вам вообще взбрело в голову пригласить мадемуазель де Вильнев? — спросил король еще более хриплым голосом, чем обычно. Он даже закашлялся, смущенный тем, что тайна пребывания Батистины в его личных покоях раскрылась.

— Но, сир, она так хотела посмотреть на войну… Она же совсем еще ребенок! И я ей в некотором роде как отец…

Флорис и Людовик одновременно подозрительно посмотрели на «красавца Мориса». Его ноги и сейчас еще находились в плачевном состоянии, но тело, казалось, молодело и крепло день ото дня.

— Никогда еще мне не приходилось слышать подобной несуразицы! — только и сказал король.

Адриан и Флорис в ужасе переглянулись. «Семейный совет» превратился в военный, ибо Батистину похитили, а она, оказывается, была посвящена в государственную тайну. В палатке воцарилось всеобщее уныние. Все были растеряны и подавлены. Флорис, однако, быстро пришел в себя и отбросил прочь всякие колебания. Он шагнул вперед:

— Мы отправимся искать ее, сир!

— Господа, проникнуть в английский лагерь невозможно! Всех моих лазутчиков схватили! — печально покачал головой маршал.

— Флорис не знает слова «невозможно», господин маршал! — усмехнулся Адриан.

— Посмотрите на северо-восток! Видите вон ту часовню? — сказал Флорис, указывая на колокольню, возвышавшуюся над лесом в самом центре расположения англичан. — Посадите здесь наблюдателя с подзорной трубой, и пусть он, как только наступит ночь, не спускает взгляда с колокольни. Если мы не вернемся вместе с Батистиной до утра, мы проникнем именно туда, в эту часовню. Я возьму свечу, и если я трижды начерчу крест, это будет означать, что все в порядке, и вы можете переходить в наступление… Если же пламя свечи какое-то время останется неподвижным, это будет означать, что она… все выболтала. Тогда вам, ваше величество, и вам, господин маршал, придется решать, что делать… Отступать… или… — не закончил Флорис, низко опуская голову.

— Или проиграть сражение, — закончил за него король. — Да, друзья мои, судьба Франции теперь в ваших руках, — продолжал он, желая приободрить братьев.

— А если наблюдатель вообще не увидит никакого огня? И вы не вернетесь? Что тогда? — спросил Морис Саксонский.

— Это будет означать, что мы все погибли, — ответил Флорис. Его слова были встречены всеобщим молчанием.

Спускалась ночь, и счастливый случай помог молодым людям и их спутникам — на пути им встретились четверо английских солдат, они явно собирались что-то разведать в стане противника. Для друзей убить врагов и завладеть их мундирами оказалось детской забавой. Очутившись в расположении английских войск, Адриан и Флорис, прекрасно говорившие по-английски, как и на многих других языках, ловко навели кое-какие справки, поболтав и побалагурив с солдатами. Те весело отвечали на их вопросы. Всем было доподлинно известно, что герцог Камберленд захватил в плен какую-то француженку. Солдаты чрезвычайно этим гордились. Флорис и Адриан не на шутку испугались за судьбу Батистины. Украв у зазевавшихся артиллеристов лошадей, четверо друзей добрались до деревушки, где в красивом доме в очаровательной гостиной Батистина собиралась провести весьма приятный вечер. Да, это жилище ничем не напоминало ужасную тюрьму, возникшую в воображении Флориса и Адриана!

Молодые люди проникли в парк, оставив Федора и Ли Кана стеречь коней около стены. Могучими ударами они свалили еще нескольких, не проявивших особой бдительности, часовых и уже приготовились пробраться в дом, когда заметили Жоржа-Альбера, который строил им рожи и услужливо приоткрывал окошко.

Приблизившись к окну, Флорис и Адриан похолодели от ужаса, услышав слова англичанина:

— Да, маленькая француженка… ты предала своих из-за любви ко мне, и ты об этом не пожалеешь…

Флорис первым добрался до верхней площадки колокольни. Звезды уже начали гаснуть на посветлевшем небе. Светало. Через час будет уже совсем светло. Наступит новый день.

— Поспешим, брат! — сказал Адриан, высекая огонь.

Флорис зажег свечу и поставил ее на край каменной оградки, опоясывающей площадку колокольни. Опустив головы, они замерли в угрюмом молчании. Через минуту наблюдатель заметит огонь и предупредит короля, а также и несчастного маршала о том, что сражение, еще не начавшись, уже проиграно.

— Барин! Барин! Иди сюда скорей! Жорж-Альбер развязал маленькую барыню! — раздался умоляющий голос Федора. Старый казак просунул свою огромную голову между колоколом и трухлявой балкой. На его лице был написан ужас.

— Черт побери! Надеюсь, ты не бросил ее одну, а то она поднимет тревогу и привлечет сюда все «красные мундиры», — рявкнул Флорис, устремляясь к лестнице.

Адриан придержал его за руку:

— Останься, брат, здесь, я сам спущусь!

— Да нет никакой необходимости связывать ее, она держится очень спокойно под наблюдением Ли Кана! — запротестовал Федор.

— Нет, я спущусь и свяжу ее покрепче! — поторопился ответить Адриан.

— Видите ли, барин, маленькая барыня утверждает, что она никого не предала! — прошептал с угрюмым и обиженным видом Федор, не двигаясь с места и загораживая проход Адриану.

— Заткни-ка лучше кляп поглубже в глотку этой лгунье! — громыхнул Флорис.

— Подвинься, Федор, и дай мне пройти! Еще никогда я не видела таких дураков! Вы заплатите мне за то, что связали меня и вообще так мерзко со мной обращались! — прозвенел тоненький голосок Батистины, и из-за плеча Федора показалась ее раскрасневшаяся мордашка и растрепанные волосы.

Федор тотчас же повиновался безо всяких возражений и направился обратно к Ли Кану наблюдать за окрестностями, предоставив молодым людям право выяснять отношения без свидетелей.

— Свяжи-ка ее сам, Адриан! — проворчал Флорис, на которого пристально и вызывающе уставилась Батистина. — Или я задушу ее своими руками!

— Если ты прикоснешься ко мне, Адриан, я закричу! — пригрозила Батистина, отступая назад к лестнице и рискуя свалиться вниз.

Жорж-Альбер заметил, что его обожаемой хозяйке грозит опасность, прыгнул на балку и галантно протянул девушке лапу.

— Хорошо… хорошо, пусть так… не бойся, я не прикоснусь к тебе, — грустно прошептал Адриан. — Но ты поступила так дурно, что я теперь не смогу даже разговаривать с тобой!

Адриан еще раз взглянул на сестру и чуть не упал от изумления: она была в рубашке, корсете и нижней юбке.

— Но… Но почему в таком виде?

Батистина только презрительно пожала плечами.

— Если ты думаешь, что можно взобраться на такую высоту, да еще по винтовой лестнице, в фижмах и необъятной юбке, попробуй, потом расскажешь, как это у тебя получилось. Я не знаю, кому и какой сигнал вы подаете, но вы должны подавать совсем иной! Я солгала бедняге Билли! — вздохнула Батистина, прислоняясь к стене.

— Что ты сказала? — тихо спросил Адриан, подходя к ней.

— Да не слушай ты ее, она тебе такого наговорит! — загремел в гневе Флорис.

— Если вы сделаете еще хотя бы шаг, то я закричу так громко, что сюда сбежится вся английская армия! Нет, я не лгу! Да хотя бы Жоржа-Альбера спросите! Мы с ним целый заговор составили! — гордо бросила Батистина, совершенно забыв, что Жорж-Альбер был всего лишь бессловесным созданием. Обезьянка радостно запрыгала и заверещала на карнизе, закивала головой и уморительно смешно стала бить себя в грудь.

Флорис и Адриан переглянулись. Они уже не были столь уверены в своей правоте, в их сердцах зародилось сомнение.

— Ну да, — совершенно спокойно продолжала Батистина, — я рассказала Вилли все, что слышала, но только все наоборот, хотя мне и нелегко было это сделать, ведь он был так мил!

— Не знаю, зачем и почему ты сейчас выдумала эту ложь, но ведь я же тебя видел! Нельзя сказать, чтобы ты себя плохо чувствовала в объятиях врага! — почти с ненавистью произнес Флорис.

— А ты случайно никогда не слышал про Юдифь и Олоферна? — глядя в упор на Флориса, бросила Батистина. Она стойко выдержала взгляд его зеленых глаз и дерзко заявила: — Что касается Библии, то тут ты меня не переспоришь, ведь ты-то, пожалуй, ее и вовсе не читал!

Жорж-Альбер от восторга заквохтал, как курица. Следовало бы признать, что если в воспитании, полученном у сестер-урсулинок, и были кое-какие погрешности, то уж в знании Священного писания выпускницы пансиона благородных девиц не знали себе равных и могли любого уличить в невежестве.

Батистина высокомерно вскинула голову. Флорис и Адриан взирали на нее, разинув рты от удивления. Они предпочли бы не ступать на столь скользкую тропинку, как обсуждение историй, упомянутых в Библии, ибо сами они, как верно заметила Батистина, не слишком усердно изучали сей предмет.

— Черт побери! Что, если она говорит правду… сигнал! — завопил Флорис и бросился к свече, спокойно горевшей на краю площадки.

— Именно это я и твержу вам целый час! Даже охрипла! — дрожа от негодования и топая ногой, воскликнула Батистина. — Морис слишком мил и добр, чтобы я испортила ему сражение!

Адриан в отчаянии возвел глаза к небу:

— Господи, от чего же зависит судьба Франции!

Лафортюн опустил подзорную трубу. Сомнений не было: огонь, неподвижный огонь, горел на вершине колокольни!

— Господин маршал! Господин маршал! Сигнал! — заревел драгун-великан. Его случайно выбрали из числа солдат, сопровождавших короля, и поручили ему ответственнейшее дело — наблюдать за колокольней. Лафортюн вбежал в палатку Мориса Саксонского. Тот, как и король, всю ночь не смыкал глаз. Сейчас они оба склонились над картами вместе с генералами, членами генерального штаба.

— Клянусь моей бессмертной душой! Значит, они все же добились своего! А как ведет себя свеча, приятель? — закричал маршал, делая знак Эрнодану выкатить наружу свое плетеное кресло.

— Что? Как ведет себя свеча? Да никак, господин маршал! — ответил Лафортюн, от растерянности почесывая зад.

— Что значит «никак»? — рявкнул Морис Саксонский, готовый обвинить несчастного драгуна во всех смертных грехах.

— Дык вот так! Никак и значит «никак»! Мой капитан, тот самый, что толкает ваше кресло, сказал мне, чтобы я, значит, глаз не спускал с колокольни всю ночь. А когда загорится там, мол, огонек, чтобы я, значит, пришел да упредил вас, господин маршал. Еще он сказал, что если свечкой-то будут махать и рисовать крест, то тоже, чтоб я пришел и упредил… ну, а ежели ничего не будет, то, значит, ничего и не будет. Ну дык вот, огонек-то, значит, загорелся, но никуда он не двигается, точнехонько как мой большой палец, потому как сапоги-то у меня, значит, больно тесные… Уж простите, господин маршал, и вы, ваше величество… Ведь я уже докладывал об ентом капитану… разве не так, капитан?

Эрнодан де Гастаньяк, стоявший позади кресла маршала, отвел глаза и стал рассматривать звезды на небе. На лице короля было написано неподдельное изумление.

— Дай мне твою подзорную трубу, болтун! — проворчал Морис Саксонский. Через секунду он уже пытался отыскать в ночи колокольню.

— Немного правее, господин маршал! — любезно подсказал Лафортюн.

Морис Саксонский бессильно уронил руку, подзорная труба выпала из его ослабевших рук…

— Ах, сир, нет никакого сомнения! Этот человек прав! Огонек свечи неподвижен. Нас предали! Взгляните сами, ваше величество! — тяжко вздохнул маршал.

«О, мое сердечко! Мое сердечко! Что же ты наделала?» — с укоризной подумал о Батистине король. Он машинально взял из рук Эрнодана подзорную трубу, направил ее на колокольню, настроил… и так и подскочил на месте:

— Но… маршал! Что за чушь вы несете? Огонь движется!

— Что-о-о? — заорал Морис Саксонский и буквально вырвал подзорную трубу из рук монарха.

— Сир, вы правы! Крест! Боже мой, крест! — ревел маршал.

— Тысяча чертей! Господа, еще одну трубу! Немедленно! — вопил король.

— Клянусь всеми потрохами дьявола, до чего же у вашего величества острое зрение!

— Кой черт! И в самом деле сигнал! Какое счастье!

— Крест! Крест! Черт возьми, крест! Наконец-то!

— Раз!

— Два!

— Три! Слава Богу! Слава Богу!

— И, да здравствует король! — радостно закричали офицеры, члены генерального штаба, бывшие в курсе всех событий.

Никогда еще никто не поминал столько раз черта при виде крестного знамения! Лафортюн, изрядно уставший от всеобщей суматохи, воспользовался случаем и раздавил особенно зловредную блоху.

Эрнодан был встревожен. Он не понял, что произошло с Батистиной. Из обрывков фраз, долетавших до него, юноша сделал вывод, что девушку похитили. Он тяжко вздохнул. Он был весьма далек от мыслей о предстоящем сражении.

— Итак, дорогой граф, в атаку! В атаку! — сказал король своим хрипловатым голосом, потирая руки. «Мое сердечко! Значит, ты нас не предала… Как же я тебя люблю!» — добавил про себя Людовик, вглядываясь в темноту, туда, где только что, словно далекая звездочка, угас маленький огонек.

— Look the’re sending signals!

— Spies in the bell tower![19]

Флорис начертил в воздухе крест в третий раз. Он быстро задул свечу, но крики «красных мундиров» внизу, у подножия колокольни, свидетельствовали о том, что было уже поздно. Адриан с досадой взмахнул рукой. Как он и опасался, враги их обнаружили. Молодые люди чуть смущенно посмотрели на Батистину. Девушка гордо выпрямилась — она поняла, чего от нее ждут. Решение было принято окончательно и бесповоротно.

— Я с вами, с вами! Поверьте мне! Неужели вам мало доказательств? — почти с мольбой обратилась она к Флорису.

Батистина вдруг почувствовала, что готова унижаться перед ним. Ей так хотелось заслужить его одобрение, вызвать у него восхищение!

Флорис отвернулся. Он был сконфужен и растерян. Он не мог разобраться в своих чувствах по отношению к Батистине, да сейчас и время было неподходящее, чтобы думать о таких пустяках. Жорж-Альбер пронзительно завизжал, показывая, что сам он доверяет Батистине абсолютно.

— Скорее, барин! Скорее! Спускайтесь! — закричал внизу Федор.

— Хорошо! Мы не будем тебя связывать! Но при малейшей попытке сбежать к англичанам я вышибу у тебя мозги! — пророкотал Флорис, глядя Батистине прямо в глаза.

Молодые люди почти скатились кубарем по лестнице. Жорж-Альбер бежал впереди. Он грохнулся на солому, но при этом, видимо, обо что-то ушибся и жалобно заверещал, потирая ушибленный зад. Как всякая обезьяна, Жорж-Альбер был очень любопытен и разгреб солому, чтобы разгадать тайну столь неприятных ощущений. Каково же было удивление Флориса и Адриана, когда они увидели, что из-под вороха соломы блеснули мушкеты и рога с порохом! Целый арсенал!

— Вот так удача! Я всегда говорил, что Жорж-Альбер самое разумное из всех животных! — воскликнул Адриан, следуя примеру Флориса и хватая один из мушкетов.

Жорж-Альбер гордо выпятил грудь, хотя слово «животное» ему очень не понравилось.

— О! Мы будем сражаться! Как интересно! Как весело! — захлопала в ладоши Батистина.

Флорис повернулся к ней спиной, он не мог еще смотреть ей прямо в лицо.

— Open the portal!

— You’re encircled![20]

Загремели выстрелы. Дверь затрещала под ударами сапог. Затем в нее стали бить тараном. Адриан и Флорис выстрелили в воздух, показывая англичанам, что у них есть оружие и они готовы им воспользоваться. Нападавшие, казалось, заколебались. Братья почувствовали нерешительность в действиях противника, хотя и не знали, чем это объяснить: то ли наличием оружия у осажденных, то ли тем, что англичане ждут приказа сверху относительно участи Батистины. А девушка, пребывавшая в состоянии сильнейшего возбуждения от столь интересного приключения, с восторгом заряжала мушкеты под присмотром Жоржа-Альбера. Порох в основном сыпался на землю, но усердие Батистины — было безгранично.

— Милорд, шпионы обнаружены в часовне, в лесу. Мы ждем вашего приказа, чтобы атаковать. Эти проклятые французы окружены, они не могут оттуда выйти, но у них полно оружия и боеприпасов!

— Что за вздор вы несете, Бамбертон?! — заревел Вильгельм-Август, который сейчас был в той же ситуации, что и Людовик XV, то есть находился в окружении офицеров своего генерального штаба и как раз склонился над картой.

— Видите ли, милорд, дело в том, что в часовне — склад оружия…

— Никем не охраняемый… Мои поздравления, Бамбертон!

— Милорд, часовню охраняли снаружи… Никто понять не может, каким образом эти проклятые французы проникли внутрь.

— А женщина? Она с ними?

— Так полагают, милорд. Солдаты заметили женскую фигурку на колокольне, там, где шпионы зажгли свечу.

— Кто-то что-то полагает… Кто-то что-то заметил… какие-то сигналы… А что они означают, Бамбертон?

— Понятия не имею, милорд!

— Разумеется! Вы понятия не имеете! — взревел в приступе бешенства герцог Камберленд. — Так узнайте! Сами! И поскорей!

— Не смею понять вас, милорд… — пробормотал Бамбертон, смущенно подкручивая усы.

— Все вы понимаете, полковник! И понимаете прекрасно! Отправляйтесь к этой часовне лично с целым полком, если понадобится. Возьмите на себя руководство всей операцией. Схватите шпионов живьем! Они должны заговорить непременно… И доставьте мне мадемуазель де Вильнев целой и невредимой!

— Чертовы французы! Чертова девица! Чертова война! — брюзжал полковник, и раньше недолюбливавший французов. Из-за этого «приключения» нелюбовь могла перерасти в настоящую ненависть и стать навязчивой идеей.

— Чертовы французы, вы отдать девушка! Вы сдаваться в плен! Или мы атаковать! — заорал Бамбертон, приближаясь к часовне.

— Боюсь, на сей раз дело принимает скверный оборот! — сказал Флорис.

— Огнедышащий дракон даст нам свое обжигающее пламя, Майский Цветок! — прошипел Ли Кан, расшвыривая кучи поленьев и выкатывая две небольшие пушечки, настоящее чудо военной техники. Федор так обрадовался, что едва не бросился целовать гладкие железные стволы.

— Замечательно! Да, старый приятель, мы подпалим щетину этим англичанам! — с громким смехом завопил казак.

— Внимание! Похоже, эти господа считают, что они находятся в море! — промолвил Адриан.

Действительно, англичане по приказу Бамбертона закинули несколько морских крючьев на колокольню, влезли наверх, а теперь собирались спрыгнуть прямо на головы осажденных и схватить их. Четверо друзей разом выстрелили из мушкетов и попали в цель. Батистина закричала: два «красных мундира» упали прямо к ее ногам. Третий, легко раненный, решил убраться поскорее тем же путем, что и пришел, а четвертый болтался под сводом часовни с перебитой ногой. Снаружи яростно ревел и проклинал все на свете Бамбертон.

— О Боже! Бедные, бедные! Они мертвы? — вскричала Батистина.

Жорж-Альбер утвердительно закивал головой.

— Ах, какие вы злые! Не надо было их убивать! — с негодующим криком устремилась Батистина к Флорису и Адриану.

Флорис едва успел схватить ее в охапку и броситься вместе с ней на солому. За дверью забили в барабаны, затрещали выстрелы, и на часовню обрушился град пуль. Во все стороны полетели цветные осколки витражей и кусочки гипсовых статуй. Батистина посмотрела на Флориса и на секунду прижалась щекой к его щеке. Юноша поднял Батистину и увлек ее в укрытие позади алтаря.

— Если ты сделаешь отсюда хотя бы шаг, я опять тебя свяжу! — пригрозил он.

— Хорошо, хорошо, Флорис! Я повинуюсь… — услышала она, к своему удивлению, собственный ответ. Сердце в ее груди бешено билось. Флорис с изумлением воззрился на Батистину, но враги не ждали, и он тотчас же бросился на помощь друзьям.

Федор подтащил пушку к главному входу, а Ли Кан — к задней двери, забаррикадированной исповедальней.

Батистина рискнула выглянуть из-за алтаря.

— О, Жорж-Альбер! Как бы я хотела быть мужчиной! — прошептала Батистина, глядя, как Флорис зажигает огонь, стремясь держаться подальше от пороха, который она так неосторожно просыпала на пол. Сейчас он походил на бога войны: его лицо почернело от гари, зеленые глаза метали молнии, а черные кудри создавали таинственно-прекрасный ореол вокруг головы. Ярко-красный мундир распахнулся и оставлял обнаженной его мускулистую грудь. Батистина почувствовала, что у нее в голове начинают бродить какие-то странные, бессвязные мысли. Все перепуталось и смешалось…

— Огонь! — скомандовал Адриан.

Дверь под ударами тарана затрещала, поддалась, створки распахнулись. Английские солдаты толпой ввалились в часовню. Флорис поднес к замку пушки пучок горящей соломы. Грохнул выстрел. Послышались предсмертные крики. Первая порция картечи вылетела из пушки и выкосила ряды «красных мундиров».

Король Людовик XV, устроивший наблюдательный пункт на небольшом холме, взял в руки подзорную трубу. Над часовней курился белый дым. Король взглянул на часы. Было пять часов утра.

— Думаю, что сражение при Фонтенуа уже началось, господин маршал!

— Да, сир, и оно уже выиграно! — сказал маршал и указал рукой на офицеров-артиллеристов.

Светало. Сначала выстрелила одна французская пушка, потом другая, потом — третья… Затем грянул залп всех батарей… Под покровом леса подходили пехотные полки. В ответ захохотали пушки англичан и их союзников.

— Всегда вместе, брат! — прошептали друг другу Флорис и Адриан, быстро переглядываясь, как всегда в минуту опасности.

Федор, как Гефест, раздувающий огонь, и Ли Кан, похожий на своего излюбленного героя Пан Ку, обладающего множеством достоинств, прочищали жерла пушек. Флорис и Адриан одновременно поднесли запалы к пушкам, ибо англичане решили атаковать осажденных с тыла, через заднюю дверь.

После множества неудачных попыток проникнуть в часовню, унесших жизни многих англичан, Бамбертон, наконец, отказался на какое-то время от идеи взять крепость штурмом. Он перегруппировал людей и велел им плотным кольцом окружить часовню, превратив ее в мышеловку и ожидая подкреплений.

Батистина, укрывавшаяся в алтаре, неожиданно издала жуткий вопль. Флорис, словно дикий зверь, в один прыжок оказался около алтаря. Кто-то из «красных мундиров», более хитрый и ловкий, чем другие, сумел взобраться на крышу придела и проникнуть внутрь через разбитый витраж. Он схватил Батистину и теперь пытался вытащить ее наружу, используя одновременно в качестве прикрытия. Он дважды выстрелил из пистолета, спрятанного под широким рукавом платья девушки.

Флорис почувствовал ожог на плече, но не обратил на это внимания и бросился на англичанина. Противник, отягощенный драгоценным грузом, не успел вовремя перезарядить оружие. Флорис схватил его за горло и ударил так, что голова бедняги стукнулась об алтарь. Во все стороны полетели брызги крови. На помощь Флорису поспешили Федор и Ли Кан, но дело уже было сделано: бесчувственное тело распростерлось на полу.

— Пальцы Майского Цветка столь же ловки, как когти грациозного леопарда, — блаженно заулыбался Ли Кан. Возможно, несчастный англичанин и не согласился бы с мнением китайца, но его уже никто ни о чем не спрашивал. Федор восхищенно покачал головой и зацокал языком: его любимый «маленький барин» всегда был хорошим учеником, быть может, даже лучшим из всех.

— Ты ранен, Флорис, — сказала Батистина, отрывая кусок от нижней юбки.

— Спасибо, друзья! Возвращайтесь на свои места! — промолвил юноша, сбрасывая красный мундир. Он остался в одной рубашке и повернулся к Батистине боком, подставив раненую руку.

«Похоже, дела-то у них идут на лад! Да здравствует война!» — подумал Федор.

Батистина закатала рукав рубашки Флориса до самого плеча.

— Тебе очень больно? — прошептала она, вытирая кровь и не смея поднять глаза.

Снова послышались выстрелы.

— Ты попал в него, барин! — воскликнул Федор, обращаясь к Адриану.

— Все идет отлично! А как ты, Флорис? — спросил молодой граф де Вильнев.

— Хорошо! — отозвался Флорис.

— Ты мне не ответил, очень ли тебе больно… — пролепетала Батистина, накладывая повязку.

— Да нет, я не чувствую боли, когда твои ручки касаются моего тела! — прошептал Флорис, приподнимая здоровой рукой голову девушки и заглядывая ей в глаза. Они оба едва не утонули, он — в голубых озерах, она — в зеленых. Какая-то новая неизведанная нежность зародилась в их сердцах.

Вдалеке затрещали барабаны.

— Идем! Следуй за мной! — сказал Флорис и взял Батистину за руку. Они прошли, согнувшись в три погибели, мимо Адриана и Федора к лестнице. Флорис не напрасно принял меры предосторожности: в часовню то и дело залетали пули и рикошетом отскакивали от стен.

— Мы поднимемся наверх и посмотрим, что происходит снаружи, — тихо сказал друзьям Флорис.

— Поторопитесь. Они опять собираются атаковать, — коротко ответил Адриан, не выказывая особого удивления при виде столь явного примирения Флориса и Батистины.

Молодые люди осторожно поднялись по лестнице. Раненый англичанин был без сознания. Из предосторожности, на всякий случай, Флорис взял у него оружие и подошел к краю площадки колокольни. Он держал Батистину за плечо, прикрывая ее своим телом. Раненая рука уже начала побаливать, но он не обращал на это внимания. Растрепанные волосы Батистины развевались на ветру и лезли ему в лицо.

Вид, открывшийся взорам молодых людей, вызвал у них вздох изумления. Дым от выстрелов двух противостоящих лагерей смешался с утренним туманом и закрыл горизонт. Воздух дрожал от орудийных залпов, тут и там появлялись новые черные и белые облака дыма, в зависимости от сорта пороха, который употребляли артиллеристы.

— Флорис, в какой стороне находится лес Барри? — спросила Батистина.

— Вон там, справа! — указал Флорис.

Множество «красных мундиров» преодолевало крутой склон холма, совершая какой-то сложный маневр, а голландские драгуны, наводнив равнину, плотными рядами двигались к Фонтенуа.

Казалось, французских войск здесь было немного, да к тому же они были рассредоточены в разных местах. Флориса это обеспокоило. Он заметил вдалеке эскадроны легкой кавалерии, полки пехотинцев в черных и фиолетовых мундирах. Солдаты элитного полка Дома Людовика XV шли по полю в открытую. Первая рота в голубых с серебряными галунами мундирах двигалась впереди. Барабанщик гордо бил в барабан. Флорис знал, что в этой роте служили шотландцы. И вот сейчас они будут драться со своими братьями. Ведь англичан и шотландцев связывают родственные узы!

На ветру трепетали знамена и хоругви. Враги были еще далеко друг от друга и не вступили в рукопашный бой. Повсюду гремели выстрелы. Кое-где мелькали повозки маркитанток, которые спешили напоить сражающихся.

— Господи помилуй! А где же большая часть французской армии? Неужели у нас так мало сил? — прошептал почти себе под нос Флорис.

— Батареи спрятаны там, в лесу Барри. Они пока что не стреляют. Вон у той деревушки возведены специальные укрепления. Их, правда, не видно… Англичане словно бараны идут прямо на бойню… Они будут вынуждены перейти в атаку вон там, в центре Фонтенуа. Французы сначала для виду отступят, а затем сомкнутся у них за спиной, как смыкаются клешни краба! И это я… я послала их туда! — тихо сказала Батистина прерывающимся голосом.

Она не могла отвести глаз от двигавшихся под покровом леса «красных мундиров». Ей хотелось заорать во все горло: «Не ходите вперед! Назад! Отступайте!» Из-за рвавшихся из груди рыданий она не могла говорить и подняла на Флориса полные слез глаза. Юноша еще крепче прижал ее к себе. Казалось, он понимал, какие чувства владеют девушкой.

— О, Флорис, мне не нравится война! Совсем не нравится! — всхлипывала Батистина, уронив голову на плечо Флориса. Он скривился от боли, но тотчас же улыбнулся, увидев перед собой очаровательное, залитое слезами личико и белые обнаженные плечи.

Сражение вдруг отступило на второй план… Батистина тоже ничего уже больше не слышала, кроме глухих ударов сердца в груди Флориса. Ее собственное сердечко билось неровно, то и дело замирая.

«Но ведь я его ненавижу…» — с недоумением подумала Батистина. У нее опять закружилась голова… Глаза, зеленые глаза Флориса, пристально смотрели на нее. Она опустила ресницы, смежила веки, будучи не в силах вынести изумрудного блеска этих глаз. Внезапно Флорис жадно, с каким-то отчаянием припал к ее губам. Батистина хотела оказать сопротивление, бежать, вырваться из железных объятий… Инстинктивно она ощущала опасность, что-то ужасное и прекрасное одновременно, но не могла двинуться с места, буквально парализованная тем огромным ощущением счастья, что дарили ей губы Флориса. Ни Жеодар, ни король, ни Эрнодан не целовали ее с такой дикой страстью. Она чувствовала, что умирает от восторга…

Грохот барабанов в непосредственной близости от колокольни заставил их, наконец, оторваться друг от друга.

— Быстрее! — воскликнул Флорис, увлекая за собой Батистину. Они почти кубарем скатились с лестницы.

— Ну что? Что происходит, брат? — с тревогой спросил Адриан.

— Мы очень важные персоны: англичане прислали целый полк, чтобы захватить нас! — издевательски захохотал Флорис.

— Целый полк, барин! — радостно, даже восхищенно воскликнул Федор.

— Напрасно радуешься, приятель, там по крайней мере пять сотен драгун, а за ними еще пехотинцы! — спокойно сказал Флорис, споткнувшись о тело одного из англичан.

Адриан посмотрел на своих спутников.

— Хм… Четверо против пятисот… Не знаю, сможем ли мы выстоять! — протянул граф де Вильнев.

Флорис торопливо стянул с трупа мундир и протянул его Батистине.

— Держи, Батистина! Надевай!

— О, нет! Это так отвратительно! — запротестовала девушка, отталкивая от себя красные тряпки.

Флорис крепче сжал ее запястье:

— Если мы окружены и находимся в настоящей мышеловке, то это, быть может, для тебя единственный способ вырваться отсюда. Ты должна во что бы то ни стало попытаться добраться до наших войск! — приказал Флорис.

— Но… мне же ничто не грозит, — возразила Батистина. — Напротив, это вам четверым…

— Да замолчи же ты! Прекрати болтать и говорить глупости! Слушай и делай, что тебе говорят! Ты рискуешь больше всех! Ну как же ты не понимаешь?.. Когда Камберленд поймет, что ты солгала, он так разозлится, что подумать страшно! Да я гроша ломаного не дам за твою шкуру, если ты попадешь к нему в руки!

Батистина открыла было рот, собираясь возразить, но подумала-подумала и направилась к алтарю, чтобы переодеться.

— Осторожно! Пригнись! — взревел Адриан. Пули просвистели прямо над головой Батистины. Она только пожала плечами.

Честное слово, мужчины так глупы и злы! А война ужасна! Невыносима! Правда, правда!

Жорж-Альбер отчаянно жестикулировал, давая знать, что хочет показать ей кое-что интересное. Он указывал своей волосатой лапой на какую-то надпись на стене и плиту под ней. Но Батистина даже не повернула в его сторону голову. Она сняла свои пышные нижние юбки и натянула штаны, снятые с убитого англичанина. Они ей были велики. Она попыталась их подвернуть и в эту минуту вспомнила про обжигающий поцелуй Флориса. Батистина улыбнулась. Отсутствие логики было весьма свойственно нашей героине.

«Флорис… Флорис… Люблю я его или ненавижу?» — спрашивала она себя.

Внезапно глаза ее округлились от удивления. Жорж-Альбер продолжал приплясывать и вопить, указывая на черную дыру в стене.

— Сюда! Скорее сюда! Жорж-Альбер нашел потайной ход! — закричала Батистина.

Английские драгуны были уже на паперти. Федор и Флорис навели пушку. От выстрела часовня заходила ходуном. Адриан и Ли Кан бросились к Батистине. Жорж-Альбер гордо колотил себя в грудь и указывал на ржавое кольцо, при помощи которого он отодвинул тяжелую плиту и обнаружил за ней темную лестницу, уводившую в неизвестность.

— Ли Кан проскользнет под священной горой, как благословенная черепаха! — предложил свои услуги китаец.

— Ступай! Но скорее уж будь настоящей борзой, приятель! Время не ждет! — посоветовал ему Адриан, а сам под градом пуль устремился на подмогу Федору и Флорису, беспрестанно стрелявшим из пушек. Англичане всякий раз отступали назад, но только для того, чтобы опять пойти на приступ и отвоевать еще несколько пядей территории. В дырах, образовавшихся на месте разбитых витражей, то и дело появлялись головы врагов. Батистина, придя в сильнейшее возбуждение от запаха пороха и крови, схватила мушкет и стала стрелять. Несколько англичан свалились замертво на каменные плиты.

— О! Я попала! Я попала! — закричала охваченная какой-то сумасшедшей радостью Батистина, забыв про все угрызения совести и не отдавая себе отчета в том, что она, возможно, убила этих людей.

Флорис заряжал пушку. Он на секунду отвернулся от грозного оружия и окинул Батистину таким взглядом, каким посмотрел бы на пятилетнего ребенка, играющего в шары. Она была похожа на мальчика-подростка в своем красном мундире, который был ей явно велик, с волосами, спрятанными под меховой шапкой.

«Я люблю тебя, моя беззаботная птичка! Люблю так, как не любил ни одну женщину… И ты полюбишь меня!» — подумал Флорис, поднося фитиль к пушке.

— Хвост ужа весело извивается под землей, сотрясаемой грохотом священного вулкана! — прошипел Ли Кан, появившись из-за алтаря.

— Есть ли выход в конце подземного хода? — прокричал Флорис, перекрывая треск мушкетов и гром пушек.

— Бог Пан Ку не показал его Ли Кану!

Ответ китайца не внушал надежды на спасение. Возможно, уйдя по подземному ходу, они попадут в еще более ужасную ловушку, в какое-нибудь жуткое подземелье и там погибнут. Адриан и Флорис огляделись. Положение было отчаянное. Англичан становилось все больше и больше, атаки следовали одна за другой. Через минуту другую они просто раздавят осажденных.

— Идите вперед! Уведите Батистину! Мы следуем за вами! — приказали они, забивая, в пушку заряд.

Ли Кан стал отступать, стреляя без разбору в любой движущийся предмет. На ходу он схватил Батистину за руку и потащил за собой. Жорж-Альбер побежал следом за ними.

— Теперь ты, Федор! — приказал Флорис.

— Только после тебя, маленький барин! — рявкнул казак, прищурив свой единственный глаз и сжимая в обоих руках дымящиеся мушкеты.

— Черт побери! Делай, что тебе говорят! — зарычал Адриан, впервые потерявший свое олимпийское спокойствие.

Казак еще раз с сожалением глянул на часовню и исчез за алтарем. Адриан и Флорис переглянулись и, подмигнув друг другу, склонились над пушками. Два чудовищных взрыва сотрясли церквушку. На какое-то время они оба исчезли в клубах дыма. Когда дым рассеялся, в часовне воцарилась тишина. Где-то вдали, у леса Барри, гремели пушки.

«Красные мундиры», уверенные в том, что проклятые французы устроили какую-нибудь дьявольскую хитрость, осторожно вошли в часовню.

— They have disappeared, colonel!

— Those damned Frenchmen! Search the bell tower![21] — взревел как сумасшедший Бамбертон.

Флорис и Адриан быстро задвинули за собой плиту и согнулись почти вдвое. Подземный ход был очень узкий, с низким сводом. Он уводил куда-то вниз и, казалось, сужался с каждым шагом. Впереди горел огонек. Это Ли Кан предусмотрительно прихватил свечку из алтаря. Флорис и Адриан ускорили шаг и наткнулись на ожидавшего их Федора.

— Будем надеяться, что англичанам понадобится гораздо больше времени, чем Жоржу-Альберу, чтобы найти потайной ход! — сказал Адриан.

Вскоре они догнали Ли Кана и Батистину, но свеча вдруг затрещала и погасла из-за нехватки свежего воздуха.

— Где ты, Ли Кан? Не оставляй меня! — прошептала Батистина, чувствовавшая себя в темноте очень неуютно.

— Иди вперед, Голубая Стрекоза! И ты увидишь небо, расцвеченное тысячами и тысячами цветов! — донесся до нее голос китайца.

«Да, но сейчас-то здесь темно, как в могиле!» — подумала про себя девушка.

Жорж-Альбер тоже недовольно заворчал. Флорис на ходу подхватил его на руки, малыш, хотя и был храбрецом, все же в самые неприятные моменты всегда предпочитал держаться поближе к хозяину.

— Я иду вперед! — прошептал Флорис, обладавший, как и Адриан, странным даром видеть в темноте. Он взял Батистину за руку, и девушка, так же, как Жорж-Альбер, страшно обрадовалась. Она скорее бы умерла, чем призналась в том, что напугана. Теперь она была убеждена, что руки Флориса защитят ее от любой опасности. Вдруг что-то зашевелилось у нее под ногами. Батистина еле удержалась от крика. Флорис стал раздавать удары направо и налево. Раздался жалобный писк. Крысы! Батистину затошнило. Флорис нежно пожал ей руку, желая подбодрить. Адриан завершал шествие. Он часто оборачивался, боясь, что сзади появятся англичане, в свой черед обнаружившие подземный ход.

Они прошли примерно четыреста туазов. Внезапно Ли Кан остановился. Подземный ход кончился. Флорис протянул вперед руку и наткнулся на шероховатую скалу. Лбом он упирался в огромную гладкую плиту. Он попробовал нажать на нее, но это ничего не дало. Раненое плечо заболело сильнее. Батистина слышала тяжелое дыхание Флориса.

Подошел Федор:

— Дай-ка я попробую, барин! — проворчал он.

Казак наклонил голову, набычился и уперся в плиту спиной. Но даже для этого гиганта, наделенного воистину богатырской силой, груз оказался слишком тяжел. Федор не мог сдвинуть плиту с места. Ли Кан, Флорис и Адриан пришли ему на помощь. Объединенные усилия принесли плоды: плита со скрипом повернулась и открыла еще один узкий проход. Флорис, превосходивший всех ростом, сунул голову в проход и едва не выругался от удивления: камень, который они с таким трудом заставили повернуться вокруг своей оси, был частью церковной стены. Они покинули одну часовню, чтобы оказаться на хорах другой, превращенной в конюшню. Примерно около сотни лошадей стояли внизу и мирно жевали овес, обильно политый водкой, чтобы придать им смелости во время битвы. Флорис проскользнул на хоры как угорь. Конюхи седлали лошадей. Неподалеку около переносного горна хлопотал кузнец. Флорис подал знак друзьям. Те поняли его без слов. Они устремились вперед и бросились на несчастных конюхов, которые не успели даже воскликнуть «My God!»[22]. Флорис протянул руку Батистине и помог ей выбраться из дыры. Все четверо снова навалились на плиту и поставили ее на место.

— Должно быть, эта местность вся изрыта подземными ходами еще со времен испанского владычества. Если мы поищем как следует, то, возможно, нам повезет, и мы найдем другой подземный ход, который выведет нас в расположение наших войск, — прошептал Адриан.

— Пойди посмотри, что творится снаружи, брат! — тихо ответил Флорис, смотревший в дверную щель.

А снаружи царила невообразимая суматоха. Повозки, телеги, тележки и кареты — все смешалось. Ездовые нахлестывали несчастных животных. Все кричали, вопили, куда-то бежали, сталкивались, падали… С шумом и грохотом, объезжая ряды повозок, пронеслась кавалерия, спешившая на поле битвы. Вдали слышались звуки канонады.

— Похоже, мы оказались в самом центре английского лагеря! — заметил Адриан.

— О да! А вон там палатка Вилли! — сказала Батистина.

Флорис бросил на нее исполненный беспредельной ярости взгляд. Он не мог вынести, что она вот так запросто, фамильярно говорит о герцоге Камберленде.

— А знаешь ли ты, где расположены их батареи? — сухо спросил он, словно совершенно забыл о том, что произошло между ними совсем недавно.

«Честное слово, до чего же чудные создания мужчины! Правда, правда! Все они хотят знать одно и то же!» — подумала Батистина, обиженная таким поведением Флориса.

— Нет, не знаю, — ответила она, надув губки. — Но вон в том сарае, который виднеется среди палаток, что-то спрятано. Когда я проезжала мимо, солдаты таскали туда какие-то бочки, а полковник Бамбертон не захотел, чтобы мы смотрели в окно. Правда, Жорж-Альбер?

Маленькая обезьянка утвердительно заверещала.

Флорис и Адриан переглянулись и опять приникли к щели, чтобы получше рассмотреть сарай, на который они сначала не обратили внимания. Около двадцати «красных мундиров» бдительно охраняли шаткое строение, словно это была настоящая крепость. Флорис щелкнул языком. В его глазах сверкнули зеленые молнии.

— Английский пороховой погреб! — задумчиво промолвил Адриан.

— Черт возьми! Друзья, мы можем устроить им хороший фейерверк! — продолжил Флорис, проводя рукой по своим смоляным кудрям. Он отвел Батистину в сторону, а сам отозвал Федора, Ли Кана и Адриана в угол. Это означало, что мужчины желали переговорить между собой, без участия всяких пустоголовых девчонок.

Батистина была очень сердита. Ей ужасно хотелось есть, а Жоржу-Альберу — пить, и оба они были обижены на весь белый свет. Батистина опустилась на солому у ног большого вороного жеребца, который старательно жевал свой овес, и приготовилась заснуть, позабыв про то, что им грозят неприятности. До нее доносились отрывочные фразы из разговора мужчин:

— Без длинного фитиля-то это больно опасно, барин! — гудел Федор.

— Мысль Острого Клинка столь же пуглива, как мысль какой-нибудь старой-старой женщины! Если Майский Цветок возьмет пылающую косу огнедышащего дракона… — предлагал китаец, не обращая внимания на ярость в глазах Федора.

— Флорис прав, друзья мои! И мы, Ли Кан, тоже! Надо попробовать, даже если это будет стоить нам жизни! — сказал Адриан.

Лежа на мягкой соломе, Батистина пожала плечами и подумала: «Какие все-таки несносные создания эти мужчины! Скучные, претенциозные, спесивые, глупые, буйные и… наглые!»

Флорис продолжал размахивать руками и что-то шептать своим друзьям. Казалось, он поручал каждому какое-то задание. Батистина почувствовала, что в ее сердце зреет обида. У нее пересохли губы, она провела по ним языком и тотчас же вспомнила страстный поцелуй Флориса. Теперь она злилась на себя за то, что позволила себя целовать. Однако воспоминание об этом событии было таким приятным, таким волнующим, что у нее порозовели щеки.

Жорж-Альбер слонялся по конюшне, все осматривал и обнюхивал. В конце концов он обнаружил буханку черного хлеба и кувшин с водкой. Он решил поделиться со своей подружкой и, радостно вереща, притащил ей чудесную находку. Батистина тут же впилась зубами в горбушку, а затем глотнула обжигающую жидкость прямо из кувшина. Славная старая Элиза не приучила обожаемую воспитанницу пить крепкие напитки по утрам. Батистине сделалось ужасно жарко, по жилам разлилась блаженная теплота. Жорж-Альбер тоже жадно пил прямо из кувшина большими глотками. Батистина вновь потянулась за живительным напитком и отпила еще немного, а Жорж-Альбер посматривал на нее с пониманием, а затем начал беспокоиться, останется ли в кувшине что-нибудь на его долю. Он принял кувшин из рук Батистины и маленькими глотками, смакуя, допил остатки. А на Батистину напал приступ безумного веселья, она просто задыхалась от смеха.

— Скорее! — воскликнул Флорис и бросился к покинутому кузнецом походному горну.

Адриан и Ли Кан стали отвязывать лошадей. Батистина вытаращила глаза. Она не понимала, в чем причина такого оживления и столь поспешных действий. Все плыло и качалось у нее перед глазами, все таяло в тумане, теряло очертания, даже приближавшийся Флорис. Ей даже показалось, что он раздвоился. Как это было забавно! Необычно! Интересно!.. Два Флориса схватили горящие угли и бросили их на кипы соломы. В воздухе сразу же запахло гарью. Тоненькие язычки пламени побежали в разные стороны. Батистина звонко захохотала.

— Скорее на коня, Батистина! — приказал Флорис. Он промчался мимо девушки, даже не взглянув на нее, озабоченный тем, чтобы помочь друзьям. От дыма у Батистины начало щипать глаза. Тревожно заржали испуганные лошади. Икая и кашляя, Батистина попыталась подняться и встать на ноги. Она вцепилась в хвост вороного жеребца. Тому такое фамильярное обращение не понравилось, и он лягнул ее так, что она отлетела на несколько шагов и шлепнулась посреди прохода. Почуявшие свободу лошади рвались к выходу. Языки пламени уже лизали кормушки. Неспособную что-либо воспринимать Батистину вот-вот могли растоптать обезумевшие от страха животные. К счастью, Жорж-Альбер был более привычен к крепким напиткам, чем его юная хозяйка. Он вскочил на спину вороного коня и завопил, призывая Флориса на помощь. Тот растолкал лошадей, прорвался к Батистине и усадил ее верхом на коня.

— Поцелуй меня еще раз, Флорис! — выдохнула Батистина, обвивая руками шею юноши.

— Боже милосердный! Что ты наделал, Жорж-Альбер? Она же совершенно пьяна! — воскликнул Флорис.

В ответ Батистина только блаженно и чуть глуповато улыбалась.

Флорис вскочил на коня позади нее, чтобы она могла держаться прямо, ибо сама она не была на это способна. Жорж-Альбер, чувствуя свою вину, понурил голову. Он тоже ловко взлетел на спину благородного скакуна и уцепился за луку седла.

— О нет! Я не хочу ехать так! Ведь ты не сможешь меня поцеловать! — простонала Батистина, вертя головой из стороны в сторону.

— Не бойся, моя пугливая лань! Я наверстаю упущенное в более подходящее время! — расхохотался Флорис. Он отвязал вороного коня. Батистина залилась счастливым смехом: горячее дыхание Флориса щекотало и обжигало ей шею.

Федор, Ли Кан и Адриан закончили все приготовления. Адриан вскочил на первую попавшуюся лошадь и проложил себе дорогу поближе к брату, пиная коней сапогами.

— Подождем еще немного! — крикнул Флорис, несмотря на то, что все более обеспокоенный табун представлял собой большую опасность.

Языки пламени уже бежали по балкам. Федор с трудом добрался до двери и положил руку на засов. Ли Кан протянул Флорису и Адриану жгуты из соломы.

— Goddam! Fire in the stables![23] — заревели снаружи «красные мундиры». Они указывали на поднимавшийся над бывшей часовней черный дым.

— Самое время! — закричал Флорис.

— Давай, Федор! — поддержал брата Адриан.

— Сабли наголо! Пушки к бою! — гаркнул старый казак. Он одним движением руки отворил двери и отскочил в сторону, чтобы не погибнуть под копытами ошалевших от ужаса лошадей. Несчастные животные тотчас же устремились на свободу, на вольный воздух. Английские часовые покинули свои посты и бросились ловить лошадей, другие уже спешили с ведрами воды. Флорис и Адриан наклонились и подожгли жгуты соломы. Китаец и казак последовали их примеру и тоже вскочили на коней. Батистина залилась хохотом:

— О, Флорис! Дай мне попить, я умираю от жажды!

— Замолчи и держись покрепче! — приказал ей Флорис и направил своего коня в середину табуна испуганно ржавших лошадей.

И вовремя: огромная плита повернулась вокруг своей оси.

— It’s them! It’s them![24] — вопил полковник Бамбертон. Его искаженное от ярости лицо с рыжеватыми взъерошенными усами появилось в открывшемся в стене проломе. Топот копыт и треск горящей соломы перекрывали его голос. Четыре всадника вылетели из объятой пламенем часовни вместе с несущимся галопом табуном.

— Help! Help![25] — орали во все горло Флорис и Адриан, делая вид, что они были заперты внутри и сейчас спасаются от неведомых врагов. Они неслись как сумасшедшие прямо на сарай, а за ними летели Федор и Ли Кан. Никому из английских солдат даже в голову не пришло попытаться остановить их.

Батистина чувствовала себя просто чудесно. Она намертво вцепилась в конскую гриву. Ей казалось, что она летит по воздуху. Сарай с таинственными бочками маячил впереди. Она скорее почувствовала, чем увидела, как Флорис бросил пылающие жгуты внутрь здания. Две золотистые змеи упали прямо на крышки деревянных бочек. Федор, Ли Кан и Адриан скакали рядом с ними. Они точно так же избавились от своих горящих жгутов. Соломенная крыша сарая загорелась. Батистина ощутила, как Флорис, у которого теперь были свободны руки, крепко прижал ее к себе. От свежего воздуха и прохладного ветра Батистина не только не протрезвела, но, наоборот, захмелела еще больше. Она опять задохнулась от счастливого смеха и повернула голову. Ну и странная же рожица была у Жоржа-Альбера! Она увидела, как английские солдаты разбегаются в разные стороны. Они что-то отчаянно вопили, но она не понимала слов. Это было ужасно смешно! В особенности ее развеселило то, что они один за другим валились ничком и прикрывали головы руками.

— Fire in the darn!

— The gun powder’s going to blow ap!

— Run! Let’s get out of here![26]

Батистину уносило в неизвестность каким-то дьявольским галопом. Никогда еще ей не было так хорошо. Флорис безжалостно пришпоривал коня. Он направил его прямо на ряды палаток, обрывая шнуры, вырывая колышки, сбивая с ног часовых и офицеров, бросившихся искать оружие. Позади загремели выстрелы. Герцог Камберленд, встревоженный невообразимым шумом, выскочил из своей палатки.

— Эгей! Привет, Вилли! — восторженно завопила Батистина. Флорис тотчас же зажал ей рот рукой. Принц вытаращил глаза: этот маленький английский солдатик, в мундире явно с чужого плеча, напоминал ему кого-то!

— After them! After them![27] — заревел герцог, приходя в себя.

«Красные мундиры» попытались преградить дорогу Флорису и его спутникам. Но не тут-то было! Флорис дал коню шенкеля и перемахнул через телегу.

— They are four! They are getting away! The girl! The girl![28] — вопил как оглашенный оставшийся далеко позади Камберленд…

Раздался страшный взрыв, словно разом выстрелили пятьсот пушек. Все палатки мгновенно смело, будто ураганом. Батистине показалось, что земля вздрогнула и разверзлась. Ослепительная вспышка озарила небеса. Батистина почувствовала, что неведомая сила вырвала ее из седла и понесла прочь. На землю падал огненный дождь. Английский пороховой погреб взлетел на воздух.

— Неужели сражение проиграно, господин маршал? — спросил король, наблюдавший за катастрофическим развитием событий.

— Проиграно?! Кто посмел сказать вам такую чушь, ваше величество? — рявкнул Морис Саксонский, который и так уже был выведен из себя тем, что довольно долго трясся в своей повозке и еле-еле добрался до холма, где восседал король.

— Но наш военный министр уверял нас, что скоро сыграют сигнал к отступлению! — сказал Людовик, поглядывая с иронической усмешкой на графа д’Аржансона.

— Гвардейцам было приказано пропустить через себя англичан без единого выстрела, и они это сделали! А теперь выдвигайте из засад и оврагов свежие войска! — приказал Морис Саксонский.

Офицеры растерянно переглянулись. Господи помилуй! Никто и никогда еще не видел подобной тактики! Без сомнения, маршал обезумел! Он потерял голову и проиграл сражение!

Такого же мнения придерживались и капитан де Гастаньяк и Лафортюн, которые имели честь наблюдать за ходом всей операции с холма, где располагался король.

«Где Батистина? Где же Батистина?» — спрашивал себя Эрнодан, не находя себе места от снедавшей его тревоги.

Но уже через несколько минут все подумали, что битва все же может быть выиграна благодаря неожиданному, фантастическому взрыву, прогремевшему там, где, как было известно в генеральном штабе, находился английский пороховой погреб.

«Вероятно, это дело рук наших лихих удальцов, братьев де Вильнев», — подумал король, смахивая пыль с камзола и треуголки.

Неожиданно какая-то английская батарея принялась обстреливать холм. Ядра стали падать прямо у ног коня Людовика XV.

— Ваше величество, вы должны немедленно отправиться в укрытие! — шепнул королю военный министр, которого Людовик, вообще-то, ни в грош не ставил — тот был, как говорится, ни рыба ни мясо.

Было примерно около часу пополудни. Солнце стояло высоко в небе.

— Надо давать сигнал к отступлению, сир! — стал настаивать на своем граф д’Аржансон. — Иначе вы, ваше величество, рискуете попасть в ловушку! Вас даже могут взять в плен!

— Да замолчите же, черт вас побери! — заворчал Морис Саксонский и подал знак своему ездовому вновь направляться на поле битвы. — Ни о чем не беспокойтесь, ваше величество, и не слушайте карканья этого старого ворона — предвестника несчастий!

— Удачи вам, граф! — ответил король.

Морис Саксонский довольно усмехнулся. Людовик назвал его графом, это было добрым знаком.

— Вперед, мои славные солдаты! Еще один молодецкий удар, и дело сделано! — заорал маршал.

— Да здравствует король! Слава Великому Морису! Уррра-а-а! — в едином порыве кричали гвардейцы.

Эрнодан де Гастаньяк решился на отчаянно смелый поступок. Он соскочил с коня и приблизился к королю.

— Не позволите ли мне, ваше величество, принять участие в последнем штурме? — спросил молодой человек, низко склонившись и прижимая к сердцу свою треуголку.

В другом месте и при других обстоятельствах сей демарш гасконца сочли бы вопиющей наглостью. Осмелиться обратиться к королю без особого на то соизволения августейшей персоны! Невиданно! Неслыханно! Но сейчас все смешалось и перепуталось. На холме царило всеобщее волнение, так что было не до соблюдения всех тонкостей этикета.

Король внимательно посмотрел на юношу и одобрительно улыбнулся. Людовику понравилась смелость гасконца.

— Ступайте, капитан! И заслужите еще одно повышение в чине!

Эрнодан де Гастаньяк вновь поклонился. Он уже попятился было назад, но король схватил его за рукав и зашептал на ухо, чтобы никто не слышал:

— Не вступайте в сражение… Там обойдутся и без вас… Отправляйтесь лучше на поиски мадемуазель де Вильнев!

Эрнодан де Гастаньяк понимающе кивнул головой. Приказ короля полностью совпадал с его собственными желаниями. Он вскочил в седло и погнал коня галопом. За капитаном последовал Лафортюн. Толстый рейтар ругался про себя на чем свет стоит, ибо полагал, что находиться на холме, где сидит король, в тысячу раз более приятно, чем нестись неведомо куда и зачем.

— Вперед! В атаку! — слышались повсюду голоса французских офицеров. Из леса Барри стремительно, волна за волной, выплескивались свежие полки, ждавшие своего часа в засаде. Неповоротливая колонна англичан остановилась. «Красные мундиры» не были готовы отразить новое нападение. Они попали меж двух огней, в смертельную ловушку. «Клешни краба» сомкнулись у них за спиной.

— О, мое сердечко… Мое сердечко… Где ты? Что с тобой? — шептал король. Он наблюдал в подзорную трубу за начавшейся бойней. Его лицо заливала смертельная бледность.

— The frenchmen are counterattecking!

— We’re running out of ammunition!

— They have us encircied!

— It’s a trap![31] — ревели английские солдаты.

Батистина и Жорж-Альбер не понимали того, что кричали англичане, но они прекрасно видели: дела у «красных мундиров» обстоят из рук вон плохо, колонна распалась на части, и каждый спасался, как мог.

Шалаш затрясся и задрожал. Батистина ухватилась за какую-то ветку дерева.

— Поганый англичанин! — загудел позади нее чей-то грубый голос.

— Такой же дезертир, как мы! — в тон ему вторил столь же неприятный голос.

Батистина в ужасе обернулась. На нее набросились два французских солдата, по-видимому, не имевшие никакого желания участвовать в кровавой схватке. Девушка сопротивлялась, брыкалась ногами. Но, разумеется, мужчины оказались сильнее. Они крепко держали ее. Один сдавил ей горло, чтобы заглушить крики, а другой принялся связывать ее веревкой. Жорж-Альбер отважно устремился на помощь подружке.

— Ах ты, чертова макака! — скорчился от боли один из бандитов, курчавый рыжеватый парень, и отдернул окровавленную руку, которой здорово досталось от острых зубов обезьянки. Он хотел схватить Жоржа-Альбера за поводок, но тот ловко увернулся, еще раз тяпнув ненавистную руку, выскочил в отверстие и скрылся в ветвях.

— Ос-та-но-ви-тесь! Я фра-нцу-жен-ка, как и вы… — попыталась выдавить из себя Батистина.

— Давай-ка его прирежем, пока, не поздно! А то он нас выдаст своим дурацким квохтаньем! — услышала Батистина. Но судьба, видимо, смилостивилась над ней в этот раз. Второй бандит придерживался иного мнения, чем его приятель, и затолкал ей в рот какую-то грязную тряпку.

— Э, нет! Мы с тобой сможем приволочь его как пленного после сражения! — сказал парень со шрамом, обдав Батистину винным перегаром, к тому же от него ужасно разило чесноком.

— Здорово! Хорошая идея! Может, даже награду получим! Да и бригадир не сможет тогда сказать, что мы дезертиры! — одобрил план приятеля курчавый.

— Что правда, то правда, но есть тут одна заковыка… А что, если англичане соберутся с силами и пойдут опять в наступление? А? Как мы попадем к своим? — почесал в затылке тот, от кого воняло чесноком. Похоже, он был «мозгом» преступного братства.

— Да, ты прав, черт побери! Ну, делать нечего! Прикончим его, и дело с концом! — и курчавый решительно выхватил огромный нож. Он уже занес руку, чтобы перерезать Батистине горло. Обезумевшая от ужаса девушка стала извиваться всем телом. Мелкие монетки выпали из ее карманов и покатились по дощатому настилу. Курчавый бросился их собирать.

— Эй! Гляди-ка! А англичанин-то богатенький! Надо его обыскать, может, где спрятал золотишко! — проворчал тот, что был поумнее. В нем заговорила природная жадность: а вдруг у пленника где-то спрятано целое богатство!

Полузадохнувшаяся Батистина с отвращением почувствовала, как руки солдата стали обшаривать карманы куртки и штанов. Парень вертел ее и так и сяк. Он ощупывал ее очень тщательно. В конце концов он запустил свою грязную лапу ей между ног и тотчас же отдернул руку, словно бы обжегся.

— Ну, нашел что-нибудь? — спросил кудрявый.

— Слушай… Ну и дела! У англичан-то нет… Ох, черт! Им отрезают, что ли… — блеял «великий ум», с откровенным изумлением глядя то на компаньона, то на пленника.

— Да что ты там мелешь? Ты спятил, что ли? — спросил второй.

— О-т-пу-сти-те ме-ня, я же жен-щи-на, — еле выдохнула Батистина.

— Что там еще вякает этот сопляк?

— Похоже, он промяукал, что он — женщина! — ответил кудрявый и тоже сунул руку Батистине между ног. От этого прикосновения ей сделалось жарко и противно. Кучерявый быстрее пришел в себя, чем его «умный» компаньон, оказавшийся на поверку увальнем-простаком, и разорвал на Батистине мундир и рубашку.

— Черт побери! Действительно, девка! — Он с изумлением и восхищением уставился на юную роскошную обнаженную грудь Батистины.

Она перевела дух. Сейчас эти люди ее отпустят. Она им все объяснит. Но тут девушка увидела, как дезертиры обменялись многозначительными взглядами и подмигнули друг другу. Они подхватили ее под мышки и уложили на доски.

— Это ведь военный трофей, не так ли? Кому начинать? — спросил «умник».

Батистина забеспокоилась. Ей явно угрожала новая опасность, она это чувствовала. Но какая? Что все это значило? Они должны были уже давно развязать путы, но что-то не торопятся… Батистина зашевелилась и попыталась подняться. Ей было стыдно лежать вот так, с обнаженной грудью, перед ними. А они не отказывали себе в удовольствии смотреть на нее во все глаза и при этом сально хихикали.

Вновь загремела канонада. Мимо пронеслись десятки лошадей…

— Сыграем-ка на нее в кости! — предложил кучерявый.

Батистина задрожала.

«Они хотят сыграть на меня в кости? Но для чего?», — подумала она с ужасом.

Мерзавцы уселись прямо у ног Батистины. Ждать ей пришлось недолго.

— Ага! Я выиграл! Мне и начинать! — воскликнул кучерявый, радостно потирая руки и вновь извлекая свой ужасный нож.

— Эй, ты! Давай-ка побыстрей! Не очень-то возись, а то еще нагрянет кто-нибудь! — посоветовал «умник».

Ошалевшая от страха Батистина корчилась и извивалась на досках, тщетно пытаясь высвободить руки.

— Не беспокойся, приятель! Я тебе верный друг, так что быстро управлюсь! Тебе тоже достанется! — сказал кучерявый, приближаясь к Батистине.

В мгновение ока он перерезал путы у нее на ногах. Батистина попыталась было брыкаться, но негодяи помогали друг другу. «Умник» крепко держал ее за лодыжки. Еще раз сверкнул нож, и все пуговицы со штанов отлетели. Кучерявый резко и зло рванул тонкую ткань, раздался треск, и Батистина осталась в одной рубашке, которая уже не скрывала ослепительной красоты нагого тела.

Дезертиры разом покраснели, дыхание у них стало прерывистым. Они буквально пожирали девушку глазами, похотливо пялились на обнаженную грудь и белый живот.

— Ну, не ломайся, красотка! Небольшое изнасилование никогда еще не причиняло вреда девчонке! Только на пользу пойдет! Подумаешь, делов-то! — глухо проворчал кучерявый, придавливая девушку своим телом.

«Изнасилование? А что это такое?» — спрашивала себя Батистина, борясь из последних сил. Она стукнулась головой о балку, вернее, ее стукнули. На несколько секунд она оглохла и ослепла от боли. Придя в себя, она почувствовала, что все вокруг плывет и качается, словно на палубе корабля.

— Пощадите!

— Да мы не делали ничего плохого! Подумаешь, уж и развлечься нельзя!

— Мы только пошутили! — отчаянно вопили дезертиры.

Железные руки схватили обоих за горло и яростно сшибли две головы.

Батистина, избавленная от объятий, вызывавших у нее отвращение и даже тошноту, тихонько застонала.

— Негодяи! Мерзавцы! Подлецы! — гремел знакомый Батистине голос. Раздались жуткие крики. Батистина открыла глаза и увидела, как Эрнодан де Гастаньяк надавал таких пинков под зад дезертирам, что те вывалились наружу и исчезли.

Батистина с трудом поднялась. Она вдруг почувствовала, что стало легче дышать: Жорж-Альбер, неизвестно откуда взявшийся, вытащил у нее кляп изо рта. Он гордо бил себя кулачками в грудь, давая понять Батистине, что именно ему она обязана спасением.

— Жорж-Альбер, мой дорогой Жорж-Альбер! Что бы я делала без тебя! — прошептала девушка, лаская своего верного друга, а тот, утвердительно кивая головой, верещал на своем языке:

«Что правда, то правда!»

Батистина приблизилась к Эрнодану. Юноша стыдливо отвернулся — он был ослеплен матовым свечением, исходившим от изумительной атласной кожи, едва прикрытой обрывками рубашки.

— Боже! Какой ужас! — промолвила Батистина, выглянув в проем.

Умиравший от любви и нежности Эрнодан подставил плечо под золотистую головку. Он не знал, к чему относилось это восклицание, — перешедшее в стон: то ли к двоим негодяям, валявшимся с разможженными черепами под деревом, то ли к множеству трупов английских и французских солдат, вперемешку лежавших по всей поляне, покрывая траву.

«Красные мундиры» опять отступали, их преследовала французская кавалерия.

— Это ужасно! Отвратительно! Господи, какой кошмар! Я ненавижу войну, Эрнодан! — промолвила Батистина и зарыдала на плече у юного капитана. Она полагала, что в его присутствии ей нечего стесняться — не в первый раз Эрнодан застает ее в слезах, должен уже привыкнуть. — О-о-о-о! Я так несчастна! Мне надоело… Я сыта по горло проклятой войной, дрянными сражениями, всякими другими мужскими делами… Я хо-чу до-мой! — жалобно причитала Батистина.

Девичьи нервы не выдержали перегрузки, и теперь она плакала в три ручья.

— Моя душенька… Дорогая… Не волнуйтесь! Успокойтесь, Бога ради! Мы поспели как раз вовремя, прежде чем эти типы… Мы не дали совершить им гнусное злодеяние… — шептал Эрнодан, укачивая Батистину, словно малого ребенка.

— Да вот уж гады, так гады! Вытворять такие мерзости с милой барышней! Да как они посмели! Послушайте-ка, капитан! Пожалуй, следовало бы у них кое-что отрезать и затолкать им в глотку, чтобы подавились! — гудел Лафортюн, не сводя глаз знатока с полуобнаженного тела Батистины.

— Ну, приятель, твои комментарии никого не интересуют! — воскликнул возмущенный Эрнодан. — Пойди-ка лучше да посторожи, а то вдруг забредет сюда пара-тройка англичан ненароком!

— Посторожи! Легко сказать! Я ведь не обезьяна, чтобы торчать на дереве среди ветвей, капитан! — возразил Лафортюн, а Жорж-Альбер, отличавшийся гораздо большим чувством такта, чем толстый рейтар, уже открыл дверцу и выскочил из шалаша. Лафортюн решил, что спорить бесполезно, и отправился вслед за Жоржем-Альбером. Они устроились, как сумели, на последней ступеньке возле шалаша, не имея ни малейшего желания участвовать в преследовании несчастных англичан. Лафортюн вытащил из кармана комок жевательного табака и принялся смачно его нажевывать, с удовольствием сплевывая сквозь зубы черную слюну. Жорж-Альбер, пораженный столь вульгарными манерами, закатил глаза.

— О, Эрнодан! Чего хотели от меня эти люди? — продолжала всхлипывать Батистина, удобно устроившись на широкой груди молодого капитана.

Эрнодан выглядел все более смущенным. Он густо покраснел и не смел шелохнуться. Батистина еще ведать не ведала, какой соблазнительной женщиной она была, сколько в ней было очарования, способного вскружить голову любому мужчине. Даже самые явные ее недостатки становились в глазах представителей противоположного пола достоинствами и только усиливали ее необыкновенную привлекательность.

У Эрнодана бешено колотилось сердце. Он не отрываясь смотрел на Батистину, на ее длинные золотистые волосы, ниспадавшие очаровательными локонами на высокую, безупречной формы грудь.

— О, моя дорогая! Эти негодяи хотели воспользоваться вашей беззащитностью, но… Моя душенька, вам уже лучше? — лепетал Эрнодан, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не наброситься на Батистину и не занять место дезертиров.

— Да… Да… мне кажется… — прошептала Батистина, вытирая распухший носишко о кафтан своего верного рыцаря.

— Прекрасно. А теперь попробуйте одеться, дорогая! — предложил Эрнодан.

Он отпустил Батистину и кинулся собирать разбросанные по полу изорванные в клочья остатки одежды. Он был красен как рак. Смущенно отворачиваясь, Эрнодан протянул ей то, что когда-то было штанами английского солдата. Батистину затрясло то ли от пережитого испуга, то ли от холода. Зубы у нее стучали, по телу бежали мурашки. К тому же ей хотелось есть, пить и спать.

Батистина кое-как натянула жалкие лохмотья и попыталась застегнуться, но это оказалось невозможным: пуговицы на мундире были вырваны с мясом. Батистина печально посмотрела на дырки и просто запахнула полы мундира.

— Ну вот! Теперь вы — очаровательный английский солдатик… вы должны рассказать мне о том, как вы поступили на службу к английскому королю, — попытался улыбнуться Эрнодан.

— Retreat! Retreat![32] — кричали на поляне «красные мундиры».

Батистина поспешила к проему. Охваченные настоящей паникой, остатки англичан бежали, не разбирая дороги, от беспощадного и уверенного в победе врага.

— Сражение выиграно, Эрнодан! — повернулась к молодому рейтару Батистина. Полы ее курточки разошлись, вновь обнажив грудь с розовыми сосками.

— Да, моя душенька, почти… — отозвался молодой рейтар, которому сейчас было вовсе не до военных успехов и не до побед маршала Мориса Саксонского.

— А вы не встретили случайно моего брата Адриана? Или моих друзей Федора и Ли Кана? Или маркиза Портжуа? — спросила Батистина, еле выдавив из себя имя Флориса.

Эрнодан покачал головой.

— Нет, Батистина, я встретил на своем пути только вашего верного Жоржа-Альбера. Он узнал меня и прыгнул прямо на плечи. Я тотчас же понял, что вам угрожает опасность. Он и привел меня сюда… — краснел и запинался капитан. Он подошел к Батистине и нежно взял ее за руки. Он был так взволнован и смущен, что мог бы принять пушку тридцать восьмого калибра за клавесин и наоборот.

— Славный мой Жорж-Альбер, — вздохнула Батистина, улыбаясь сквозь слезы.

— Я люблю вас, Батистина! Люблю, как сумасшедший! — взорвался внезапно Эрнодан и схватил девушку в объятия. — Будьте же моей, совсем моей, душенька!..

Он целовал нежное личико, ласкал шелковистые волосы, покрывал поцелуями шею в том месте, где билась синяя жилка. Рука Эрнодана скользнула к груди девушки. Голова у Батистины вновь закружилась. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Все это было бы очень смешно, если бы не было так грустно. Вдалеке еще гремели пушки. Они с Эрноданом находились в относительной безопасности, но рядом хрипели и корчились умирающие, валялись трупы, а Эрнодан нашел время говорить о любви! Батистине казалось, что она постарела за эту ночь на десять лет. Эрнодан склонился над ней и впился поцелуем в ее губы. Батистина не оттолкнула его, но вдруг сердце у нее болезненно сжалось — она вспомнила жгучий поцелуй Флориса там, на колокольне. От того поцелуя у нее на губах остался солоноватый привкус.

«Я не могу вас любить, Эрнодан! Я не могу… Ведь я люблю Флориса! Я всегда его любила… Одного его!» — подумала Батистина, с ужасом открыв очевидную истину.

Она хотела высвободиться, чтобы сказать Эрнодану горькую правду. В этот миг тонкая дверца с треском разлетелась в щепки. Батистина обернулась. Флорис с залитым кровью лицом смотрел на капитана, державшего в объятиях Батистину. Девушка вырвалась из рук рейтара и бросилась к Флорису, но высокомерный, холодный, загадочный взгляд зеленых глаз пригвоздил ее к месту.

— Тебя действительно невозможно оставить одну ни на минуту! — издевательски заметил Флорис, утирая кровь, заливавшую ему глаза.

— Но ты… Тебя еще раз ранили… — пролепетала, запинаясь, Батистина и оглянулась в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы перевязать его рану.

— О, пожалуйста, не трогай свою рубашку, а то от нее и так немного осталось! — глумился Флорис. — Ты тут забавлялась с господином рейтаром, а мы искали тебя повсюду, моя дорогая, мы волновались за твою судьбу… Но мы жестоко ошиблись, мы плохо тебя знали… Нам и в голову не пришло, что ты будешь резвиться то с одним, то с другим… — продолжал зло издеваться молодой человек.

Под взглядом зеленых сверкающих глаз Батистина растеряла всю свою самоуверенность. Она только отметила про себя, что он снял красный английский мундир и снова был в мундире офицера французской армии.

— Да, дорогая моя невеста, сражение почти закончено, и я переоделся, — бросил Флорис, поймав ее вопросительный взгляд.

— А где Адриан, Федор и Ли Кан? — робко спросила Батистина.

— Смотри-ка, ты даже вспомнила, что они вообще существуют! Ну ладно, так и быть, скажу! Они, правда, немного почернели от взрыва, но все же целы и невредимы, благодарение Господу! Сейчас они преследуют англичан и ищут тебя. Я покинул их и поехал совсем в другую сторону, к несчастью для вас обоих. Я заметил на дереве Жоржа-Альбера. Я совершил большую бестактность, поднявшись сюда и побеспокоив вас. Ах, простите, моя дорогая, вы ведь находились в таком приятном обществе!

У Батистины перехватило дыхание. Ей надо было так много сказать Флорису, а он своей жуткой иронией буквально лишил ее дара речи.

— Вы ошибаетесь, господин де Портжуа, — выступил вперед крайне смущенный двусмысленностью своего положения Эрнодан. — На мадемуазель де Вильнев напали два французских дезертира, и я имел счастье избавить ее от этих насильников.

— О, мои поздравления, дорогая! Плюс ко всему тебя еще и изнасиловали! Посмотрим, что вы скажете на этот раз… Может быть, припомните Самсона и Далилу, ведь у вас такое богатое воображение… — язвительно ухмыльнулся Флорис.

В шалаш осторожно вошли Лафортюн и Жорж-Альбер, который тотчас взобрался на плечо Флориса, вытянул у него из кармана платок и принялся прилаживать на раненной голове хозяина.

— Но, Флорис, в конце концов… Ты несправедлив! Твои упреки… — попыталась возразить Батистина. Она не могла понять причины его ярости. С чисто женским упорством она продолжала:

— Это тебя, Флорис, я… Тебя я…

Слова замерли на губах Батистины. Она хотела прокричать ему о своей любви, но была еще слишком неопытна и не знала, как трудно быть откровенной с человеком, которого любишь, да еще в присутствии посторонних. Она опустила голову, будто признавала себя виновной.

«Флорис сейчас просто не в состоянии понять что-либо», — мелькнула у нее горькая мысль.

А Флориса трясло от бешенства. Он еле сдерживался, чтобы не надавать Батистине оплеух.

— Довольно! Да, я женюсь на тебе, к моему величайшему несчастью! Я поступлю так, чтобы сдержать слово! Только из чувства долга! Только! Слышишь? Но замолчи, Бога ради! Я не могу выносить твое лицемерие, твое жеманство, твою бесконечную ложь! — заскрежетал зубами Флорис, грубо отстраняя Батистину. — Что касается вас, сударь, то я вас уже однажды предупреждал в Версале. Я имел глупость проявить снисходительность и пощадил вас, в чем теперь глубоко раскаиваюсь. Вот уже второй раз вы встаете у меня на пути! И вы мне за это ответите в другом, более укромном месте и в более подходящий час.

— С удовольствием, сударь, я весь к вашим услугам. Я завтра же пришлю к вам моих секундантов. Знайте же, что я направился на поиски мадемуазель де Вильнев по приказу его величества, который был крайне обеспокоен и боялся, что вам не удалось ее спасти, — ответил Эрнодан, кланяясь Батистине. Пустив сию отравленную стрелу, он удалился. За ним с сознанием собственного достоинства последовал Лафортюн.

Батистина была приятно удивлена этим известием и удовлетворенно улыбнулась. Итак, Людовик не забыл о ней даже в разгар жестокого сражения. Флорис заметил ее улыбку, сжал кулаки и удержался от нового взрыва.

— Я не собираюсь приводить тебя во французский лагерь в подобном виде. Надень мой кафтан и… Застегнись! — приказал он ледяным тоном.

«Я, наверное, сошла с ума! Подумать только, а я собиралась перед ним унизиться! Сказать ему, что я его люблю! Нет, я его ненавижу, его самого и его поганое чувство долга! Я его ненавижу!» — бесилась от злости Батистина. Она отвернулась, скинула свои жалкие лохмотья и надела кафтан Флориса. Внезапно ей опять стало дурно, она побледнела и уперлась о стену шалаша.

— Довольно ломать комедию! Предупреждаю, если я еще раз застану тебя с мужчиной, то убью вас обоих на месте! Так и знай! А теперь следуй за мной! — грубо бросил Флорис.

Батистина выпрямилась и с вызовом взглянула в зеленые глаза.

— Я ненавижу тебя, Флорис! Я тебя презираю! Ты пользуешься тем, что я слаба и беззащитна! Я отказываюсь выйти замуж за такого гнусного человека! — выпалила Батистина трясущимися, побелевшими от волнения губами.

Флорис почти смиренно и как-то удрученно пожал плечами.

— Я ничем не пользуюсь, ты только исполняешь последнюю волю своего отца. Не говори больше глупостей и иди за мной!

Флорис наклонился, вышел из шалаша и начал спускаться по ступенькам.

— Держись покрепче за железные кольца! — посоветовал он надменно, поднимая голову и глядя на девушку.

Батистина молча следовала за ним. Она огляделась. Вдалеке стучали копыта лошадей. Где-то на западе раздавались редкие пушечные залпы. Над прекрасной, залитой солнцем поляной поднимался смрад от свежей крови и уже начинавших разлагаться трупов, над которыми гудели тучи мух. Батистина потеряла равновесие и покачнулась. Флорис едва успел протянуть руку, чтобы подхватить ее и не дать ей свалиться с дерева. Голова с тяжелой гривой золотистых волос откинулась назад. Девушка была без сознания. Флорис, бережно держа в объятиях драгоценный груз, продолжал спуск с помощью Жоржа-Альбера. Он уложил Батистину на мягкий зеленый мох, как можно дальше от мертвецов. Мимо промчался эскадрон французской кавалерии. Всадники не обратили на них никакого внимания.

— Жорж-Альбер, пойди поищи для нас лошадей! — приказал Флорис, указывая на бродивших по поляне оседланных лошадей, потерявших своих хозяев. Он так торопился влезть на дерево, что забыл привязать своего коня.

Флорис склонился над Батистиной. У него возникло непреодолимое желание узнать, какие мысли скрываются за этим беломраморным лбом.

«Была ли она любовницей всех этих мужчин? Отдавалась ли она всем и каждому? Боже мой, может быть, сказывается ее дурная наследственность?» — яростно заскрежетал зубами юноша.

Он невыносимо страдал, но ревность, которую он испытывал сейчас, совершенно не походила на те чувства, что порождали в нем. Полина и императрица Елизавета. Да, Флорис был глубоко ранен в самое сердце этой жестокой глупой девчонкой, которую он любил как безумный… Он и сам еще не смел признаться себе в этом… Она не поняла, какую боль он испытал, когда искал ее среди трупов и раненых после взрыва порохового погреба. Он думал, что лишится рассудка при мысли, что она, быть может, погибла или изувечена по его вине. Теперь он страшно злился на себя за то, что испытал такие чувства. Флорис осознавал, что ему следовало бы благодарить Бога даже за одно — она жива и здорова. Но ревность была сильнее разума. Он почти не владел собой, хотя и понимал, что не прав. В ту минуту он дьявольски завидовал спокойному и рассудительному Адриану, который всегда сохранял трезвую Голову.

Флорис пристально посмотрел на чудесное личико и приподнял золотистую головку. Господи, пережить такой страх за ее судьбу, носиться под обстрелом, ежеминутно рискуя жизнью и воображая себе всякие ужасы, чтобы найти ее в объятиях рейтара! Может быть, ее действительно изнасиловали дезертиры? Даже если это было правдой, казалось, сие событие не особенно ее взволновало…

Задумавшись, Флорис по обыкновению запустил руку в свои черные кудри. Батистина очень странно действовала на него — она приводила его в замешательство. Он склонился еще ниже и почти коснулся губами ее смеженных век с длинными пушистыми ресницами. Флорис тихонько подул Батистине в лицо, но никакой реакции не последовало. Сейчас она походила на невиннейшего ребенка. Внезапно Флорису пришло в голову, что они еще не избавились от воспоминаний детства, когда считали друг друга братом и сестрой. Даже их ссоры были по-прежнему ссорами брата и сестры. И их отношения смогут измениться только тогда, когда они станут мужчиной и женщиной, целиком принадлежащими друг другу. Эта мысль словно огнем опалила Флориса, он вздрогнул.

— Батистина! Моя несносная, невозможная Батистина! Моя роза… мой цветочек, приди в себя! — прошептал юноша.

Он покрыл горячими поцелуями прелестное личико, расстегнул кафтан и поцеловал нежную шею… и тут Флорис испугался, — обморок показался ему слишком продолжительным.

— Придется прибегнуть к другим способам, как это ни неприятно!

И он дал Батистине два полновесные пощечины.

— Грязный негодяй! Грязный негодяй! — зарычала Батистина и отвесила ему пощечину такой же силы, что получила сама, причем проделала она это как-то подозрительно ловко и быстро. Пораженный, Флорис спрашивал себя, уж не очнулась ли Батистина давным-давно. Она загадочно отвела глаза.

Вернулся Жорж-Альбер. Он гордо восседал на красивой рыжей кобыле и тащил за собой на уздечке великолепного серого в яблоках жеребца. Не произнося ни слова, Флорис помог Батистине подняться. Та упрямо смотрела в землю, надув губки.

— Как ты себя чувствуешь, ты можешь скакать на лошади? — почти нежно спросил Флорис.

Батистина утвердительно кивнула головой. Она поставила ногу на руку Флориса и с его помощью взлетела в седло. На какую-то секунду их тела соприкоснулись. Глаза Батистины сверкнули и мигом погасли. Флорис не мог с уверенностью сказать, не привиделось ли ему это. Он на мгновение прижал девушку к себе. Она вздрогнула и вырвалась.

Батистина села верхом и продолжала упрямо избегать встречи со взглядом юноши. Флорис терялся в догадках, что бы это могло значить. В конце концов он пришел к выводу, что за долгие годы странствий отвык от общения с женским полом и теперь должен осваивать эту сложную науку заново.

«Но ведь она уже была близка с мужчинами… И не с одним… Возможно, их даже было много… Мне, наверное, следовало просто опрокинуть ее, как последнюю шлюху… Распутница… мерзавка… строит из себя…» — мысленно говорил себе Флорис, поглядывая на Батистину, с безмятежным видом скакавшую рядом.

Молодые люди пересекли поляну. Солнце уже начало склоняться к закату.

Они проезжали мимо множества окровавленных, изуродованных трупов. На поляне уже появились похоронные команды. Могильщики собирали мертвых и укладывали их рядами. Батистина прикрыла глаза рукой. Вокруг каркали вороны. В небе кружили стервятники, постепенно приближаясь к земле. Батистина безмолвно смотрела на жуткую картину, ее тошнило…

Батистина и Флорис поднялись на тот самый холм, из-за которого несколько часов назад появились французские гвардейцы. Появились для того, чтобы через несколько минут пасть от пуль англичан. В ушах Батистины до сих пор звучали слова: «Господа англичане, мы не станем стрелять первыми!»

Девушка едва сдержалась, чтобы не закричать от ужаса. За холмом простиралось поле брани, еще вчера засеянное овсом и пшеницей. Она покачнулась в седле. Флорис быстро приблизился к ней, чтобы скакать бок о бок и поддержать, если потребуется. Он-то знал, какое впечатление может произвести поле битвы на того, перед кем подобное зрелище откроется впервые. Здесь все выглядело в тысячу раз ужаснее, чем на Поляне: земля была перепахана артиллерией и представляла собой месиво из грязи, крови и кусков человеческого мяса. Растерянный взгляд Батистины скользил по лошадям с развороченными животами, по трупам солдат с оторванными руками, ногами, головами. Изредка слышались стоны: раненые просили пить, некоторые в бреду звали матерей и любимых. Жерла пушек еще дымились. Оставшиеся в живых солдаты тушили пожар. Флорис заметил, что лицо Батистины стало серовато-желтым, прозрачным. Сейчас она была похожа на догорающую свечу… Нос заострился, глаза ввалились… Он хотел поддержать девушку, но она оттолкнула его руку:

— Оставь меня! Мне никто не нужен! В особенности — ты! Ты… Ты… все время меня оскорбляешь, не имея на это никакого права!

— Ты всего-навсего солдатская девка! — закричал в отчаянии Флорис.

Она уже хотела обругать его последними словами, когда позади них послышались крики:

— Майский Цветок! Голубая Стрекоза! Золотая птица с жемчужным ожерельем и грациозная богиня с нефритовыми глазами спасли вас от гибели! Но какое несчастье постигло вашего Ли Кана! Какое несчастье!

В любых других обстоятельствах Флорис и Батистина непременно бы расхохотались, увидев такую картину: впереди Федора и Адриана скакал обезумевший китаец, размахивая половиной своей косы, которую держал в руке. Он подъехал к Батистине и, чуть не плача, показал ей остатки того, что было предметом его гордости.

— Острый Клинок отрезал мой гордый хвост дракона! А я, как истинный сын Поднебесной империи, подобрал мою драгоценность, — печально промолвил он и отчаянно зарыдал.

— Ох, барин! Какое счастье, что ты нашел маленькую барыню! Клянусь Святым Владимиром, жаркая была битва! — гудел Федор, шумно втягивая носом воздух. На его изуродованном лице появились новые раны, но он, казалось, был этим очень доволен.

— Дорогая сестричка, ты заставила нас поволноваться! Флорис просто с ума сходил от горя! Наконец-то мы все вместе! — сказал Адриан, нежно прижимая к себе Батистину.

Она тайком взглянула на Флориса. Тот, почувствовав ее взгляд, отвернулся.

«Господи, опять что-то не так! Опять что-то разладилось!» — подумал про себя Адриан.

Жорж-Альбер заворчал, недовольный тем, что на него не обращают внимания.

Батистина высвободилась из объятий Адриана и спросила:

— Но что произошло с бедным Ли Каном и его косой?

— Несчастье, Голубая Стрекоза! Великое несчастье, которое заставит меня вечно сожалеть о моей потере! — громко всхлипывал Ли Кан.

— Видишь ли, маленькая барыня, после взрыва я обнаружил, что Ли Кан болтается на дереве. Он зацепился за ветки своей проклятущей косой. А тут уже со всех сторон бежали «красные мундиры»! Ну, мне и пришлось, чтобы побыстрее стащить его с дерева, перерубить косу! — объяснил Федор и для верности помахал саблей.

— А когда мы тебя искали, дорогая сестренка, мы вновь оказались на том же самом месте, и он нашел свою драгоценную косу, но это привело его в еще большее отчаяние.

Батистина грустно улыбнулась. Она вдруг поняла, какие чувства владели Ли Каном, похлопала свою лошадь по шее и подъехала к китайцу.

Батистина поцеловала Ли Кана и попыталась его утешить:

— Дорогой мой Ли Кан, все это, конечно, ужасно! Такая жалость! Ты пережил страшное разочарование…

Я тоже, как и ты, очень несчастна… Меня тоже постигло разочарование… Но не отчаивайся, твоя коса снова отрастет, уверяю тебя!

«Хотелось бы мне знать, о каком таком разочаровании она говорит! Если уж кто и может считать себя разочарованным, так это я!» — подумал Флорис, задыхаясь от подобной наглости дерзкой девчонки.

Он почувствовал, как волна ярости поднимается в нем.

Ли Кан перестал причитать.

— Голубая Стрекоза умна, как ясноглазая богиня с серебряными пальцами, и добра, как маньчжурская летучая мышь! Она всегда может рассчитывать на кинжал Ли Кана, покрытый смертоносным ядом зловонного паука! — сказал китаец, растягивая губы в улыбке.

Адриан взял под уздцы лошадь Батистины и повел за собой. Маленькая группа всадников двигалась к французскому лагерю. Внезапно молодой граф де Вильнев дал знак остановиться. Им навстречу выехал король, окруженный толпой высших офицеров, среди которых находился и Морис Саксонский. Его величество пожелал осмотреть поле битвы. Иногда Людовик останавливался, пожимал руки тем, кто особенно отличился в ходе сражения, поздравлял всех с победой, говорил ободряющие слова раненым.

— Хороша благодарность после такой бойни! — съязвил Флорис. Он был зол на весь белый свет, а в особенности на короля, один вид которого заставлял учащенно биться сердечко Батистины.

Девушка не отрывала глаз от Людовика. Он был красив, молод, овеян славой и просто раздувался от гордости за одержанную в его присутствии победу. Король подчеркнуто-любовно обнимал за плечи дофина.

— Смотрите, сын мой, сколько крови пролито во имя победы! Дорогой ценой она нам досталась! Но не будем забывать: кровь наших врагов — это тоже людская кровь! Как хотелось бы избежать кровопролития! Именно в умении решать все дела миром и кроется истинная мудрость…

Услышав этот хрипловатый голос, произносивший такие прекрасные слова, Батистина вздрогнула. Она перевела взгляд на офицеров, составлявших свиту короля. Военный министр, увидев гору трупов, буквально позеленел, глаза его вылезли из орбит. По губам герцога де Ришелье, протянувшего министру флакон с нюхательными солями, скользнула ироническая улыбка.

Батистина оперлась на руку Адриана. Она тоже не отказалась бы понюхать флакончик, судорожно зажатый в руке графа д’Аржансона.

«Мужчины так жестоки, злы, коварны! Они меня просто пугают! А Флорис — хуже всех… Он хочет превратить меня в покорную рабыню!» — подумала она, посмотрев украдкой на своего невозмутимого спутника.

— Ах! Вот и наши отважные друзья! Без взрыва порохового погреба, столь удачно устроенного ими, судьба сражения могла бы оказаться весьма плачевной, мой дорогой маршал! Не знаю, не знаю, удалось бы — вам выиграть эту битву… — промолвил король и направил коня к маленькой группе всадников.

Флорис и Адриан приветствовали короля, не покидая седел. Батистина тоже поклонилась, как будто она была в амазонке. Король взглянул на нее бархатистыми глазами, и она словно ощутила ласковое прикосновение к своей коже.

— Эти господа оказали мне величайшую услугу, сир, взорвав пороховой погреб. Они сохранили жизнь тысячам и тысячам наших солдат. Но, ваше величество, вы не можете отрицать: все события развивались именно так, как и было предусмотрено моим планом, враг попал-таки в ловушку! — гордо выпятил грудь красавец Морис, бросая игривые взгляды на Батистину, которую он узнал, несмотря на ее странное одеяние.

— Мы признаем это, признаем, мой дорогой граф! Не беспокойтесь! Именно вы останетесь победителем в битве при Фонтенуа в памяти грядущих поколений! — заверил маршала король.

Батистина, разумеется, считала, что именно благодаря ей французы выиграли сражение, но она уже убедилась, что не стоит рассчитывать на мужскую благодарность. Она только посмеялась в душе над тем, как настаивал маршал на достоинствах своего плана и на том, что успех сражения был предрешен.

Послышался быстрый топот копыт. Полковник Бамбертон, окруженный десятком «красных мундиров», остановился перед королем.

— Послание от его светлости герцога Камберленда, — процедил сквозь зубы полковник, бросив на Батистину исполненный ненависти взгляд.

Король торопливо схватил записку, сломал печати и принялся читать.

— Он очень умен и тонок, этот англичанин! — прошептал король, улыбаясь. — Передайте его светлости, полковник, что мы согласны и в скором времени собственноручно напишем ему, — добавил он громко.

Полковник Бамбертон поклонился и вскочил в седло. Батистина была уверена, что слышит, как он в ярости шепчет:

— Проклятые французы! Чертова француженка!

Людовик расхохотался и протянул письмо Адриану и Флорису.

— Мы хотели бы получить кое-какие разъяснения, господа! — с лукавой улыбкой промолвил он.

Федор приблизился к своим молодым хозяевам с факелом в руке. Батистина тоже склонилась к плечу Адриана и прочла следующее:

«Сир!

Спешу поздравить Вас, ваше величество, с блистательной победой, коей Вы, без сомнения, обязаны изумительному таланту Вашего главного стратега, маршала Мориса Саксонского, но также и беспримерной хитрости мадемуазель де Вильнев и четырех ее сообщников. Мы просим Вас, ваше величество, передать сей несравненной особе известие о том, что ее краткое пребывание в нашем лагере произвело на нас сильнейшее впечатление и оставило неизгладимый след в наших сердцах. Мы питаем надежду иметь удовольствие разбить Ваше войско в ходе следующей кампании, но сейчас я настоятельно прошу Вас проявить великодушие и позволить нам забрать тела убитых.

Остаюсь Вашим верным и преданным противником

Вильгельм-Август, герцог Камберленд».

«О, бедный Вилли! Как все это сложно и ужасно!» — подумала Батистина. Сердце ее сжалось при мысли, что она причинила бедняге страшную боль.

Король не сводил с нее блестящих от возбуждения глаз, выслушивая почтительные объяснения Адриана.

— …Вот таким образом моя сестра и сообщила герцогу Камберленду ложные сведения о плане сражения, господин маршал, — закончил свою речь Адриан.

Морис Саксонский довольно потирал руки.

— Итак, ваше величество не станет больше упрекать меня за то, что я пригласил мадемуазель де Вильнев взглянуть на боевые действия!

Батистина могла бы поклясться, что он весело ей подмигнул.

Король чуть пришпорил коня и подъехал к девушке. Он внимательно оглядел эту очаровательную. Диану-охотницу, по-мужски сидевшую в седле и одетую в широковатый для нее кафтан, который все же не мог скрыть двух бесподобных прелестных выпуклостей. Что-то в этой девушке изменилось, появилось нечто новое, неуловимое и сделало ее еще соблазнительней… Она смущала и волновала короля…

Батистина заметила, что король и Флорис переглянулись, словно два заговорщика. У нее вдруг возникло подозрение, что они оба ведут какую-то не совсем честную игру. Но какова ее роль в этой игре?

— Господа, вы все получите достойное вознаграждение за проявленную вами отвагу! — промолвил король. — Что же касается вас, мадемуазель де Вильнев, то через три дня, то есть пятнадцатого мая, мы отпразднуем вашу свадьбу с маркизом де Портжуа перед лицом всей нашей доблестной армии, как и подобает праздновать свадьбу настоящей героини…

Это был приказ, и он требовал беспрекословного подчинения. Батистина задрожала.

— И в довершение всего меня изнасиловали! — закончила свой рассказ Батистина с каким-то злобным удовлетворением.

— О, Иисусе! Пресвятая Дева Мария! Святой Иосиф! Моя голубка… моя голубка! — громко всхлипывала Элиза, опускаясь от волнения не на табуретку.

Батистина с наслаждением плескалась в большой лохани, наполненной горячей водой. Элиза только что вымыла золотистую гриву ее волос и теперь сушила их полотенцем.

— А что, это так страшно, что меня изнасиловали? Что касается меня, то… Ну, в общем, я не нашла, что это так уж ужасно… Да к тому же Эрнодан, кажется, поспел вовремя… — тараторила Батистина, вылезая из лохани.

— Господи милостивый… Господи милостивый… — заунывно тянула Элиза, утратившая способность двинуться с места.

— Как ты думаешь, что это значит? — продолжала Батистина, растираясь полотенцем.

— Что… что? — стонала старая няня.

— Ох, ты выводишь меня из себя, дорогая! Что, да что! Я же спрашиваю, что означает, будто Эрнодан поспел вовремя? Ты имеешь представление о том, что эти типы собирались со мной сделать?

Нянька поднялась на ноги. Она немного пришла в себя после утешительных слов Батистины, но не слишком была уверена в том, что им следует беседовать на подобную тему.

— Не… Нет, нет… Я не знаю… Нет… Ты… Ты… Ты спросишь у господина Флориса… потому, что ты выходишь за него замуж…

— Ну уж нет! Не буду я у него ничего спрашивать! Он мне ненавистен!

— Но… Но, моя голубка! Ты должна уважать и почитать своего мужа… Ты должна будешь согласиться терпеть кое-что, терпеть с его стороны, даже если… это покажется тебе… — запиналась и краснела не знавшая, куда деваться от смущения, Элиза.

— Нет, нет и нет! Я ничего не собираюсь терпеть! Я ни за что не соглашусь! Я не питаю к нему ни капли уважения! Этот господин женится на мне только из чувства долга, и мой долг показать, насколько он мне безразличен, а его чванство и спесивая гордость, которых он поднабрался за время странствий, мне просто отвратительны. Знаешь, Элиза, он не производит на меня ровным счетом никакого впечатления. А вообще-то, я люблю короля! — безапелляционно заявила Батистина.

Старушка покачала головой.

— Спи, моя голубка! Спи и не думай больше ни о чем! У тебя будет время подумать завтра…

Няня поцеловала Батистину и задула свечу. Совет Элизы, конечно, был хорош, но Батистина так устала и чувствовала себя такой разбитой и несчастной, что никак не могла уснуть. Ей стало бы легче, если бы она могла немножко поболтать с Жоржем-Альбером, но он уже громко храпел в ногах постели. Батистина крутилась и вертелась с боку на бок. Толстое ворсистое одеяло кусалось.

Флорис, державшийся крайне холодно, и Адриан, обращавшийся с Батистиной все более почтительно, быть может, чтобы как-то смягчить неприятное впечатление от озлобленности брата, устроили ее час назад вместе с Элизой и Грегуаром в доме местного священника. Убедившись, что ей ничто больше не грозит, молодые люди отправились к королю, чья ставка располагалась в заброшенном замке, в пятистах туазах отсюда. Маршал Морис Саксонский остался в своей палатке. На войне, как на войне…

Призрачный лунный свет лился в комнату сквозь жалюзи. На противоположной стене качались тени деревьев. Батистина вздохнула. Этот дом напомнил ей тот, куда с визитом приезжал к ней Вилли. Когда же это было? Вчера, год или целую вечность назад?

«А Жеодар… Несчастный Жеодар, который все еще ждет меня, чтобы жениться!» — внезапно подумала Батистина. Она беспокойно заворочалась в постели и едва не разбудила Жоржа-Альбера. Тот глухо зарычал во сне.

«Людовик… Вилли… Жеодар… Эрнодан… Флорис…» — с дьявольской быстротой мелькало в воспаленном мозгу Батистины.

Хлопнула дверь. Вернулись Федор и Ли Кан. Батистина прислушалась. Нет, Флориса и Адриана с ними не было. Должно быть, они остались в расположении короля.

— Тем лучше! У меня нет ни малейшего желания спать с ним под одной крышей… У меня еще есть три дня… Еще три дня, и я стану его женой… Так долго… А потом я стану королевской фавориткой, буду всемогуща… — размышляла Батистина, тщетно стараясь успокоить себя и преодолеть жуткую тоску, охватившую ее. У нее опять сжалось сердце при воспоминании об обжигающих поцелуях Флориса. Как он целовал ее там, на поляне, когда полагал, что она потеряла сознание! Тогда ей хотелось, чтобы это длилось бесконечно!

Батистина напряглась и взяла себя в руки.

— Солдатская девка! О, как он меня оскорблял! Как он был груб. Какая спесь и какая жестокость! И все же… губы у него такие нежные… О, нет! Я его люблю, и я его ненавижу! — воскликнула Батистина, разражаясь рыданиями.

Она чувствовала себя одинокой, всеми покинутой. Глаза сами собой закрылись…

— Боже мой, в какую пытку превратятся эти три дня? Невыносимо! Невыносимо! — простонала она, обливая подушку слезами. В горле стоял ком, в ушах гудело, на душе было тяжело…

Она уснула и во сне вспомнила только про одного человека, который не забывал про нее никогда: маршала Мориса Саксонского.

— Я побе… — захлебнулся торжествующим воплем Морис Саксонский, так и не успевший понять, каким образом потолок кареты обрушился ему прямо на голову.

Батистина, сидевшая с обнаженной грудью, пискнула, словно испуганная птичка, когда маршал повалился рядом с ней на подушки; напудренный парик Мориса сполз на дно. Флорис схватил Батистину за талию, выволок из кареты и бросил поперек седла. Гром гремел все громче и громче, заглушая яростные протестующие крики девушки. Тяжелые капли дождя барабанили по листьям деревьев. Флорис пустил коня в галоп. Ему потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы отбить свою драгоценность.

Кучер подскочил на скамейке, разбуженный каплями дождя, стекавшими ему за шиворот. Он так крепко спал, что ничего не заметил.

— Эй! Эгей! Пошли, пошли! — слегка подстегнул он лошадей, чтобы они отвезли карету, а главное, и его самого, куда-нибудь, где можно укрыться от бури. Лошади медленно потащили карету.

В отличие от слуги, Морис Саксонский мирно спал, разинув рот, на мягких подушках. Со дня сражения маршал сетовал на бессонницу. Флорис излечил его от неприятной болезни мгновенно, причем лекарством, которое было совершенно неизвестно ученым мужам с медицинского факультета Сорбонны!

— Я убью тебя! Я убью тебя! — орала, вопила и визжала Батистина, узнав своего похитителя. У нее была настоящая истерика. Дождь и слезы заливали ей глаза, она почти ничего не видела, но она царапалась и наносила удары, словно взбесившаяся тигрица.

— Я предупреждал тебя, потаскуха! — проворчал Флорис и так сжал руки Батистины, что она не могла и пальцем пошевелить. Лишившись возможности действовать ногтями, она попробовала пустить в дело зубы.

С небес низвергались потоки холодного дождя. Флорис поднял Батистину и посадил повыше, чтобы защитить ее от ливня пологом плаща.

— Знаешь ли ты… знаешь ли ты, на кого ты напал? Ты… Ты… чудовище! — задыхалась от ненависти и отвращения Батистина.

— Кто бы он ни был, мне плевать! — сохранял Флорис олимпийское спокойствие.

Он пришпорил испуганную лошадь. Молнии пронзали черное небо. Воздух дрожал от громовых раскатов.

— Это был Морис Саксонский! Ты убил маршала! Сумасшедший! Бесноватый! — вопила Батистина.

От дождя волосы у нее намокли и прилипли ко лбу.

— Да пусть бы это был сам папа римский… — начал было Флорис.

Раздался ужасный треск, который прервал сию богохульственную речь, и тут Флорис усомнился, стал бы его святейшество что-то искать под корсетом Батистины.

Молния ударила в столетний тополь, стоявший в пятнадцати шагах от молодых людей. Дерево разлетелось в щепки. Флорис яростно натянул поводья. Батистина прекратила вопить и подняла глаза. Она испугалась. Дерево закачалось и рухнуло под копыта лошади, та поднялась на дыбы, захрипела, вся в пене от страха, шарахнулась в сторону. В любых других обстоятельствах Флорис ни за что бы не вылетел из седла, он был хорошим наездником, но сейчас ему мешала Батистина. Девушка потеряла равновесие и накренилась в сторону. Флорис намеревался поймать ее на лету, но лошадь забилась, и Флорис с Батистиной свалились прямо в жидкую грязь. Кобыла закусила удила и скрылась в темноте…

— Ну и порку же я ей устрою! — пробурчал Флорис, вскакивая на ноги.

— Ах так! Кому же это? Мне или твоей кобыле? — съязвила Батистина.

Флорис только пожал плечами. Он огляделся. Деревня, должно быть, находилась в трехстах туазах отсюда. Неподалеку возвышалась старая овчарня, крытая соломой. Флорис схватил Батистину за руку и поднял, собираясь нести под крышу столь желанного убежища.

— Ты мне за это заплатишь, грубиян! Ты не смеешь обращаться со мной, как со всеми! Клянусь! — кричала Батистина. Она толкалась и брыкалась, раздавая удары направо и налево. Флорису очень хотелось дотащить ее до укрытия за волосы, но он еще крепче сжал девушку в объятиях и понес.

Ударом ноги он распахнул дверь сарая. В углу стояла пушка и громоздились ядра. Флорис поставил Батистину на пол. Она доставала ему до середины груди.

— Я тебя ненавижу, Флорис! Я тебя ненавижу! — четко выговорила Батистина и гордо выставила вперед крохотный подбородок.

— Знаю, знаю! Ты мне это уже говорила! — спокойно отозвался Флорис. — Лучше бы не повторялась, а скинула с себя это вонючее грязное тряпье!

Батистину трясло, зубы стучали.

— Я испортила из-за тебя мое самое красивое платье! — яростно завопила она.

— Да, но ведь его все равно надо было бы возвращать «владельцу»! — саркастически засмеялся Флорис.

Они смотрели друг на друга как смертельные враги. Их глаза метали такие же молнии, что распарывали небо.

— Дай мне твой плащ, — сухо сказала Батистина. Она отвернулась и сняла свои тяжелые вымокшие нижние юбки, помятые фижмы и выпачканное грязью шелковое платье. Флорис быстро собрал в кучу разбросанные по овчарне дрова, какие-то веточки, солому и с помощью огнива высек искру. Весело затрещал огонь.

— Ты собираешься держать меня здесь как пленницу? — злобно прошипела Батистина.

— Путь свободен, дорогая! Прошу! — Флорис распахнул дверь и поклонился. Раскаты грома следовали один за другим. Батистина инстинктивно спрятала голову под плащ. Флорис расхохотался. В эту минуту Батистина, будь у нее силы и оружие, могла бы его убить. Он вновь захлопнул дверь и подпер ее поленом, чтобы не открывалась от порывов ветра.

— Ну, не будь же дурой! Иди погрейся! — смягчился Флорис.

С недовольной миной Батистина соизволила приблизиться к огню, хотя на самом деле, конечно, очень замерзла. Но чтобы продемонстрировать свое дурное расположение духа, она села спиной к противнику.

Лицо Батистины было сейчас серо-зеленого цвета. Девушка дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Тяжелая ткань не согревала ее. Флорис снял сухой кафтан. Он подошел к девушке, чтобы накинуть ей на плечи мягкий теплый бархат. Батистина отстранилась. Зеленые глаза Флориса грозно блеснули:

— Ну, перестань! Не строй из себя идиотку! Я вовсе не хочу, чтобы ты заболела!

— О, разумеется! Ведь это разрушит твои гнусные планы! — не полезла за словом в карман Батистина.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, но не будь же ребенком! — ответил Флорис снисходительно, чувствуя, что взбесил Батистину.

— А ты прекрати обращаться со мной как с маленькой девочкой! — вскричала в отчаянии Батистина.

Движимый благими намерениями, Флорис усмехнулся. Он ощущал свое превосходство, а потому схватил Батистину за руку и счел своим священным долгом хорошенько растереть ей спину. Батистина слишком замерзла, чтобы возражать, поэтому она и позволила этим горячим крепким рукам разгуливать у себя по спине. От прикосновения рук Флориса девушка совсем ослабела и размякла. Она с трудом проглотила набежавшую слюну.

— Ну вот… хорошо… Ты же видишь, это пошло тебе на пользу… Ну, успокойся же… Ты ведь знаешь, я не злопамятен… Я больше на тебя не сержусь! — великодушно предложил мир Флорис, но последняя фраза все испортила.

— Ах вот как! Ты, значит, на меня больше не сердишься! Ну уж это слишком! Спасибо! Какое великодушие! Какое благородство! Скажите на милость… Оставь меня… оставь меня в покое… Я не могу тебя больше выносить! Ты мне отвратителен, мерзок! — пронзительно завизжала Батистина.

— Смею надеяться, ты вовсе не думаешь и не чувствуешь так, а только говоришь! — холодно ответил Флорис.

— И напрасно! Потому что ты — самое гнусное создание из тех, кого я встречала! — всхлипывала Батистина.

Флорис склонился над девушкой, чтобы заглянуть ей в глаза. Она со всего размаху влепила ему пощечину. Не помня себя от гнева, Флорис схватил ее за руки. Никогда ни одна женщина не обращалась с ним подобным образом! Он весь побелел от бешенства и едва не вернул ей пощечину, как бывало в детстве. Страшным усилием воли Флорис сумел овладеть собой.

— Я хочу, чтобы ты поняла кое-что, моя малютка. Ты можешь делать все, что тебе угодно. Мне на это наплевать! Ты мне совершенно безразлична! Но я не позволю позорить нашу семью, наше славное имя маленькой потаскушке, которая будет переходить от одного к другому! — заявил Флорис, словно забыв о договоре с королем.

Батистина вскипела:

— Ну это уж слишком! Посмотрите-ка на этого красавца! И он еще смеет говорить о чести!

— Я женюсь на тебе только для того, чтобы не уронить честь семьи! — заревел Флорис, перекрывая громовые раскаты.

— Лжец! Гнусный, подлый, низкий лжец! Меня тошнит от твоих лживых слов! Лучше бы ты сыграл на меня в кости, как те дезертиры! — бросила Батистина Флорису в лицо.

— Что ты сказала?! — взревел он.

— Что я сказала, что сказала… Да всего лишь то, что ты — последний, кто имеет право упрекать меня в чем бы то ни было… Я слышала все, весь твой замечательный торг с королем! Ну и типы же вы оба! Один стоит другого! А ты теперь знатный вельможа со всеми твоими рентами! Дешево же ты рассчитываешь меня купить! Или продать? А?

От ярости оба тряслись, стоя друг против друга.

— Я вовсе не чувствую себя счастливым от того, что богат! Я ненавижу это золото и… и я согласился на эту сделку с королем только потому, что был уверен в своей победе! Ты не имеешь права меня оскорблять! — громко ревел Флорис, чувствуя себя виноватым.

— Ха-ха-ха! Конечно! Ты был уверен, что выиграешь меня в карты, кости или лотерею! Да ничего бы ты не выиграл, потому что я тебя презираю!

— Ну и презирай на здоровье! Пожалуйста!

— Вот и отлично! Именно поэтому я имею право делать все, что мне заблагорассудится, в том числе — заниматься любовью с Морисом Саксонским! Он не такой зануда, как ты!

— Я тебе запрещаю! Я запрещаю! Ты всего лишь жалкая шлюха, как твоя мать! — бросил Флорис и тотчас же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

Батистина побледнела.

— Моя мать была великосветской дамой, ты не имеешь права…

— Вовсе нет, моя бедная девочка! Перестань корчить из себя гордячку! Знаешь ли ты, почему граф де Вильнев хотел, чтобы я женился на тебе? — снова взбеленился Флорис. Он уже не владел собой, ибо последние слова Батистины вызвали у него приступ бешенства. Горячая кровь Петра Великого закипела в его венах. Флорис знал, что должен остановиться, но яд так и сочился у него с языка. Он получал какое-то жестокое наслаждение при виде смертельно бледного личика девушки. Он хотел сломить ее, унизить так же, как когда-то был унижен и раздавлен он сам, незаконнорожденный царский сын.

— Ха-ха! Твой отец хотел, чтобы я женился на тебе из-за твоего происхождения, бедняжка! Твоя мать была хитрой негодяйкой, худшей из худших! Она была такая же потаскушка, как и ты! Сестра Луи Доминика Бургиньона, иначе именуемого Картушем. Да, да! Сестра знаменитого бандита — вот кто такая твоя мамочка! Мадемуазель срезала кошельки у зазевавшихся прохожих на Новом мосту и делала, говорят, это очень ловко. Она умерла во время родов, благодарение Господу! Общество только облегченно вздохнуло… Именно поэтому граф де Вильнев и взял с меня эту клятву, чтобы ни один мужчина не был опозорен браком с такой девицей, как ты, и не узнал бы правду! И вот теперь я связан с тобой! С тобой, которую я презираю!

— Ты лжешь… Ты лжешь…

Батистина бросилась на Флориса с кулаками. Она кусалась, била его в грудь, царапалась.

Флорис окончательно утратил власть над собой. Вся злость, все обиды последних дней ударили ему в голову. Глаза застлало красноватое облако. Он собирался как следует выпороть Батистину. Это желание давным-давно жило в его душе, наверное, с самого момента возвращения во Францию. Он вспомнил, как проделывал это в детстве, когда Батистина была несносной девчонкой. Она и сейчас оставалась такой.

Батистина пребольно укусила Флориса за руку. Он вскрикнул и повалил ее на землю, на сползший с ее плеч плащ. Батистина почувствовала, как в спину ей вдавились какие-то щепки и сушняк. Она сопротивлялась, царапала Флорису щеки, пытаясь добраться до глаз. Разоблачение позорной тайны ее рождения должно было бы оглушить Батистину, но все получилось наоборот. Она была возмущена до глубины души. Шлюха! Потаскуха! С каким надменным, спесивым видом он бросил ей в лицо эти гадкие слова! Да как он посмел!

Они молча катались по земле. Гнев ослепил Флориса и пробудил в нем инстинкт собственника, самца, желавшего победы. Он сжал запястья Батистины и навалился на нее всем телом. Девушка продолжала биться и стонать, но что-то в ее поведении изменилось: она тяжело дышала, в глазах горел огонь. Уже знакомый ей жар охватывал бедра. Флорис, будучи весьма опытным в любовных делах мужчиной, тотчас же уловил это изменение в поведении Батистины. Намерение наказать девушку сменилось острым желанием. Он провел рукой по ее трепещущему телу, приподнял рубашку и осмелился на первую ласку, от которой оба задрожали. По шелковистой коже Батистины волнами пробегали мурашки, Она задыхалась. Все ее тело призывало его. Она позволила ему раздвинуть себе ноги… Флорис резко отдернул руки, приподнялся, сгорая от стыда, и хотел встать. Он решил все же не трогать Батистину, не пользоваться благоприятным моментом, когда безумие охватило их обоих, даже если она и отдавалась другим мужчинам. Он опять схватил Батистину за запястья, намереваясь поставить ее на ноги. Она вся сжалась в комок, глаза были плотно закрыты, по телу пробегала дрожь. Батистине было стыдно, она ненавидела Флориса за все сказанное. Но чувства, владевшие ею в эту минуту, были сильнее всего на свете. Батистина обвила шею Флориса руками и притянула его к себе, сладострастно вздыхая. Он смотрел на нее, такую прекрасную, такую желанную, покорную, томную, с влажными губами и капельками пота на атласной коже. Ноздри Флориса затрепетали, он не мог долее сопротивляться этому извечному зову, желание было слишком острым.

При борьбе тело Батистины частью обнажилось. Они не могли вымолвить ни слова. Флорис склонился к ее лицу, и их губы слились в яростном поцелуе. Он потянул с плеч тонкую рубашку и полностью обнажил ее упругие груди. Батистина почти обезумела от ласк Флориса. Она сходила с ума от нетерпения, возбужденная стоявшим у нее перед глазами видением влюбленной пары, там, в коридоре замка. Флорис сорвал с нее корсет. Любовная борьба возобновилась с новой силой. Флорис не торопил событий. Он покусывал ее груди, его губы пробегали вверх по шее и вновь брали в плен ее рот. Иногда он на секунду замирал, а затем снова начинал неистово ласкать ее. Батистина стонала и извивалась всем телом. Она почувствовала, что Флорис тоже избавляется от одежды. Она едва не потеряла сознание, ощутив прикосновение обнаженного тела Флориса. Он овладел ею. Батистину словно ударили кинжалом. Она закричала, затем какое-то новое, неизведанное блаженство разлилось по всему ее телу. Свет костра освещал их переплетенные тела.

— Прости меня! Прости меня! Прости меня! — шептал растерянный Флорис, когда они спустились с облаков на землю.

Он держал Батистину в объятиях. А она была так бледна, так хрупка и беззащитна, что он испугался. Она избегала смотреть ему в глаза. Флорис еще раз нежно поцеловал ее груди и накрыл своей курткой изумительное тело, которое он обожал.

— Батистина, моя маленькая роза… мой цветочек… как же я сразу не догадался! Как мог мне прийти в голову весь этот бред! Ты на меня сердишься? — продолжал вопрошать Флорис, потрясенный тем, что она оказалась девственницей против всех ожиданий. Огромная тяжесть свалилась с его плеч. Итак, он был первым… первым… Он поднял чудесную головку с золотистым ореолом волос. Батистина упрямо потупила глаза, ставшие от любви еще более синими, чем обычно. Флорис тяжело вздохнул. Он понял, что Батистина желает отомстить. Флорис не привык к такому отношению. Все его любовницы, как одна, опьяненные после ночи любви, умоляли его прийти еще и с нетерпением ожидали его возвращения…

— Ты вывела меня из себя, Батистина. Я просто взбесился. Не обращай внимания на то, что я тебе наговорил. Забудь! Ты все еще сердишься? — повторил Флорис, с ужасом вспоминая, какие кошмарные вещи он бросил ей прямо в лицо.

Батистина молча отвернулась. В мозгу у нее билась одна мысль:

«Я стала женщиной… Настоящей женщиной!»

Флорис в отчаянии сжал кулаки. Он быстро оделся, отворил дверь и выглянул наружу. Дождь лил как из ведра. Флорис заколебался: он не мог позволить Батистине показаться на людях в полуобнаженном виде, но и не хотел, чтобы она надевала мокрое грязное платье. Он подошел к девушке и нежно поцеловал упрямицу в лоб.

— Если ты не боишься остаться одна на несколько минут, дорогая, то я отправлюсь на поиски кареты. Я сейчас же вернусь, — предложил Флорис.

Батистина, по-прежнему хранившая молчание, опустила ресницы в знак согласия. Флорис пристально посмотрел на нее. Она покраснела, вздрогнула и плотнее запахнула кафтан. Помрачневший Флорис поднялся. Он успел увидеть в огромных голубых глазах раздражение и оскорбленную гордость.

Флорис посильнее раздул огонь, подбросил еще дров и выскочил из овчарни. Он побежал по направлению к деревне. Камзол и рубашка тут же сделались мокрыми, но он не замечал холодных струй дождя. В нем кипели гнев и раскаяние. Перед домиками деревушки стояли многочисленные кареты, ожидавшие своих хозяек, приехавших с визитами к офицерам. Кучеры и лакеи, не испытывавшие большой любви к дождю и грозе, куда-то попрятались. Это значительно облегчило задачу Флориса. Он торопливо взобрался на кучерское место роскошной кареты и поехал за Батистиной. Флорис толкнул дверь овчарни и облегченно вздохнул: Батистина была там, она уже оделась, как могла, и приготовилась следовать за ним. Флорис в душе посмеялся над своими страхами — всего лишь несколько минут назад он ужасно боялся, что она исчезнет в ночи навсегда, пока он бегает за каретой. Молодой человек пожал плечами, удивляясь своей собственной глупости. Он помог Батистине сесть в карету и вновь взялся за вожжи. Путь до дома показался Батистине бесконечным, хотя ехали они совсем недолго. Она откинула голову на подушки, прислушиваясь к перестуку колес и мерному топоту лошадей. Лицо у нее пылало, по телу пробегала дрожь.

— До завтра, дорогая! До скорого свидания! Тебе… Тебе ничего не нужно? Постарайся привести себя в порядок и быть красивой… в день нашей свадьбы! — прошептал Флорис, высаживая Батистину из кареты у дверей дома, где они остановились. Батистина испугалась, что Флорис войдет в дом вместе с ней, но он только галантно распахнул перед ней дверь и пропустил внутрь, а сам опять занял место кучера, чтобы отогнать карету туда, где он ее раздобыл. Батистина с облегчением вздохнула.

Грегуар и Элиза, к счастью, спали. Несмотря на свои выдающиеся способности выдумывать всякие истории, Батистина едва ли нашла бы сейчас в себе силы объяснить им, почему она в таком виде — в мужском кафтане и в напиленной задом наперед нижней юбчонке. Оказавшись в своей комнате, она, наконец, вздохнула полной грудью. Она торопливо избавилась от мокрой одежды и принялась сушить волосы, мечтательно глядя в зеркало. Батистина провела рукой по очаровательным изгибам и выпуклостям своего тела, потрясенная новыми, только что открытыми ощущениями.

«Я обожаю любовь!» — подумала она. Но вместе с этой обжигающей мыслью пришла и другая… Батистина знала, что отныне нечто ужасное, отвратительное, грозное будет преследовать ее по пятам.

Грудь ее сотрясалась от рыданий. Флорис презирает ее… Он презирает ее из-за ее несчастной матери! Батистина чувствовала, что это правда. Она будет связана с человеком гордым и властным, и всякий раз во время ссоры он будет кричать ей в лицо о своем презрении. Она предчувствовала, что иногда их будет неумолимо тянуть друг к другу, но когда безумие пройдет, они будут отдаляться друг от друга все дальше и дальше. А король… король, который, должно быть, знал всю правду и играл ее судьбой, говоря ей заведомую ложь… как все это низко и подло!

Батистина отерла с ног несколько капелек крови. Легкая смутная боль напомнила ей о том, что теперь она была женщиной. Она быстро натянула на себя чистую рубашку и скользнула в нагретую заботливой Элизой постель. Наклонившись задуть свечу, она заметила лежавшее на видном месте на ночном столике письмо.

— Почерк Жанны-Антуанетты… Что ей от меня надо? — прошептала изумленная Батистина и быстро сломала печать.

«Дорогая Батистина!

Я остановилась в Колонне, в замечательном домике из розового камня, он там такой один. Король настоял, чтобы я приехала тайно повидать его. Я думаю, что могу уже сообщить тебе, что он меня любит. Мне сказали, что ты здесь и что ты выходишь замуж за твоего «кузена», маркиза де Портжуа. Приезжай ко мне тайком, нам надо многое сказать друг другу».

— Дорогая! Дорогая!

Перед Батистиной заблистал луч надежды. Несмотря на разногласия и заметное охлаждение, Жанна-Антуанетта была и оставалась ее единственной подругой. Подталкиваемая какой-то неведомой силой, девушка поднялась с постели. Она надела простое скромное платье, накинула на плечи шаль и спрятала письмо за корсажем. Нацепив чепчик, спрятала под ним свои длинные волосы, сверху набросила накидку с капюшоном. Наступил решающий момент…

Хлопнула входная дверь. Флорис и Адриан, повстречавшие друг друга на улочках городка, поднимались к себе. Батистина быстро загасила свечу. Шаги Флориса, которые она узнала бы среди тысяч других, замерли у дверей ее комнаты. Батистина затаила дыхание. Ей показалось, что он тяжело вздохнул и пошел дальше. Батистину охватило желание открыть дверь, догнать его и броситься к нему в объятия.

Дверная ручка зашевелилась и начала медленно поворачиваться. Батистина едва не закричала. В комнату проник Жорж-Альбер, он пришел пожелать девушке доброй ночи. Батистина перевела дух. Она прижала палец к губам, призывая приятеля к молчанию. Жорж-Альбер был очень умен и сразу понял, что происходит нечто очень важное. Батистина подхватила его на руки. Опять внизу хлопнула дверь: это вернулись Федор и Ли Кан. Батистина выждала еще несколько минут и бесшумно спустилась по лестнице. На пороге дома она заколебалась и остановилась. Ее руки задрожали. Жорж-Альбер хотел удержать ее от опрометчивого поступка и закричал, желая предупредить всех остальных, но он плохо знал упрямый характер Батистины. Она зажала ему рот рукой. Решение было принято окончательно и бесповоротно. Она стремительно запахнула полы накидки, спрятала под ней Жоржа-Альбера и низко опустила капюшон на лицо. Она выскользнула за порог в ночь, не чувствуя угрызений совести и сожалений. И даже не обернулась.

Было около четырех часов утра.

Час спустя карета с плотно задвинутыми шторками выехала из деревни и покатила на юг. Лошади неслись галопом…

— Нет моей голубки! Похоже, она даже не ложилась! — стонала славная Элиза, спускаясь сверху Она была потрясена и почти не могла говорить.

Был уже полдень. Батистину решили не будить подольше. Флорис и Адриан бросились в комнату девушки. Они были уже в париках и расшитых кафтанах — готовились к торжественной церемонии бракосочетания.

— Должно быть, она встала раньше нас, и ей захотелось немного погулять по окрестностям! — произнес первое, что пришло в голову, Флорис, но голос его звучал неуверенно.

Адриан внимательно посмотрел на мгновенно посеревшее, осунувшееся лицо брата, на котором прочел предчувствие какой-то ужасной драмы. Всегда осторожный и осмотрительный, молодой граф де Вильнев воздержался от расспросов. Он послал Федора и Ли Кана на поиски Батистины, поручив им, по возможности, более тайно опросить солдат и жителей деревни, чтобы избежать скандала.

— Наверняка это дело рук поганого рыжего англичанина! Мало им того, что когда-то похитили у нас Жанну д’Арк! — кипятился Грегуар. Элиза только заливалась слезами.

Молодые люди не стали терять времени даром и тотчас же поскакали к королю. Людовик, казалось, был искренен. Нет, он не видел Батистину со вчерашнего вечера… Флорис поостерегся сообщить ему, что Батистине уже известна вся правда об их недостойной сделке.

— А может быть, это дело рук Камберленда? — проворчал король, которому в голову пришла та же мысль, что и старому Грегуару.

Флорис и Адриан умоляли короля не торопиться с выводами. Следовало посоветоваться с Морисом Саксонским.

Маршал принял их самым любезным образом. Под глазом у него красовался огромный роскошный синяк. Он выслушал братьев и с каким-то особым любопытством посматривал на Флориса. Может быть, он опознал человека, напавшего на него вчера вечером. Но если красавец Морис и догадался, кому он был обязан столь дивным украшением под глазом, то, как хорошо воспитанный светский человек к опытный царедворец, он не подал виду. Граф сообщил, что не видел Батистину со вчерашнего дня. Гордый маркиз де Портжуа унизился даже до того, что отправился расспросить Эрнодана де Гастаньяка и Лафортюна. Гасконский дворянин, казалось, был так же удивлен и обеспокоен, как и Людовик XV. Адриан не сводил глаз с Флориса.

«Невероятно! Этот гордец, наверное, до смерти влюбился, раз предпринимает подобные шаги и, похоже, готов пойти на любое унижение».

Не узнав ничего утешительного, Флорис и Адриан почувствовали, как ужасная тревога заползает в их сердца. Они вернулись домой и тщательно осмотрели комнату Батистины. Единственное указание, которое могло бы направить их на верный путь и как-то объяснить таинственное исчезновение Батистины, заключалось в том, что в гардеробе не хватало простенького платьица и темной накидки. Элиза прекрасно их помнила и описала во всех подробностях.

Нельзя сказать, чтобы Федор и Ли Кан вернулись не солоно хлебавши. Они все же кое-что разузнали:

— Барин! Солдаты заметили, что в пять часов утра из деревни выехала карета и направилась на юг.

Адриан и Флорис переглянулись. Сведения были так ненадежны… Ничто не доказывало, что в ней была Батистина… Но если король и Морис Саксонский не лгут, то где и как девушка могла — раздобыть карету? Все кареты в замке и в деревне были на месте… Никто из владельцев не жаловался на пропажу…

Флорис терялся в догадках:

— Может быть, ей стало плохо? Или она захотела подышать свежим воздухом? А вдруг это и в самом деле Камберленд? Или кто-то другой? Или она просто решила меня напугать? Если в карете сидела она, то у нее в запасе целых десять часов! Мы не сможем ее догнать, даже если насмерть загоним лошадей! Хотя, вообще-то, ничто не доказывает, что она сидела в этой карете…

Адриан по-прежнему с изумлением взирал на брата. Как удивились бы те, кто считал маркиза Портжуа гордым, бесчувственным, безрассудным, раздражительным и даже жестоким, неспособным страдать из-за женщины, если бы они увидели его в этот трагический час.

В пять часов вечера пришлось признать очевидное: свадьба не состоится, ибо невеста исчезла бесследно. Казалось, она просто улетела на крыльях или испарилась, растаяла. Морис Саксонский не был злопамятен, он приказал тысяче гренадеров прочесать всю округу. Король был мрачен, как и Флорис. Оба они понесли жестокую утрату: один потерял супругу, другой — любовницу. По крайней мере, так думали и тот и другой.

Людовик лихорадочно схватил гусиное перо и собственноручно набросал несколько строк, адресовав их герцогу Камберленду:

«Мой дорогой кузен, не встречали ли вы случайно мадемуазель де Вильнев-Карамей? Если таковая встреча имела место, Мы были бы крайне довольны тем, что ваша светлость соблаговолила бы как можно скорее отослать обратно новую Елену Прекрасную. Надеемся, что Вы, ваша светлость, не желаете новой Троянской войны. Остаюсь, как всегда, мой дорогой кузен, Вашим преданнейшим и вернейшим противником.

Людовик».

Попросту говоря, это означало:

«Если вы ее вновь похитили, берегитесь!»

Через два часа задохнувшийся от быстрой езды и весь заляпанный дорожной грязью курьер привез ответ Вильгельма-Августа.

Не без юмора герцог Камберленд писал, что он скорее предпочтет перенести такую Божью кару, как чума или холера, чем хотя бы одну секунду потерпит присутствие мадемуазель де Вильнев. Он также добавил, что молит Святого Георгия, чтобы тот уберег его в дальнейшем от встреч с этой маленькой бестией и что он предоставляет право его величеству самому заняться укрощением этой кобылки…

Итак, последняя надежда обнаружить Батистину в лагере англичан умерла. Флорису и Адриану и в голову не пришло подвергнуть сомнениям слова английского принца. С разрешения короля молодые люди отправились в Мортфонтен, питая робкую надежду, что беглянка укрылась именно там. Федор и Ли Кан остались в Фонтенуа и продолжали опрашивать солдат и жителей края.

Адриан и Флорис преодолели сорок лье за восемнадцать часов. Они ни разу не остановились, не спали полтора суток, не пили, не ели, а только меняли на станциях лошадей. Нужно было обладать железным здоровьем и недюжинной силой, чтобы вынести такую гонку. Но их ждало очередное разочарование: старый замок был пуст и темен, в нем находились только церковный сторож и его жена. Они уверяли, что никто не приезжал и они никого не видели.

— Жеодар! — воскликнули разом братья — их осенила одна и та же мысль.

— Ну, разумеется, она отправилась к этому негодяю! — проворчал Флорис, досадуя на себя за то, что не подумал об этом раньше.

При виде двух молодых людей господин Кастильон дю Роше подумал, что ему грозит новая опасность. В мгновение ока лакеи и вся прочая прислуга вооружились кто ножом, кто шваброй, кто ножницами. Не обращая внимания на столь странный прием, Флорис и Адриан объяснили графу дю Роше цель своего визита, стоя перед стройными рядами поварят с угрожающе поднятыми поварешками.

Маленькие живые глазки Жеодара радостно заблистали, но он отрицательно покачал головой:

— Нет, господа, я не видел мадемуазель де Вильнев, слово графа дю Роше! Но вот что выходит, когда молодую девушку хотят заставить что-то сделать насильно! Мадемуазель де Вильнев желала выйти замуж за меня, и, если бы вы не воспротивились, она была бы счастлива…

Флорис и Адриан явились вовсе не за тем, чтобы получить нагоняй, да еще от кого! Убежденные в невиновности господина дю Роше, они откланялись. Похоже, он был искренен. Он был встревожен и в то же время чрезвычайно доволен, что так обернулось дело.

— Ах, ваше сиятельство! Мадемуазель могла доставить вам так много хлопот! — промолвил лакей, затворяя за братьями дверь. Как мы уже говорили, слова Падена были всегда чистым золотом.

Без особой надежды Флорис и Адриан отправились в пансион сестер-урсулинок. Но матушка Мария-Марта давненько не видывала свою самую плохую ученицу. От угрызений совести Флорис сходил с ума.

Молодые люди повернули коней и отправились обратно, в действующую армию. По дороге Флорис не сдержался и признался брату во всем. Он рассказал Адриану о событиях той трагической ночи любви, о своей жестокости, о том, как был несправедлив к Батистине и как выдал позорную тайну ее рождения, а затем, потеряв голову, овладел ею.

Лошади медленно плелись по дороге. Легкий ветерок шевелил листву. В небе сияла луна.

— Ах, Флорис, Флорис… Ты не должен изводить себя напрасными упреками… Сделанного не воротишь… Это злой рок! Судьба! — мрачно заключил Адриан.

Как и следовало ожидать, в лагере под Фонтенуа Батистина так и не появилась, известий от нее тоже не было. Король вызвал из столицы начальника полиции, господина Беррье. Две сотни полицейских и шпиков получили приказ: немедленно разыскать девушку. Они имели подробное описание ее внешности, но все сознавали, что выполнить этот приказ очень трудно. В вечно кипевшем народным возмущением Париже опять разразился бунт. Простолюдины утверждали, что, дескать, имели место похищения женщин и детей, чтобы отправить их в Луизиану и заселить эти заморские владения.

Граф де Вильнев-Карамей и маркиз Портжуа объявили, что вручат большое вознаграждение тому, кто сможет сообщить какие-либо сведения о девушке-блондинке с обезьянкой на руках, которая назовет себя Батистиной де Вильнев. Повсюду были расклеены специальные уведомления.

Злые языки заработали во всю мочь. То, чего так старались избежать Флорис и Адриан, произошло Разразился ужасный скандал. Придворные передавали из уст в уста весть о том, что мадемуазель де Вильнев-Карамей исчезла, убежав и от августейшего любовника и от согласного на все жениха. В глазах армии и двора король и Флорис выглядели смешными, не знавшими себе равных обладателями рогов, наставленных им ловкой девчонкой. Королева была на седьмом небе от подобных новостей. Она приехала с визитом к королю в сопровождении своих фрейлин. При виде августейшей супруги Людовик улыбнулся уголками губ. Он пребывал в убийственно-плохом настроении. Польские дамы, Генриетта и Филиппа Скоковские, атаковали Флориса и Адриана, но безуспешно. Прекрасные польки по-прежнему были влюблены в своих героев и надеялись на сей раз добиться успеха, но всякий раз в самый решительный момент какое-нибудь неожиданное событие мешало задуманному.

— До скорого свидания, дорогая Филиппа! — рассеянно шептал Флорис — его мысли были заняты судьбой Батистины. Юноше казалось, будто он наткнулся на глухую стену, и теперь не знал, куда отправиться на поиски. Флорис и Адриан долго искали загадочную карету, но после Амьена следы терялись, ведь это могла быть какая-нибудь дама, которая тайком приехала к своему любовнику-офицеру.

Король заставлял войска маршировать целыми днями да устраивал бесконечные смотры, глядя на всех и вся с недовольным видом. Даже такая выдающаяся военная победа, как взятие крепости Турне, не привела его величество в доброе расположение духа. Он стал раздражителен, как и Флорис, с момента исчезновения Батистины.

Но однажды утром Людовик появился перед придворными веселый и беззаботный, словно зяблик. Рядом с ним с улыбкой победителя на устах вышагивал герцог де Ришелье. Флорис и Адриан, заинтригованные столь разительной переменой в поведении короля, последовали за ним под покровом ночи и добрались до домика из розового кирпича. Старый казак и верный китаец заняли наблюдательный пост у конюшни. Входная дверь, любезно открытая чьей-то предупредительной рукой, закрылась, пропустив августейшего посетителя. Наверху, в комнате на втором этаже, горели свечи. Флорис и Адриан без колебания влезли на дерево — понаблюдать за тем, что происходит внутри. Сердца их стучали, когда они увидели просторную комнату и стоявшую спиной к окну молодую женщину. Волосы у нее были забраны под кружевной чепчик. При виде входившего в комнату короля женщина опустилась в глубоком реверансе. Король подошел к ней, поднял ее, взял за руку, ласково погладил по спине и нагнулся, чтобы завладеть ее губами. Флорис не мог рассмотреть лица женщины, не видел он, и какого цвета у нее волосы. Он сжал кулаки. Быть может, это Батистина, и король уже давно прячет ее здесь? Адриан вовремя удержал брата за камзол: Флорис, поддавшись порыву гнева, едва не свалился с дерева. А пара уселась за стол. Женщина заняла место лицом к окну, король сидел спиной. Флорис и Адриан едва не свернули себе шеи, пытаясь рассмотреть женское личико, скрытое париком его величества. К счастью, Людовик весело болтал, размахивал руками, ерзал на стуле. Женщина смеялась, согласно кивала головой. Адриан и Флорис вздохнули с облегчением они узнали женщину и спустились вниз.

— Жанна-Антуанетта! Это Жанна-Антуанетта Пуассон, подруга Батистины!

Сердце Флориса едва не выскочило из груди. Федор и Ли Кан, сидевшие в засаде за конюшней, отделились от стены.

— Барин, барин! Запыленная, заляпанная грязью карета только что въехала во двор! — прошептал казак.

— А твой верный Ли Кан, как ловкий угорь, проскользнул с Острым Клинком в волшебную пагоду! — кланяясь прошипел китаец.

— Так что же ты видел, Ли Кан? — нетерпеливо спросил Флорис.

Ли Кан расплылся в улыбке.

— Ли Кан, наделенный соколиным зрением, не видел ничего интересного, но его ухо, обладающее слухом Розового Феникса, слышало все!

При других обстоятельствах Адриан рассмеялся бы, но сейчас ему было не до смеха. Ли Кан был неисправим. Он мог уморить своими разговорами даже самого терпеливого и снисходительного святого.

— Клянусь Святым Владимиром! Слушай, старый приятель! В один прекрасный день я отрежу тебе язык саблей! — проворчал Федор. — Барин, не знаю, имеет ли это отношение к маленькой барыне. Мы только слышали, как кучер распрягал лошадей и сетовал на усталость. Он вызвал горничную и спросил, сможет ли госпожа принять его. Та ответила, что госпожа занята и принять его никак не сможет. Тогда кучер закричал, что умирает от усталости, дескать не так-то легко проехать четыреста лье за двадцать дней, он отправляется спать, а хозяйке просит передать, что ее поручение выполнено и все в порядке.

Флорис и Адриан переглянулись. Кажется, у них в руках появилась тонкая нить Ариадны. Батистина исчезла как раз двадцать дней назад. Какую роль сыграла во всей этой истории Жанна-Антуанетта? Еще немного, и Флорис бросился бы в дом и принялся бы трясти за грудки короля и его сообщницу. Адриан был вынужден употребить все свое влияние и с трудом успокоил слишком вспыльчивого братца.

На следующее утро молодые люди, разряженные в пух и прах, надушенные и в безупречно напудренных париках, явились с визитом к госпоже Ленорман. Прекрасная Жанна-Антуанетта любезно приняла их знаки почтения, ничем не выказав своего удивления, а также не задав вопроса, каким образом эти два навязчивых типа узнали о ее присутствии в деревне.

Флорис, скрепя сердце, поставил молодую даму в известность об исчезновении Батистины.

Жанна-Антуанетта жеманно захлопала ресницами:

— Ах, нет! Видит небо, я не встречалась с Батистиной, я даже не знала, что она здесь. Странно, что вы явились ко мне за какими-то сведениями… Я в крайнем затруднении… К сожалению, я ничего не смогу сообщить вам…

Жанна-Антуанетта сладенько улыбалась. Флорису и Адриану не удалось из нее ничего вытянуть.

— От этой дамочки так и несет ложью! — пробурчал Флорис, выходя из розового домика.

— Подождем немного, брат… Понаблюдаем, посмотрим… Мы обязательно что-нибудь узнаем! Кто-нибудь да проболтается! А может быть, выдаст себя какими-либо действиями! — благоразумно посоветовал Адриан, он не хотел, чтобы Флорис еще раз ринулся в неизвестность.

Прошло несколько печальных дней. Только сестры Скоковские немного развлекали братьев своей болтовней.

Король в глубине души был глубоко уязвлен бегством Батистины. Она его бросила! Она пренебрегла им! Жанна-Антуанетта уверила Людовика, что Батистина оказалась настоящей бездушной эгоисткой и укрылась в каком-то монастыре, чтобы только не отдаваться королю. Жанна-Антуанетта также говорила, что когда-нибудь они получат известия от Батистины. Ришелье поддерживал свою ставленницу. Людовик чувствовал себя одиноким, покинутым, он был уверен, что им пренебрегли. Влияние Жанны-Антуанетты с каждым днем все более увеличивалось.

Через месяц после исчезновения Батистины Людовик объявил, что госпоже Ленорман д’Этьоль пожалован титул маркизы Помпадур за большие заслуги перед королевской властью.

Жанна-Антуанетта победила на всех фронтах. Она вознеслась на недосягаемую высоту после официального представления ко двору: она стала общепризнанной всемогущей фавориткой. Перед ней склонялись все. Несчастная королева очень многое потеряла от такой замены, а Ришелье очень многое выиграл. Он радостно потирал руки, вспоминая о том, с какой потрясающей легкостью эта маленькая бестия де Вильнев уступила свое место. Людовик, правда, иногда впадал в черную меланхолию. Тогда он думал о той, кого называл «мое сердечко».

Однажды утром в деревню вернулся смертельно усталый Федор. Старый казак совершил невозможное. Благодаря своим выдающимся шрамам он сумел соблазнить служанку госпожи Ленорман. После безумной ночи любви очарованная достоинствами украинца девушка поведала ему по секрету, что хозяйка посылала кучера с каким-то таинственным поручением в Бордо. Служанка не знала, сидела ли в карете молодая Девушка, но заметила, что кое-каких платьев в гардеробе ее госпожи не хватает. Флорис и Адриан, не сказав королю ни слова, испросили у него разрешения покинуть действующую армию на некоторое время.

Людовик не отказал им в просьбе, но что-то заподозрил. Он был просто уверен, что братья напали на след. Людовик вызвал к себе Эрнодана де Гастаньяка.

— Капитан, вы мне полностью преданы?

— До гробовой доски, ваше величество!

— Отлично! С сегодняшнего дня ты принадлежишь к моей секретной службе! И ты об этом не пожалеешь! Вот письмо, спрячь его на груди… Следуй тайно за графом де Вильнев и маркизом Портжуа, куда бы они ни направились. Следи за ними, отправляй мне донесения. Если они найдут мадемуазель де Вильнев, предупреди меня и постарайся передать ей тайком это послание в собственные руки. Ты хорошо меня понял, капитан? Я могу доверять тебе?

— Можете, ваше величество! Целиком и полностью! Я не успокоюсь, пока не выполню ваше поручение! — ответил Эрнодан совершенно искренне, ибо еще раз его собственные интересы совпали с интересами короля.

Молодой рейтар в сопровождении своего верного Лафортюна устремился в погоню за Адрианом и Флорисом, которые опередили его на два лье. Они ехали довольно быстро и останавливались, только чтобы сменить лошадей. Их сдерживала неповоротливая, громоздкая карета, в которой разместились Грегуар с Элизой. Их путь пролегал неподалеку от замка Мортфонтен. Флорис и Адриан вознамерились оставить там старых слуг, сочтя, что те слишком устали, чтобы следовать дальше.

— Да где же это видано! Что за манеры! Что за недостойное обращение! Вы наделали столько глупостей! А особенно вы, господин Флорис! Иисусе! Пресвятая Дева Мария! Моя бедная голубка! Я непременно поеду с вами, чтобы найти мою бедняжку и ухаживать за ней! Если вы думаете, что вам удастся избавиться от меня таким образом, то вы сильно ошибаетесь! — стонала Элиза, изливая свой гнев на Флориса. Молодой человек только молча понуро опустил голову, как в детстве, когда он был маленьким мальчиком, а Элиза его отчитывала.

— Я последовал за господином графом и за господином маркизом в Китай и вполне могу поехать в Бордо ради нашей маленькой мадемуазель, — более степенно и примирительно добавил Грегуар.

Когда они добрались до Парижа, Адриана и Флориса одновременно осенила одна и та же мысль: завернуть на улицу Фурси, в особняк господина Ленормана. Тот только что узнал о постигшем его несчастье. Он постоянно сморкался в огромный платок и был простужен более, чем всегда. Молодые люди представились. Господин Ленорман знал Батистину. Братья изложили причину своего визита. Обманутый и опозоренный муж не желал ничего иного, как помочь им, если это только сможет досадить его жене. Он любезно согласился ответить на вопросы, но прежде всего сказал:

— Да, я очень богат и сейчас горько раскаиваюсь в том, что дал такую свободу Жанне-Антуанетте, этой неблагодарной твари, которая открыто обманывает меня с королем!

— Простите, сударь, мне мою нескромность, но есть ли у вас какие-нибудь дела в Бордо? Какие-нибудь имения? Или магазины? Или склады? — прервал излияния господина Ленормана Флорис, прямиком идя к цели.

Господин Ленорман задумался. Флорис и Адриан с некоторой жалостью взирали на этого нелепого, чудаковатого, но отнюдь не безобразного мужчину.

— Нет, господа… У меня нет никаких дел в Бордо… Ни магазинов, ни складов…

Флорис и Адриан поднялись, крайне разочарованные, и собрались уходить.

— Но… подождите, подождите… Быть может, это то, что вы ищете… У меня есть грузовые суда… хм… корабли! — забормотал господин Ленорман.

— Корабли? — воскликнули хором Флорис и Адриан.

— Ну да…

Господин Ленорман стал что-то суетливо искать среди бумаг, наваленных на столе.

— А, вот! Нашел! У меня есть груз… Так, всякая ерунда, дешевый товар, который должен через несколько дней отправиться к берегам Миссисипи, если будет попутный ветер.

Вдруг господин Ленорман как-то странно занервничал и, казалось, утратил желание сообщить еще что-либо.

— Как называется судно, сударь? — настаивал Флорис — он явился сюда не для того, чтобы расшаркиваться и говорить любезности.

Господин Ленорман снова извлек из кармана свой огромный клетчатый платок, громко высморкался, откашлялся, сплюнул…

— Сударь, я заклинаю вас!.. Я умоляю вас ответить! Ведь речь идет о чести, а может, и о самой жизни молодой девушки! — воскликнул Адриан.

Господин Ленорман переводил взгляд с одного брата на другого. Он явно был чем-то встревожен, да и оказался между двух огней. Он, разумеется, хотел сказать правду, чтобы сыграть какую-нибудь дурную шутку со своей женой и даже подложить ей хорошую свинью, а с другой стороны, по какой-то одному ему известной причине предпочитал держать язык за зубами. В конце концов чувства обманутого и оскорбленного мужа взяли верх, и он промолвил:

— Корабль называется «Красавица из Луизианы». Но почему это вас так интересует?

Ответа он так и не дождался: Флорис и Адриан уже были на лестнице.

— Это все злодей Беррье!

— Вы еще увидите времена царя Ирода!

— Настоящее избиение невинных младенцев!

Флорис и Адриан с трудом прокладывали путь в кипевшей от возмущения толпе на улице Тирон, в то время как Федор и Ли Кан пытались высвободить застрявшую в ней карету и двинуться дальше. Народ все прибывал и уже запрудил всю улицу.

— Что происходит, друзья мои? — спросил Флорис.

— Восстание, бунт, ваша милость! — ответил какой-то лавочник, предусмотрительно закрывавший окна и двери своей лавчонки.

— А это еще кто такие? Открывай карету, иначе не пропустим!

— Народ желает видеть, не спрятали ли вы там кого! — вопили возбужденные, раскрасневшиеся простолюдинки.

Флорис и Адриан подали знак Федору подчиниться требованию толпы. Злобные мегеры тотчас же сунули в карету свои растрепанные головы и столкнулись нос к носу с Элизой и Грегуаром.

— Ну и что все это значит, мои милые? Мы что, похожи на тех, кто пьет кровь? На людоедов? — заворчала Элиза и угрожающе замахнулась бутылкой. Женщины громко расхохотались.

— Эй! Не стоит гневаться, старушка! Мы не желаем вам зла!

Атмосфера немного разрядилась.

— И все же, что происходит? — спросил Флорис.

— Ах, молодой господин! Жандармы крадут наших жен и детей! Молодых девушек!

— Просто стыд и позор!

— Похоже, король пьет кровь наших малышей!

— Да, и жрет ляжки наших жен!

— Они отправляют невинных малюток за море!

— Говорят, на берега Миссисипи!

— И нищих тоже! Они похищают наших славных попрошаек! Я спрашиваю вас, на что же это будет похожа наша столица без этих несчастных? А? — ревел какой-то старик в отрепьях.

Флорис и Адриан согласно закивали головами.

— Вы правы! — прокричал Флорис с единственной целью убраться отсюда поскорей. Нельзя было терять ни секунды. Корабль… Батистина… Каждая задержка в пути могла стать роковой.

А толпа принялась горланить озорную песенку, в которой обвиняла короля во всех смертных грехах.

Флорис и Адриан переглянулись. Стоило воспользоваться тем, что парижане неожиданно пришли в хорошее расположение духа. Молодые люди знали, до какой степени опасной может быть толпа простолюдинов. Еще несколько мгновений, и настроение может перемениться! Тогда разразится настоящий бунт! Народ бросится выворачивать камни из мостовой и обрушит свой гнев на любого, кто хотя бы отдаленно напомнит полицейского или шпика.

— Эй, послушайте! Мы сейчас отвезем наших стариков в надежное место, а потом вернемся, чтобы помочь вам! — закричал Адриан. Разумеется, он лгал без зазрения совести.

— Отлично сказано! — заревела толпа.

— Эй, там! Расступитесь! Дайте проехать господам!

Флорис и Адриан обернулись, чтобы поприветствовать толпу взмахом треуголок.

Они вырвались вовремя. Толпа все увеличивалась. Всеобщее возбуждение распространялось с одной улицы на другую. У братьев было одно желание — поскорее выбраться из Парижа. Они добрались до Монпарнаса, а там уже было рукой подать до окраины. На первой же почтовой станции они распрягли лошадей.

— А что, господа, правда ли, что в столице революция? — спросил конюх, крутившийся около карсты.

— Очень похоже на то, милейший! — ответил Флорис, не поднимая головы. Как опытный путешественник, он внимательно осматривал подковы своего коня.

Грегуар и Элиза вытирали холодный пот со лба. Бедные старички были не на шутку испуганы.

— Ах, господин маркиз! Это ужасно! Париж в гневе! Я уже однажды видел такое зрелище вместе с госпожой графиней. А я-то думал, что мне больше уже никогда не доведется испытать подобное! — сказал Грегуар, высовываясь из кареты. Он был белее полотна.

— Боже мой! Боже мой! Сегодня вечером в столице не останется камня на камне! Только дым и пепел! — простонала Элиза.

— Нет, моя дорогая нянюшка, но… Если у короля дурные советчики и он предпринимает действия, которые не находят одобрения у народа… Да, все это может стать началом конца нашего королевства! — грустно предсказал Адриан.

— Ах, Иисусе! Святой Иосиф! Пресвятая Дева Мария! Наступает конец света! Апокалипсис! — пролепетала Элиза.

— Вперед! Вперед! Мы готовы! Погоняй! Да гони галопом! — приказал Флорис.

— Не видели ли вы четверых всадников и карсту? — спросил несколько минут спустя Эрнодан де Гастаньяк, прибывший на почтовую станцию.

— Да, господин капитан, они поскакали по дороге на Бордо.

— Похоже, капитан, дела наши плохи! — сказал Лафортюн, обожавший тишину и покой и ненавидевший длинные и опасные путешествия.

— Скорей! Скорей! В седло! — закричал Эрнодан, не желавший отстать от братьев.

— О-ля-ля! Да у меня задница горит огнем! — запротестовал толстый рейтар.

Но безжалостный молодой капитан уже пришпорил своего коня, не обращая внимания на жалобы подчиненного.

— Эй! Приятель, не знаешь ли, где стоит «Красавица из Луизианы»? — спросил Флорис у одного из матросов.

Тот неторопливо снял свой берет с помпоном, задумчиво поскреб в затылке, напрягая память.

— А черт ее знает! На рейде-то полным-полно кораблей!

Раздраженные сим маловразумительным ответом, Флорис и Адриан отправились дальше. Чтобы выиграть время, они оставили карету неподалеку от порта, под бдительным оком Федора и Ли Кана.

Вот уже пятеро суток молодые люди без сна и отдыха неслись к заветной цели. Они ели и пили, не слезая с седла. Любой другой человек свалился бы без сил, но эти двое, казалось, были сделаны из какого-то особого теста. Жесткая щетина покрывала их щеки, глаза у обоих горели от возбуждения. Несмотря на запыленную, грязную одежду, никто не мог бы ошибиться на их счет. Это были господа, большие вельможи.

Флорис почти не замечал жизни, кипевшей в порту. А посмотреть было на что. Повозки и телеги то и дело встречались на причалах. По сходням с тяжелой ношей на спинах сбегали грузчики и матросы. Моряки чинили огромные паруса, рыбаки плели сети. Флорис и Адриан объезжали их осторожно, чтобы не порвать белые полотнища. Они внимательно осматривали все корабли, стоявшие в гавани на якоре: «Святой Иоанн», «Дофина», «Мариетта», «Святая Варвара», «Опал», «Нептун» — красовались надписи на бортах судов, но нужного братьям среди них не было.

Военные корабли и торговые суда стояли у разных причалов.

— А где находится управление портом? — спросил Адриан у матросов, игравших в карты, хотя азартные игры на флоте были запрещены. Один из них, не отрывая глаз от карт, указал пальцем на строение у мола. Перед его дверьми множество моряков, солдат и каких-то девиц о чем-то яростно спорили. Флорис и Адриан спешились. В прихожей они увидели морского офицера.

— Капитан, мы ищем корабль под названием «Красавица из Луизианы». Не могли бы вы сказать нам, где он стоит? — спросил Флорис.

Офицер усмехнулся и подвел молодых людей к окну.

— Смотрите… Вон она, ваша «Красавица»… как раз в середине каравана…

Флорис побледнел. Около сотни кораблей с раздутыми парусами выходили в открытое море…

— Вы… вы уверены, капитан, что «Красавица из Луизианы» — среди этих кораблей? — настаивал Адриан.

— Я знаю, что говорю, господа! А вообще-то, кто вы, собственно говоря, такие? — спросил офицер, поглядывая на братьев с некоторым подозрением. Молодые люди назвали свои имена. Капитан тотчас же смягчился. Он увлек их в свой кабинет, чтобы побеседовать в более приятной обстановке.

— Нельзя ли нанять быстроходный корвет, чтобы догнать их? — спросил Флорис.

— Это было бы возможно, если бы ветер не изменил направление. Но сейчас ни одно судно не выйдет из порта. Приказ есть приказ. Люди боятся, чего же вы хотите! А все из-за войны с проклятыми англичанами! Мы формируем целые караваны из торговых судов, они выходят в море под охраной фрегатов. Следующий караван отправится не ранее, чем через два месяца. Но почему вас интересует «Красавица из Луизианы»?

Флорис и Адриан переглянулись. Казалось, капитан был симпатичным, добрым человеком, и следовало ему все объяснить, как есть. К тому же еще оставалась надежда, что Батистина не отплыла на «Красавице».

Узнав истинное положение дел, капитан печально покачал головой:

— А знаете ли вы, что за груз находится на борту «Красавицы»?

— Нет! — ответили братья, тотчас же припомнив обеспокоенную физиономию господина Ленормана.

— Ну так смотрите! Вот бумаги. О, не волнуйтесь, здесь все по правилам. Вот контракт, оформленный должным образом. Он заключен с министерством Военно-морского флота… Этот корабль везет женщин из тюрем, а также из злачных мест столицы… Воровок, проституток, убийц… Смотрите, вот список…

Дрожащими руками схватили Флорис и Адриан лист пергамента и принялись читать:

— Мария-Анна Фонтен, прозвище Крючница, 38 лет, приговорена к пожизненному заключению за множество убийств;

Сара де Висм, прозвище Золотая Ляжка, 18 лет, опасная интриганка, скандалистка и бунтовщица;

Жанна Лефевр, прозвище Дядюшка, знаменитая воровка и мошенница, заклейменная цветком королевской лилии, величайшая распутница;

Мари Демаре, прозвище Нене, известная развратница, пыталась обвинить судью в том, что он, якобы, склонял ее к постыдному сожительству;

Туанетта Женест, прозвище сводница, плутовка и мошенница, обвиняемая во всех мыслимых и немыслимых грехах;

Жанна Виньерон, прозвище Людовик, очень опасная девица, отравительница и фальшивомонетчица;

Юлия Менгден, прозвище Иностранка, ужасная распутница, тайная сводница и страшная грешница;

Мария-Франсуаза де Палси, прозвище Тряпка, 17 лет, наводчица и богохульница;

Лапорше, прозвище Свинья, 30 лет, заклеймена цветком королевской лилии, отрезала бритвой два пальца у жандарма, который ее арестовал, и подожгла камеру;

Мария-Луиза Приме, прозвище Дитя, распутница и аферистка…

— Сами видите, какой кошмар! — сказал капитан, забирая документ назад.

Флорис был смертельно бледен. Он чувствовал, как волосы у него на голове встают от ужаса дыбом. Адриан крепко сжал плечо брата.

— А нет ли там детей или молодых девушек, похищенных в Париже? — спросил Флорис прерывающимся голосом.

— Да нет же! Все это пустая болтовня! Глупые сплетни! Женщины, которых отправляют за море, всего лишь жалкий сброд, отребье… И общество избавляется от них таким образом, да и колонии заселяются! — заверил братьев офицер.

— Капитан, мы не увидели имени той девушки, которую разыскиваем, в этом списке. Мы уверены, она не могла быть в тюрьме! — воскликнул Адриан.

— А! Так, может быть, она среди пассажиров? Подождите, подождите, здесь у меня где-то был список! Ах, вот и он! Да, на борту всего три пассажира: господин Вейль, хирург и аптекарь, направляющийся в Новый Орлеан, шевалье Гонтран д’Обинье и мадемуазель Батистина Бургиньон…

Флорис и Адриан разом вскрикнули. Они поспешно выхватили листок из рук капитана. Батистина Бургиньон… Батистина Бургиньон…

Флорис отер со лба холодный пот. Итак, она действительно убежала от него после их ночи любви. А он-то надеялся… Да, надеялся найти ее, если и не раскаявшейся в своем поступке, то хотя бы порастерявшей свой гнев.

У Адриана на глазах выступили слезы: его дорогая сестренка отказалась от фамилии де Вильнев и приняла фамилию матери.

— Во всем виновата гордость! Проклятая семейная гордость!

Братья медленно плелись по набережной. Они не могли вымолвить ни слова. А вдалеке за горизонтом исчезали паруса.

Они попытались соблазнить кучей золота капитана одного быстроходного суденышка, но тот только рассмеялся им в лицо, как и все остальные моряки, к которым они обращались.

— Пытаться догнать караван! Да английские пираты тут же набросятся на нас! — такой ответ они получали всюду.

— Дождитесь следующего каравана, и все дела!

Флорис был убит, уничтожен, раздавлен. Впервые в жизни он видел: перед ним действительно непреодолимая стена — корабль уплыл, увозя его возлюбленную, а он сможет выйти в море лишь через два долгих месяца, да и то, если Господь соизволит послать попутный ветер.

— Черт побери, сударь, что вы здесь делаете? — проворчал Флорис, столкнувшись нос к носу с господином Жеодаром Кастильоном дю Роше, степенно прогуливавшимся по набережной.

— Я не желаю с вами разговаривать, сударь! — высокомерно ответил граф дю Роше.

— Вы мне надоели, сударь! — заскрежетал зубами Флорис, содрогаясь от бешенства. Он положил руку на эфес шпаги. Адриан вовремя удержал брата от необдуманного поступка.

— Флорис, дай пройти господину дю Роше! В порту славного города Бордо может находиться каждый, кто пожелает!

— Ах, граф, я всегда любуюсь вашим спокойствием. Но я не могу сказать того же о господине маркизе! — промолвил Жеодар, раскланиваясь. Флорис отвел глаза в сторону. Видеть подобное было выше его сил.

— Я только что из управления портом, господа, — продолжал господин дю Роше. — Итак, мы все вместе отправимся со следующим караваном судов на поиски мадемуазель Батистины Бургиньон. И смиритесь с этим! Ведь еще неизвестно, чья возьмет!

— Ну так знайте же, сударь, я еще раз проткну вас шпагой с превеликим удовольствием, но уже по-настоящему! — рявкнул Флорис. — А сейчас, я полагаю, вы нуждаетесь в том, чтобы вам хорошенько прочистили мозги!

Флорис бросился на Жеодара. Несчастный граф дю Роше оказался в воде раньше, чем успел хотя бы пальцем пошевельнуть, чтобы защититься. Около парапета тотчас же сгрудилась толпа любопытных.

— О! О! Ко мне! Па… Паден! Помогите! Спасите! Тону! — вопил Жеодар. Его голова то появлялась на поверхности, то исчезала. Лакей только бессильно заламывал руки.

— Ах, господин граф! Я не умею плавать! — хныкал Паден, не двигаясь с места.

Адриан лениво скинул камзол и кафтан.

— Оставь, брат! Я сам… — улыбнулся Флорис. Весь его гнев мгновенно улетучился.

Молодой человек прыгнул в воду и нырнул. Господин Жеодар вот-вот действительно бы утонул. Он брыкался и бился, как дьявол. Флорис с превеликим удовольствием ударил его по голове и преспокойно поплыл, волоча за собой утопленника. Он подтащил тяжеленное тело Жеодара к лесенке, где несколько доброхотов помогли ему поднять сей груз на набережную.

— Ах, сударь… сударь, я не знаю, должен ли я благодарить вас или… — простонал Жеодар, придя в себя и хлопая ресницами.

— Помолчите лучше, сударь! — проворчал Флорис. Он схватил свой камзол и скрылся в ближайшей улочке.

— Простите великодушно моего брата, сударь, — попросил Адриан. — Заклинаю вас, ответьте мне на один вопрос… Как вы узнали, что мадемуазель отплыла из Бордо? Она сама вас предупредила?

— Увы, нет, сударь! — вздохнул Жеодар, поднимаясь с земли и опираясь на руку Падена. — Если бы она меня предупредила, я бы догнал ее, и в этот час мы были бы уже женаты! Мне помог случай, сударь! Счастливый случай! Я искал ее повсюду: в окрестностях замка и в Компьене. Мелкие торговцы, господин и госпожа Бернашон, видели ее. Она даже остановилась у них в доме передохнуть… Батистина и сообщила им, что одна добрая подруга снабдила ее деньгами и свидетельством на владение участком земли в Луизиане.

— Благодарю! Благодарю вас, сударь! Вы истинно человек чести! — промолвил Адриан, горячо пожимая руку Жеодару.

— Я стараюсь, сударь, быть таковым… стараюсь…

Адриан еще раз поклонился господину Жеодару и бросился догонять брата.

Молодые люди сняли номера в небольшой гостинице с видом на море. На следующий день громоздкая карета с Грегуаром и Элизой, сопровождаемая Федором и Ли Каном, въехала в город. Поставленные в известность о драматических событиях, Элиза и Грегуар хором воскликнули, что последуют за своими господами даже в ад, если потребуется.

— Вам не удастся избавиться от нас! — повторяли они, словно заклинание.

Что касается старого казака и китайца, то о них вопрос даже не поднимался.

Флорис не привык к бездействию. Оно угнетало его. Каждое утро молодой человек отправлялся в управление портом, чтобы справиться о возможности выхода в море. Адриан, всегда осторожный и предусмотрительный, втайне от Флориса воспользовался возникшей возможностью и приказал доставить солидную сумму денег. Он боялся, что Флорис опять впадет в ярость — он, казалось, приходил в ужас при одном упоминании имени короля, а ведь рента им была пожалована Людовиком. Молодой граф де Вильнев также написал монарху, что по личным причинам они вынуждены на некоторое время покинуть Францию. Адриан не знал, что Эрнодан де Гастаньяк ежедневно отправлял его величеству депеши, держа его в курсе всех событий.

Как-то вечером совершавший от нечего делать прогулку Флорис встретил на молу молодого рейтара. Молодые люди дважды дрались на дуэли, но, к счастью, им обоим не везло. Флорис ранил Эрнодана в бедро, а тот проткнул Флорису плечо.

Флорис благородно избегал встречи с Жеодаром, вынужденный признать, что тот на поверку оказался весьма достойным человеком.

Наконец, однажды на рассвете уже знакомый молодым людям капитан примчался в гостиницу и разбудил их радостной вестью: караван отправляется в колонии 1 июля, если будет попутный ветер. Флорис огорчился: еще целая неделя! Да, терпением он никогда не отличался!

Флорис стоял у окна и мечтательно смотрел на луну, на звезды, на морские волны…

Адриан вздрогнул, охваченный ужасным предчувствием. Он знал, что Батистине грозит смертельная опасность, но ничего не говорил Флорису, чтобы не беспокоить того понапрасну. Из всего списка злодеек, находившихся на борту «Красавицы из Луизианы», лишь одно запечатлелось в памяти графа де Вильнева, но сейчас оно горело зловещим багровым пламенем перед его взором: Юлия Менгден, по прозвищу Иностранка! Другой такой не было на всем белом свете! Да, речь могла идти только о той ужасной женщине, которая и стала причиной всех их несчастий. Итак, судьбе было угодно, чтобы Батистина оказалась на корабле вместе с их самым злейшим врагом! И сейчас двух этих женщин разделяла лишь тоненькая перегородка!

В небе мелькнула падающая звезда. Флорис внезапно улыбнулся:

— О, любовь моя! Я последую за тобой на край земли! Я найду тебя! И ты меня простишь!

Его зеленые глаза весело блеснули в темноте.

Адриан опустил голову и тяжело вздохнул:

— Увидим ли мы когда-нибудь «Красавицу из Луизианы»?

— Тихо, матросы! Слушай мою команду! Отдать грота-шкоты!

— Убрать малый марсель!

— Эй, на реях! Подтянуть канаты!

Приказы повторялись четырьмя старшими матросами, расположившимися на вантах, около грот-брамселя и бакштага. Вокруг звучал малопонятный Батистине говор матросов — бретонцев и фламандцев.

— Добрый день, господин Легалик! — весело приветствовала старшего помощника капитана Батистина, появившись на юте с Жоржем-Альбером на руках.

— О! Вы уже встали? К вашим услугам, сударыня! — ответил тот, вежливо снимая головной убор и кланяясь. Повернувшись к ней спиной, он отдал еще несколько команд. Разумеется, первой из них была:

— Тишина! Молчать! Слушай мою команду!

Батистина с еле заметной иронией поглядывала на моряка. Вероятно, установить жесткий порядок и заставить матросов молчать было самым нелегким делом на корабле!

— Эй! На реях! Не болтать!

— Травить шкоты!

— Крепить паруса!

Батистина улыбалась, ее занимали и незнакомые слова, и действия матросов. С шутками и песнями они лезли по вантам, тянули канаты, ставили одни паруса и убирали другие.

Мягкий, легкий ветерок посвистывал в снастях и надувал паруса. Путешествие обещало быть исключительно приятным. Корабль скользил по водам Бискайского залива, славившегося сильнейшей килевой и бортовой качкой и частыми штормами, но сейчас небо было как никогда ясным, все предвещало хорошую погоду.

— Эй, рулевой! Держать курс вест-зюйд-вест! — приказал господин Легалик, нахлобучивая свою треуголку с золотым галуном поверх белого напудренного парика.

— Простите меня великодушно, мадемуазель Бургиньон, но мы должны были проделать маневр, а в море время не ждет, — вежливо склонился в поклоне помощник капитана, с восхищением глядя на Батистину. Он даже не пытался скрыть своего изумления и восторга, в который его привело это небесное создание.

— О, ради Бога, не извиняйтесь, сударь! Мне было так интересно смотреть на вас и слушать все ваши приказы! Это все так ново для меня! — жеманно улыбнулась Батистина.

За всю свою жизнь в Сан-Мало и в различных портах Бискайского залива Легалик никогда не видел такой красивой девушки, похожей на сказочную фею. Как и все на борту «Красавицы из Луизианы», он чувствовал, что у этой прекрасной путешественницы есть какая-то тайна. Ее единственной спутницей была лишь маленькая обезьянка, веселившая всю команду. Легалик был недалек от мысли, что Батистина — это принцесса, скрывающаяся под вымышленным именем.

Батистина не без кокетства обмахнулась веером. Она еще не избавилась от привычек, приобретенных при дворе, и улыбалась, ощущая на себе пылкие взгляды мужчин.

Легалик был крепким молодым человеком двадцати восьми лет от роду, с несколько квадратным красноватым лицом. У него был ясный взгляд человека, который бороздит морские просторы с десятилетнего возраста.

Жорж-Альбер влез на бизань-мачту и посмотрел на зеленоватые волны. На северо-западе еще виднелась полоска французской земли. Ни Жорж-Альбер, ни Батистина не могли знать, что в эту минуту Флорис в отчаянии метался по причалам Бордо.

— Хорошо ли вы спали, мадемуазель, в эту первую ночь на море? — осведомился Легалик.

— Благодарю вас, сударь, моя каюта очень маленькая, но удобная и приятная. Я слышала про морскую болезнь, но я никогда еще не чувствовала себя так хорошо, да и Жорж-Альбер тоже. Сегодня рано утром какая-то большая белая птица села ко мне на окошко. Она разбудила меня, и я угостила ее сухариком, — со смехом сказала Батистина.

— Мадемуазель, я надеюсь, вы спали не с открытым окном? — с испуганным видом спросил Легалик.

— Да, конечно, с открытым. А что, нельзя? — небрежно спросила Батистина.

— Хвала Господу, с вами ничего не случилось! Мадемуазель! Ночь на море очень опасна для спящего, Надо хорошо закрывать все щели. Если в каюту влетит злой морской дух, он может превратить вас в паралитика или во что-нибудь похуже… А если на вашу одежду попадут капли дождя, он поселит там отвратительных червей! — воскликнул Легалик, ужасно суеверный, как и все моряки-бретонцы.

Батистина сделала круглые глаза. Жорж-Альбер презрительно осклабился.

— Но не хотите ли, мадемуазель, осмотреть «Красавицу из Луизианы»? — спросил Легалик, предлагая девушке руку.

— О, да! С удовольствием!

Батистина тотчас же грациозно оперлась на протянутую руку и коснулась кончиками пальцев гранатового мундира с черно-золотыми обшлагами, свидетельствовавшими о том, что Легалик, будучи офицером торгового флота, мог отчасти зависеть и от его величества короля.

Старший помощник увлек девушку вверх по трапу, ведущему на полуют. Взбираться по узеньким ступенькам было неудобно, и Батистина порадовалась, что надела утром простенькое свободное коралловое платьице, у него были совсем небольшие фижмы из конского волоса, и оно очень подходило для подобного путешествия.

Легалик воспользовался тем, что трап был узкий и крутой, и взял Батистину за руку, чтобы помочь ей преодолеть подъем.

«Ах, он просто очарователен! Решительно, я обожаю корабли, морской флот, морские путешествия и моряков! — подумала Батистина, глядя на своего кавалера снизу вверх. — Как же правильно я поступила, что уехала!»

Девушка ступила на полуют. Ее опьянил вольный, чуть солоноватый воздух свободы.

Батистина склонилась над бортом — посмотреть на хлопья пены, кипевшие в кильватере. Она покачнулась и едва не упала — закружилась голова от неожиданно большой высоты.

— Обопритесь на меня, мадемуазель, палуба у нас с наклоном, — заворковал Легалик, воровски прижимая Батистину к себе. — «Красавица из Луизианы» — это большой корабль, его водоизмещение — тысяча тонн, а место, где мы сейчас находимся, самое высокое на всем корабле. Да, да! Мы сейчас примерно в сорока футах над уровнем моря, а осадка у нас — двадцать восемь футов…

Казалось, Батистина слушает Легалика с превеликим вниманием. Тот прочистил горло — девушка все больше приводила его в смущение. Морской воздух явно пошел ей на пользу. Еще никогда она не была такой красивой. В ее глазах отражались волны, и эти голубые озера сияли глубже и ярче, чем обычно. Долетавшие до щечек морские брызги оживили цвет лица, а ее длинные белокурые волосы, небрежно подхваченные голубой лентой, трепетали на ветру и вспыхивали тысячами искр под лучами солнца.

Батистина ни о чем не сожалела, она не чувствовала никаких угрызений совести, но просто откровенно радовалась тому, что сыграла злую шутку с Флорисом и королем. Все произошло с поразительной быстротой. Жанна-Антуанетта проявила искреннюю заинтересованность в судьбе подруги и невероятную чуткость. Батистине не пришло в голову, что ее дорогая подруга, обрадованная тем, что король достанется ей самой, подарила несчастной беглянке часть своего гардероба и десять тысяч ливров вовсе не бескорыстно. Она также снабдила Батистину рекомендательными письмами, адресованными капитану корабля, и свидетельством на владение плантацией индиго в окрестностях Нового Орлеана с четырьмя десятками рабов, да еще и счетом в банке Нового Орлеана с солидной суммой впридачу. Батистины де Вильнев-Карамей больше не существовало, ее место заняла мадемуазель Бургиньон. Она отбыла к неведомым берегам, обладая довольно большим состоянием.

«А когда я там как следует устроюсь и, быть может, даже выйду замуж за того, кто мне понравится, я пошлю за Элизой, тайно, разумеется!» — подумала Батистина.

— У нас в бортах проделаны специальные люки, в которых при малейшей опасности появятся жерла пушек. Первая батарея стреляет 18-фунтовыми ядрами, вторая — 12-фунтовыми. Как вы, наверное, отдаете себе отчет, мадемуазель, ваша честь отлично защищена… — продолжал Легалик, все более и более возбуждаясь.

Батистина вздрогнула, Погрузившись в свои мысли, она не очень внимательно слушала объяснения помощника капитана.

— Но разве… хм… разве мы находимся не на торговом судне? — невинно спросила Батистина.

Легалик снисходительно усмехнулся.

— Да, мадемуазель, «Красавица» перевозит различные грузы, но вот уже несколько лет все корабли хорошо вооружают. Посмотрите на наш караван, мадемуазель, — продолжал трещать Легалик, гордый тем, что может продемонстрировать свои глубокие познания. Он указал рукой на окружавшие их корабли: — Вот «Пчелка» и «Приключение», это тоже торговые суда, но у каждого по тридцать люков, то есть у каждого на борту тридцать пушек. «Маршал д’Эстре», «Медея» и «Возлюбленный» — настоящие боевые корабли первого класса, у каждого на борту по 120 пушек и по 800 человек команды. А вон там идут фрегаты, галиоты, две бригантины… Итак, наши торговые суда под надежной защитой. Уверяю вас, мадемуазель, корабли его величества Людовика XV могут не бояться пиратов! Клянусь!

— Какой превосходный урок, сударь! — воскликнула Батистина, более смущенная упоминанием имени Людовика, чем ей это хотелось бы показать.

«Мое сердечко… мое сердечко…» — нашептывал легкий бриз. Батистина едва не заткнула себе уши. Ее взгляд рассеянно блуждал по зеленым волнам, чей блеск напоминал ей о гордом взгляде зеленых глаз…

На зеленовато-голубоватой поверхности воды, еще несколько минут назад подернутой мелкой рябью, появились небольшие волны и белые барашки. Тени от раскрашенных в красный, черный, голубой и золотистый цвета корпусов кораблей ложились на белые паруса и танцевали в том же ритме, что и волны.

«Моя фея… моя роза… Прости меня!» — слышалось ей в хлопанье парусов.

Взгляд Батистины стал жестким. Нет! Никогда! Никогда не простит она Флорису его жестокости! Когда-нибудь она еще отомстит за себя…

— Вашу руку, мадемуазель! Если позволите, мы сейчас спустимся вниз. Ветер крепчает и становится все более прохладным, я боюсь, как бы вы не простудились. Нас уже, должно быть, ждет завтрак в кают-компании. Это как раз под нами. А потом мы продолжим осмотр «Красавицы из Луизианы», если вы пожелаете… Но позвольте сказать, что истинная красавица на нашем корабле — это вы, мадемуазель!

Невозможно было быть более галантным. Батистина подумала, что этот моряк вполне мог бы произносить свои комплименты дамам в Версале и никому не показался бы смешным.

Началась килевая качка, что очень помогло Легалику. Батистина оступилась и потеряла равновесие на узком трапе. Она оперлась о плечо офицера, спускавшегося впереди нее. Тот тотчас же обернулся, чтобы поддержать девушку. Он стоял на одну ступеньку ниже, и его голова как раз находилась на уровне головки Батистины. Она чувствовала совсем рядом широкую грудь и мускулистые руки моряка.

«Быть может, мне не следовало бы делать этого!» — подумала Батистина, но уже не могла сопротивляться резким толчкам, бросившим ее в объятия моряка.

Солоноватые губы коснулись ее губ. Это было очень приятно, весело… Батистина чувствовала, что силы покидают ее, на сердце и в душе — пусто. В эту секунду она даже не помнила, как ее зовут. Если бы ее сейчас спросили, где она находится, она не смогла бы ответить…

— Счастлив приветствовать вас, мадемуазель Бургиньон! Так, значит, Легалик показывал вам наш корабль? — вскричал капитан Робино, увидев входивших в кают-компанию Батистину и своего помощника.

Девушка была чуть бледнее, чем обычно, Легалик же, напротив, красен, как рак.

— Добрый вечер, капитан! — пролепетала Батистина, забывшая, что сейчас утро. Единственным оправданием ей могло служить то, что чувствовала она себя с каждой минутой все хуже.

Жорж-Альбер уже восседал за столом. Бросив на свою юную подружку неодобрительный взгляд, он с задумчивым видом потянулся за стаканчиком сидра, выпил и закусил кусочком солонины, попахивавшей прогорклым жиром. Великий гурман и лакомка привык, разумеется, к более утонченной пище. Нет, Жоржу-Альберу решительно не нравилось на флоте. Он предпочитал стряпню Элизы.

Батистина приняла из рук Легалика тарелку с похлебкой из бобов, приготовленной корабельным коком еще до восхода солнца. Она попробовала откусить кусочек сухаря, но тотчас же отказалась от этой идеи. Ее начало мутить.

— Госпожа Ленорман оказала мне большую честь, поручив вас моим заботам. Если вам что-нибудь понадобится, мадемуазель Бургиньон, безо всяких колебаний требуйте все, что вашей душе угодно, у Легалика. Мой помощник выполнит любое ваше желание! — продолжал капитан Робино с самодовольной улыбкой.

Вскоре к ним присоединились шевалье Гонтран д’Обинье, господин Вейль, хирург, и еще несколько офицеров.

Батистина любезно улыбнулась господину Вейлю, симпатичному пятидесятилетнему мужчине. Второй пассажир, шевалье Гонтран д’Обинье, вызвал у нее почти отвращение, хотя она и не могла объяснить почему. Он был наделен почти женской красотой и постоянно любовался своим отражением в каждом начищенном до блеска предмете, пусть это была даже оловянная кружка. Он без конца поправлял свой парик: то взбивал кудри, то, наоборот, пытался их распрямить; то и дело поглядывал на руки, заботясь о том, чтобы они оставались безупречно чистыми, и покусывал губы, чтобы они были ярко-алыми.

— А когда мы доберемся до Нового Орлеана, капитан Робино? — спросил господин Вейль, возя ложкой в миске с овсянкой.

— Ха-ха-ха! Не нашелся еще такой пассажир, который не задал бы мне этот вопрос через сутки после отплытия! Путь наш неизменен, господин хирург. Мы пересечем Бискайский залив и выйдем в Атлантический океан. Наш караван обогнет Канарские острова с запада, и здесь нас увлекут к северо-востоку пассаты. Они и приведут наш корабль к Форт-Роялю, где мы совершим непродолжительную остановку, чтобы пополнить запасы пресной воды и продовольствия. Оттуда мы направимся в Мексиканский залив, пересечем его и войдем в устье Миссисипи, а там уже рукой подать до Нового Орлеана. На все у нас уйдет около трех месяцев. Вот я и ответил на ваш вопрос, — улыбнулся Робино.

Батистина не смогла подавить зевоту. Ей стало совсем дурно. Сейчас ей было совершенно безразлично, где они находятся и куда проляжет их путь. Ее желудок судорожно и болезненно сжимался, он отказывался принимать пищу.

— В столь дивной компании путешествие покажется нам коротким! — сладко пропел шевалье д’Обинье, бросая томные нежные взгляды на Легалика.

Батистина сначала подумала, что ей просто показалось. Но нет, все так и было. Она задохнулась от возмущения и встала, чтобы выйти. Все мужчины разом вскочили и низко поклонились. Легалик, испросив взглядом разрешения у капитана, последовал за девушкой вместе с порядком подкрепившимся Жоржем-Альбером.

— Вот здесь под нами находится пороховой погреб и оружейный склад — мушкеты, пики и алебарды. Не хотите ли взглянуть, мадемуазель?

— Хм… чуть погодя, господин Легалик, сейчас я бы предпочла подняться наверх, на свежий воздух… — пролепетала тяжело дышавшая Батистина.

Они поднялись на палубу. Волны мерно покачивали «Красавицу» и находившиеся поблизости суда. Батистина ощущала, как палуба у нее под ногами то уходила вниз, то взмывала вверх. Она не осмелилась ни о чем спросить Легалика, заметив, что матросы преспокойно занимались своими делами, не придавая никакого значения тому, что все вокруг качалось и танцевало на волнах. Батистина была храброй девушкой. Сделав вид, что ничего не случилось, она, как ни в чем не бывало, продолжила осмотр корабля, положив грациозно свою ручку на обшлаг рукава помощника капитана. Матросы мыли палубу. Она осторожно приподняла кончиками пальцев юбку. Каждое движение давалось ей теперь с трудом. Ноги дрожали и не слушались, руки налились свинцом, в висках стучало… Ее подташнивало…

Матросы вежливо приветствовали Батистину. Они стаскивали свои остроконечные колпаки, обнажая головы с длинными волосами, стянутыми на затылке в «конский хвост». Эти парни, уроженцы Бреста, Пемполя и Лорьяна, были симпатичны, добродушны и просты, как многие, кто вырос у моря. Батистина обратила внимание, что на них были только грубые рубахи, завязывавшиеся у горла, и короткие штаны до колен, оставлявшие открытыми волосатые мускулистые ноги. Батистина немного смущалась при виде полуголых мужских тел, она была иначе воспитана и не привыкла к подобным зрелищам. Несколько старших матросов были в коротких, открытых на груди кафтанах, подвязанных шерстяными полосатыми поясами; на ногах у них были деревянные башмаки, набитые соломой, что свидетельствовало об их более высоком общественном положении.

Раньше Батистина считала, что матросы трудятся на корабле от зари до зари, как пчелы в улье, но сейчас она заметила, что многие просто бездельничают. Она поделилась своими сомнениями с провожатым. Тот чуть снисходительно усмехнулся:

— В самом деле, мадемуазель, как только паруса поставлены, нашим матросам ничего не остается делать, как умирать со скуки. И у нас возникают большие проблемы с тем, как и чем их занять.

Легалик продолжал показывать Батистине бизань-мачту, шлюпки и кордегардию, где солдаты азартно играли в кости.

— Но разве не надвигается шторм? — робко спросила Батистина.

Легалик расхохотался. Потерявшая дар речи, обиженная Батистина гордо вскинула голову и обожгла нахала взглядом.

— Шторм! Ха-ха-ха! Ах, простите, ради Бога, мадемуазель! Да нет же, нам сейчас не грозит никакой шторм! В наши паруса дует очень приятный ветерок, и он несет нас вперед, вот и все! Черт побери, мадемуазель, шторм в Атлантике — это когда волны высотой с замок подбрасывают корабль, как щепку, а затем швыряют его в пропасть… И ты каждую минуту думаешь, что пришел твой смертный час и ты вот-вот попадешь прямо в ад… О, я вовсе не хочу вас пугать! Ничего подобного с нами не случится! Сейчас не то время года…

Батистина задрожала. Ей внезапно стало очень холодно, хотя солнце сияло в небе так же ярко, как и час назад.

— Держи вора! Держи! Хватай! Разбойник! Грабитель! Негодяй! Славное винцо нашего капитана! — раздались вопли на полуюте.

Растерянная Батистина увидела, как из камбуза выскочил корабельный кок, размахивая ножом. Он преследовал Жоржа-Альбера, который, по своей дурной привычке, только что стянул приглянувшуюся ему бутылку вина.

Батистина принялась бранить своего дружка-приятеля за отвратительный поступок и уговаривала его вернуть приобретенное неправедным путем лакомство. Матросы пришли в восторг от неожиданной забавы. Они всячески подбадривали воришку и стыдили повара за жадность. Недовольно ворча, кок удалился в свое царство котлов и поварешек, а Жорж-Альбер скрылся от людских глаз, чтобы на свободе насладиться добычей.

Батистина едва переставляла ноги рядом с неутомимым Легаликом, который продолжал объяснять ей предназначение мачт, рей и парусов. Она с трудом подняла голову. На небе появились легкие белые облачка. Сидевшие около бушприта матросы рассказывали друг другу какие-то занимательные истории. Легалик, гордый тем, что может продемонстрировать свою власть Батистине, сурово прикрикнул на них и отослал всех в разные стороны с поручениями. Но усилия помощника капитана пропали даром: Батистина была не в состоянии восхищаться чем бы то ни было. Легалик же, не придавший значения восковой бледности девушки, потащил ее на нижнюю палубу, где находились батареи и где около десятка матросов драили до блеска пушки.

Неожиданно Батистина остановилась. Ей показалось, что откуда-то доносились стоны. Девушка вопросительно взглянула на Легалика, но тот, похоже, ничего не слышал или сделал вид, что не слышит. Увлеченный ролью гида, он без умолку расписывал достоинства корабля. Легалик и едва державшаяся на ногах Батистина посетили трюм, пороховой погреб, склад парусов, матросский кубрик. Везде пахло дегтем и потом. Девушка поднималась и спускалась по бесконечным трапам, пролезала через узкие люки, а Легалик суетился вокруг, подхватывал и поддерживал ее, помогал подняться или опуститься, Огромные ладони моряка сжимали узкую талию гораздо крепче, чем того требовали обстоятельства, и частенько касались нежных грудей.

Батистине не хватало воздуха. Они все глубже влезали в чрево «Красавицы», и ей становилось все труднее дышать. В конце концов Батистина почти упала на пушку второй батареи.

— Подонки! Мерзавцы! Гады! Вам-таки отрежут кое-что!

На сей раз Батистина была твердо уверена, что не ослышалась. Где-то внизу кто-то отчаянно колотил по перегородке, ревел, рычал и визжал от ярости. Ошибиться было невозможно: то были женские голоса. Легалик, крайне смущенный пронзительным взглядом Батистины, бросился вперед и что-то быстро зашептал часовым.

— Но, сударь… Что означают эти крики? — проговорила Батистина.

— О, не пугайтесь, мадемуазель. У нас на борту имеется очень неприятный груз… Заключенные из тюрем… женщины, осужденные за самые разные преступления… Все отпетые негодяйки… Но не бойтесь, мадемуазель, я отдал распоряжение, и ни одна из этих мерзавок, заклейменных цветком лилии, не выйдет из этого отсека. Их вид может оскорбить столь высокопоставленную особу, как вы, — сказал Легалик, отваживаясь поцеловать руку Батистины.

Шум и вопли усилились. Батистине показалось, что она слышит свист кнута. Жорж-Альбер, последовавший за солдатами, закатил глаза, заверещал и запрыгал на месте. Похоже, он был чем-то взволнован и хотел привлечь к себе внимание Батистины, но та решительно отстранила своего приятеля.

— Господин Легалик, я… Нахожу это постыдным… — начала было говорить Батистина, но в эту минуту большая волна подхватила «Красавицу из Луизианы». Она медленно, ужасно медленно, приподняла и опустила нос корабля. Слова протеста замерли на губах девушки, нос у нее заострился, лицо посерело, на губах появилась чуть глуповатая улыбка… Затем она, как ватная, уткнулась носом моряку прямо в грудь. Жорж-Альбер испуганно заголосил. Легалик подхватил Батистину на руки и понес драгоценную ношу на полуют.

Чьи-то удивительно нежные и добрые руки заботились о Батистине. Они смачивали ей лоб винным уксусом при помощи губочки. Девушке очень нравилось прикосновение этих пальцев — единственное, что связывало ее с внешним миром. Эти незнакомые руки пытались заставить ее проглотить хотя бы ложку крепкого бульона или глоток вина, но она наотрез отказывалась ото всего. Запах любой пищи вызывал у Батистины сильнейший приступ тошноты. Она пребывала в каком-то странном состоянии: ничего не понимала, а только ощущала, как ее сжигает какой-то внутренний жар. Ей то хотелось умереть, то плакать, то пить… Она лежала без движения на узенькой корабельной койке и не имела ни малейшего представления о том, день сейчас или ночь. У нее даже не было сил открыть глаза. Батистину окутывал какой-то плотный, горячий туман. Она смутно вспоминала, что заботливые руки сняли с нее всю одежду и растирали тело какой-то приятной прохладной жидкостью. Быть может, именно благодаря этим растираниям она и была еще жива. Ей нравилось ощущать прикосновение этих рук, она что-то лепетала в бреду и тотчас же забывалась в тяжелом, горячечном сне. Иногда она подолгу бредила. Ей казалось, что она вновь в Версале, вместе с королем, и она упрямо отказывается попробовать знаменитый королевский суп… Иногда Батистине грезилось, что Флорис запер ее в комнате в Мортфонтене. Девушка громко вскрикивала, плакала, обзывала нехорошими словами своих обидчиков, пыталась кусать прикасавшиеся к ней руки, пребывая в твердой уверенности, что они принадлежат самому ненавистному существу на свете. В бреду и во сне ее постоянно преследовал взгляд зеленых глаз. Батистине хотелось бежать на край света, исчезнуть, скрыться навсегда от взгляда этих глаз…

— Фаворитка… Людовик… Флорис… Флорис, ну почему… Никогда… Никогда… заставить его страдать… отомстить за нанесенное оскорбление… за все, что он со мной сделал…

Обрывки фраз вырывались из пересохшего горла девушки. Ее измученное тело выгибалось дугой, ища облегчения у благотворно действовавших на него рук. Какой-то неведомый благодетель пристраивал ломтик лимона на воспаленные губы Батистины, и это гасило мучительную жажду. Невидимый ангел-хранитель бережно переворачивал ее с боку на бок, прикладывал к вискам компрессы из трав, приносившие успокоение. Батистина засыпала вся в поту, с влажными, сбившимися на затылке волосами, по телу ее пробегала волнами нервная дрожь, а в голове по-прежнему звучал дьявольски-быстрый перестук копыт.

«Я хочу есть… Я хочу есть… Я хочу есть!» — вертелась в мозгу у Батистины навязчивая мысль.

Девушка с трудом разлепила веки, открыла глаза. Должно быть, была глубокая ночь — на столике горел розоватым светом ночничок. Сквозь окошко в каюту лился лунный свет. Батистина по привычке потянулась всем телом. Она чувствовала себя гораздо лучше, почти хорошо, только вот по всему телу разливалась то ли усталость, то ли истома. Она с удивлением обнаружила, что лежит под одеялом совершенно голая, и тотчас же вспомнила, что была тяжело больна.

— Жорж-Альбер… Жорж-Альбер! — окликнула приятеля Батистина, но в ответ раздался лишь громкий храп. Жорж-Альбер спал сном праведника на подушках, бережно сжимая в лапках бутылку «Малаги». Похоже, малыш страдал той же болезнью, что и его хозяйка, и нашел весьма полезное лекарство.

Батистина хорошо знала своего приятеля. Разбудить его в таком состоянии было невозможно. Она откинула простыню, решив встать, но тут же стремительно юркнула обратно — дверь приоткрылась.

— А, вот и славно! Я так и знал, что вам полегчает, мадемуазель. Наступил полный штиль. Я вам тут кое-что приготовил. Как вы себя чувствуете? — прошептал Легалик.

— Гораздо лучше, сударь. Я полагаю, что уже совсем здорова. А что со мной было? Что случилось? — спросила Батистина и стыдливо потянула вверх простыню, чтобы прикрыть полуобнаженную грудь.

Легалик, увидев ее жест, только усмехнулся.

«Какие же дерзкие эти моряки! Они думают, что им все позволено! И этот тоже, видно, считает так, раз я нахожусь на его жалкой посудине!» — с возмущением подумала Батистина, но тут же ей пришла в голову мысль, что она несправедлива к Легалику, но она не подала и виду, а продолжала смотреть на помощника капитана с оттенком превосходства и даже чуть высокомерно. Молодой человек ни капельки не смутился и поставил ей на колени поднос с едой. Батистине показалось, что руки моряка задержались на одеяле несколько дольше, чем положено.

— Не пугайтесь, мадемуазель. У вас просто был небольшой приступ морской болезни, которую мы называем «корабельной лихорадкой». Такое случается почти с каждым, кто не привык к качке. Но вы быстро преодолеете болезнь, мадемуазель. И не стыдитесь того, что с вами произошло, вы ведь, наверное, знаете: знаменитый Цицерон предпочел поскорее предстать перед палачом, чем долее сносить морскую болезнь!

«Господи! Он, кроме всего прочего, еще и претенциозен!» — подумала Батистина, искоса посматривая на Легалика, — она и слыхом не слыхивала про какого-то там Цицерона. Она почти с ненавистью посмотрела на помощника капитана и уже собиралась сказать ему какую-нибудь дерзость, а то и просто выставить из каюты, но тут ее носика достиг восхитительный запах. Батистина, сохраняя достоинство, отвернулась, украдкой сунула кончик пальца в чашку с бульоном и осторожно лизнула. Да, бульон был просто великолепен! Тогда она решила попробовать все, что принес Легалик, и принялась уписывать за обе щеки, совершенно не заботясь о том, какое впечатление ее обжорство произведет на гостя. — Присутствие Легалика так мало волновало ее, что она даже не предложила ему сесть.

Легалик, похоже, нисколько не был смущен подобным нелюбезным приемом. Он стоял рядом с Батистиной, скрестив руки на груди, большой, крепкий, надежный, улыбчивый.

— Я положил вам хороший кусочек соленой говядины с оливками, парочку гранатов и налил немного мальвазии Выпейте-ка несколько глотков, это пойдет вам на пользу! — посоветовал он, не трогаясь с места и с удовольствием гладя, как Батистина облизывает пальчики Если бы Жорж-Альбер был в состоянии услышать слова помощника, он бы зааплодировал столь мудрому совету.

— Я долго была больна, сударь? — промычала Батистина с набитым ртом.

— Три дня и три ночи, мадемуазель!

— Вот как! А который сейчас час?

— Недавно пробило полночь, мадемуазель. Ветер стих, и наш караван почти не движется. И я подумал, что вам полегчает.

Батистина даже не соизволила улыбнуться в ответ.

— Несомненно, я обязана господину Вейлю, нашему многоуважаемому хирургу, тем, что за мной так заботливо ухаживали? — как бы между прочим спросила девушка, поглощая аппетитный кусок говядины.

— Нет, мадемуазель. Господин Вейль, господин д’Обинье и ваш обожаемый Жорж-Альбер находились в еще более плачевном состоянии, чем вы, на борту нет горничной, и ваш покорный слуга имел честь заботиться о вас все это время, — поклонился Легалик.

У Батистины от изумления отвисла челюсть. Ее поразили две совершенно очевидные вещи: этот бретонец раздел ее донага, а те самые опытные и нежные руки, которые дарили ей облегчение, оказались его руками! Теперь он знает все ее тело! Быть может, он даже воспользовался ее положением? Легалик стойко выдержал подозрительный взгляд Батистины.

— Ну уж это слишком! Кому же доверять, спрашивается! — воскликнула девушка, решив продемонстрировать свое возмущение.

— Ах, мадемуазель! Моряк в плавании почти никогда не ощущает себя настоящим мужчиной! Даже если его взору и открывается самый чудесный вид в мире! Он должен дождаться возвращения на берег и в порту вновь стать полноценным человеком, со всеми страстями, свойственными его полу! — насмешливо бросил Легалик, поворачиваясь спиной к Батистине и явно собираясь покинуть каюту.

Батистина понимала: ей следовало бы рассердиться в ответ на столь явную наглость, но ей были свойственны резкие перемены настроения. Она посмотрела на широченные плечи и мощный затылок Легалика. В каюте колокольчиком зазвенел девичий смех. Жорж-Альбер заворочался на подушке и недовольно заворчал.

— Тише! Умоляю вас, тише, мадемуазель! Два других пассажира спят в соседней каюте! — прошептал Легалик, поднося палец к губам.

Он сделал шаг назад, не зная, как вести себя с Батистиной. Поведение этой юной кокетки привело в замешательство бравого моряка. А наша героиня была в восторге, видя его смущение.

«Он так похож на Жеодара, в особенности когда его начинаешь отчитывать!» — подумала Батистина, пристально следя за тем, как постепенно багровеет симпатичная квадратная физиономия Легалика.

— Боже мой! Это ужасно! Я совсем о нем забыла! — воскликнула она, хватаясь за щеки.

— Вам опять стало плохо, мадемуазель? — встревоженно спросил Легалик и приблизился к девушке, чтобы принять у нее с колен поднос с остатками пищи.

Батистина с вытаращенными от ужаса глазами принялась причитать.

— Как я могла! Это так дурно с моей стороны! Забыть о бедняге Жеодаре! А ведь он, наверное, до сих пор ждет меня! — вздыхала она, искренне опечаленная своим поступком, казавшимся ей верхом неприличия и неблагодарности. Она судорожно сжимала в кулачке край простыни. Легалик огорченно покачал головой — он подумал, что проклятая лихорадка опять одолевает девушку. А та все никак не могла взять и толк, почему она, гонимая желанием поскорее скрыться от короля и Флориса, даже не подумала искать убежища у жениха, который мог бы оказать ей помощь и спасти ее.

Легалик положил руку Батистине на лоб — вопреки всем опасениям, лоб был холодный. Легалик пощупал у девушки пульс, и сердце ее зачастило при прикосновении мужской руки…

Батистине вдруг неодолимо захотелось, чтобы руки, нежившие ее во время болезни, любовно коснулись ее тела сейчас. Молодой помощник капитана задул свечу в ночничке, чтобы юная путешественница могла наконец уснуть, но та вдруг схватила внушавшую ей доверие руку и прижала к груди. Батистина загадочно улыбалась в ночи. Она была твердо уверена, что сможет отомстить за себя единственно доступным слабому полу способом! Будучи еще совершенно неопытной, Батистина внезапно осознала, что именно отдаваясь другим мужчинам, она и сможет отомстить ненавистному Флорису! Она издала звонкий, хрустальный смешок, перешедший в тихий стон.

— Ах, я так плохо себя чувствую! Господин Легалик, останьтесь еще ненадолго! — вздыхала и охала маленькая притворщица. Она откровенно забавлялась и ломала комедию, как многоопытная интриганка. Она смотрела сквозь опущенные ресницы на силуэт Легалика, вырисовывавшийся на фоне окна, через которое в каюту потоком лился лунный свет. Вдруг Батистина задрожала с головы до пят: уже знакомый ей жар разгорался во всем ее теле. Разумеется, Легалик был сделан не из камня и не из дерева, чтобы спокойно созерцать столь соблазнительное зрелище, какое представляла собой эта дразнившая его девчонка. Он склонился над Батистиной, а затем робко и нерешительно присел на краешек постели. Кокетка с восторгом отмстила про себя, что дыхание у него участилось и сделалось прерывистым.

— Вам опять стало хуже, мадемуазель? Вы очень страдаете? — неуверенно произнес он.

— О да! Ужасно! — прошептала Батистина, подумав, уж не перестаралась ли она, так как Легалик схватил с ночного столика компресс из трав и приложил ей ко лбу.

Словно невзначай, маленькая бестия откинула простыню и одеяло, сделав вид, что умирает от жары, и обнажила розовую грудь с острым соском. Она решила во что бы то ни стало заставить Легалика забыть роль сиделки, из которой он никак не мог выйти из-за сильнейшего чувства долга. Батистина очень хотела узнать, охватит ли ее то же самое ни с чем не сравнимое блаженство, которое она испытала в объятиях Флориса в ту единственную безумную ночь. Сможет ли другой мужчина доставить ей такое же наслаждение? Она подумала, что только тогда, когда испытает это чувство вновь, воспоминание о Флорисе перестанет причинять ей боль, а ненависть утихнет Подчиняясь неосознанному порыву, Батистина хотела сжечь в своем сердце все дотла.

Легалик робко провел ладонью по затылку и плечам девушки. Его ласковые пальцы скользнули вдоль спины, легко коснулись груди… Казалось, он заколебался и не осмеливался на большее. Такое поведение не понравилось Батистине.

— Дорогой… Дорогой господин Легалик… Мне так стыдно, что я лежала перед вами обнаженная, когда была без сознания… Какой ужас! Боже мой! Что вы подумаете обо мне! — прошептала юная соблазнительница, решившая довести моряка до белого каления.

И она добилась своего! Пыл, с коим Легалик набросился на нее, забыв про роль лекаря, поразил Батистину. Бывшая секунду назад нежной, робкой и нерешительной, рука его стремительно скомкала и сорвала с нее простыню. Он рухнул прямо на Батистину и придавил ее своим телом. Пуговицы и позументы мундира впились в девичью грудь, но Батистине это понравилось.

— Я сгораю от желания с того самого момента, когда впервые увидел вас в Бордо! Я мучительно хочу вас! Я болен, я одержим вами! Видеть вашу несравненную наготу было для меня истинной пыткой все эти три дня и три ночи! Но, клянусь, я не воспользовался вашей слабостью! — рычал Легалик.

Теперь он, видимо, решил наверстать упущенное. Его рука скользила по ногам Батистины раздвигала их, ласкала… Тело девушки трепетало в ожидании наслаждения. Ей нравились любовные утехи, и в эту ночь она не торопясь изучала себя и любовника, обдумывая и оценивая каждое движение. Она оставалась спокойной, сохраняла трезвость и ясность ума, была внимательна и демонстрировала блестящие способности к обучению. Как прилежная ученица, она подчинялась всем желаниям мужчины.

Легалик был опытным, внимательным и веселым любовником. У него были полные, нежные и теплые губы. Он взасос целовал Батистину, не отрывался от ее рта, посмеивался и покусывал ей губы, ушки и грудь. Батистина вспомнила вкус соленого поцелуя на юте. Она вся напряглась и подалась навстречу партнеру, ни на минуту не переставая ласкать его трепещущее от желания тело, расстегивала пуговицы, раздвигала рубашку… Она уткнулась носом в волосатую мужскую грудь. Легалик тоже зарылся лицом в золотистую копну волос и вдыхал пьянящий запах Батистины. Вдруг он вскочил и принялся торопливо срывать с себя одежду. Тело Батистины призывало его. Он неистово, почти грубо овладел ею. К своему великому удивлению, Батистина не почувствовала боли, а только испытала удовольствие. Легалик шептал Батистине на ухо страстные слова любви, она отвечала ему тем же. Он заглушал поцелуями стоны, которые могли бы перебудить всю команду.

На рассвете Батистина проснулась в каюте одна. Измятые простыни и разбросанные по полу любовным ураганом подушки напомнили ей о ночном приключении. Батистина потянулась всем телом, по своему обыкновению. В глубине души она сознавала, что обожает заниматься любовью, но один маленький пустячок заставил ее задуматься: конечно, она получила большое удовольствие этой ночью, но и только Ничего похожего на то сказочное блаженство, которое она испытала в объятиях Флориса! Даже сравнивать нечего!

— Должно быть, это все потому, что тогда была гроза! — сделала вывод Батистина. Она пожала плечами и подумала, что наилучшим выходом из положения было бы продолжить опыты при малейшей возможности, причем как можно чаще. Она разбудила Жоржа-Альбера, который не без труда вышел из оцепенения. Батистина оделась и отправилась в кают-компанию.

Жизнь вновь закипела на борту корабля. Все пассажиры, немного бледные и смущенные, встретились за столом. Легкий ветерок опять раздувал паруса, но не причинял никому неприятностей. Мужчины долго шутили по поводу того, что им пришлось «выбросить за борт лисицу», что на изысканном языке означало нас выворачивало наизнанку… Батистина была весела, как птичка. Неожиданно она заметила, что господин д’Обинье смотрит на нее с нескрываемым презрением и досадой. Она не придала этому никакого значения.

Караван прошел вдоль берегов Испании и повернул в открытое море. Корабли постепенно приближались к тем широтам, где дуют пассаты. Для Батистины настали чудесные дни, наполненные приятными неожиданностями. Они с Легаликом вели бесконечную возбуждающе-любовную игру.

— Не желаете ли взглянуть в подзорную трубу? Вот там резвится стая дельфинов, — церемонно предложил Легалик.

— С удовольствием, сударь. О, какие забавные! И милые! Они, кажется, следуют за кораблем! — со смехом воскликнула Батистина.

— Именно так, мадемуазель. У вас очень острое зрение, — утвердительно закивал головой помощник капитана и отвернулся, чтобы отдать какой-то приказ расположившимся на юте матросам.

Батистина и Легалик вели себя на людях сдержанно, почти холодно, но это заставляло их хмелеть от любовных ласк еще сильнее. Батистина отсыпалась днем и бодрствовала ночью. Она только розовела и расцветала, как цветок, от такого образа жизни, но дела бедняги Легалика обстояли не так блестяще: он бледнел и худел на глазах, не смыкая глаз ни днем, ни ночью. При свете луны помощник капитана проскальзывал в каюту Батистины, едва заканчивал вахту. Как опытный соблазнитель юных девушек, умеющий обмануть бдительную дуэнью, он усыплял Жоржа-Альбера при помощи малаги, добытой из личных запасов капитана Робино. Не без беспокойства и угрызений совести смотрел Легалик на то, как неумолимо пустеет заметная бочечка с драгоценным напитком, но любовь была превыше всего.

Между Батистиной и Легаликом установились странные отношения. Любовники почти ничего не знали друг о друге. Они боялись произвести шум и разбудить пассажиров и молча предавались любви. Их связывала только слепая страсть, жажда обладания друг другом. Батистине все больше и больше нравились их молчаливые объятия. Жизнь на борту корабля приводила ее в неописуемый восторг. Если она изредка и вспоминала Флориса с острой тоской, то тут же гнала из памяти это воспоминание, неистово, с какой-то звериной ненасытностью отдаваясь Легалику. Иногда моряк шептал ей слова любви или как безумец повторял ее имя:

— Батистина… Батистина… Моя красавица… Красавица из Луизианы… Это вы, моя дорогая! Вы — истинная красавица!

А Батистина в ответ лишь без устали предлагала свое чудесное атласное тело, выставляя его напоказ с бесстыдством и жаром молодой лани.

Днем на палубе Легалик вел себя с Батистиной столь почтительно и холодно, что она забывала о том, что он — ее любовник, но когда опускалась ночь, она начинала дрожать от нетерпения и желания в предчувствии волшебных минут.

На борту не было никаких особых развлечений, да и разнообразия блюд за столом в кают-компании не наблюдалось. Изредка Батистина и Жорж-Альбер с любопытством следили за увлекательной охотой на «морского дьявола», именуемого также скатом. Юная путешественница и другие пассажиры с восхищением взирали на то, как матрос по прозвищу Болты-Гайки ловко втыкал острогу в тело чудовища. Иногда капитан Робино или Легалик метким выстрелом сбивали чайку и принимали поздравления. Если птица падала в море, за ней посылали шлюпку, и нужно было доплыть быстрее, чем морская пучина поглотит добычу. Это зрелище развлекало и команду, и пассажиров. Батистина звонко смеялась, заключала пари с господином Вейлем и капитаном Робино, глядя на то, как матросы яростно налегают на весла.

Однажды она заметила, что шевалье д’Обинье выказывает дружеские чувства к юнге по прозвищу Луизон — веселое, безусое, почти девичье лицо его постоянно мелькало на палубе. Гонтран д’Обинье не упускал случая приласкать парнишку, угостить его сладостями или еще чем-нибудь вкусным.

— Должна признать, я дурно думала о шевалье… Но он гораздо лучше, чем показался мне с первого взгляда… — шепнула однажды на ушко своему любимцу-сладкоежке Батистина — ее замучила совесть из-за того, что она была так несправедлива к шевалье. Жорж-Альбер, однако, только осклабился и зло залопотал, предупреждая хозяйку об опасности и будто прося ее не впадать из одной крайности в другую, но она не обратила внимания на ворчание приятеля.

Ветер снова стих. Стояла удушающая жара. Все начали умирать со скуки.

— И когда только мы доберемся до того места, где дуют знаменитые пассаты? — вздыхала Батистина.

Корабли неподвижно застыли неподалеку от африканских берегов. Паруса беспомощно повисли. Капитаны кораблей переговаривались между собой сигнальными флажками.

На море известия и слухи распространяются быстро. Так произошло и сейчас: весть о том, что на борту «Красавицы из Луизианы» путешествует таинственная прекрасная юная особа, скорее всего, под вымышленным именем, мгновенно распространилась по всему каравану.

Батистину и Жоржа-Альбера пригласили отобедать в компании офицеров на борту «Медеи», на следующий день последовало приглашение посетить «Дромадер». За ней прислали большую шлюпку. Матросы опустили Батистину вниз на толстой доске, она была закреплена канатами и напоминала качели. Батистина совершенно не боялась, а, наоборот, веселилась от души и проявляла неуемное любопытство, чем окончательно сразила матросов и привела их в неописуемый восторг. Молодые офицеры, с которыми она свела знакомство на военных кораблях, наперебой ухаживали за ней, очарованные ее неземной красотой и придворными манерами. Вечером она отплывала к Легалику, по коже у нее бежали мурашки от удовольствия, щеки пылали от восхищенных взглядов множества мужчин, глаза сияли. Рядом с ней в шлюпке похрапывал Жорж-Альбер, как всегда, съевший и выпивший лишнего.

Однажды она возвращалась на борт «Красавицы» на своих любимых качелях и случайно зацепилась подолом юбки за что-то в борту корабля. Какой-то матрос бросился ей на помощь и стал спускаться по канату, чтобы осторожно, не повредив, отцепить чудесное платье. И тут до слуха Батистины донеслись приглушенные крики:

— Пить… Пить… Пить! Сжальтесь! Здесь нечем дышать… О-о-о! Мне плохо! Умираю! Чудовища! Негодяи! Презренные псы! — неслись из трюма жуткие стоны и проклятия.

Батистина побледнела. Она вспомнила, что уже слышала эти стоны несколько дней назад. Теперь голоса звучали еще тише, в них слышалось безысходное отчаяние.

— Капитан Робино, мне известно: в трюме заперты несчастные женщины. Я нахожу такое обращение бесчеловечным и недостойным истинных христиан. Вы должны приказать, чтобы их кормили, поили и выводили на палубу подышать свежим воздухом! — твердо произнесла наша сердобольная героиня, едва ступив на палубу.

Капитан Робино потерял дар речи и уставился на Батистину. Никто и никогда не осмеливался говорить с ним подобным тоном! Жорж-Альбер потянул чудачку за рукав, чтобы убедить ее в том, что она переступает грань дозволенного, но Батистине сейчас было не до него, а главное — не до соблюдения правил хорошего тона. Разгневанная девушка обрушилась с упреками и на хирурга.

— Я уверена, среди них есть больные. Посетили ли вы их, господин Вейль, чтобы оказать им помощь? Ведь это ваш врачебный долг!

— Что? Как? Но, мадемуазель… в мои обязанности входит лечить честных людей, а не всякое отребье! Это же висельницы! — возразил пришедший в неописуемый ужас врач.

— Да, да! Мадемуазель Бургиньон, это же воровки, мошенницы, развратницы, убийцы и отпетые негодяйки! К тому же еще и богохульницы! — завопил, приходя в себя, капитан.

«О, да! Они такие же, как моя мать-воровка с Нового моста!» — с горечью подумала Батистина.

Легалик, внимательно наблюдавший за девушкой, заметил, что в ее замечательных голубых глазах появилась и застыла скорбь.

— Мне нет дела до того, что вы полагаете о них, господа, — громко и четко выговорила Батистина, топнув ножкой, — но я отказываюсь продолжать путешествие, если с этими несчастными будут по-прежнему дурно обращаться! Неужели у вас нет ни капли жалости?

— Хм… А вы что обо всем этом думаете, господин д’Обинье? И вы, господин Вейль? Вы согласитесь с тем, чтобы их каждый день выводили на часок на палубу? — спросил капитан, которому уже порядком надоело пререкаться с этой дерзкой болтушкой, обладавшей, судя по всему, весьма обширными связями и могущественными покровителями, начиная с очень богатой госпожи Ленорман.

— Фу! Эти гадкие женщины! Какой кошмар! Если вы выведете их на палубу, я просто запрусь у себя в каюте на два оборота ключа, вот и все! — бросил презрительно шевалье и принялся взбивать свои кудри.

— А вы, господин Вейль? Разве вы не замолвите словечко в защиту этих несчастных созданий? — взмолилась Батистина.

Хирург явно заколебался:

— Ну, если среди этих разбойниц и вправду есть больные или раненые… Хм… хм… Я, Пожалуй, соглашусь дать им немного корпии, чтобы они могли оказать помощь друг другу… В общем, капитан, чтобы доставить удовольствие мадемуазель Бургиньон, я не стану возражать, если этим несчастным дадут иногда подышать свежим воздухом… — промолвил господин Вейль.

Батистина одарила врача ослепительной улыбкой. Легалик смотрел на девушку как зачарованный. А Жорж-Альбер чуть не лопнул от злости и даже вырвал у себя несколько волосков из бороденки.

— Ну ладно, господин Легалик, разрешим этим негодницам ежедневную часовую прогулку вокруг бизань-мачты. Именно так делают на судах, которые везут на продажу негров… А ведь эти-то создания тоже не животные! — заключил капитан Робино.

Жорж-Альбер бросился на помощь своей хозяйке, лежавшей почти без сознания около ночного столика. Им грозила неведомая опасность, однако он стыдливо прикрыл лапкой глаза, чтобы не смотреть на обнаженное тело девушки. Следует заметить: у этой пройдохи и лакомки манеры были получше, чем у многих представителей рода человеческого. Малыш протянул Батистине кофточку и нижнюю юбку и помог встать. Наша героиня еде держалась на ногах. Корабль трясло и качало так, будто он был кастрюлей, стоящей на какой-то адской плите. Батистина ничего не понимала. Удары следовали один за другим и с каждым разом становились все сильней. На палубе возникла суета: кто-то куда-то бежал, кто-то зычным голосом отдавал приказы, кто-то бранился… Батистина не знала, должны ли эти действия успокоить ее или, наоборот, взволновать еще больше. Юная путешественница и ее маленький друг в испуге прижались друг к другу, но через мгновение, сбитые с ног мощнейшим ударом, оба упали и покатились по полу в дальний угол каюты, Жорж-Альбер недовольно ворчал и фыркал.

Снаружи все ревело и клокотало. Батистина и Жорж-Альбер вцепились в дверную ручку и принялись что было сил тянуть дверь на себя. Они уже почти добились успеха и сумели приоткрыть дверь, как вдруг окошко отворилось и морская волна ворвалась в каюту.

— Мои платья! Мои платья! — закричала Батистина и устремилась к окну в надежде закрыть его.

В эту минуту судно резко опустилось носом в волну. Батистине даже показалось, что оно больше никогда не вернется в нормальное положение, а так и останется висеть в воздухе среди облака брызг. При каждом новом ударе воды в каюте все прибывало. Вещи уже плавали посреди комнатки. Намокшие шелка потускнели и поблекли. Батистине почудилось, что «Красавица из Луизианы» стонет, словно смертельно раненный зверь. Корабль из последних сил боролся с грозной стихией. С Батистины и ее приятеля потоками стекала соленая вода. Они упорно старались закрыть окно, но это им, к сожалению, никак не удавалось. При порывах ветра новые пригоршни брызг и хлопьев пены летели им прямо в лицо. Первым понял, что им не добиться успеха в одиночку, разумеется, Жорж-Альбер. Он потянул Батистину за подол и повлек за собой на поиски кого-нибудь, кто мог бы им помочь. Шатаясь из стороны в сторону, как пара завзятых пьяниц, и поминутно хватаясь за обшивку корабля, они кое-как выбрались из каюты и потащились по коридору, спотыкаясь и падая на каждом шагу. Сквозь приоткрытую дверь кают-компании Батистина увидела, что господин Вейль и шевалье д’Обинье судорожно цепляются за тяжелые сундуки и массивную мебель. Они что-то хором ей прокричали, но из-за неумолчного рева волн она ничего не расслышала. Должно быть, они хотели ее приободрить или призывали присоединиться к ним, но юная искательница приключений, ведомая верным Жоржем-Альбером, пошла своей дорогой. Друзья добрались до юта и оказались на свежем воздухе… Да, нечего сказать, воздух здесь был действительно свежий! Свежее не бывает!

Батистина судорожно вцепилась в поручни. Черные тучи закрыли небо. Они нависли над кораблем, спрятав верхушки мачт. Матросы метались по палубе… Некоторые висели на реях в ожидании приказов капитана.

— Убрать паруса!

— Рубить канаты!

Легалик громоподобным голосом повторял команды капитана:

— Эй, на бизань-мачте! Спустить паруса!

Батистина и Жорж-Альбер, приложив массу усилий, добрались до рулевой рубки, откуда доносились голоса капитана и его помощника.

— Что вы тут делаете?! Всем пассажирам строго-настрого приказано сидеть по каютам, а не разгуливать по палубе! — в бешенстве заорал Легалик.

— Ой! Смотрите! Что там такое? — вскричала Батистина, намертво вцепляясь в большой корабельный компас. Она указала на покрытый кипящей пеной гребень гигантской волны.

— Берегись! — завопил капитан.

Рулевой как сумасшедший завертел штурвал, стремясь поспорить в скорости с огромной массой воды, неумолимо надвигавшейся на судно.

Легалик схватил Батистину за локоть, чтобы вывести ее из рубки, но девушка не поддалась и застыла, зачарованная пугающим и в то же время величественным зрелищем. Она только теперь поняла, что заставляло корабль то трястись и падать в пропасть, то взлетать вверх. Море волновалось лишь в некоторых местах, и рулевой, следуя указаниям капитана, старался обогнуть их. Океан тут и там выбрасывал гигантские фонтаны воды, массу белой пены, они взлетали на головокружительную высоту, образуя столб, доходивший до небес. Этот столб начинал стремительно вращаться, с грозным гулом двигаясь по морю.

— Держать по ветру! — отдал приказ капитан, но было уже поздно.

Батистину отбросило назад, как мячик, и ударило о большие песочные часы. Легалик не дал ей разбиться о поручень, поймав почти на лету. Батистина с трудом перевела дух. Она видела, как один из завывающих столбов чуть задел корабль и промчался дальше.

— Что это такое? — не унималась Батистина.

— Смерч! Смерч! — рявкнул Легалик.

За шумом ветра девушка едва расслышала ответ.

— Внимание! Осторожней! — опять завопил капитан.

Многоопытный рулевой успел-таки отвести «Красавицу» в сторону, чтобы не столкнуться с терпящей бедствие «Медеей». Им показалось, что находившаяся неподалеку «Пчелка» тоже получила значительные повреждения и еле держится на плаву.

— Господин Легалик! Прикажите убрать кливер!

Помощник, набрав побольше воздуху в легкие, повторил приказ капитана, не выпуская Батистину из объятий.

И тут между «Красавицей» и другими кораблями возникли еще шесть гудящих смерчей. Это была жуткая, устрашающая, но и впечатляющая картина. Батистина с ужасом и восхищением наблюдала за тем, как производил маневр рулевой — уверенно и спокойно. Он совершил настоящее чудо, проведя корабль между двух гигантских столбов, но тотчас же впереди вырос третий… «Красавица» буквально встала на дыбы, как норовистая лошадь.

Тучи все ниже опускались к океану, наполняясь чернотой.

— Ну и попали же мы в переделку! — проворчал капитан.

По морю одна за другой катились огромные волны. Ураганный ветер раздувал паруса, рвал толстенные канаты, ломал реи… Вдобавок ко всем несчастьям полил проливной дождь… Да нет, не дождь, а настоящий тропический ливень!

Батистина вскрикнула от отвращения, возмущенно заверещал Жорж-Альбер: на палубу обрушился град мерзких насекомых… Они яростно и пребольно кусались… Вслед за этой напастью последовала новая: на палубу с глухим стуком шлепались дохлые рыбы…

— Ну вот вам и шторм! Всем штормам шторм! — промолвил Легалик, увлекая Батистину на ют.

Заблистали молнии, зарокотал гром. «Красавица из Луизианы» то смело взмывала на гребень огромной волны, то проваливалась в бездонную пропасть.

«Да мы же сейчас утонем!» — равнодушно, безо всякого страха подумала Батистина.

— Держитесь, матросы! Крепче держитесь! — заревел Легалик, бросаясь вместе с Батистиной к юту. Он изо всех сил прижал девушку к себе. Батистина ахнула: на них надвигалась какая-то белая, чудовищных размеров стена. Это чудо природы будто нависло Над кораблем, а затем обрушилось на палубу. Легалик железной рукой ухватился за золоченую статую корабельного покровителя. Батистина почувствовала, как тяжелая, вязкая масса воды буквально расплющила их друг о друга. Горько-соленая вода попала ей в рот, глаза, нос. Девушка только успевала отплевываться и отфыркиваться.

«Ну вот, все кончено! Пришел мой смертный час!» — мелькнула в мозгу страшная мысль.

— Флорис! О, Флорис! На помощь! — неожиданно завопила Батистина, вдруг ощутившая страстное желание жить. Все ее существо восстало при мысли о смерти… Она не хотела умирать, она хотела бороться…

Матросы на палубе хватались за все, что попадалось под руки. Но крепкие канаты трещали и рвались, а тела несчастных летели за борт. «Красавица» сопротивлялась свирепой стихии с энергией обреченного. Она постепенно заваливалась на правый борт… Ее неумолимо влекло вниз по бесконечному склону. Кто-то задыхался и кашлял рядом с Легаликом. Он на секунду разжал руки и успел поймать на лету Жоржа-Альбера, которого едва не смыло волной. Внезапно корабль тяжело перевалился на другой борт, а затем тяжело, натужно стал выпрямляться. Изумленные Батистина и Легалик повалились друг на друга. Вода стремительно схлынула.

— О, моя любовь! Моя любовь! — всхлипывала Батистина, прижимаясь к мокрому мужскому плечу. Ей было хорошо и спокойно, ибо только что ее спасли глаза, гораздо более зеленые, чем сам океан. Губы Батистины мелко дрожали…

— Теперь все хорошо, моя малютка… Корпус корабля выдержал последний жуткий удар! — промолвил Легалик и поставил девушку на ноги. Она подняла глаза, безмерно удивленная тем, что еще жива.

— Я вас люблю! О, я хочу любить вас! — закричала Батистина.

Легалик как-то очень грустно посмотрел на нее и поцеловал в губы.

— Помолчите, моя красавица! Помолчите! — шептал он, помогая девушке добраться до каюты. Когда они распахнули дверь, их глазам предстало печальное зрелище полного разорения… Жорж-Альбер в отчаянии принялся выдергивать у себя волоски и жалобно скулить: весь его запас драгоценной малаги безвозвратно пропал.

Легалик плотно закрыл окошко и приказал двум матросам помочь Батистине спасти то, что еще было можно.

Два последующих дня измученные люди боролись со стихией не на жизнь, а на смерть. Вновь порывами налетал шквалистый ветер, волны вырастали до небес, но иногда выпадали и минуты затишья. Легалик был очень занят и не мог навестить Батистину.

К концу третьей ночи Батистина поняла, что море успокоилось. Вместе с двумя другими пассажирами утром она вышла на палубу. Увидев мрачные лица капитана и его помощника, она пришла к выводу, что положение серьезное. Так оно и было: во время шторма сломались бизань-мачта и бушприт, исчезли многие реи, а паруса свисали жалкими клочьями. Нужно было все срочно чинить, менять паруса… Батистина вдруг почувствовала, что не ужасное состояние судна угнетало капитана и Легалика, а нечто другое… Она огляделась. Горизонт был пуст. Ни одного корабля поблизости… Буря, видимо, рассеяла караван, и суда отнесло далеко в сторону.

— Где мы сейчас находимся? — прошептал Легалик. — Как вы думаете, капитан?

— Я полагаю, это зюйд-вест от островов Зеленого Мыса…

— Черт побери! Ну и забросило же нас! Значит, мы неподалеку от берегов Гвинеи…

— Да, мой друг… Препоганое местечко… Здесь полным-полно пиратов… Легалик, производите ремонт как можно быстрее! Если мы сумеем, с Божьей помощью, достичь северных широт, то, быть может, вновь встретим караван, если только все корабли не потонули!

Итак, одинокая полуразбитая «Красавица» качалась на волнах. Батистина, не упустившая из беседы моряков ни словечка, пожала плечами.

— Ну уж это их дело!

Она потеряла всякий интерес к происходящему и попыталась вместе с господином Вейлем и шевалье д’Обинье проглотить то, что предложил корабельный кок. Но еда была столь мерзкой на вкус, да и на запах! Все сухари испортились: намокли и начали плесневеть!

Батистина очень хотела бы помыться пресной водой, но об этом не могло быть и речи — запасы питьевой воды были на исходе и приходилось соблюдать строжайшую экономию, чтобы дотянуть до какого-нибудь порта.

Несчастные каторжанки умирали от жары и жажды в трюме, но Батистина не смела вступиться за них — на палубе день и ночь кипела работа. Матросы трудились как одержимые, стремясь поскорее привести корабль в нормальное состояние.

— Ах, Жорж-Альбер! С меня хватит морских путешествий и приключений! Сыта по горло! Вот уж никогда не думала, что это окажется так неприятно и опасно! — заявила Батистина. Малыш согласно кивал головой.

Утро пролетело незаметно. Батистина удобно устроилась на юте, чтобы просушить на солнце платья и слипшиеся волосы. Она то и дело переворачивала и встряхивала свои юбчонки и чувствовала себя почти так же превосходно, как если бы находилась на лужайке перед замком Мортфонтен. Больше всего на свете ей хотелось знать, можно ли будет починить шелковые платья, изрядно потрепанные во время шторма.

Неподалеку от Батистины стоял Легалик и отдавал приказы. Всякий раз она вздрагивала и жмурилась от удовольствия, слыша этот спокойный, уверенный голос.

«Он очень красив, очень умен, очень любезен! Именно его я хочу любить!» — подумала девушка. Со свойственным ей непостоянством Батистина тут же пришла к выводу, что, вообще-то, шторм был совсем не страшен, ей нравятся морские путешествия и в эту ночь ничто не помешает ей броситься в объятия моряка.

В полдень развалившийся на нижних юбках Батистины Жорж-Альбер увидел черную точку на горизонте, причем увидел раньше сигнальщика. Он быстро и тревожно залопотал на своем языке, стараясь привлечь внимание хозяйки. Та подняла голову и посмотрела в ту сторону, куда указывал малыш. Солнечные блики плясали на воде. Батистина прищурилась, приложила руку козырьком ко лбу и весело закричала:

— Посмотрите, господин Легалик! Теперь все будет отлично! Вон там, сзади, появился корабль! Он идет к нам на помощь!

Помощник капитана на секунду погрузился в глаза, более прекрасные и чистые, чем глаза ангела небесного, а затем посмотрел в подзорную трубу.

— Капитан! С наветренной стороны нас догоняет быстроходное судно под французским флагом! — закричал Легалик.

Батистина была очень довольна. Она с восторгом представила себе, что теперь возобновятся светские развлечения и она вновь посетит другие корабли, где окажется в окружении любезных офицеров. Она принялась размахивать платочком, приветствуя судно.

— Спуститесь поскорей к себе в каюту, мадемуазель! Мы еще не знаем, с кем нам предстоит иметь дело! — благоразумно посоветовал Легалик.

— Ах, какие пустяки! Вы же сами сказали, что это французский корабль! — скорчила очаровательную гримаску Батистина.

Странные красные паруса приближались с поразительной быстротой, Батистина не могла оторвать от них глаз. Небольшой кораблик смело рассекал носом волны. Он мчался вперед быстро и решительно, словно волк, приближающийся к добыче… Батистина уже различала людей, суетливо сновавших по палубе. Один из членов команды, настоящий великан, чье лицо было скрыто широкополой шляпой, неподвижно стоял на юте. Он рассматривал в подзорную трубу «Красавицу из Луизианы».

Неожиданно острое предчувствие беды охватило Батистину…

— Все по местам! Приготовиться к бою! — гаркнул капитан.

Внезапно за кормой, в нескольких туазах от корабля, вырос столб воды. Батистина и Жорж-Альбер инстинктивно пригнули головы. Девушка смотрела на сей феномен с полнейшим непониманием человека, обладающего здравым рассудком, впервые в жизни попавшего в сумасшедший дом.

— Черт побери! Вы все еще здесь! — взревел Легалик, одним прыжком преодолевая лесенку и взлетая на ют.

— Но это же глупо! Просто бессмысленно! Французский корабль стреляет в нас из пушек! Зачем? Такого быть не может! — запротестовала донельзя удивленная всем происходящим Батистина.

— Эта чертова посудина, наверное, так же принадлежит к французскому флоту, как моя задница… — сорвалось с языка у Легалика, но он вовремя спохватился и почти проглотил последнее слово. Следует признать, что в его замечании, однако, несомненно, содержалась истина.

Второе ядро с шипением и свистом упало в воду в одном туазе от кормы «Красавицы».

Легалик обрушился с упреками на Батистину:

— Вы совсем обезумели! Ступайте вниз, запритесь вместе с другими пассажирами в кают-компании и не делайте оттуда ни шагу! Скорей! Нельзя терять ни минуты!

— А как же мои платья? Я хочу собрать мои платья! Не ходить же мне голой! — в ярости завопила Батистина, видя, как за кормой вырос новый столб воды и во все стороны полетели брызги. Начавшие было подсыхать шелка снова намокли…

Но Легалик был неумолим. Вместе с Жоржем-Альбером он стащил Батистину вниз, на палубу.

— Итак, дети мои, тишина! Не будем праздновать труса! Всем молчать и слушать мою команду! — приказал капитан Робино.

«Господи! Да на флоте только и знают, что кричать «Замолчите»!» — с раздражением подумала Батистина.

Третье ядро просвистело в воздухе и шлепнулось в воду неподалеку от левого борта, но не задело «Красавицу». Казалось, нападавшие хотели только запугать команду корабля, сохранив корпус судна.

— На нас напали! Увы, «Красавица» не в состоянии оторваться от преследователей, нас слишком потрепало во время шторма… Попробуем отбиться… Канониры, немедленно к пушкам! Юнги, держать наготове ведра с водой, чтобы гасить огонь! Поджигай запалы! Боцман, собрать всех матросов! Господин Легалик! Раздайте оружие! Всем надеть на рукава белые повязки!

Через несколько минут неугомонная девчонка все же оказалась в кают-компании. Она с восторгом внимала спокойному и уверенному голосу капитана.

— Пусть они поторопятся и отправят этих наглецов на дно! — воскликнула Батистина. Ответа не последовало. Она оглянулась на пассажиров: господин Вейль дрожал, словно осиновый лист, и молча щипал корпию. Она с некоторым вызовом посмотрела на Гонтрана д’Обинье, предполагая, что шевалье тоже трясется от страха, как баба. К ее величайшему изумлению, шевалье спокойно прихорашивался перед зеркалом и поигрывал шпагой.

Батистина с Жоржем-Альбером подкрались к окошку. Незнакомое судно совершало какой-то сложный маневр: на нем спускали одни паруса и поднимали другие, матросы торопливо сновали по палубе. Батистина по-прежнему видела фигуру гиганта в низко надвинутой на лицо шляпе. Он стоял на юте, размахивал ручищами и отдавал приказы. Судно неумолимо приближалось к «Красавице», подходя к ней таким образом, чтобы не попасть под выстрелы пушек. Эти действия отдаленно напоминали осторожные движения охотничьей собаки, обнюхивающей следы большого и опасного зверя.

— Капитан! Капитан! Горе нам! Порох никуда не годится! Он весь промок! — заорал старший канонир из чрева корабля.

Батистина судорожно сжала лапку Жоржа-Альбера. На «Красавице» воцарилась мертвая тишина…

— Господин Легалик, прикажите засыпать палубу песком! Все наверх! Приготовиться к рукопашной! С Богом, дети мои! — прокричал капитан Робино.

Батистина прислушалась. На палубе невнятно зазвучали голоса многих десятков людей: как все богобоязненные бретонцы, члены команды молились перед боем.

«Нашли время! Лучше бы они починили свои пушки или высушили порох!» — в отчаянии подумала легкомысленная девица, страшно разозлившаяся на моряков.

И тут до ее слуха долетели пронзительные крики: заключенные стучали в стены и двери, вопили от страха и ярости, так как не ведали, что происходит. Батистине было искренне жаль этих бедняжек, но она решила, что в данную минуту ничего не может для них сделать.

В кают-компанию вошел бледный как смерть Легалик. Он держал в руках острые кинжалы, пики и сабли… Он протянул оружие мужчинам.

— Но… Клянусь моей матушкой, я не умею пользоваться всем этим! — возразил господин Вейль, с неописуемым ужасом взирая на холодное оружие.

— Это всего лишь мера предосторожности, господин хирург, чтобы вы могли защищаться! Однако приготовьтесь к тому, что вам придется перевязывать раненых!

— Да… Да… Конечно… Надеюсь, мадемуазель мне поможет, — пролепетал, заикаясь, врач.

— Я пойду наверх и буду драться рядом с вами, господин Легалик! — решительно заявил Гонтран д’Обинье.

— И я тоже пойду! И я! — закричала Батистина, которой вовсе не улыбалось превратиться в сестру милосердия. Нет, такая перспектива ее не вдохновляла!

— Я приказываю вам оставаться здесь, мадемуазель! Держите, вот вам мой пистолет! Он заряжен! Пожалуй, только он один и остался сухим, не знаю уж, каким чудом! Если все пойдет хорошо, вам не придется им воспользоваться… — прошептал Легалик и повернулся, чтобы последовать за шевалье д’Обинье.

— Легалик… Легалик… Не покидайте меня… Как… Как вас зовут? — закричала в отчаянии Батистина.

Помощник капитана изумленно посмотрел на девушку, потом его осенило: он никогда не называл ей своего имени.

— О Господи! Яан… Яан Легалик…

— Яан… Яан, не покидайте меня… Я люблю вас… — простонала Батистина, подбегая к молодому человеку и бросаясь ему на шею. Она совершенно забыла про господина Вейля, который был буквально ошарашен ее поведением и выронил из рук корпию.

Жорж-Альбер скорчил презрительную гримаску, глядя на лицо хирурга.

«Ну и неловкий же этот врачишка!» — казалось, было написано на мордочке у обезьянки.

Затрещали выстрелы. Находившиеся на вражеском судне люди целились в сидевших на вантах и реях матросов «Красавицы». Раздались предсмертные крики и бессильные проклятия, послышались глухие удары. Батистина внезапно с ужасом осознала, что это падали на палубу тела убитых. Она бросилась в объятия Легалика. Тот схватил ее в охапку и силой заставил прижаться к стене. Корпус корабля сотряс страшный удар, за ним последовал зловещий сухой треск: по-видимому, судно врезалось в корму «Красавицы» носом. Батистина зашаталась, но устояла на ногах, придавленная к стене телом Легалика. Еще одну секунду он сжимал девушку в объятиях…

— Благодарю тебя за все, любовь моя… Ты еще найдешь того, кого любишь, хотя и сама не желаешь себе признаться в своей любви… — прокричал Легалик, срывая с губ Батистины последний поцелуй.

— Нет! Нет! Что вы хотите этим сказать? Нет, не уходите, Легалик… Яан, не покидайте меня… — стонала Батистина, почти теряя сознание.

Но Легалик был уже далеко.

До Батистины доносились непонятные звуки: какое-то царапание, треск… Она не могла знать, что в эту минуту полчища вооруженных до зубов бандитов одновременно забросили сотни крючьев, которые намертво зацепились за борт «Красавицы»… Нападающие пошли на абордаж… Шум на палубе стоял дикий… Орда негодяев обрушилась на защитников корабля. Мерзавцы были вездесущи, они прыгали на палубу, словно черти, перерубали канаты, лезли на реи… Капитан Робино, стоя на юте, пытался подбодрить свою команду криками. Батистина краем глаза увидела, как Легалик врезался в самую гущу сражающихся. Батистина ощутила на губах вкус дыма, крови, пепла… Яан Легалик бился с врагами с решимостью обреченного. Бок о бок с ним сражался, как лев, шевалье д’Обинье. Батистина, потерявшая от изумления дар речи, видела, как он в одиночку отражал нападение целой банды яростно вопивших негодяев.

Рядом с ней кто-то торопливо забормотал молитву:

— Пресвятая Дева, помоги нам! Спаси и сохрани нас, Дева Мария!

Батистина оглянулась: господин Вейль, упав на колени, возносил к небесам свои мольбы.

— Господи! Какие же все мужчины идиоты! Идем отсюда, Жорж-Альбер! — закричала Батистина и подхватила своего дружка на руки. Тот крепко обвил ее лапками за шею. На мордочке у него был написан страх.

Господин Вейль вдруг прервал молитву и язвительно заметил:

— Легко сказать! Хотел бы я только знать, куда это вы собрались? Где вы сможете укрыться от огня посреди океана?

Батистина не обратила внимания на открытую насмешку, звучавшую в его словах. У нее в голове была только одна мысль: убраться подальше от этой жуткой бойни, смысла которой она не понимала. Она считала, что все происходящее ее абсолютно не касается.

Батистина вылезла на ют. Горьковатый дым окутывал палубу. Девушка сначала даже была довольна сим обстоятельством — густая пелена скрывала ее от взглядов нападающих, но затем она пришла в ужас при мысли о том, что судно, возможно, объято пожаром. Она осмотрелась в поисках местечка побезопаснее и ползком добралась до полуюта, откуда молча стала наблюдать за дальнейшим развитием событий.

А на палубе шло настоящее сражение. Все смешалось и перепуталось.

— Господи милосердный! Как же они отличают своих от чужих? — прошептала Батистина и тотчас же поняла значение приказа капитана Робино надеть всем белые повязки.

Воздух дрожал от выстрелов. Нестерпимо воняло порохом. Батистине стало трудно дышать, в горле запершило, в носу защекотало, из глаз потекли слезы. Все же она вздохнула с некоторым облегчением, придя к выводу, что пожара на корабле нет. Она вспомнила рассказы о том, как люди с объятых пламенем судов бросались в море, в надежде на спасение, и становились добычей морских чудовищ или шли на дно. Девушка зябко передернула плечами. Как всякая благородная девица, получившая воспитание в монастырском пансионе, она не умела плавать.

Батистина крепко держалась за поручни. Она пребывала в растерянности и не знала, что делать, а спросить совета было не у кого. Жорж-Альбер пронзительно верещал от страха и подпрыгивал у нее на руках. С одной стороны, ему очень хотелось поучаствовать в драке, а с другой стороны, он страшно боялся выстрелов и дыма, да к тому же он не хотел бросать свою подружку.

С борта вражеского судна донесся дьявольский гортанный крик. Батистина посмотрела в ту сторону и замерла, словно птичка, загипнотизированная взглядом змеи: на юте стоял уже виденный ею ранее великан и что-то орал, указывая огромной ручищей прямо на нее. Чудовищных размеров шляпа была по-прежнему низко надвинута на глаза и скрывала лицо гиганта, но Батистина ощущала на себе жестокий взгляд злобно сверкавших хищных глаз. В этой фигуре было что-то загадочное, угрожающее, наводящее ужас.

Две липкие от крови руки обхватили талию Батистины. Девушка истошно закричала: один из нападающих спустился по канату и буквально свалился Батистине на голову. Она отчаянно сопротивлялась, отталкивала от себя — обладателя волосатой груди, от которого воняло козлом. Батистина брыкалась, кусалась и Царапалась. Этот грязный тип старался усмирить ее и, видимо, собирался утащить свою добычу на разбойничье судно. Батистине даже показалось, что она слышит раскатистый смех главаря банды. Отважный Жорж-Альбер вцепился в горло наглецу, посмевшему напасть на его хозяйку. Малыш с наслаждением вонзил острые зубки в шею мерзавца, явно собираясь перекусить тому сонную артерию. От неожиданности и боли бандит выпустил Батистину и схватился рукой за окровавленное горло, бормоча проклятия на незнакомом языке. Батистина рухнула на пол и почувствовала, как что-то твердое уперлось ей в бок. Этот предмет явно находился в кармане ее собственной юбки… Пистолет! Пистолет Легалика! Она совершенно о нем забыла… Батистина в ужасе оглянулась, услышав рядом гортанный голос бандита. Он, видимо, все же Решил не выпускать добычу из рук и снова бросился на девушку. Батистина выхватила пистолет и с невероятной для себя легкостью нажала на спусковой крючок… Мерзавец безмолвно свалился к ее ногам, словно набитый тряпьем мешок. На животе у него расплывалось кровавое пятно.

Жорж-Альбер издал победный клич. Ошеломленная своим собственным поступком Батистина склонилась над человеком, напавшим на нее. Он уставился на девушку широко раскрытыми, остекленевшими глазами. Батистине еще не доводилось видеть смерть так близко. Даже под Фонтенуа мертвецы и умирающие находились от нее на приличном расстоянии, к тому же этого человека она убила сама! Батистина с ужасом смотрела на агонию бандита. Короткая судорога пробежала в последний раз по холодеющему телу, и все было кончено. Жорж-Альбер схватил свою госпожу за руку и потащил прочь от трупа. Они кубарем скатились с лестницы. Пробегая по коридору мимо приоткрытой двери каюты Гонтрана д’Обинье, Батистина вдруг остановилась. Ее словно осенило… Она вспомнила, что ей благоразумно посоветовал сделать в Фонтенуа Флорис. При воспоминании о нем Батистина глухо застонала, но все же преодолела себя, ринулась в каюту и крепко заперла дверь. В мгновение ока она разделась и натянула на себя штаны, рубашку и кафтан шевалье. Она, как могла, собрала волосы, связала их на затылке в тяжелый узел и спрятала под треуголкой. Она вновь вышла на палубу, но звон клинков напомнил ей о том, что место это сейчас совершенно не подходит для прогулок — там кипит ожесточенная битва. Батистина задумалась и посмотрела на Жоржа-Альбера. Тот только дико вращал глазами и громко верещал от страха. Девушка на минуту присела, чтобы привести в порядок мысли.

«Ведь Легалик показывал мне корабль! Нельзя ли спрятаться где-нибудь внутри?» — подумала она.

Держа своего любимца на руках, Батистина спустилась вниз, но там было слишком шумно и людно: отчаянно толкаясь и без устали ругаясь, матросы толпились у оружейного склада и выхватывали друг у друга оружие, которое раздавал боцман. Высокий матрос, приняв Батистину за юнгу, сунул ей в руки тяжеленный топор, который она тут же едва не уронила себе на ногу. Она незаметно поставила его у стенки и вновь отправилась на поиски укромного уголка. На палубе кричали и топали ногами. Батистина почувствовала, как что-то липкое капнуло ей на нос. Она отерла лицо и посмотрела вверх… Сквозь щели в полу просачивалась кровь…

Батистина продолжала свой сумасшедший бег в поисках надежного убежища. Веревочная лестница уходила куда-то вниз, туда, где располагалась первая батарея. На нижней палубе никого не было, кроме стаи разбегавшихся во все стороны крыс. Чтобы хотя бы на чем-нибудь выместить свою злобу, Батистина несколько раз пнула ногой бесполезные пушки. Жорж-Альбер поманил ее за собой. Он отодвинул какую-то перегородку, и они оказались в помещении, где были свалены канаты, старые паруса и прочие снасти. Друзья почувствовали себя здесь почти в полной безопасности. Батистина уселась на какие-то мешки и перевела дух.

— Господи! Почему они напали на нас? И кто такой этот великан? — прошептала Батистина.

Она ощутила какое-то недомогание, какую-то странную слабость во всем теле, но подумала, что все это, должно быть, от пережитого страха. Девушка прислушалась, но звон холодного оружия не долетал сюда. Еще немного, и она бы уснула, но тут до ее слуха донеслись глухие удары и стоны.

— Несчастные заключенные! — воскликнула Батистина и вскочила на ноги. Она испытывала жгучий стыд, ведь она совершенно про них забыла. Жорж-Альбер яростно запротестовал и попытался удержать свою хозяйку за рукав.

— Это совсем не смешно! Нашел время изображать из себя обезьяну! — рассердилась Батистина.

Жорж-Альбер, обиженный до глубины души, поворчав, залопотал, будто желал сказать, что он-таки является представителем славного обезьяньего племени, но Батистина не стала его слушать. Она направилась туда, где находились запасы сухарей и муки (ей показывал Легалик), но там нестерпимо воняло плесенью и гнилью, да и удары звучали слабей. Она вернулась обратно и пошла по узкому, плохо освещенному коридору. Жорж-Альбер следовал за юной упрямицей, осуждающе покачивая головой. Батистина спускалась по лестницам все ниже и ниже, не переставая дивиться размерам корабля. По мере того как она спускалась, воздуха становилось все меньше и меньше, зато крысы так и сновали под ногами. И все же здесь Батистина чувствовала себя лучше, чем на палубе, где насмерть бились люди неизвестно по какой причине. В трюме удары стали громче и отчетливей. Батистина осторожно пробиралась между огромных бочек. Одна из них как-то подозрительно ерзала на месте, покачивалась, вздрагивала… Должно быть, во время шторма ослабли крепления…

Батистина едва успела отскочить в сторону: бочка повалилась на бок и покатилась по проходу. Девушка закричала от омерзения, увидев, как дюжина огромных, отъевшихся грызунов делит добычу — гору оливок. Они, наверное, уже давно прогрызли бочку со всех сторон, а сейчас слишком усердно возились и дрались, да и столкнули ее совсем, чтобы не мешала. Батистина в ужасе бросилась бежать куда глаза глядят, и с разбегу налетела на обитую железом, зарешеченную дверь, за которой раздавались крики и стоны.

— Помогите! Умираю!

— Негодяи! Подонки!

— Они оставили нас подыхать, а сами сбежали!

— Пить! Пить!

— Хотя бы кусочек хлеба! Корочку!

— Паразиты!

— Скоты!

— Толстые задницы!

Батистина огляделась. Рядом стоял колченогий стол, на нем валялись опрокинутые кружки, блестело пролитое вино… Под столом были разбросаны полуобглоданные кости… Все свидетельствовало о том, что здесь находился караульный пост. Солдаты покинули его и поднялись на палубу, чтобы принять участие в сражении.

— Потерпите еще немного, сударыни! Совсем чуть-чуть! Я сейчас найду ключи и выпущу вас из заточения! — закричала Батистина.

Удары и крики возобновились с новой силой.

— Ах ты, негодяй!

— Кто ты такой, черт побери? Где шляешься?

— Опомнился! Долго же тебя черти носили!

— Дерьмо!

— Сукин сын!

— Что там у вас происходит?

— Вы про нас и думать забыли, мерзавцы!

Батистина разозлилась и раздраженно пожала плечами.

— Чем орать без толку и браниться, лучше выслушайте меня! Если вы хотите, чтобы я вас освободила, скажите, где находятся ключи! Если знаете, разумеется!

Вдруг, словно по волшебству, за дверью воцарилась тишина.

— Дайте я поговорю с нашим благодетелем, подруги! — произнес чей-то властный голос с легким иностранным акцентом.

Батистина вздрогнула. Жорж-Альбер опять потянул ее за рукав, чтобы увести подальше от этого места.

— Я думаю, ключи спрятаны за самой большой бочкой… Но вы… вы — женщина, судя по голосу?

— Да, я единственная женщина на борту, кроме вас, — ответила Батистина, с трудом добравшись до большой бочки и шаря по полу руками в кромешной темноте.

— Ну как же! Знаем, знаем!

— Распутная корова!

— Та самая принцесса. Только и знает, что прохлаждаться на солнышке!

— Ага! А мы тут подыхаем!

— Но мы тебе еще покажем!

— Шлюха!

— Сука!

— Ты у нас еще попляшешь!

Женщины сыпали отборными ругательствами и без конца колотили в дверь, но она не поддавалась. В этих пронзительных, визгливых голосах звучала неподдельная ненависть, но Батистину это не насторожило и не испугало.

— Ну а теперь послушайте меня! Если вы будете продолжать оскорблять меня, я не открою дверь. Что за манеры! Фу! — спокойно сказала она, позвякивая связкой ключей.

— Да заткнитесь же вы, идиотки! Да нет, нет, сударыня! Мы вас очень любим, поверьте… Девушки немного разнервничались… Нам ведь не давали ни есть, ни пить после шторма… Про нас, наверное, просто забыли… Откройте же дверь, мы будем вам очень признательны, — вновь заговорила заискивающим, просительным тоном обладательница иностранного акцента.

— Так знайте же, я не имею ничего против вас! Наоборот! Я очень разозлилась на капитана за то, что с вами так дурно обращаются. Я долго с ним пререкалась и в конце концов настояла на том, чтобы вас выпускали наверх хотя бы ненадолго… И я послала вам одежду…

— Сердечно благодарим вас, сударыня, вы очень добры. Но скажите же, что происходит?

— Не знаю… На нас напали… Наш корабль атаковало какое-то неведомое судно… Сейчас все мужчины сражаются на палубе, вот почему я и пришла освободить вас, — продолжала Батистина, торопливо примеряя к замку один ключ за другим.

Наконец ее усилия увенчались успехом: дверь заскрипела и распахнулась. Жорж-Альбер отчаянно завизжал.

— Добрый день, сударыни, — любезно улыбнулась Батистина.

— Получай, принцесса!

Батистина хотела отскочить назад, но не успела. Ужасное зловоние ударило ей в нос, и в ту же секунду к ней протянулись отвратительные, грязные, липкие руки, походившие на щупальца морских тварей. На Батистину обрушился град ударов, ее тянули за волосы, щипали, толкали, пинали, били… Двадцать чудовищных гарпий в бешенстве набросились на свою освободительницу.

— Вот тебе, дрянь!

— Плюнь-ка ей в рыло!

— Получай, гадюка!

— Выцарапайте ей глаза!

— Дай, дай ей как следует!

— Оставьте-ка на этой хорошенькой мордочке побольше царапин!

— Да по заднице, по заднице ей всыпьте!

— Будет теперь знать!

— Да уж! Не будет корчить из себя принцессу!

— Ишь, гордячка!

— Черт побери! Она еще кусается!

— Ах, дрянь! Да еще и царапается!

— Ой-ой-ой!

Но царапалась и кусалась не Батистина — верный Жорж-Альбер пришел на помощь своей неразумной, неосторожной хозяйке. Он смело ринулся в самую гущу свалки и теперь пустил в ход зубы и когти… Он вырывал пряди волос, впивался зубами в руки и ноги, оставлял глубокие царапины на лицах и задах. Девицы хрипели, вопили и визжали от боли, но не выпускали свою добычу.

Батистина с исцарапанным в кровь лицом, с полуобнаженной грудью, задыхалась в грязи, придавленная к полу обезумевшими от ненависти фуриями.

— Назад, мерзавки! Прочь, грязный сброд!

В воздухе засвистели бичи, послышались глухие удары, раздались протестующие крики и проклятия. Батистина хотела заговорить, подняться, но силы внезапно оставили ее, и она опустилась прямо в лужу вонючей мочи. Все же не без некоторого злорадства она слышала, как стонали под ударами кнутов ее мучительницы. Они выпустили свою добычу из цепких пальцев и постепенно отступали.

— Ну, идите же, вы, грязные твари! Поднимайтесь! Да ведите себя потише! А то получите!

Мужчины пинали девиц ногами, подталкивали их в спины прикладами. Батистина, ошарашенная всем произошедшим, почувствовала, как Жорж-Альбер подставляет ей лапку, предлагая помощь. Батистина пришла в себя. От ее одежды нестерпимо разило… О, Боже! Благовоспитанная Батистина не смела даже мысленно произнести слово, обозначавшее человеческие испражнения, коими были обильно вымазаны ее кафтан и штаны. Она поднялась на ноги и, пошатываясь, двинулась куда-то вместе со всем стадом. Внезапно она не без удивления заметила, что две девицы, возможно, ощутившие угрызения совести, поддерживают ее с двух сторон. В темноте Батистина с трудом различала их лица. Одна из них была огромной толстухой с круглым, как луна, лицом, другая — маленькой худышкой, росточком гораздо меньше самой Батистины, да еще один глаз у бедняжки ужасно косил.

— Знаешь, мы ведь не хотели по-настоящему причинить тебе боль! — прошептала толстуха.

— Ну да, моя куколка! Мы всего лишь пошутили! Так что не сердись и не держи на нас зла! — сказала косоглазка и улыбнулась во весь рот, показав при этом два торчащих впереди зуба — единственное сокровище, которое у нее осталось.

Батистина посмотрела на девиц, удивленная тем, что они называли свое гнусное деяние шуткой, ведь они едва не убили ее.

— Эй, парни! А кто же все-таки победил в схватке? — прокричала девица, шедшая во главе стада.

— Молчать, потаскухи! Знай себе, шагай вперед! — заворчали мужчины и грозно захлопали бичами.

Да уж, этот ответ никак нельзя было назвать любезным! Два жалких создания, двигавшихся рядом с Батистиной, затряслись от страха. Девушка поняла, что их внезапная доброта была деланной: они просто-напросто боялись, что капитан Робино накажет их, если матросы с «Красавицы» одержали победу над неведомым врагом. Батистина постаралась припомнить, доводилось ли ей раньше видеть тех, кто сейчас сопровождал их, но после всех потрясений мысли у нее путались. Ей, правда, показалось, что эти люди были одеты примерно так же, как члены команды «Красавицы», но с уверенностью сказать это она не могла. Батистине вдруг стало жалко своих спутниц. Она видела то ужасное место, где их так бесчеловечно держали Она поняла, что с ними обращались как со скотом, и многое стало для нее ясно.

— Я не знаю, что на вас нашло, но не бойтесь, я скажу, что упала во время сражения. Вам ничего не сделают! — великодушно пообещала Батистина.

Обе девицы остановились, пораженные подобным благородством. Удары прикладов заставили их двинуться дальше.

— Ну надо же! Дай-ка твою лапку Дядюшке, красавица! — сказала толстуха и протянула Батистине две огромные, толстенные, жирные ручищи, похожие на бревна.

— Дядюшка? Это ваше имя? — прошептала изумленная Батистина, пожимая изо всех силенок любезно протянутые ей руки.

— Ну да! Жанна Лефевр, по прозвищу Дядюшка, а вот эта страшила — Туанетта Женест, по прозвищу Макрель. Она много чего может дать и порассказать тебе, коли захочешь слушать! Улавливаешь, красавица?

— Да, да, конечно! — заверила толстуху абсолютно ничего не понимавшая Батистина, в то время как Макрель скромненько улыбалась и вытирала гноящиеся глаза грязной худой ручонкой.

— А тебя, принцесса, как нарекли при крещении, ежели тебя вообще крестили?

— Меня зовут Батистина Бургиньон. Я — племянница Картуша! — услышала Батистина свой собственный лихой ответ.

Обе шедшие с ней бок о бок девицы разом оступились и едва не скатились с лестницы.

— Эй! Поднимайтесь поживей! Заткните ваши глотки, поганые девки! — зарычали матросы, щелкая кнутами.

«Я пожалуюсь капитану Робино! Непременно!» — подумала про себя Батистина.

— Слышь-ка! Ты чтой-то там плела? А? Будто ты племянница самого Картуша? Великого Картуша? — прошептала Дядюшка, с трудом поднимая на следующую ступеньку ногу — ей мешал чудовищный зад.

— Ну разумеется, того самого! Был один-единственный Картуш! — проронила Батистина.

Макрель и Дядюшка переглянулись. В их глазах застыло отчаяние.

— О! Прости нас за то, что мы устроили тебе трепку! Если бы мы только знали, кто ты такая! Мы бы и пальцем тебя не тронули! О-ля-ля! Бедные мы бедные! — жалобно запричитала Дядюшка. Казалось, она чистосердечно раскаивается в содеянном.

— Эй, послушай, Дитя! Тряпка! Покличь-ка Иностранку! Да шепни словечко Золотой Ляжке и Крючнице! Мы только что устроили выволочку племяннице Картуша! Племяннице короля нищих, воров и бродяг! Племяннице нашего великого господина и повелителя, казненного на Гревской площади! Вот что мы наделали! — хныкала и ныла Макрель.

Батистина вовсе не была готова к подобной реакции. Но другие девицы перешептывались, оборачивались к ней, заискивающе улыбались, вымаливая прощение. Вокруг нее были теперь приветливые лица, умоляющие глаза, просительные улыбки… Одна только Иностранка холодно и хмуро смотрела на нее. Батистина отвела глаза. Эта высокая худая девица с пылающими диким огнем глазами одновременно и притягивала, и отталкивала ее.

Матросы гнали девиц вперед, словно стадо коз. Они громко ругались, но Батистина заметила, что по-настоящему они никого не били. В давке она сама едва не упала и вцепилась одной рукой в поручень, а другой ухватилась за услужливо подставленную руку Дядюшки. Жорж-Альбер с вытаращенными от ужаса глазами что-то лопотал на своем языке, но девушка, разумеется, не поняла его предостережений.

Девиц вытолкнули на полубак. Батистина подняла глаза. Над ними сияло солнце и синело прозрачное небо. Палуба блестела под лучами солнца. Батистина глубоко вздохнула. Все на корабле, казалось, было совершенно спокойно. Она улыбнулась при мысли о том, как изумится Легалик, увидев ее в толпе пленниц.

Загремел уже знакомый Батистине гортанный голос. Он что-то пророкотал на незнакомом языке. Батистина ухватилась за бизань-мачту, влезла на кучу канатов, чтобы видеть хотя бы что-нибудь поверх голов девиц, которые почти все были гораздо выше нее ростом. Крик ужаса сорвался с ее губ: она вновь увидела великана, пугающего, грозного, настоящее чудовище… Он покинул свое суденышко и теперь стоял, подбоченясь, на юте «Красавицы». Батистина обратила внимание на то, что гигант немного сдвинул набок свою черную фетровую шляпу. Это была довольно странная шляпа, фасон давным-давно вышел из моды. Она отдаленно походила на головные уборы, какие носили в северных странах. Сбоку было прикреплено маленькое красное перышко, трепетавшее на ветру. Гигант был облачен в огромный неуклюжий камзол кроваво-красного цвета и рубашку с роскошным кружевным жабо. Он был без парика, его пепельно-серые волосы были скреплены на затылке бриллиантовой заколкой. Пуговицы на камзоле и черном кафтане сверкали, словно капли крови. Девушка подумала, что это, должно быть, рубины. Батистине было трудно дышать, что-то в этом человеке вызывало в ней животный страх. И тут она поняла, что у него как бы два лица. Она зажмурила глаза и тотчас же их открыла, чтобы удостовериться в том, что ей это не снится. Нет, она не ошиблась: огромный застарелый шрам пересекал лицо великана пополам — от лба до подбородка. Именно это и создавало жуткое впечатление, будто чья-то ловкая рука сумела склеить две половинки головы, оставив только багрово-красный рубец Человек этот равнодушно и устало взирал на жуткое зрелище, представшее перед Батистиной: у грот-мачты громоздилась куча окровавленных тел. Она задавала себе вопрос, почему разбойники потрудились собрать тела убитых в одно место, и тотчас же получила ответ: два полуобнаженных матроса принялись тщательно обшаривать одежду мертвецов. Они отдавали свою добычу, а также еще пригодные для носки вещи третьему бандиту, разряженному в великолепный розовый шелковый камзол, искусно расшитый зелеными и золотыми нитями. Батистина даже не удивилась тому, что на бандите столь роскошное одеяние. Она только поняла, каково истинное положение дел. Покинутое командой суденышко покачивалось на волнах радом с «Красавицей». С него только что спустили французский флаг, а вместо него… о ужас! Вместо него над проклятым судном взвился черный флаг, на котором были изображены череп и под ним перекрещенные кости! (В монастырском пансионе воспитанницы частенько рассказывали друг другу страшные истории, в которых упоминался такой флаг!)

— Пираты… Мы попали в лапы к пиратам! — запинаясь, пролепетала Батистина.

Дядюшка и Макрель равнодушно пожали плечами Казалось, они хотели сказать: «Что те, что другие Какая разница!»

— Легалик! Легалик! Яан! Яан! — закричала Батистина, увидев вдруг среди спасшихся от гибели членов команды «Красавицы» помощника капитана. Она испытала невероятное облегчение, увидев около юта среди чудом — выживших моряков своего возлюбленного. Матросы и офицеры сгрудились вокруг капитана Робино. Их суровые лица горели от стыда и выражали безмерное отчаяние и страх за свою судьбу, ибо, скорее всего, им предстояло быть повешенными на реях или утопленными в волнах, на выбор.

Легалик услышал вопль Батистины и поднял голову. Он пытался разглядеть ее среди женщин, но безуспешно — Дядюшка, Золотая Ляжка и иные загораживали собой девушку.

Легалик, не увидев свою возлюбленную среди жалкого стада, решил, что ему почудился знакомый голос. Батистина же заметила, что он поддерживает матроса со смешным прозвищем Болты-Гайки, чье лицо было залито кровью, сочившейся из рваной раны на лбу. Дрожащий как осиновый лист господин Вейль исступленно цеплялся за руку Гонтрана д’Обинье, который тоже, по-видимому, нуждался в помощи — левая рука у него висела плетью, но это не мешало ему, однако, время от времени с трудом поднимать здоровую руку с повисшим на ней хирургом и поправлять кудри.

— Кто посмел кричайт? — бросил великан, грозно нахмурив брови. Он обвел сумрачным взглядом испуганно заблеявшее стадо и презрительно усмехнулся. Никто ему не ответил. Батистина соскочила с груды канатов и постаралась спрятаться среди девиц. Быстро все сообразившие Дядюшка, Макрель и Дитя окружили ее и встали стеной. Иностранка, стоявшая позади Батистины, нахмурилась. Она обратила внимание на маленького спутника девушки, висевшего на рее и подававшего той таинственные знаки. Казалось, какая-то мысль неожиданно пришла в голову этой злобной мегере. Если бы Батистина обернулась, она бы, пожалуй, испугалась больше взгляда этой гиены, чем взгляда великана. Иностранка во все глаза смотрела на Батистину и Жоржа-Альбера… Она буквально пожирала их взглядом, испепеляла…

А страшный колосс сошел с юта и спокойно, не спеша, направился к женщинам. Попутно он то и дело останавливался, поздравлял пиратов с победой, причем делал он это на разных языках, подбадривал раненых, отдавал четкие и ясные приказы на ломаном французском языке, который и здесь, среди пиратов, был, оказывается, языком международного общения, как и при королевских дворах Европы.

— Славный был битва! Хороший добыча! Вы заслуживайт отдых! Я не обижайт никто при дележ добыча!

Пираты восторженно приветствовали своего главаря, но не бросали работу, а усердно продолжали драить залитую кровью палубу, чинить паруса и мачты. Чувствовалось, что они во всем беспрекословно подчиняются своему обожаемому главарю.

— Эй! Смерть-в-штанах! Прикажи неграм носить груз на этот корабль. Мы покидайт наш посудина! — распорядился гигант, проходя мимо разряженного в пух и прах флибустьера, наблюдавшего с величайшим вниманием за сбором добычи.

— Хорошо, ваша милость, господин Фоккер! — сказал обладатель такого необычного прозвища нежным и тоненьким голоском, составлявшим разительный контраст с зычным, гортанным голосом великана.

Среди оставшихся в живых членов команды «Красавицы» возник испуганный шепот.

Батистина прислушалась к словам матросов:

— Фоккер! Тот самый свирепый Фоккер!

— Ну да! Этот тип так и назвал его господином Фоккером!

— Горе нам! Знаменитый голландский пират!

— Фоккер-Дьявол!

— Точно! Именно так его и называют повсюду!

— Он и есть настоящий дьявол, жестокий и коварный!

Пират, разумеется, слышал эти перешептывания, и они тешили его самолюбие. Он самодовольно похлопал себя по брюху, провел рукой по рубиновым пуговицам на камзоле. Да, он явно не без удовольствия слушал реплики пришедших в ужас матросов!

— Какие трусы! Какие презренные, подлые трусы! Ах! Если бы я была мужчиной, я бы сделала из этого господина Фоккера отбивную! Я превратила бы его в окровавленный кусок мяса, а заодно и его смешного приспешника! — процедила сквозь зубы Батистина, намертво вцепившись в бизань-мачту. Пальцы у нее побелели от злости, губы тряслись от ярости.

— Однако это не мешает вам прятаться, трусишка! — насмешливо прозвучал чей-то голос прямо у нее над ухом. Задетая за живое, Батистина резко обернулась и встретилась взглядом с Иностранкой, которая уставилась на нее большими блестящими глазами. Батистина хотела было ответить дерзкой негодяйке какой-нибудь презрительной фразой, но не успела.

— Осторожно, подружки! Он подходит к нам! — испуганно зашипела Дядюшка.

— Надо постараться произвести хорошее впечатление! — дала всем мудрый совет Макрель.

Разумеется, это было сказано лишь для красного словца, ибо какое впечатление могли произвести на кого бы то ни было эти жалкие завшивевшие отбросы общества в нестерпимо воняющих лохмотьях!

Девицы заискивающе заулыбались. Некоторые даже попытались изобразить подобие реверанса, но выходило это у них из рук вон плохо. Фоккер-Дьявол разразился издевательским хохотом и вырвал кнут из рук одного из пиратов. Он медленно приблизился к отверженным и стал внимательно всматриваться в грязные лица.

— Смерть-в-штанах, вы нашли уже ту женщину, что убивайт Гроота на юте? — пророкотал Фоккер, неторопливо похлопывая ручкой кнута по затянутой в перчатку ладони.

— Никак нет… Еще нет, господин Фоккер! Ее ищут, она, должно быть, забилась в какой-то дальний угол, среди этого сброда ее нет! — подобострастно затараторил семенивший на полусогнутых помощник главаря банды. Элегантный кавалер с отвращением зажимал нос и выстраивал девиц в ряд, чтобы предводитель мог получше их рассмотреть.

При любых других обстоятельствах Батистина бы расхохоталась. Уж больно смешон и нелеп был этот человечек по прозвищу Смерть-в-штанах! Он чем-то напоминал Батистине шевалье д’Обинье, хотя она и не могла бы сказать, чем именно.

Фоккер-Дьявол внимательно осматривал девиц одну за другой, приподнимал с помощью ручки кнута их черные физиономии, открывал рты, осматривал зубы, ощупывал груди и зады. Батистина подумала, что все это страшно похоже на осмотр скота на ярмарке, которая бывала в Мортфонтене раз в год.

Фоккер уже начал осматривать третий ряд, где стояла Батистина. Она больше не старалась стать незаметной. Рассерженный дерзким и неразумным поведением своей хозяйки, Жорж-Альбер, сидя на рее, пытался показать ей, чтобы она хотя бы скрыла лицо под длинными волосами, но упрямая девчонка, наоборот, гордо откинула их назад. Она держалась очень прямо, задрав вверх курносый носишко и остренький подбородок.

— Знаешь, красавица, когда появляется новый хозяин, надо держаться поскромнее да потише! — посоветовала Дядюшка, имевшая богатый жизненный опыт.

Батистина только гневно передернула плечами. Иностранка не спускала с нее горящих лихорадочным огнем глаз. Батистина взглянула Фоккеру прямо в лицо. Он был выше ее на целую голову. Словно завороженная, смотрела она на страшный шрам, пересекавший грубое, будто вытесанное из камня лицо… Батистине ужасно захотелось поднять руку и прикоснуться к кроваво-красному рубцу. Пират тоже пристально смотрел на девушку. Батистина заметила, что один глаз у него голубой, а другой — карий. Фоккер резко обернулся к помощнику и загремел:

— Дурак! Идиот! Болван! Что делайт здесь этот мальчик? — спросил он, указывая кнутом на Батистину.

«Уф! Кажется, пронесет!» — мелькнула трусливая мыслишка в голове у Батистины — Фоккер явно не узнал ее в мужском обличье. Но тут она встретилась взглядом с Иностранкой и еще выше задрала свой курносый носишко.

— Но… Но я не знаю, господин Фоккер! Гурстром, швырни-ка его к пленникам! — приказал Смерть-в-штанах, обращаясь к великану-северянину, по-видимому, шведу. Помощник Фоккера еще раз смерил Батистину холодным, оценивающим взглядом, от которого у нее возникло желание сжаться в комок, в этом человеке было нечто отталкивающее и отвратительное. Чувствовалось, что он безжалостен и коварен.

— Однако именно меня вы и разыскиваете, Фоккер! Это я убила вашего сообщника там, на юте! — крикнула Батистина, изо всех сил сопротивляясь попыткам шведа уволочь ее.

Все присутствующие от изумления поразевали рты. Батистина торжествовала, видя всеобщее замешательство. Даже если бы грот-мачта обрушилась на головы всех этих мужчин, включая и членов команды «Красавицы», у них не было бы таких вытянутых, ошарашенных физиономий.

— Да уж! В гордости и смелости ей не откажешь, нашей красавице! — не сдержалась Золотая Ляжка.

«Он сейчас меня убьет! Тем лучше!» — подумала Батистина, увидев, что Фоккер-Дьявол поднял руку, в которой был зажат кнут. Она закрыла глаза, готовясь принять смертельный удар, но ничего не почувствовала и вновь была вынуждена посмотреть на белый свет. Фоккер преспокойно раздвинул на груди у Батистины висевшую клочьями рубашку. Он все так же спокойно и методично обнажил девушку почти до пояса, и она густо покраснела под жадными, похотливыми взглядами мужчин. Батистина инстинктивно прикрыла руками свои крепкие круглые грудки.

— Ха-ха-ха! Смерть-в-штанах! Ты так никогда и не узнавайт женщина! — разразился смехом Фоккер, а следом за ним загоготала и вся команда.

Помощник пирата побледнел от ярости и поспешно ретировался, поближе к кучке награбленного добра.

— Итак, это ты убивайт мой верный Гроот. Благодарю за то, что напоминайт мне об этом, ибо ты очень изменилась, чертовка, и я бы никогда не узнавайт тебя среди этот сброд! — продолжал покатываться со смеху Фоккер, слегка похлопывая ручкой кнута по рукам Батистины, чтобы заставить девушку показать груди.

— Я запрещаю вам говорить мне «ты», Фоккер! Идите вы к черту! — закричала вышедшая из себя, полуобезумевшая от бешенства Батистина, совершенно забывшая о том, что стоит перед всеми с обнаженной грудью.

Жорж-Альбер с испугу юркнул под вонючую изодранную юбку Макрели, но тотчас же вынырнул оттуда, зажимая лапкой нос. Бедный малыш был слишком чувствителен и утончен, чтобы вынести открывшееся его взору зрелище покрытого язвами и болячками зада, и предпочел предстать перед Фоккером-Дьяволом.

— Поймайте это мерзкое животное! — заорал Смерть-в-штанах, желавший выместить свою злость хоть на ком-нибудь.

Жорж-Альбер со всех ног бросился улепетывать по вантам и реям, а два пирата, изрыгая проклятия, устремились вслед за ним.

Фоккер-Дьявол смеялся до слез, глядя на проделки маленького проказника, ловко уворачивавшегося от верзил-пиратов. Отсмеявшись и утерев слезы, он вновь посуровел и обратил свой взор на Батистину.

— Надо говорить «господин Фоккер, ваша милость», когда обращаешься ко мне, — сухо и поучительно произнес он, грозно сдвигая брови. Знаменитый пират полагал, будто в его венах течет голубая кровь, и требовал почтительного отношения к своей особе как от своих подчиненных, так и от пленников.

— Ха-ха! А почему уж не сразу «ваше величество»? Вы — просто ничтожество! Вы отвратительны! И я очень надеюсь, что в скором времени вас повесят на грот-мачте! — зарычала Батистина, забыв обо всем на свете.

— Запереть ее вместе со всеми в помещении оружейного склада! Но не думайт, что ты так легко отделаешься за свой грубость! Прежде ты получайт небольшой наказание! Сама напросилась! И я надеюсь, оно пойти тебе на польза! — заржал Фоккер.

Он подал знак своему верному шведу. Тот схватил Батимтину и повернул ее к Фоккеру спиной. Засвистел кнут. Девушка почти не чувствовала боли… Пожалуй, было немного щекотно, и все… Какое-то легкое покалывание…

Батистина держалась прямо и гордо. Она сознавала, что только она одна оказала сопротивление этому маньяку и не имеет права сдаваться… Удар следовал за ударом…

— Вот что ждет и всех остальных, если вы не вести себя прилично! Понимайт, девицы? — проворчал Фоккер, в изнеможении опуская кнут.

— Да! О, да! Господин Фоккер! — дружно запищали девицы. Одна только Иностранка промолчала. Она провела языком по пересохшим губам, не сводя горящих глаз с исполосованной спины Батистины, на которой блестело несколько алых капелек крови.

Послышался глухой звериный рев, и кто-то яростно обрушился на Фоккера. Это был Легалик. Он присутствовал при наказании Батистины и чувствовал себя совершенно бессильным — пленников охраняли пираты, но эти охранники мало-помалу отворачивались от тех, кого должны были оберегать, привлеченные крайне интересным зрелищем порки полуобнаженной девушки. Не каждый день доводилось им наблюдать, как мастерски орудует кнутом Фоккер-Дьявол. Легалик сбил с ног одного из стражей и вырвал у него из рук пику.

С быстротой молнии пронесся Легалик по палубе. Фоккер-Дьявол не успел увернуться, и острая пика вонзилась ему в плечо. Гигант взревел от адской боли, но собрал волю в кулак и вырвал пику из раны. Резко взмахнув жутким оружием, он обрушил тяжеленное древко на голову Легалика. Офицер как подкошенный рухнул на палубу. Все произошло так быстро, что никто из присутствующих даже не успел пошевелиться.

— Легалик… Легалик… О! Яан! Яан! — застонала Батистина, вырываясь из цепких рук Гурстрома и падая на колени перед отважным бретонцем. Она припала к его груди, а он лежал с раскроенным черепом… Последнее, что она услышала, было слабое дуновение, сорвавшееся с его губ:

— Я… вас… люблю… — донеслось до Батистины, и Легалик погрузился в небытие. Отчаянно рыдающая девушка почувствовала, как чьи-то руки подняли ее и повлекли прочь. Ей казалось, что она спит и видит кошмарный сон. Нет, это невозможно! Не может любезный, очаровательный Легалик умереть!

Девиц опять, словно стадо овец, погнали к юту. Едва волоча ноги, Батистина прошла мимо господина Вейля, капитана Робино и Гонтрана д’Обинье. Все трое мужчин только бессильно развели руками и понуро повесили головы, но Батистина почти не обратила на них внимания. Она больше не ждала от них помощи.

— Эй, глянь-ка вон на те создания, Нене! — прошептала Дядюшка, указывая рукой на правый борт судна.

— Ого! Наверное, это негры! Кажись, я слыхала, что они черные с ног до головы! — вмешалась вездесущая Макрель.

Перед глазами Батистины плыла пелена. Она помотала головой и посмотрела в ту сторону, куда уставились девицы. Странные черные существа поднимались по сходням, перекинутым с пиратского суденышка на борт «Красавицы». Они тащили на плечах и головах ящики, сундуки, мешки и корзины. Батистина сначала подумала, что эти люди скрывают свои лица под черными бархатными масками, а тела — под черными атласными костюмами. Но, поднимаясь по лесенке вместе с другими девицами, которые толкались и пихались, чтобы получше рассмотреть занятных невиданных людей, Батистина вдруг поняла, что они почти голые. Их кожа блестела от пота и была абсолютно черной. Батистина изумилась — никогда в жизни она не видела ни одного чернокожего. Правда, сестра Мария-Марта в пансионе что-то говорила про «низшие существа», но Батистина не очень-то внимательно ее слушала.

«Должно быть, эти лишенные одежды негры — какие-то животные!» — подумала с жалостью девушка, не отдавая себе отчета в том, что сейчас она сама была одета немногим лучше, чем эти создания.

Негры равнодушно посмотрели на женщин и продолжали исполнять свою тяжелую работу. Только один из них остановился на секунду. Казалось, он не боялся ударов кнута. Парень был широкогруд, высок и очень крепок с виду. Он улыбнулся во весь рот, показав ослепительно-белые зубы, и помахал рукой Батистине, словно желая приободрить ее. Девушка замерла на месте от удивления.

— А ну давай! Шевелись! Пошли! Пошли! — заворчал один из пиратов, подталкивая девиц к лестнице, ведущей вниз.

Они долго брели в темноте по переходам и коридорам, пока не добрались до помещения оружейного склада.

Дверь за пленницами захлопнулась.

Батистина забилась в угол и рухнула на пол. Ей все было безразлично. Девицы же, напротив, пришли в восторг от нового места заключения, ведь здесь было гораздо лучше, чем в трюме. Оружейный склад располагался как раз под рулевой рубкой, и приходилось нагибаться, чтобы не разбить голову, но кроме этого небольшого неудобства, он выгодно отличался от старой тюрьмы: был довольно просторным, да к тому же в нем имелись два окошка, через которые проникали воздух и свет.

Батистина искренне жалела бедняжек, испускавших радостные вопли при виде подобной роскоши. Девицы толпились у окошка. Всем хотелось посмотреть на морские просторы.

— Эй! Красавица! А вот и твой дружок!

— Ах ты, маленький плутишка!

— А какой хорошенький!

— И носик у него курносый!

— А какие хитрющие глазенки!

— Ой! Он меня за щеку ущипнул!

— Ах! Негодяйчик! Шалунишка! — кричали Дядюшка, Макрель и Золотая Ляжка, хватая Жоржа-Альбера за лапки и хвост.

Жорж-Альбер видел, как наказывали его хозяйку, но ничем не мог ей помочь. Пираты отказались от мысли поймать его и махнули на все рукой. Тогда он скользнул за борт и влез к девицам через окошко.

Батистина оглядела новых спутниц и подумала:

«Не такие уж они дурные, эти женщины и девушки, а некоторые из них, наверное, даже красивы, если их как следует отмыть».

Похоже, Фоккер-Дьявол был того же мнения и решил соблюдать гигиену. Дверь заскрипела, отворилась и впустила двух пиратов; они втащили большую лохань, ведра, циновки, гамаки, изрядно потрепанные и изодранные платья Батистины, найденные на юте, и котел с густой похлебкой. Варево пахло соблазнительно, хотя и было почти безвкусным. Оголодавшая Батистина с жадностью набросилась на похлебку, как и все девицы.

— Ха-ха! Эй, девки! А говорят, Фоккер — парень не промах! Пожалуй, не ручкой кнута он должен был бы поднимать нам головы, а своим главным мужским орудием!

— Хо-хо! Да уж! Наверное, оно у него не маленькое!

— Ха-ха-ха! Скажешь тоже, Золотая Ляжка!

— Эй, Красавица! А ты что думаешь?

Батистина вдруг с удивлением обнаружила, что смеется, хотя и не очень понимает смысл игривых замечаний новых подруг. Но что-то в их умении радоваться жизни привлекало ее, находило отзвук в душе. Только Иностранка, казалось, погрузилась в раздумья и хранила гордое молчание.

— Эй, послушай, Красавица! Ты ведь, небось, была ближе всех к главному орудию нашего господина и повелителя. Так не показал ли он его тебе, часом? А?

— Ладно тебе, Макрель! Не мели ерунду! Она у нас храбрая девушка! — уважительно протянула Нене. — Она и орудия не испугается!

— И говорить нечего! Отчаянная девчонка! — подтвердила Макрель, кося глазами.

— Настоящая племянница Картуша! Достойная продолжательница его дела! Он мог бы ею гордиться! — закивала головой Золотая Ляжка.

— Ну как, спина-то болит? — сочувственно спросила Дядюшка.

— Немножко! — ответила Батистина.

— Ах, бедняжка! Эй, разойдись! Давай-ка мы тебя обмоем! Ну-ка, скидывай твой вшивый домик! — приказала Дядюшка, делая весьма выразительный жест.

— Хм… хм… Это что же, мои панталоны? — чуть смутилась Батистина.

— Ну да! Подумаешь! Эка невидаль-то! Твой задик! — сказала Макрель, подталкивая Батистину к лохани с любезной улыбкой на устах.

Батистина тоже улыбнулась и подчинилась. Она ощутила прилив гордости за то, что девицы одарили ее своей дружбой, а те с нескрываемым восхищением взирали на явившуюся им фарфоровую статуэтку.

— Ой, девки! Какая же она беленькая!

— Какая тонкая талия!

— А кожа-то какая нежная!

— Да уж! Настоящая знатная дама!

— Слушай, Красавица! А где же ты срезала кошельки и таскала табакерки? — спросила Дядюшка, проявлявшая неподдельный профессиональный интерес в любых обстоятельствах.

— В Версале, — спокойно ответила Батистина.

— Вот здорово! — воскликнула Макрель.

— Да! Нам бы так! Но куда там! Надо иметь хорошие манеры, а то как же! — восхищенно загудели девицы.

— Ай! — скорчила гримаску Батистина, ибо соленая вода, которой девицы окатили ее из ведра, обожгла ей спину.

— Ах, бедняжка! Но все же надо помыться! Давай-ка еще разок! Лейте ей на голову, а то у нее там полным-полно дерьма! — подсказывала Макрель.

Когда мытье было закончено, начались представления. Дядюшка, как настоящая светская дама, взяла на себя сей труд.

— Вот Крючница. Знаешь, она может свести с ума кого угодно! Но уж и не спустит никому обиды! А это Золотая Ляжка, ты с ней уже знакома… Она черт знает что выделывает задом… А это Нене. Ну и заставила она нас поржать, когда рассказывала историю про своего судью… Ха-ха-ха! Похоже, у бедняги на конце была какая-то бородавка, и он ничего не мог сделать… А может, и сама Нене не сумела как следует взяться за дело…

— Закрой свою грязную пасть, Дядюшка! — завопила оскорбленная в лучших чувствах Нене.

— Да ладно! Ладно! Не обижайся! Я все это говорю только для того, чтобы Красавица чувствовала себя повольней с нами. Ну, это Макрель, с ней ты уже познакомилась… А вот это — Людовик… Ну и ловкая же она девка, я тебе скажу! Когда нет пистолей, она так здорово делает фальшивые, что не отличишь! А еще она мастер по напиткам и настойкам — валят с ног любого! А потом можно преспокойно обчищать у пропойцы карманы!

Батистина таращила глаза от изумления, кланялась, приседала в реверансах, пожимала руки девицам… Она запуталась в их специальностях, с трудом различала лица… Дядюшка великодушно протянула ей руку, чтобы помочь выйти из лохани. Золотая Ляжка вытащила из-под замызганной юбки скляночку с чудотворной мазью, которую она Бог весть как сохранила. Батистина с очаровательной покорностью подставила спину.

— Слышь-ка, Красавица! Чтой-то не пойму, то ли у тебя шкура толстая, то ли Фоккер не больно-то старался! Иначе спина у тебя превратилась бы в настоящее кровавое месиво! А тут всего несколько царапин! — протянула Макрель.

— Неужели вам этого мало? — возмутилась Батистина, решив, что кое-кто хочет умалить ее заслуги и свести к нулю ее «мучения».

— Ну не сердись, Красавица! — примирительно сказала Нене.

— Знаешь, для нас существует всего два способа наказания: хороший и плохой, — заявила Дядюшка, покачивая головой.

— Вот именно! И я бы сказала, что с тобой обошлись очень хорошо, Красавица. Благодари за это Бога! — подтвердила Золотая Ляжка.

— Ну ладно! Хватит болтать попусту! Надо и другим помыться! Пусть теперь моется Иностранка, — предложила Дядюшка.

Батистина рукой отвела в сторону волосы, с которых стекала вода, и посмотрела на женщину с горящими, словно угли, глазами. Та пристально рассматривала обнаженное тело Батистины, и было в ее взгляде что-то недоброе, хищное, колдовское. Батистина машинально схватила юбчонку, висевшую на краю лохани, чтобы прикрыть наготу. Иностранка приторно-сладко улыбнулась.

— Приветствую вас, сударыня! Я искренне восхищалась тем, как вы себя вели с господином Фоккером… Вы такая храбрая! Я люблю таких!

— Хм… благодарю вас… — пролепетала Батистина.

Иностранка действовала ей на нервы, одновременно раздражая и возбуждая. Девушка испытывала необъяснимый страх перед этой женщиной, и в то же время ее тянуло к ней. Сейчас та нарочито медленно раздевалась, чтобы залезть в лохань. Обнажилось стройное тело с матовой кожей. У нее были маленькие и круглые груди, узкие бедра, небольшой зад, а живот — плоский, втянутый, как у мальчика. Батистина непонятно почему вдруг подумала, что Иностранка — существо глубоко порочное и жестокое. Золотая Ляжка торопливо и как-то подобострастно бросилась тереть надменной женщине спину, бесстыдно гладя стройное тело… Руки девицы то и дело задерживались у женщины между ног, а ту это, пожалуй, даже забавляло. Смущенная Батистина отвернулась и посмотрела на Дядюшку, округлые формы и добродушная толстая физиономия которой действовали на нее успокаивающе.

— Говорят, Иностранка была знатной дамой то ли в Польше, то ли в России… Мы точно не знаем. Она сама никогда ничего не рассказывает о своем прошлом. Видать, есть что скрывать! — прошептала Батистине на ухо толстуха, а громко, так, чтобы слышали все, добавила, продолжая представлять девиц: — А вот еще Тряпка, ей нет равных в умении обращаться с ножом, ежели кого надо прирезать! Раз — и дело сделано! Как положено, под шестое ребро! Прямо в сердце! Да, это надо видеть! Настоящая мастерица! Ну а вот эта дама, еще толще меня, это Свинья, прошу любить да жаловать… Она перерезает горла бритвой, а еще она отлично поджигает дома, а потом обворовывает их… Да к тому же так ловко заметает следы, любо-дорого смотреть! Ну а это Дитя, она бесподобно — без ключей — открывает любые ящики и шкафчики! Одним пальцем!

У Батистины голова шла кругом. Она дружески улыбалась направо и налево. Свинья и Дитя показались ей столь же милыми, как и все остальные девицы, за исключением Иностранки. Она обратила внимание на то, что все эти женщины и девушки были довольно молоды, самым старшим нельзя было дать более тридцати пяти лет, хотя у них была нелегкая жизнь и с ними дурно обращались.

Батистина быстро натянула на себя нижнюю юбку и тонкую рубашку, а ее товарки с охами и ахами делили между собой то, что совсем недавно составляло ее гардероб. Девушка кое-как устроилась вместе с Жоржем-Альбером на жесткой подстилке. Наверху, на палубе, стучали топорами. Батистина сообразила, что пираты чинят поломанные мачты и реи. Кто-то зычным голосом отдавал команды. Заскрипели канаты: пираты поднимали паруса. «Красавица из Луизианы» закачалась на волнах и медленно двинулась вперед. Девицы бросились к окошку:

— Ого! Вот это да! Фоккер их не повесил! И даже не утопил! — изумилась Дядюшка.

Батистина тоже подлетела к окну. Она встала на цыпочки и увидела поверх голов своих спутниц ужасную картину: брошенное пиратами, лишенное мачт и парусов суденышко отплывало вдаль. У Батистины перехватило горло… Она не могла вымолвить ни словечка, а только помахала рукой капитану Робино, едва державшемуся на ногах в окружении матросов… Жестокосердный Фоккер оставил бедняг посреди океана, лишив их надежды на спасение — в их распоряжении были только весла. И тут Батистина заметила, что господин Вейль склонился над распростертым на палубе телом.

— Господи! Ведь это… Легалик… Легалик… быть может, он жив? — прошептала девушка.

Батистина удивилась, не заметив на суденышке Гонтрана д’Обинье, но ей, в сущности, не было до него никакого дела. Она вновь растянулась на своей циновке и тотчас же уснула, хотя девицы продолжали шуметь и смеяться. Она обладала весьма ценным качеством: умением мгновенно забывать обо всем и жить только сегодняшним днем, только данной минутой.

Посреди ночи Батистину разбудил легкий шорох. Было темно. Она с трудом открыла глаза и прислушалась. Девушка испугалась, она была уверена, что шуршит крыса, а этих тварей она панически боялась. Батистина села и собралась позвать на помощь Жоржа-Альбера, но тот громко храпел. Рядом опять раздался шорох… Послышался чей-то шепот… Девушка немного успокоилась, предположив, что уж крысы-то не умеют говорить. Она снова улеглась на подстилку и заснула. Должно быть, она проспала довольно долго. Корабль покачивался на волнах, озаренный лунным светом. На борту царила тишина.

— Вы не спите? Вы проснулись? — раздался рядом с Батистиной настойчивый шепот. Девушка приоткрыла глаза, чуть привыкла к темноте и посмотрела в ту сторону, откуда доносился голос. К ней подползала Иностранка. Женщина была уже почти радом, Батистина могла дотронуться до нее рукой. Девушка тотчас же плотно смежила веки и сделала вид, что крепко спит. Но через секунду любопытство победило, и она приоткрыла глаза. Увиденное неприятно поразило ее: над ней склонилась Иностранка. Девушка ощутила на своем лице горячее дыхание…

— Я заметила, что вы пошевелились! Отвечайте же! — сладострастно зашептала Иностранка, проводя пальцами по плечу и руке Батистины.

Юную любопытную сороку охватил неподдельный ужас. Она постаралась дышать ровно и спокойно, изображая глубокий сон.

— Вы так бесподобно красивы! — шептала Иностранка над ухом Батистины. Сжавшаяся в комок девушка почувствовала, как рука этого чудовища коснулась ее груди, погладила бедра и попку, спустилась по ногам до щиколоток. Нервы у Батистины были напряжены до предела. Она что-то пробормотала, словно сквозь сон, перевернулась на другой бок и сильно ударила Иностранку ногой в живот. Батистине показалось, что та издевательски захохотала. Через секунду она с облегчением, но и не без разочарования увидела, как Иностранка поползла к Золотой Ляжке, чья циновка находилась в ногах у Батистины.

Наша юная героиня, понадеявшись на темноту, чуть пошире раскрыла глаза. Девицы храпели, стонали, кашляли, что-то бормотали во сне. Пираты снабдили их довольно большим количеством гамаков, и теперь эти гамаки раскачивались в лучах лунного света под тяжестью беспокойно ворочавшихся путешественниц поневоле. Батистина почти свернула себе шею, пытаясь получше рассмотреть, что же делает Иностранка. А та, встав на колени возле Золотой Ляжки, уверенно расстегивала на ней кофту. Она обнажила полные, словно спелые груши, груди девицы. Горячий, обжигающий ком застрял в горле у Батистины, она едва сдержалась, чтобы не закричать. Золотая Ляжка что-то забубнила спросонья, а Иностранка еще ниже склонилась над ней и принялась покусывать и ласкать вставшие торчком соски. Иногда она поднимала голову, и Батистина видела на ее лице выражение, похожее на то, какое бывает у завзятого гурмана, когда он поглощает свое любимейшее блюдо. Опытные руки Иностранки скользнули вниз, к животу Золотой Ляжки. Та нежно заворковала и окончательно проснулась. Батистина, пораженная и завороженная этим зрелищем, увидела, как заблестели в темноте глаза обеих девиц. Золотая Ляжка притянула к себе Иностранку, задрала ей юбку, а сама приподняла зад, выгнулась дугой и бесстыдно раздвинула ноги.

— Да, да, да! Ласкай меня! Ласкай! — шептала Золотая Ляжка прерывающимся голосом.

— Ты нарочно возбуждаешь меня, чтобы позлить новенькую! — пробормотала Иностранка и долгим поцелуем впилась Золотой Ляжке прямо в губы.

Батистина знала, что ей следовало бы закрыть глаза и заткнуть уши, но она была неспособна сделать это. Бедра у нее горели, охваченные каким-то адским огнем. Батистина не могла оторвать взгляда от двух женщин, которые ласкали друг друга и проделывали такие вещи… До сих пор Батистина думала, что такое могли проделывать только представители противоположных полов!

Внезапно Иностранка поднялась и каким-то мягким, кошачьим движением освободилась от рубашки, которая скользнула к ее ногам и обнажила стройное тело, светившееся в лунных лучах. Так она постояла несколько секунд, водя руками по голому животу и грудям. Батистина была уверена, что Иностранке прекрасно известно, что она не спит. Итак, эта женщина нарочно выставляла себя напоказ!

Золотая Ляжка вцепилась Иностранке в ногу и стала покрывать поцелуями чуть подрагивающий зад. Издав победный клич, Иностранка рухнула на свою товарку. Эти два ужасных создания продолжали ласкать друг друга, они катались по циновке, заглушая стоны поцелуями. Иностранка извивалась всем телом, как змея. Она засунула свою взлохмаченную голову между ног Золотой Ляжки. Батистина слышала учащенное дыхание девиц, их непрекращающиеся хрипы и стоны.

— Ах, мой прекрасный голубок! Ох! Ах!

Золотая Ляжка приподнялась на локтях, по телу ее пробегала крупная дрожь, потом она забилась в конвульсиях…

— А теперь твоя очередь! — властно приказала Иностранка, предлагая свое тело в распоряжение партнерши и поворачивая к Батистине искаженное похотью лицо.

— Мне больше нравится с тобой, чем с каким-нибудь мужиком! — воскликнула в экстазе Золотая Ляжка, лихорадочно покрывая поцелуями тело Иностранки, а та, откинувшись на спину, руководила ее действиями, отдавая четкие и ясные приказы.

Батистина зажмурила глаза: она не могла больше созерцать эту отвратительную картину. Надолго, должно быть, запечатлеет ее память эту сцену! Она сунула пылающее от непереносимого стыда лицо в какие-то лохмотья, служившие ей подушкой, и зажала уши ладонями. Она пыталась совладать с собой, успокоиться и собраться с мыслями. Ее собственное разгоряченное тело причиняло ей невыносимые страдания.

— Флорис… Флорис! Я ненавижу тебя! — вдруг услышала Батистина свой собственный полузадушенный стон. В глубине души она страшно разозлилась на себя. Ну почему, почему это презренное имя постоянно всплывает в ее воспаленном мозгу? Почему она не может вычеркнуть этого негодяя из памяти?

Батистина беспокойно заворочалась, забила ногами, словно хотела убежать от ненавистного мужчины. Но куда она могла убежать от взгляда зеленых глаз?

«Все, что со мной произошло, — ужасно! Ужасно! Ужасно! И все по его вине! Да, да! Он один во всем виноват!» — решила Батистина и изгнала из памяти черты лица Флориса. Она попыталась было вспомнить лица Жеодара, Эрнодана и несчастного Легалика, но ей это не удалось. Вновь и вновь перед ее мысленным взором неумолимо возникали зеленые глаза…

Батистина еще пуще разозлилась и тяжело вздохнула.

— Вы очень возбуждаете меня, когда спите или делаете вид, что ничего не видите и не слышите! — прозвучал над ухом у Батистины голос Иностранки.

Судя по шороху, мерзкая женщина пробиралась к своему гамаку. В горле у Батистины мгновенно пересохло. Все тело заболело, заныло… Девушка едва не схватила Иностранку за руку, но сдержалась… Она закусила губу, чтобы не закричать. Ей было стыдно. Она перевернулась на живот и поглубже зарылась лицом в кучу тряпья. Иностранка подождала несколько секунд, а потом молча поползла дальше.

В эту ночь Батистине так и не удалось заснуть…

Прошло несколько дней. Батистина постепенно привыкала к своему новому положению. Она перестала чувствовать себя неловко среди девиц, попритерлась к ним, с каждым днем узнавая их все лучше. Девицы тоже все больше ценили ее ум, находчивость и доброту. Многие дорожили и даже гордились ее дружбой. Они решили пополнить образование Батистины: принялись обучать ее своему варварскому наречию, различным воровским приемам, умению обращаться с кинжалом и бритвой. С превеликой охотой показывали они ей, куда следует ударить ножом и где надавить пальцами, чтобы задушить жертву.

— А как действовала ты, Красавица, чтобы стырить кошелек? — спросила однажды Дядюшка, всегда сгоравшая от желания обучиться каким-нибудь новшествам.

Вопрос был поставлен прямо в лоб и на несколько секунд привел Батистину в замешательство. Она молчала, а девицы уставились на нее и уже было начали недовольно пожимать плечами и презрительно кривить губы.

— Да оставь ты ее в покое, Дядюшка! Не видишь, что ли? Она же нам не — доверяет! Не хочет делиться секретами! — с видом оскорбленной герцогини бросила девица по прозвищу Дитя.

— Да нет же! Нет! Вы же мои подруги… Понимаете, у меня есть много способов… Вот я и задумалась… Про какой же вам рассказать… — тянула время Батистина, а сама лихорадочно искала выход. — Ну вот один из них, мой любимый, самый лучший, он чаще всего приносил мне удачу… Надо было проникнуть в церковь, а еще лучше — в дворцовую часовню. Я всегда бывала роскошно одета и проскальзывала в самую гущу придворных… Я делала вид, что молюсь, придвигалась к какому-нибудь ротозею как можно ближе, запускала руку в карман и вытягивала кошелек или табакерку… Вот и все! — закончила Батистина, довольная собой. Девицы одобрительно смотрели на нее, лишь одна Иностранка бросала на девушку подозрительно-проницательные взгляды.

Девицы восхищенно загудели:

— Ничего не скажешь! Здорово! Ну еще бы! У племянницы Картуша были славные предки! Такая наследственность! Мастерство-то в крови! Есть чему позавидовать, да и поучиться!

А что еще могли сказать эти бедняжки, ведь они осмеливались орудовать только в лесу Сен-Жермен или в узких грязных улочках около Нового моста!

Девицы, разумеется, упросили Батистину продемонстрировать свое искусство. Она довольно удачно справилась с этой задачей с помощью Жоржа-Альбера — он с удовольствием сыграл роль придворного растяпы со свойственными ему достоинством и артистизмом.

Пираты заставляли девиц ежедневно, при любой погоде, прогуливаться вокруг грот-мачты. Однажды, прогуливаясь, Батистина обнаружила, что Гонтран д’Обинье остался на борту «Красавицы» и пользуется определенной свободой. Затем она частенько видела шевалье беседующим со Смертью-в-штанах, который каждое утро появлялся в новом наряде.

— Какие хорошенькие кумушки! — потихоньку издевательски хихикали Дядюшка и Макрель, косо посматривавшие как в прямом, так и в переносном смысле, на элегантного пирата и изнеженного пассажира.

— Странная дружба! И как быстро они сошлись! — невинно заметила Батистина.

— Ты можешь заливать нам сколько угодно, Красавица, но уж нас-то ты не обманешь своим невинным видом! — заржали обе девицы, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Батистина заговорщически подмигнула подругам, хотя и не понимала причины их столь бурной веселости. Она не хотела Низко пасть в глазах девиц, продемонстрировав им свое полное незнание жизни.

Девушка отмстила про себя, что Фоккер-Дьявол редко показывается на палубе. Похоже, знаменитый пират расположился в кают-компании и в капитанской рубке как настоящий адмирал и не снисходит до того, чтобы показываться слишком часто Перед командой, предоставив право распоряжаться своему помощнику. А сам, вероятно, упивается роскошью, к которой еще не особенно привычен.

Пираты занимались своими делами. Они были относительно вежливы, но не шли ни на какие контакты, не завязывали знакомств и даже не отвечали на игривые шуточки девиц. Макрель пустила в ход все свое остроумие и с необыкновенным пылом расписывала тайные достоинства товарок, а также их таланты в любовных утехах, но происходило нечто непонятное: пираты внимательно ее выслушивали и оставались непреклонными. Ни один из них не предпринял ни единой попытки устроить тайное свидание с кем-либо из девиц. Макрель страшно сокрушалась по поводу столь необъяснимого равнодушия мужчин — ее репутация знаменитой сводни оказалась под угрозой!

— Бог мой! Да что же это творится?! Неужто на борту одни скопцы или педики? — хныкала Макрель, у которой от всех этих неприятностей даже случился сердечный приступ.

Бывало, какая-нибудь из девиц, зазевавшись, подворачивала ногу и падала на мокрую палубу. Тут же к ней подскакивал кто-нибудь из пиратов, бережно помогал подняться и вежливо осведомлялся, не больно ли ей. Когда девицы уж слишком возбуждались и начинали истошно орать и яростно колотить кулаками в дверь оружейного склада, пираты для острастки щелкали кнутами, но не трогали девиц. Нет, решительно, здесь крылась какая-то тайна!

Дядюшка и Золотая Ляжка щедро одаривали пиратов улыбками, осыпали их градом веселых шуток в надежде выведать, куда направляется корабль, но матросы молчали как рыбы. Сначала Батистина думала, что они и сами этого не знают, а цель путешествия известна только Фоккеру да еще, быть может, Смерти-в-штанах, но какое-то шестое чувство подсказывало Девушке, что она ошибается.

«Красавица из Луизианы» весело скользила по волнам. Ветер раздувал паруса.

«Быть может, это и есть те знаменитые пассаты, которых так ждал капитан Робино? — пришло в голову Батистине. — И мы сейчас пересекаем океан?»

Иногда из трюма доносились печальные песнопения. Каждый раз, когда раздавались эти скорбные звуки, Батистина вздрагивала. Она с огромным сочувствием относилась к несчастным неграм, занявшим в трюме место пленниц. Она уже представляла, что за ужасная участь ждала этих бедняг, да и сейчас их положению нельзя было позавидовать. Батистина и ее подруги видели чернокожих почти ежедневно. Грязные, посеревшие от духоты и усталости, они еле таскали ноги вокруг бизань-мачты; единственной радостью для них была возможность помыться, если только Смерть-в-штанах милостиво разрешал им это. Правда, они вроде бы не страдали от голода. Казалось, Фоккер-Дьявол был не так жесток, как о нем говорили, и довольно сносно кормил как саму команду, так и пленников сытной похлебкой и солониной. Высокий крепкий негр часто приветливо улыбался Батистине, и постепенно девушка стала отвечать ему тем же. Он, видимо, был умен, ловок и изобретателен и пользовался большим авторитетом среди своих соплеменников. Однажды он тайком сунул в руку Батистине чудесный плод манго, который, наверное, стащил на камбузе. Девушка, как и все пленницы, очень страдала от отсутствия свежих овощей и фруктов и чрезвычайно обрадовалась неожиданному подарку. Она по-сестрински разделила диковинный плод с Дядюшкой и Макрелью, выделив кусочек и Жоржу-Альберу. Все они долго наслаждались ароматной мякотью, стараясь продлить удовольствие.

На следующий день негр, осмелев, прошептал:

— Как тебя зовут?

Ошеломленная Батистина замерла на месте. Она и представить себе не могла, что ее новый знакомый умеет говорить, да еще по-французски.

— Батистина… — еле вымолвила она.

— А мы зовем ее Красавицей, приятель! — захохотала Дядюшка.

Негр как-то странно глянул на толстуху, ничего не сказав, и опять улыбнулся Батистине.

— А меня зовут Жанно! — гордо ударил он себя кулаком в грудь и поиграл своими мощными бицепсами.

— Довольно, черномазый! Тебе запрещено болтать с девицами! — закричал один из пиратов и вытянул негра кнутом по спине. Тот так и подскочил от боли.

— Идиот! Прекрати! Это же самый лучший из них! Ты же ему шкуру испортишь, а то еще, чего доброго, и убьешь! Какой убыток! — заорал второй пират, перехватывая уже занесенную для нового удара руку приятеля.

Батистина часто ощущала на себе дерзкий, насмешливый взгляд Иностранки. Золотая Ляжка по утрам становилась все более и более раздражительной. Батистина была уверена, что Иностранка прекратила свои ночные визиты. Однажды ночью она слышала, как Золотая Ляжка подобралась к гамаку Иностранки и стала что-то униженно канючить, но та только грубо поиздевалась над своей бывшей любовницей и послала ее к черту. Батистина, к своему стыду, испытала одновременно и облегчение, и разочарование. Когда она вспоминала о ночных забавах девиц, у нее пересыхало во рту. А Иностранка все время искала предлог, чтобы оказаться поближе к Батистине, хотя бы на секунду прикоснуться к ней, вроде бы случайно. Девушка холодно отстранялась, но всегда бывала смущена гораздо больше, чем следовало. Поведение этой странной женщины настораживало и возбуждало Батистину.

Жорж-Альбер поуспокоился и стал настоящим любимчиком девиц. Он пользовался абсолютной свободой, разгуливал по всему судну, забавлял пиратов, все обнюхивал и высматривал. Никто больше не думал опасаться его проделок, наоборот, умиравшие от скуки пираты приходили в неистовый восторг от его ужимок. Этот смешной умник-разумник даже завоевал расположение самого Фоккера-Дьявола, он совсем освоился в кают-компании и, сидя за столом рядом с грозой морей, развлекал того своими проделками.

Со временем почти такой же свободой стал пользоваться и Жанно, убиравший кают-компанию и частенько прислуживавший пиратам во время ночных оргий. Он, видимо, понравился Фоккеру, милостиво Делившему объедки со своей тарелки между негром и Жоржем-Альбером.

Итак, Жорж-Альбер и Жанно все видели, все слышали и каждый по-своему посвящали во все Батистину.

— Вы любите одиночество, мадемуазель!

Батистина вздрогнула: Иностранка бесшумно появилась из-за огромной кучи пеньковых канатов, на которой сидела девушка. Девиц только что вывели на прогулку. Легкий ветерок морщил и рябил гладь океана. Батистина отвела глаза в сторону и посмотрела на небо, на кричащих чаек. Она была очень недовольна тем, что кто-то посмел столь бесцеремонно нарушить ее уединение, но все же сдержалась и промолчала, лишь оглянулась на остальных товарок. Те разгуливали по палубе, смеялись, шутили, рассказывали друг другу всякие истории, окликали пиратов по именам, пытались с ними заигрывать.

— Эй, Питер! Красавчик! Слушай, ну неужели все голландцы сделаны из дерева или камня? — гоготала Дядюшка.

— Ой, гляди, Нене! Гурстром-то, Гурстром! Эй! Остановись, милок!

— Слышь-ка, Карапецци! Чтой-то там поделывает господин Фоккер? Хоть бы показался! А то мы просто помираем со скуки!

Пираты не могли удержаться от смеха, но к девицам не подходили, а только таращили глаза и держались за животы.

Батистина хотела встать и присоединиться к подружкам, но Иностранка ее опередила: она схватила девушку за руку и залебезила, одаривая ее сладчайшей улыбкой.

— Нет! Не уходите! Останьтесь! Не бойтесь меня, прошу вас! Мне так хочется поговорить с вами!

Батистина с трудом проглотила горячий комок, вставший в горле. Она отняла руку и подумала, что сейчас в самом деле опасаться нечего. Что может ей сделать это загадочное создание здесь, на палубе, на глазах у всех?

— Посмотрите на них… — заговорила Иностранка, указывая на разгуливающих по палубе девиц. — Они, конечно, славные девушки, что и говорить. Но я была так одинока до тех пор, пока не появились вы… Только одна вы и можете понять меня… Мы ведь с вами принадлежим к — совсем другому кругу, к другому миру… Нет, не отрицайте, я же это чувствую… У вас такие тонкие, изящные руки и запястья, такая нежная кожа, такие изысканные манеры, такая речь… Иногда я наблюдаю за вами по ночам… Нет, вы вовсе не принадлежите к числу подзаборных девок, как все наши спутницы!

— Но я их всех очень люблю! — возразила Батистина, с изумлением глядя, как Иностранка, будто бы случайно, положила ей руку на колено.

— Да, разумеется… Вы правы, я тоже испытываю жалость к этим несчастным, и даже уважаю некоторых из них, но, так же, как и вы, я была вынуждена расстаться с совершенно иной средой. Я привыкла к иному образу жизни, к иному кругу людей, как и вы. Это так тяжело — чувствовать себя покинутой всеми, изгнанной из хорошего общества, заброшенной на край света, хотя ты и знаешь, что невинна, как новорожденный младенец! — вздохнула Иностранка.

— Ах вот как! Ну да… — промямлила Батистина, не желавшая отвечать откровенностью на откровенность. Что-то ей подсказывало: нельзя выдавать тайну своего происхождения и положения этой странной женщине. Иностранка горько улыбалась, но Батистине казалось, что та играет с ней, как кошка с мышкой.

— Как же вас все же зовут на самом деле? О, разумеется, если это не нескромно с моей стороны! — в упор спросила Иностранка, придвигаясь к Батистине еще ближе и прижимаясь бедром к ее бедру.

— Батистина Бургиньон… Так меня нарекли при крещении! — стояла на своем девушка, глядя прямо в глаза собеседнице. Она лгала ради своего спасения и даже не моргнула глазом.

Горячее бедро зашевелилось и обожгло Батистину. Девушка резко отодвинулась.

— Странно… Мне казалось, я вас знаю, или у нас есть общие знакомые… Нет, фамилия Бургиньон мне ни о чем не говорит! Ах да! А где вы взяли вашу обезьянку? — почти грубо спросила Иностранка и с подозрением уставилась на Батистину, одновременно пытаясь обнять ее за талию.

— О, не помню, право… Кажется, я нашла ее где-то на улице… — отчаянно врала Батистина, учуяв, что не следует говорить этой женщине правду никогда и ни за что.

— Должно быть, вы нашли ее в Версале, когда таскали у придворных кошельки! — почтительно, но с издевательской улыбкой промолвила Иностранка и тотчас же запустила Батистине руку под кофту. Опытные пальцы легко касались нежной кожи. Батистина умирала от желания отдать себя во власть ловких, ласковых рук этой девицы, но в то же время сгорала со стыда.

Внезапно Батистина вырвалась из цепких объятий Иностранки, перевела дух и спросила:

— А вас как зовут на самом деле?

Иностранка удивленно вскинула брови. Она не ожидала сопротивления, но пришла сейчас в еще большее восхищение от смелости и стойкости Батистины. В ее черных глазах зажглись таинственные огоньки.

— Мое настоящее имя — Юлия Менгден. Я занимала очень высокое положение в обществе, но это было очень давно… В одной датской стране… Три человека предали меня самым ужасным, самым подлым образом! Один из них осмелился отказать мне в любви, второй был его сообщником… Когда-нибудь я отомщу им за свой позор! Они умрут! — прошипела женщина, на глазах превращаясь в злобную мегеру. Она не спускала с Батистины глаз, стремясь уловить самое незначительное движение на лице девушки. Но Батистина, никогда прежде не слыхавшая имени Юлии Менгден, даже бровью не повела.

— А кто был третьим? — вежливо осведомилась Батистина.

— О! Он изгнал меня после того, как воспользовался мной и добился осуществления всех своих гнусных планов! Он тоже заплатит за совершенное преступление! Ни один не уйдет от возмездия! Но не говорите об этом никому! Я доверилась вам, потому что вы вызываете у меня живейшую симпатию. Еще раз предупреждаю: ни слова ни одной живой душе! Во имя неба, заклинаю вас! — прошептала Юлия Менгден, разочарованная тем, какой ничтожно-малый эффект произвело на Батистину ее признание, а в особенности ее имя. Нет, не такой реакции ждала она от своей собеседницы!

— О, не бойтесь! Не думайте, что напрасно доверились мне! Я умею хранить тайны! — заверила Иностранку Батистина, глядя на странное создание своими прозрачными невинными глазами. Та наклонилась над девушкой, но не смогла прочесть в голубых озерах ничего, кроме преданности и полнейшей невинности.

— Вы такая красивая… Такая стройная… Я думаю только о вас с тех пор, как увидела ваше обнаженное тело! Ваши бесподобные формы снятся мне по ночам! Я мечтаю прикоснуться к ним! Я мучительно желаю вас, мое сердце! — зашептала Юлия Менгден, тяжело дыша Батистине в затылок.

«Мне больше нравится с тобой, чем с каким-нибудь мужиком!» — пришли Батистине на память слова Золотой Ляжки.

Иностранка почувствовала смущение Батистины. Она видела, что девушка дрожит и краснеет рядом с ней, но не уходит.

Батистина беспомощно оглянулась на подруг, гулявших по палубе. Ей не хватало воздуха… Хоть бы кто-нибудь оказался радом, пришел на помощь, вырвал бы ее из этого безумного плена!

И тут она увидела притаившуюся за мачтой Золотую Ляжку, в бессильной ярости взиравшую на них.

— О! Золотая Ляжка! Иди сюда! Присядь! Иностранке хочется поболтать, а мне пришла охота погулять и размять ноги! Составь ей компанию! — бросила Батистина, внезапно избавляясь от губительных чар Иностранки.

— Но она хочет, чтобы с ней была ты! — растерянно прошептала Золотая Ляжка.

— Вовсе нет! Пойди к ней!

— Скажи-ка! Можно подумать, что тебе все равно! Ну и дура же ты! — сказала девица с довольной Улыбкой.

— Беги, беги, Красавица! Спасайся! Но я все равно настигну тебя! Уж я до тебя доберусь! Можешь не сомневаться! — скорчила гримасу Юлия Менгден, откидываясь на кипу канатов. Она даже не соизволила Улыбнуться Золотой Ляжке, которая с просительным, почти униженным видом приблизилась к ней.

Батистина ухватилась за поручни и посмотрела на морскую гладь. Теперь ей нравились бескрайние просторы океана, эти сине-зеленые бесконечные волны.

— Остерегайся Иностранки, Красавица! Ни в чем не доверяй ей! — зашептала Дядюшка, с покровительственным, почти матерински-озабоченным видом поглядывая на Батистину.

— Да! Она жуткая распутница! Уж я-то знаю, что говорю! — тотчас же вмешалась вечно подслушивавшая все разговоры Свинья.

— Она хотела на всех нас нагнать страху, заставить ей прислуживать и беспрекословно подчиниться! Экая корова! Как раз перед тем, как ты явилась в этот поганый трюм, она целый заговор против тебя составила. Ты ее страсть как раздражала! — добавила Нене, оглядываясь через плечо на Иностранку.

— Ну да! Эта шлюха и заставила нас побить тебя и сунуть мордой в дерьмо! Она всех и подговорила! Что-что, а завести и разозлить всех она умеет! — проворчала Крючница.

— А я уже давно хочу сказать, девки, она желает Красавице зла! Надо бы тебе раскрыть пошире глаза и гнать от себя эту гадюку! — заявила Макрель, страшно кося и без того косыми глазами.

— Я вас так люблю, мои дорогие! Вы так добры ко мне! — нежно проворковала Батистина, тронутая до глубины души заботой девушек.

Непривычные к изъявлениям нежных чувств, несчастные отверженные смутились и осыпали девушку градом дружеских тычков и подзатыльников.

— Эй! Глянь-ка! А вон и твои дружки! — воскликнула Дядюшка, указывая на спешившего к ним Жанно с Жоржем-Альбером на плече. Оба были очень взволнованы: Жанно страшно вращал глазами, а Жорж-Альбер без умолку пронзительно верещал на своем обезьяньем языке.

— Ты хочешь мне что-то сказать, Жанно? — спросила Батистина, в страхе оглядываясь на пиратов, но те, увлеченные игрой в кости, на время забыли о своих подопечных.

— Да, да! Я подслушал лазговол, когда мыл пол в кают-компании.

— Чей разговор, Жанно? Там был Фоккер-Дьявол?

— Да, и еще его помощник. Они говолили, говолили… Ох, Класавица! Господин Фоккел хочет вас всех плодить, как и бедных неглов! Вот какие дела! Они наплавляются в Балаталию!

Девицы, ошеломленные жуткой вестью, молчали Первой опомнилась неслышно подкравшаяся Иностранка. Она горько расхохоталась.

— Ну что вы уставились на этого черномазого, как глупые старые клячи! Что рты поразевали! Он говорит правду! Разумеется, Господин Фоккер хочет нас продать и получить денежки! А то стал бы он так с нами возиться!

Девицы молча переглядывались. Они были подавлены, уничтожены, убиты… Они поняли: вот почему с ними обращались довольно сносно, неплохо кормили, выпускали гулять, вот почему главарь банды не превратил спину Батистины в кровавое месиво, а только сделал вид, что порет ее. Теперь все встало на свои места! Даже то, что матросы не лезли к ним с ухаживаниями! С ними просто обращались как с дорогим товаром!..

Пираты оторвались от игры, заметили среди девиц Жанно и, грозно хлопая бичами, разогнали всех в разные стороны. Девицы поплелись к себе в оружейный склад, а Жанно отправился в трюм.

Оказавшись в своих владениях, одни бедняжки безмолвно повалились на пол, другие наперебой заголосили.

— Ну уж это слишком! Ведь нас осудили на изгнание, а не на рабство! В колониях мы были бы свободными! А может, даже нашли бы себе мужей, если бы кто-нибудь на нас позарился! По крайней мере, мы могли рассчитывать на хорошее обращение! — возмутилась Тряпка, всегда и во всем любившая справедливость.

— Пойди-ка объясни это Фоккеру-Дьяволу, моя курочка! — грустно заметила Дядюшка, как всегда, сохранявшая трезвую голову.

Девицы, сидя на своих подстилках, залились слезами. Рабынями! Они станут рабынями!

— Какой кошмар! Мы ведь не животные и не какие-нибудь негры! — причитала Золотая Ляжка.

— Знаешь, а я думаю, что они… ничем не хуже нас! — чуть поколебавшись, сказала Батистина. С тех самых пор, как Жанно заговорил с ней, она уже ни в чем не была уверена. Она только очень доверяла этому высоченному негру, хотя и сама не знала почему.

— Ох, Красавица! Ну и странные же мысли приходят тебе в голову! Скажешь тоже! — вздохнула Дитя.

— А где же это Фоккер, чертова задница, хочет сбыть нас с рук? — вдруг спросила Дядюшка. — Ведь парень что-то говорил тебе про то, куда пираты направляются, да только я не разобрала.

— Да! Он сказал… Как же это? Балаталия… Но он не выговаривает «р», так что это может быть и Баратария…

— Господи помилуй! А это еще что такое? — прошептала Макрель, сведя глаза к носу.

— Жалкие дуры! Пустоголовые создания! Глупые невежды! Да Баратария — настоящее осиное гнездо! Тайная гавань, где собираются все пираты! В Мексиканском заливе! — презрительно скривила губы Иностранка.

Батистина еле сдерживала нервную дрожь. Впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно.

Баратария… Это слово огненными буквами запечатлелось в ее мозгу.

— Смерть-в-штанах сказайт мне, что ты хотел предлагайт какой-то сделка? — проворчал голландский пират, как всегда, безбожно коверкая слова, когда бывал в плохом расположении духа.

— Да, господин Фоккер, — ответила Батистина, делая над собой невероятное усилие, чтобы назвать этого властелина морей так, как он того требовал.

Знаменитый флибустьер сидел в огромном кресле и устало, хмуро и совершенно равнодушно смотрел на нее.

— Я очень надеяться, что это — интересный сделка, если нет — я заковать тебя в кандалы! Никто не смеет беспокоить Фоккер-Дьявола по пустякам! — рявкнул пират и откинулся на спинку кресла.

Батистина с любопытством огляделась. Она никогда прежде не бывала в каюте капитана Робино, где сейчас с удобством расположился Фоккер. Батистина тяжело вздохнула: сидя в заточении в бывшем оружейном складе, она почти забыла о такой роскоши, как постельное белье, портьеры у дверей, ковры на стенах и на полу, тонкая фарфоровая посуда на столе. Внезапно девушка ощутила себя грязной, покрытой какой-то липкой или жирной пленкой. А вокруг тускловато поблескивало отполированное палисандровое дерево, из которого были сделаны два чудесных мягких кресла, обтянутых бордовым бархатом, большой сундук, кровать, два комода и стол, составлявшие меблировку каюты, показавшейся Батистине настоящим дворцом. Она увидела в зеркале свое отражение и тотчас же отвела глаза, разгневанная тем, что вынуждена предстать в таком жалком виде перед пиратом, который иронически сощурил глаза и внимательно, даже оценивающе ее разглядывал.

— Господин Фоккер! На борту поговаривают, будто вы хотите нас продать в Баратарии… Так ведь? — спросила внезапно Батистина, машинально поправляя и приглаживая копну волос, слегка потускневших от морской воды.

— Черт побери! Я повесить того, кто тебя предупреждайт! А тебя я приказайт бить кнутом до смерть! — заорал Фоккер-Дьявол, вскакивая с кресла и с угрожающим видом поднимая руку.

— О да! Конечно! Вы можете это сделать, но тогда вы не узнаете, что я хотела вам предложить! — живо возразила Батистина.

— Ты права, черт побери! Говори! — приказал Фоккер и замер, скрестив могучие ручищи на груди. Он стоял спиной к окну. Его огромный силуэт черным пятном вырисовывался на фоне ярко-синего неба. На камзоле пирата вспыхивали и гасли рубины.

Батистина вынуждена была высоко задрать голову, чтобы посмотреть Фоккеру в лицо, но она, как ни старалась, ничего не смогла прочесть в его глазах — его физиономия оставалась в тени.

— Сколько вы надеетесь получить за нас, господин Фоккер?

— Ну, это зависит от многих обстоятельств… Например, от того, сколько монет будет звенеть в карманах капитанов судов, что стоят на якоре в Баратарии. Но если вы будете в приличном состоянии, то я продать вас дорого, даже самых уродливых и увечных! Славным пиратам до смерти надоедать дикарки, они требовать белых женщин. И мне повезло: я захватить этот корабль с такой ценный груз на борту! — процедил сквозь зубы знаменитый пират, явно довольный самим собой. — Но я еще раз спрашивайт тебя, что ты хотеть, плутовка?

— Мне принадлежит плантация в Луизиане и счет в банке Нового Орлеана на десять тысяч ливров. Я предлагаю вам все это в обмен на свободу для меня и моих подруг! — сухо отчеканила Батистина.

— Ты меня не боишься? — опять процедил сквозь зубы пират, делая шаг к девушке.

— Нет! Ни чуточки! — дерзко задрала вверх свой курносый носишко Батистина и тотчас же разозлилась на себя за то, что невольно сравнила великана с Флорисом. Да, Фоккер был еще выше ростом! Ах, зачем она вспомнила ненавистного человека! Батистина сделала над собой усилие и изгнала из памяти преследовавшие ее зеленые глаза.

Пират неумолимо приближался. Он оглядел Батистину с головы до ног с высоты своего гигантского роста. Она с трудом сдерживала дрожь под проницательным взглядом разноцветных глаз, от которых впечатление, будто у Фоккера два совершенно разных лица, становилось еще сильней.

— Все на свете трепетать перед Фоккер-Дьявол! Почему же ты не боишься? — загремел он, грозно хмуря брови.

— Итак, господин Фоккер, что вы думаете о моем предложении? — надменно произнесла Батистина.

— Он мне не нравится… Нет, не так! Он меня не интересовать! — решительно отрезал великан, проводя затянутой в перчатку рукой по своему чудовищному шраму.

— О! Господин Фоккер! Но вам никогда больше не представится возможности совершить такую выгодную сделку! Подумайте! Ведь вы так легко можете стать владельцем… — Батистина запнулась и замолчала, ибо невероятно огромная рука, затянутая в черную лайковую перчатку, схватила ее за горло.

— Я и так уже есть владелец того, что мне нужно! — издевательски захохотал Фоккер.

Батистина с трудом проглотила слюну. Она понимала, что сейчас не время терять голову.

— Послушайте, господин Фоккер! Я не стану торопить вас и дам вам время подумать над моим предложением… Уверена, при здравом размышлении вы найдете эту сделку весьма выгодной и привлекательной! — добавила Батистина и сделала маленький реверанс, выскользнув, словно угорь, из рук пирата.

— Ты убивайт беднягу Гроота на юте, потом ты показывайт, что не боишься меня! А теперь ты посмела предлагайт мне сделку для очень глупый болван! Ха-ха-ха! — загрохотал Фоккер-Дьявол. Он протянул свою длиннющую руку и схватил Батистину за волосы как раз в ту минуту, когда она уже взялась за дверную ручку, чтобы выскользнуть из каюты. Он притянул девушку к себе, но при этом, правда, не причинил ей боли.

— Оставайся здесь! Фоккер-Дьявол не разрешайт тебе уходить! Ты, кажется, думайт, что можешь делать все так, как тебе нравится? Маленький дурочка! — проворчал пират, встряхивая Батистину за плечи, но скорее ласково, чем грубо.

— Нет! О, нет, господин Фоккер! Именно потому, что вы очень заняты, я не хочу отнимать время и отвлекать вашу милость от неотложных дел! Мои подруги ждут меня… — краснея и переминаясь с ноги на ногу, сказала девушка.

— Пусть ждут! Это лучшее, что они могут сделает! Не я приказывайт привести тебя сюда, сама пришла!

И мы будем разговаривает! Ты меня будешь веселить и развлекать! — величественно приказал пират и подтолкнул Батистину к креслу, снял перчатки и с довольным видом потер руки.

«Господи! Он сейчас меня задушит! Надо было взять с собой Жоржа-Альбера, он бы помог мне защищаться!» — подумала девушка, пришедшая в ужас от огромных толстенных пальцев великана и одновременно словно загипнотизированная их величиной.

Пират сделал шаг к двери и задвинул засов.

Должно быть, Батистина выглядела сейчас так смешно и растерянно, что из горла пирата вырвался оглушительный хохот, достигший, наверное, самых отдаленных уголков корабля. Даже негры в трюме наверняка содрогнулись от этих громоподобных звуков. Батистина осознала: он сама полезла волку прямо в пасть.

— Ха-ха-ха! Ты испугалась? Не бойся! Фоккер никогда не насиловайт девица! За кого ты меня принимайт? Ну-ка, давай выпьем! Я не любить пить один! — продолжал смеяться великан, наполняя стаканы.

Несколько успокоенная его заявлением, Батистина с видом великосветской дамы снизошла к просьбе пирата и пригубила вино.

— Я сказайт пить до дна! — приказал Фоккер и выпил свой стакан залпом.

— Пожалуй, лучше уж не злить его и сделать, как он велит! — подумала Батистина и тоже залпом, как заправский пьяница, осушила свой стаканчик. Она с удовольствием ощутила на губах сладкий вкус мальвазии, с раскаянием вспомнила про Легалика и тут заметила, что Фоккер вновь до краев наполнил ее стаканчик. Пират, довольно улыбаясь, опустился в кресло.

— Благодарю вас, господин Фоккер, за чудесное вино! — промолвила Батистина, одаривая великана чарующей улыбкой и снова направляясь к двери.

— Садись! — спокойно сказал Фоккер, поймав девушку за подол изодранной юбки.

Батистина оглянулась в поисках кресла, но почему-то не увидела его. Она и сама не поняла, как ровно через секунду уже сидела у пирата на коленях. Он сделал ее своей пленницей, крепко стиснув коленями ноги.

— Держи и пей! — коротко приказал Фоккер, вновь подавая девушке наполненный до краев стакан.

«Это ужасно! Я должна найти способ выбраться отсюда!» — подумала Батистина, более смущенная, чем бы ей хотелось, прикосновением горячей мужской ноги, которое она ощущала через тонкую ткань. После третьего стаканчика у нее закружилась голова, и вся комната поплыла перед глазами. Ужасающий шрам ото лба до подбородка маячил перед Батистиной. Он завораживал девушку и притягивал ее к себе…

— Знаешь, ремесло пирата не такой уж легкий и приятный, как думайт многие… Да, да! Не так-то просто управляйт всеми этими негодяями! Фоккер-Дьявол не есть такой жестокий, как говорят, но я должен проявляйт осторожность, заботиться о моей репутации… видишь ли, я же мог убивайт тебя, но я употребил весь мой искусство, чтобы почти не касаться твой спина кнутом, но производить впечатление на моя команда, твои девицы и все остальные пленники. Я мог бы повесить или утопить матросов и офицеров с «Красавицы», но решил оставляйт их в море и позволяйт им добираться до порта при помощи весла. Если им повезет, они суметь это сделайт, тогда эти дураки рассказывайт всем о том, какой я великий, грозный, справедливый и непобедимый. Они еще больше увеличивайт моя репутация… Но иногда Фоккеру-Дьяволу очень одиноко… — добавил пират, все более и более проникаясь жалостью к самому себе по мере того, как опустошал кувшин.

Батистина удивленно таращила глаза. Она никогда прежде не задумывалась об этой стороне вопроса и почти испытывала жалость к запутавшемуся в столь трудных проблемах флибустьеру.

— Ты умеешь хорошо пить и ты не много говорить! — проворчал Фоккер, вдруг рывком поставив Батистину на ноги.

Пират, шатаясь, поднялся и вытащил из стенного шкафчика второй кувшин.

«Ну, сейчас самое время бежать!» — решила девушка, когда великан повернулся к ней спиной. Она на цыпочках подбежала к двери, отодвинула засов… Фоккер не обернулся. Батистина приоткрыла дверь и тотчас же испустила дикий вопль: просвистел кнут, и узкий ремень обвился вокруг ее талии.

— Отпустите! Отпустите меня! Грязный мужлан! Грубиян! Я приказываю вам! — пронзительно визжала Батистина.

Фоккер-Дьявол ударом ноги закрыл дверь.

— Я хочу уйти! С меня довольно! На помощь! Я пришла только для того, чтобы предложить вам сделку! И все! Положите на место ваш гадкий кнут! — тряслась от ярости Батистина, продолжая упорно тянуть на себя засов, чтобы выскользнуть из каюты.

— Какая сделка, моя красавица?! Я знаю только одну сделку между мужчиной и женщиной! — загоготал пират, ударяя Батистину ручкой кнута по рукам.

— Вы — всего лишь человек, поставленный вне закона! — завопила, не помня себя от бешенства, Батистина. Она из последних сил цеплялась за засов и дверную ручку.

А Фоккер добродушно хохотал от всего сердца. Батистина внезапно обнаружила, что, несмотря на страшный шрам и на жуткие разноцветные глаза, пират вовсе не лишен шарма.

Батистина глухо застонала. Она осознала, что целиком находится во власти пирата, что сама, по своей глупости, отдалась на его милость. А он держал ее на некотором отдалении от себя и, казалось, вовсе не спешил притянуть ее к себе. Пожалуй, он даже наслаждался смущением и растерянностью Батистины. Он уже понял, что она отчаянно борется не только с ним, но и с самой собой, что она трепещет не столько от отвращения к нему, сколько от тайного желания.

Батистина еще раз рванулась из объятий Фоккера, покачнулась на нетвердых ногах и уткнулась носом в широченную мужскую грудь. Пират, нисколько не заботясь о том, что она тотчас же принялась осыпать его ударами, положил ей руки на бедра, поднял и прижал спиной к письменному столу. Батистина была такая легкая, что он поднял ее, как перышко. Не обращая внимания на ее пронзительные крики, он смотал кнут, сунул его в шкафчик, закрыв его ногой, а сам продолжал все сильнее стискивать бедра девушки.

— Но вы не имеете права! Что все это значит? — вопила Батистина, уже сидя на столе.

— Ты предлагайт мне сделка… Ты есть красивая чертовка! Ты иметь счастье понравиться Фоккеру-Дьяволу! — приговаривал пират, придавливая Батистину к столу.

— Оставьте меня! Отпустите! Отпустите! — задыхалась и хрипела Батистина. Она пыталась сохранить хладнокровие и хотя бы чуть-чуть протрезветь, но мысли мешались и путались, а тело отказывалось повиноваться. Она густо покраснела: уже знакомый жар охватывал ее бедра. Пират был все ближе и ближе. Батистина уже не могла скрывать от самой себя, что ее тоже неумолимо тянет к нему.

— Это же настоящий разбойник! Я не должна поддаваться… — застонала девушка, чтобы придать себе силы и продолжать сопротивление.

Фоккер-Дьявол сильно толкнул Батистину в плечо, и она, округлив глаза от изумления, откинулась назад. Свободной рукой он не торопясь раздвинул ей кофточку на груди и стал медленно и осторожно ласкать грудки, так нежно пощипывая мгновенно затвердевшие соски, что она несказанно удивилась, ибо никогда не думала, что этот грубиян способен на такое. Пальцы пирата быстро пробежали по горлу Батистины, потрепали розовые щечки, потом опять спустились к грудкам, скользнули к талии, пощекотали живот… Решительным и властным движением он сорвал с нее кофточку. Батистина на секунду пришла в себя и опять попробовала сопротивляться, но делала она это так вяло и неохотно, что пират окончательно утвердился в своем мнении относительно сжигавшего ее желания.

— Ты же это обожайт, черт побери! Не говори ничего! Именно этого тебе и не хватало, маленькая шлюшка! — захохотал Фоккер, задирая ее драную юбку.

Батистина едва не зарычала от жгучего стыда и от злости на себя самое, ибо пират, к сожалению, говорил правду. Он все верно угадал: руки этого великана горячили ее тело, разжигали в нем пожар… Она хотела бы сопротивляться, высказать мерзавцу свое презрение, плюнуть ему прямо в отвратительную рожу… И тут увидела в зеркале свое искаженное страстью лицо, свое обнаженное тело в объятиях человека, который…

«О, Господи! Он прав! Я — настоящая шлюха! Но если бы Флорис меня сейчас увидел, он бы взбесился, и я бы была отомщена!» — с каким-то злобным удовлетворением подумала она и пришла от этой мысли в восторг. Рубиновые пуговицы впились в ее тело и царапали нежную кожу, но она уже не сопротивлялась, а сама прижималась к черному камзолу. Легкое покалывание возбуждало Батистину еще больше. Она почти против своей воли задвигала задиком, а мужчина, уловив сей недвусмысленный призыв, довольно заворчал. Он подхватил Батистину на руки и бросил ее на постель. Девушка молча изумлялась, пока он рывками стягивал с себя одежду: никогда она еще не видела столь мощной и волосатой груди.

— Иди… иди сюда скорей… — прошептала Батистина побелевшими от страсти губами. Пират подсунул ей горевшие дьявольским огнем ладони под бедра и навалился на нее всем телом. Батистина, позабыв обо всем на свете, полетела навстречу наслаждению…

— Ты будешь оставаться здесь! — заявил Фоккер немного погодя.

— Но я должна вернуться к моим подругам! — возразила Батистина.

— Я не буду мешайт тебе их навещать! — проворчал пират, с явным удовольствием и благодарностью похлопывая Батистину по прелестной попке.

«Сказать по правде, я была к нему несправедлива! Он очень мил и любезен!» — подумала легкомысленная девица, поглядывая на своего нового любовника, который с наслаждением плескался и фыркал над лоханью.

— Да, ты мне очень подходишь, маленькая плутовка! Больше, чем какая-либо другая женщина. К тому же я полагайт, что тоже не есть тебе неприятен! — добавил Фоккер с игривым смешком.

— О, я вовсе не хочу, чтобы вы строили какие-нибудь иллюзии на сей счет! Ведь вы же изнасиловали меня! — скорчила очаровательную гримаску Батистина и стыдливо натянула на грудь кофточку. Правда, она и сама прекрасно понимала, что сделала это с небольшим опозданием.

— Ха-ха-ха! Должен сказайт, что голландский словарь иначе толковайт слово «насилие». Это ты, чертова принцесса, ловко опутала меня, Фоккера-Дьявола! Ты заманила меня в свои сети! — расхохотался пират, обтирая винным спиртом лицо и могучий торс.

Батистина наконец соизволила улыбнуться — совершенно неожиданно для самой себя она вдруг пришла в отличное расположение духа.

Пассаты раздували паруса и несли «Красавицу из Луизианы» в Мексиканский залив. Иногда на горизонте появлялся парус какого-нибудь корабля. Фоккер из осторожности сразу же менял курс и уходил от греха подальше — он боялся потерять свой ценный груз. Батистина совершенно естественным образом вновь заняла свое место на юте и с наслаждением вспомнила все свои великосветские ужимки, приводившие Фоккера в неописуемый восторг. Они жили с ним душа в душу, деля лакомые кусочки за столом и ложе по ночам. Пираты не смели и слова вымолвить против воли капитана; он четко и ясно объяснил им, что выкупит Батистину по самой высокой цене, а вырученные деньги команда поделит между собой. Пираты сочли, что это будет справедливо, а поскольку они сами на этом ничего не теряли, то вскоре утратили всякий интерес к амурным делишкам своего главаря.

— Слышь-ка, Красавица! Ну до чего же ты ловкая! Ох и пройдоха! Да как же это тебе удалось? А с виду тихоня!

— Золотая Ляжка просто помирает от зависти!

— Ну ты и даешь! Куда нам с Макрелью до тебя! Окрутить самого Фоккера! — хором восторженно вопили девицы при виде Батистины, когда она появилась в оружейном складе и притащила полную корзину сладостей, пирожков, булочек и орехов. Она, сбиваясь и краснея, поведала им о своих приключениях. Девицы уже думали, что пират в гневе придушил их юную отчаянную подружку, и теперь без устали тормошили ее и просили продолжать увлекательнейший рассказ. Они просили еще и еще раз повторить его во всех подробностях. Батистина смущалась и краснела, но все же поддавалась на уговоры и не без гордости похвалялась своими успехами.

Жорж-Альбер вел себя довольно тихо и держал свое мнение при себе. Быстрое возвышение его хозяйки устраивало его по многим причинам, начиная с того, что он вновь получил доступ к вожделенной малаге.

Торжествующая, покрытая славой Батистина прогуливалась по палубе вместе с подругами. Она не обращала внимания на исполненные неприкрытой ненависти взгляды Иностранки, обращенные к ней. Юлия Менгден исходила ядом с той поры, как Батистина отказалась от ее ласк и благосклонно приняла любовь пирата. А Фоккер становился с каждым днем все мягче и добрей, он стремился предугадать и Удовлетворить малейшее желание Батистины. Она с превеликим удивлением обнаружила, что этот грозный великан был на самом деле очень чувствительным и нежным человеком, готовым повиноваться ей по малейшему движению ее крохотного мизинчика.

Как-то утром он поднялся на ют чрезвычайно расстроенный.

— Черт побери! Один негр издыхайт сегодня в трюме! Я потеряйт двести пиастров!

— Вы сами виноваты! — небрежно бросила Батистина.

— Как это? Я их кормить, поить, да еще выпускать эти животные гулять по палубе каждый день! Да я еще и виноват? Знаешь, немногие работорговцы так поступайт, как великодушный Фоккер-Дьявол! — возразил пират, грозно нахмурив брови.

Батистина звонко расхохоталась:

— Ну так послушайте, что я вам скажу! Ваши работорговцы безнадежно глупы! А вы — первый дурак среди всех! Если негры будут в плохом состоянии, вы не сможете выручить за них хорошие деньги, а продадите по дешевке. Хотела бы я посмотреть на вас, если бы вы торчали целые дни в трюме! Не очень-то вы были бы хороши при прибытии в порт! — высокомерно выговаривала Батистина своему любовнику.

— Ты хочешь, чтобы Фоккер-Дьявол отправлялся их качать на руках каждый вечер вместо того, чтобы проделывайт это с тобой? — загрохотал пират, слегка пощипывая Батистину за попку.

— Ах! Вы и в самом деле не очень-то сообразительны! Ну поместите их хотя бы там, где находится первая батарея, у них будет вдоволь света и воздуха, а ведь этого-то им больше всего и не хватает.

— А если нам придется сражаться? Если на нас нападайт?

— Но это же очень просто! Тогда вы их на время переведете обратно в трюм! Вот и все!

— У тебя есть ответ на любой вопрос… Настоящая деловая женщина! Да, ты права! Будет гораздо лучше, если эти черномазые будут веселыми и довольными. Тогда мы намного дороже продавайт их в Новом Орлеане, — с самодовольной ухмылкой прищелкнул языком пират.

— Вы что же, Фоккер, сами отправитесь их продавать? — изумилась Батистина.

— Да, моя маленькая блошка.

— Но… вы же вне закона… вас же ищут… разве вы не подвергнете себя риску быть арестованным?

— Нет, нисколько! Залив Баратария неприступен с моря, если собратья-пираты не захотят кого-нибудь впустить в бухту. Я оставляйт там мой корабль и подниматься вверх по реке в шлюпке. Мы пересекайт два озера, а затем большой дикий лес. Никто не осмеливается туда проникайт, ни один живой душа! Никто не свете, кроме индейцев и меня, не знайт, что озера и залив сообщаются. А когда я оказаться в Новый Орлеан, никто не посметь тронуть Фоккер-Дьявол так же, как и никакой другой капитан из Баратарии!

— А какая она, Луизиана? — вдруг спросила Батистина.

— Огромная, маленькая блошка, огромная… Необъятная… Она в десять… Нет, в двадцать раз больше, чем Франция и. Голландия! Никто не знайт, где она кончается. По Миссисипи и Миссури можно подняться до Канады или Новой Шотландии. Я когда-то совершайт такое путешествие, когда был молодой! — мечтательно прошептал Фоккер.

— Вот как… А Новый Орлеан? Какой он? Такой же большой и красивый, как Париж? — сыпала вопросами сгоравшая от любопытства Батистина.

— Сама увидишь. Я взять тебя с собой, принцесса, и мы продавайт негров тому, кто больше предлагайт.

— Фоккер, вы действительно считаете, что можно продавать и покупать людей? — тихо спросила Батистина.

— Послушай, принцесса! Негры не есть люди! И потом, я поступайт точно так же, как честные коммерсанты из Ла Рошели и Бордо, которые покупайт патент на торговлю рабами и получайт благословение священников и твоего короля. Ну, не надо дуться, маленький блошка! Мы выпускайт твоих любимцев подышать свежий воздух и переводить их туда, куда ты захотеть. Ну как, ты довольна? А твоих подруг будут покупайт славные парни-флибустьеры и делайт их очень счастливыми. Ну иди же ко мне, принцесса, иди! — ласково заворчал Фоккер, притягивая Батистину к себе.

Знаменитый пират буквально сходил с ума от ее тела, такого нежного, отзывчивого и податливого. Великан обращался с Батистиной как с настоящим сокровищем, а она весело играла с ним, уютно устроившись на огромных теплых коленях.

— А откуда у вас этот шрам, Фоккер? Что с вами произошло? У вас что же, череп был раскроен пополам? — задавала нескромные вопросы Батистина, с любопытством рассматривая страшный шрам и поглаживая его пальчиком.

— Почти, принцесса… Но это было очень давно, еще до того, как я стал пиратом…

— А как вы стали пиратом? Как вы превратились в Фоккера-Дьявола?

— Случайно, принцесса, случайно… На корабле был бунт, и я принимайт в нем участие… По глупости… — шептал гигант и закрывал болтливый ротик поцелуем. Он не любил говорить о своем прошлом.

А Батистина плыла по течению. Она уже почти забыла свою прежнюю жизнь. Она была совершенно счастлива. Присутствие на боту «Красавицы» Смерти-в-штанах и Гонтрана д’Обинье, которые, похоже, жили в полнейшей любви и согласии, перестало раздражать Батистину. Иногда девушка проходила мимо своей бывшей каюты, и до нее доносились звуки, заставлявшие ее предположить, что помощник капитана и утонченный шевалье предавались там тем же утехам, что Иностранка и Золотая Ляжка.

Однажды Батистина сидела на юте, задумавшись над тем, как починить еще не совсем изодранное платье, в котором она покажется перед сборищем пиратов, когда корабль придет в Баратарию. Из задумчивости ее вывел шепот Жанно:

— Мы сколо плибудем на место, мамзель Батистина.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила девушка.

— Жанно знает… Смотли, вода стала совсем зеленая, а солнце — очень голячее. Класивые лозовые лыбки плавают воклуг нашего колабля, а потом из глубины плиплывают большие лыбы и едят маленьких лыбок, а это значит, что земля близко. Жанно и его длузьям очень холошо около больших пушек. Мы все-все тепель видим и очень благодалны тебе. Да, мамзель Батистина, сколо земля!

Высокий негр был сегодня веселее и разговорчивей, чем обычно. Другие чернокожие тоже явно возвращались к жизни: с тех пор как их поместили в первой батарее, их кожа постепенно приобрела глубокий черный цвет и блеск, перестала быть серой и тусклой.

— Твои приятели не говорят по-французски. А где же ты выучился? — спросила заинтригованная глубокими познаниями негра Батистина.

— Я уже был лабом, мамзель, — ударил себя кулаком в грудь Жанно.

— Как? Здесь? Я хочу сказать, в Луизиане?

— Да, мамзель… Жанно убежал и хотел велнуться домой, в Афлику… Я плыл на большом колабле и плятался там тли месяца, но меня нашли, поймали… Такова эта жизнь, мамзель! Если Жанно узнают в Новом Оллеане, его забьют до смелти кнутом, мамзель! — вздохнул негр, печально покачав головой.

— Но это же ужасно! Я не хочу, чтобы тебя опознали! Надо будет найти какой-нибудь способ… Послушай, у тебя есть семья? Родные? — вдруг встрепенулась Батистина.

— Да, мамзель. Отец, мать, блатья, сестлы… Но в Африке никого не осталось, всех увезли… лазлучили… Все стали лабами… Мы никогда больше не увидимся…

— Как это грустно! А ты веришь в Бога? — со слезами на глазах спросила Батистина.

— Как и ты, мамзель. Доблый Бог сидит высоко в небе и все видит. Он видит, как несчастен бедный Жанно! — улыбнулся парень и поцеловал какую-то жалкую не то медальку, не то монетку, висевшую у него на шее на тонком шнурочке — единственное сокровище, которое у него осталось.

После ухода Жанно Батистина еще долго оставалась задумчивой и озабоченной.

Однажды утром Жорж-Альбер разбудил Батистину громким ворчанием.

«Вставай! Вставай! Лентяйка!» — было написано на обезьяньей мордочке.

Батистина свернулась в клубочек, потом нехотя вытянула правую ногу. Фоккер-Дьявол давным-давно покинул каюту. Девушка потянулась всем телом, расслабилась и едва опять не заснула.

И тут Жорж-Альбер начал свой ритуальный танец пробуждения: он скакал и кувыркался на циновке, пронзительно верещал и приставал к Батистине с нежностями.

Батистина поднялась с постели. Она хорошо знала Жоржа-Альбера и его упрямство. Раз уж он решил, что пора вставать, то так тому и быть, и сопротивляться — бесполезно!

— Господи! Да что с тобой сегодня, Жорж-Альбер? Неужели? — воскликнула Батистина и бросилась раздвигать занавески, чтобы взглянуть в окошко. Затем она стремительно выбежала на палубу.

Корабль покачивался на волнах. На палубе царило всеобщее оживление. Пираты убирали паруса. Стоя на юте, Фоккер-Дьявол зычным голосом отдавал приказы.

— Земля! Земля! — слышались вокруг крики пиратов.

От волнения Батистина не могла говорить. Она только сжимала и разжимала кулачки, да то и дело хватала за лапки Жоржа-Альбера.

Два плоских острова почти смыкались и образовывали залив Баратария. Позади узкого прохода, явно неподходящего для военных судов с большой осадкой, Батистина увидела странный лес из мачт: в глубине залива надежно прятался пиратский флот.

Стаи птиц, в основном не морских, а болотных, вились над стоячей, покрытой водорослями водой. Волн почти не, было. Вода слабо и лениво плескалась за бортом Молодые пеликаны жадно залезали в клювы своих мамаш и пожирали добытую теми рыбу.

— Вот она, Луизиана! — улыбнулась Батистина, с наслаждением вдыхая напоенный запахом цветущих деревьев воздух.

— Для нас это — ад, для тебя — рай, предательница! — раздался позади голос Иностранки, которой тоже удалось выскользнуть на палубу.

Батистина пожала плечами и даже не обернулась.

Небольшая парусная лодка под черным парусом шла им навстречу.

Солнце уже клонилось к закату. Батистина с Жоржем-Альбером за плечами заняла место рядом с Фоккером-Дьяволом в шлюпке, где сидело восемь гребцов-негров, уныло тянувших бесконечную песню. На небольшом расстоянии от капитанской шлюпки следовало еще несколько лодок, в которых разместились пираты и женщины-пленницы, в последней находились Смерть-в-штанах и Гонтран д’Обинье. «Красавица из Луизианы» встала на якорь в укромном местечке между двух островов.

На большом острове виднелись какие-то жалкие хижины. Пираты, одетые в фантастические лохмотья, скрывались там от палящих лучей солнца. Они заметили шлюпки и высыпали на берег, приветствуя Фоккера, который гордо, словно настоящий адмирал, стоял во главе флотилии.

— Эй! Господин Фоккер! Кому предназначен твой замечательный груз? Уж не для нас ли, твоих братьев-флибустьеров?

— Черт побери! Какие красотки!

— Что за девки! Восхитительные шлюхи!

— Эй! Фройлянн! Взгляни на мой конец! Он у меня здесь самый большой! Со мной никто не может тягаться!

— Заткни твою поганую глотку, чертов хромец! Ишь, расхвастался! Да у меня ничуть не меньше! Да и кровь у меня погорячее!

— Фоккер! Сукин сын! Дорого ли ты за них просишь?

— Да, этот негодяй теперь богат! Ничего не скажешь! Повезло!

— Эй! Фоккер! А вон ту блондинку, рядом с тобой, тоже можно купить?

— Слышь-ка, парни! А что вы скажете об этом? Небось, давно не видели? — кричали девицы, с громким смехом задирая юбки.

Пираты словно посходили с ума. Они носились как оглашенные по раскаленному песку, орали, вопили на всех языках и делали непристойные жесты. Но это нисколько не смущало девиц, напротив, пожалуй, только возбуждало их и заставляло отвечать столь же откровенно.

Фоккер не ошибся в своих расчетах. Как он и предвидел, пираты предлагали за девиц все более и более высокие цены. Мужчины давным-давно не видели белых женщин — с тех самых пор, как покинули «большую землю».

Фоккер, невозмутимый, как всегда, отдавал приказы. Гребцы осторожно вели лодку вдоль рифа, пытаясь войти в крохотную гавань и подойти к причалу, выдолбленному прямо в скале. Большие корабли не могли проникнуть в эту гавань, только шлюпки — слишком был узок проход.

Батистина быстро и ловко выбралась на причал. Она огляделась и растерянно посмотрела на Жоржа-Альбера: остров представлял собой настоящий форт, быть может, укрепленный даже лучше, чем военный лагерь Мориса Саксонского в Фонтенуа. Загорелые, насквозь просоленные ветрами и штормами пираты без устали трудились над сооружением новых укреплений, устанавливали пушки и чистили оружие. Да, действительно неприступный бастион возвышался при входе в бухту! К тому же он обладал тем преимуществом, что был совершенно незаметен с моря.

Фоккер-Дьявол увлек Батистину за собой в свою личную хижину из тростника. Девушка спотыкалась и оборачивалась на каждом шагу, напуганная громкими криками пиратов, одетых в какие-то ужасающие отрепья или разряженных в пух и прах, словно сказочные принцы. У некоторых головорезов в ушах красовались серьги с бриллиантами и изумрудами, на шеях — дивные колье и ожерелья, а на руках и ногах — браслеты, которыми не пренебрегли бы даже королевы, зато у некоторых не хватало глаз, рук, ног… Какой-то жалкий безногий калека, безухий и кривой на один глаз, чинил паруса. Он взглянул на девушку и издал нечленораздельное восклицание, больше похожее на мычание, чем на человеческую речь. Батистина пригляделась к бедняге и с ужасом догадалась: несчастный разинул жуткую пасть, лишенную языка.

Батистине было трудно с непривычки ступать по твердой земле. За три месяца пути она привыкла к вечно колеблющейся палубе под ногами, и сейчас ей казалось, что земля может в любую минуту уйти у нее из-под ног.

Матросы из команды Фоккера крепко-накрепко заперли пленниц в большой хижине, снабдив их всем необходимым для того, чтобы девицы могли привести себя в порядок, а сами, вооружившись до зубов, принялись охранять свою добычу. Казалось, они гораздо больше не доверяли своим собратьям-пиратам, чем опасались, что девицы сбегут. Батистина устроилась рядом — в просторной хижине своего любовника. Конечно, она пользовалась полной свободой, могла идти, куда захочет, но пираты нагнали на нее такого страху, что она и носа не осмеливалась высунуть наружу. Батистину, правда, немного утешало то, что три верных приспешника Фоккера охраняли ее с мушкетами в руках. Было ясно: они готовы стрелять в любого, кто посмеет приблизиться к ней. Атмосфера всеобщей подозрительности и взаимного недоверия, царившая в лагере, действовала девушке на нервы.

— Эй! Красавица! Как ты там поживаешь? — про кричала Дядюшка, найдя довольно большую щель в гнилых досках, из которых была сколочена хижина, где держали девиц.

— Не знаю… — откровенно призналась Батистина. Она прилегла после того, как освежилась и переоделась. Жорж-Альбер на время ее покинул — он отправился осматривать остров. Издалека до девушки доносилось печальное пение негров. Пираты загнали несчастных в некое подобие корраля, словно скот.

Нервы у Батистины были напряжены до предела. Она чувствовала себя совершенно усталой и разбитой. Она долго ворочалась в постели, но уснула, так и не дождавшись Фоккера. Он явился лишь под утро и величественно изрек:

— Я женюсь на тебе сегодня вечером!

— Вот так манеры! Это просто потрясающе! Вы оставили меня одну на всю ночь! Бросили! А кстати, где это вы изволили пропадать ночь напролет? И откуда вы сейчас явились? — сказала Батистина, обиженно поджав губы и не давая Фоккеру и рта раскрыть.

— Ну-ну, принцесса! Похоже, ты больше не можешь и часу прожить без твоего Фоккера? — захохотал гигант. — У меня было много дел, маленькая блошка, и мне надо опять тебя оставить… Ведь это не так просто — разгрузить корабль! Ну же, улыбнись! Принарядись и сделай себя красивой ради нашей свадьбы! — ласково похлопал Батистину по попке знаменитый пират.

— Но… разве здесь, в Баратарии, есть священник? — заикаясь, спросила ошарашенная девушка. Она могла вообразить все, что угодно, но только не то, что в один прекрасный день какой-то пират станет ее мужем.

— Ха-ха-ха! Ты всегда будешь заставлять меня помирать со смеху, принцесса! Я пришлю за тобой ближе к ужину! — закричал гроза морей, в восторге хлопая себя руками по мощным ляжкам, обтянутым черными штанинами. Фоккер выплыл из хижины и присоединился к своим матросам.

— Эй, вы! Пьяницы! Чертовы свиньи! Просыпайтесь! Наши корабли несет прямо на скалы! — кричал кто-то, с трудом ворочая языком.

Тяжелые удары кованых сапог сыпались на пиратов. Морские разбойники со стонами и охами поднимались, подтягивали штаны, таращили глаза, плохо соображая, что происходит и почему такой шум.

А картина их глазам открылась воистину ужасная: корабли, будто по мановению волшебной палочки разом лишившись якорей, дрейфовали по бухте. Некоторые из них уже перевернулись вверх дном и затонули, другие, с печально поникшими парусами, жалко уткнулись носами в песок, третьи застряли на скалах. Судна, еще державшиеся на плаву, почти все накренились набок и напоминали огромных больших птиц. Один из кораблей погрузился до половины корпуса как раз посреди прохода, и теперь в бухту невозможно было пройти, но невозможно было и выйти из нее.

— Чертовы потаскухи!

— Поганые негры!

— А девки-то! Девки! Нет! Каковы!

— Черт побери!

— Вот дьявольщина!

— Поймать! Догнать! Схватить!

— Она! Это все она! Ее рук дело! — орал Пилон Шери, выбегая из хижины. Его шатало из стороны в сторону, да еще он постоянно хватался за голову. Трясущимися от бешенства руками пират указывал на неотвратимо удалявшуюся «Красавицу из Луизианы», шедшую под всеми парусами к открытому морю.

Батистина, стоявшая на палубе с развевающимися на ветру волосами, разразилась хохотом, поняв, какой ужас охватил оставшихся на острове пиратов. Мстительная радость переполняла ее. Она даже слегка захмелела. В голове у нее пронеслась мысль, что даже если пиратам удастся каким-то чудом схватить их, даже если она сама погибнет, одно сознание того, какую славную шутку она сыграла с этими мерзавцами, послужит ей утешением. Да, действительно, шутка оказалась недурна! Ведь под покровом ночи Жанно и Батистина с помощью Жоржа-Альбера перерезали все якорные канаты! И теперь весь пиратский флот превратился в жалкие обломки! Да и через проход разбойники еще долго не смогут проводить корабли!

Батистина с радостью ощущала у себя под ногами надежную палубу «своего» корабля. Горячая кровь Картуша пульсировала в ее венах.

Стоя на юте, Батистина старалась предугадать любую опасность, чтобы вовремя отвести корабль в сторону. Далеко позади замелькали огни: пираты разожгли фитили и приготовились палить из пушек.

— Внимание! Слева большая скала! — кричала девушка. — А теперь — справа!

— Господи! Всевышний! Помоги твоему бедному Жанно! Плислушайся к его мольбам, доблый Боженька! — смешно и трогательно причитал огромный чернокожий парень, стоявший за штурвалом.

— Смилуйся над нами, Господи! Только бы он не спал сейчас! Только бы он услышал нас! — вопила насмерть перепуганная Дядюшка.

Жорж-Альбер надвинул треуголку себе на глаза. Он предпочел не видеть, как пенятся волны вокруг острых рифов.

Должно быть, Жанно очень внимательно следил за тем, как управлялся со штурвалом рулевой на «Красавице», и оказался весьма способным учеником — он ловко обходил все скалы. Возможно, здесь и правда был Божий промысел!

— Эй! А ведь эти мерзавцы стреляют в нас! — хором заорали девицы.

— Заткнитесь, дорогие подружки! Лучше помогите неграм управляться с парусами! — рявкнула Батистина — стоны и причитания девиц вывели ее из себя.

Грохот пушек сотряс бухту: пираты хотели во что бы то ни стало помешать беглецам выйти в Мексиканский залив. Негодяи предпочли бы пустить «Красавицу» на дно вместе с живым грузом, чем снести подобное оскорбление от каких-то девиц и негров, которых они и за людей-то не считали. Ядра свистели над палубой и тяжело плюхались в воду.

Девицы беспрекословно подчинились приказу Батистины. На них благотворно подействовал властный тон девушки, Они на время забыли про все свои страхи и бросились со всех ног помогать неграм управлять парусами. Это было совсем не легким делом, ибо рук для осуществления маневров явно не хватало. Но бывшие рабы, опьяненные воздухом свободы, легко взбирались по вантам и, как опытные матросы, лезли на реи. Эти простые, добрые и честные парни были у себя на родине рыбаками, они знали, любили и почитали морскую стихию. Сейчас их недостаток опыта в обращении со снастями с лихвой компенсировался врожденным знанием и умением. По цвету волн они легко определяли глубину под килем корабля, быстроту течения и скорость ветра. Выручал их сейчас и неистребимый инстинкт самосохранения, который порой заставляет людей творить настоящие чудеса.

Одна только Иностранка осталась сидеть на горе канатов, безучастная ко всему. Она даже открыто насмехалась над Батистиной, бросая на нее наглые и злобные взгляды. Напротив, шевалье д’Обинье, к великому удивлению Батистины, работал не покладая рук вместе со всеми и зачастую давал весьма дельные советы.

«Должно быть, талант мореплавателя развился у Него в то время, когда он нежился в постели Смерти-в-штанах!» — мелькнула у Батистины ехидная мыслишка, когда она увидела, как ловко шевалье вместе с Неграми поднимает бом-брамсель.

— А-а-а-а! — завопил Жорж-Альбер, указывая на беловатый дымок на берегу.

— Право руля, Жанно! — приказала Батистина, верно угадав, куда упадут ядра. Она машинально наклонила голову. Ядра со свистом пронеслись над палубой, некоторые не долетели до цели и плюхнулись в воду за кормой, подняв тучи брызг. Корабль задрожал, но остался на плаву: ни одно ядро не попало в цель.

Девушка заметила, что шевалье д’Обинье подает знаки всем подниматься и вновь браться за работу. Слава Богу, все были целы, никто не ранен!

«А я?.. Боже мой! А я-то кто такая? Какое право я имею осуждать д’Обинье?» — подумала с раскаянием Батистина. Ей стало тяжело дышать. Едкий горячий пот заливал лоб, щипал глаза, тек по спине между лопатками. Она взглянула на Жанно: высоченный негр весь подался вперед, словно всадник на ретивом коне, и без устали повторял свою молитву, ибо сейчас им предстояло преодолеть последнюю гряду рифов.

— Внимание, Жанно! Слева очень сильное течение! Как бы нас не снесло на скалы… — прошептала Батистина пересохшими от волнения губами и положила руку на мощное плечо друга. Тот улыбнулся, и при виде этой белозубой улыбки Батистина утратила всякий страх. Теперь она была уверена в победе. Корабль миновал мыс и вышел в открытое море. На мысу тоже стояли пушки, там бегали и суетились пираты. Батистине даже показалось, что до нее доносится прерывающийся от ярости голос Пилона Шери:

— Огонь! Огонь! Сукины дети!

Но ядра летели мимо, еще не протрезвевшие пираты не могли как следует прицелиться и палили наугад.

Батистина взобралась на бак и, позабыв про смертельную опасность, издевательски захохотала, запрыгала и замахала руками.

— Мы еще вернемся! Мы разорим ваше осиное гнездо!

Жорж-Альбер отплясывал на вантах какой-то дикарский танец и скалил зубы.

Затрещали мушкетные выстрелы. Пули со свистом проносились мимо Батистины и впивались в деревянную обшивку корабля. Во все стороны летели щепки, а Батистине все было нипочем, она только хохотала, ибо чувствовала себя неуязвимой. Соленый ветер свободы наполнял ее легкие. Она и не заметила, как одна из шальных пуль слегка задела Жоржа-Альбера, и тот заверещал, почесывая зад.

В ответ на смех Батистины с берега донесся бешеный рев раненого зверя: Пилон Шери в бессильной ярости потрясал руками и топал ногами; богатая добыча ускользнула у него прямо из-под носа. «Красавица из Луизианы» уже была недосягаема для пушек и мушкетов. Корабль под гордо развевающимися парусами продолжал свой путь. Легкий утренний бриз нес «Красавицу» в открытое море.

Тишина, нарушаемая только плеском волн, хлопаньем парусов да криками птиц, обрушилась на беглецов и подействовала на них даже угнетающе. Девицы и негры смущенно поглядывали друг на друга, все еще не веря, что им удалось вырваться из лап пиратов.

— Да здравствует наша Красавица! — вдруг во все горло заорала Дядюшка. Она бросилась на шею Батистине и влепила ей два звучных поцелуя в щеки.

Это и разрядило атмосферу. Все разом заговорили, заулыбались, засмеялись и заплакали.

— Да уж! Славную шутку сыграла она с этими мерзавцами!

— Мало им досталось! Хорошо бы на этих гадов еще и оспа напала! Чтобы они все передохли! — с надеждой в голосе промолвила Золотая Ляжка.

— Проклятые собаки! — с презрением бросила Нене.

— Да за кого они нас приняли, сволочи! — заревела Свинья.

— Да ну их к черту! Чего теперь про них вспоминать! Ура Красавице!

— Да здравствует Жанно! — выпалила Макрель.

— Ох и ловкий же плут, этот негр! Без него мы бы погибли! — с восторгом подхватили все девицы, окончательно приходя в себя. Они бросились поздравлять Батистину с победой, обнимать и целовать ее… Они тормошили и тянули в разные стороны Жанно, всячески выказывая свою признательность и восхищение тому, кто, проявив ловкость и отвагу, сумел преодолеть коварные рифы.

— Это все благодаля маленькой плинцессе! — улыбался Жанно, принимая со свойственной ему скромностью знаки внимания, сыпавшиеся на него со всех сторон. Он дико таращил глаза и сам дивился тому, как все удачно получилось. Его чернокожие друзья, плясали и громко пели на своем языке. Они хлопали в ладоши и предавались буйному веселью, Шевалье д’Обинье тоже на свой лад демонстрировал радость. Он с восхищением поглядывал на мощную, блестяще-черную спину гиганта и уже собрался сказать тому несколько слов, но вдруг вспомнил, какая пропасть лежит между ним, изысканным и рафинированным вельможей, и чернокожим великаном, и решил сохранять дистанцию.

Батистина смеялась, плакала, опять заливалась счастливым смехом, чтобы тотчас же вновь зарыдать в голос. Она задыхалась от счастья… Она бросилась на шею Жанно и принялась осыпать его поцелуями.

Жорж-Альбер, сочтя себя единственным пострадавшим во время битвы, да к тому же несправедливо обиженным всеобщим невниманием, протестующе завизжал и запрыгал по плечам и головам девиц, показывая всем рану на заду. Он получил свою порцию сочувственных охов и ахов и немного успокоился.

— Ну хорошо, сударыня! Теперь, когда вам удался ваш маленький бунт, не скажете ли вы нам, что мы будем делать посреди океана? — зло и ехидно спросила Юлия Менгден.

Все головы повернулись в сторону Иностранки. Она восседала на юте, скрестив ноги и задрав юбку до колен. Женщина обвела всех презрительным и властным взглядом.

— Ох! Заткни-ка глотку, Иностранка! — благоразумно посоветовала ей Дядюшка.

Среди девиц поднялся одобрительный рокот. Батистина резко взмахнула рукой, приказывая прекратить болтовню. Она сделала два шага по направлению к негодяйке, вызывавшей у нее не меньшее отвращение, чем Пилон Шери, и уставилась на соперницу.

— Но если вам так не нравится наше общество, зачем же вы вообще отправились в это трудное и опасное путешествие? Не лучше ли было бы вам остаться с этими галантными господами? — издевательски прищурившись, спросила Батистина. Она задрала кверху нос и уперла руки в бока, как простая рыночная торговка или уличная девица, чем привлекла на свою сторону симпатии товарок.

— Ваш вид, сударыня, вызывает у меня тошноту! — прошипела Иностранка.

— Раз так, прыгайте в воду! — покатилась со смеху Батистина. За ней загоготали и девицы.

— Я буду делать то, что мне нравится! — выпалила Иностранка, побелев от бешенства.

— Ну уж нет! За кого вы принимаете себя и всех остальных? Вы что же, считаете, что вы сделаны из другого теста? Я видела, как вы тут посиживали, пока мы выбивались из сил, чтобы спасти наши жизни, а заодно и вашу, хотя она, быть может, и не стоила этого! Только вы одна ничего не делали! — упрекнула Иностранку Батистина, нисколько не смущаясь и не желая ничего прощать противному созданию.

— Такая дама, как я, не может подчиняться приказам глупой самонадеянной девчонки и не менее глупого черномазого парня! — заскрежетала зубами Иностранка, потряхивая спутанной гривой волос, точно необъезженная кобылица.

На секунду время повернуло вспять, и Батистина вновь увидела себя в пансионе: как она бросилась на маленькую гадкую ломаку Фондодеж, защищая честь Жанны-Антуанетты. Да, сколько деньков миновало, но Батистина осталась самой собой! Девушка, будто разъяренная кошка, прыгнула вперед и вцепилась Иностранке в щиколотки. Не предвидевшая ничего подобного отвратительная мегера потеряла опору и повалилась навзничь, но тотчас же собралась в комок, извернулась, словно змея, поднялась и вонзила Батистине ногти в горло, оставляя на белой коже кроваво-красные полосы. Девушка сумела разжать мерзкие руки и схватила Иностранку за волосы. Противницы покатились по палубе, царапаясь, кусаясь и нещадно колотя друг друга по физиономиям.

— Маленькая плинцесса! Маленькая плинцесса! — в ужасе закричал Жанно и бросился вперед, чтобы разнять дерущихся.

— Нет, мой шоколадный, оставь их! — приказала Дядюшка, невозмутимо наблюдавшая за происходящим, словно римский сенатор.

— Но эта большая злая девка убьет ее! — завопил негр.

— Ничего не поделаешь, приятель! Таков закон нашего мира! Мира воров и убийц! — проворчала Макрель и прикрыла свой косой глаз, чтобы лучше видеть здоровым.

— Все верно! Эй, девки! Мы подчинимся той, что победит! Той, что как следует набьет морду противнице! Вот так-то! — сказала Крючница, которая вообще-то редко раскрывала рот, но очень любила порядок и справедливость во всем, даже когда речь шла об убийствах, а уж в этой сфере она была признанным мастером!

Негры ничего не поняли из этой словесной перепалки и, согласно кивая головами, окружили Жанно, которого, по-видимому, считали своим предводителем.

Шевалье д’Обинье не двинулся с места и молча смотрел на ожесточенную схватку, только нечто вроде нервного тика искажало черты его лица, когда он видел полуобнаженные женские тела.

Юлия Менгден была выше, крепче и тяжелей Батистины, но на стороне неугомонной девчонки были молодость, бесстрашие, ловкость и быстрота реакции, которые помогали ей отражать удары. Девушка дралась только для того, чтобы публично унизить соперницу и наказать ее, но она вовсе не думала причинять Иностранке серьезный вред. Вдруг Батистина громко закричала от нестерпимой боли: Иностранка злобно вцепилась ей ногтями в грудь и рвала нежное тело. Батистина увидела над собой безумные глаза с расширенными от ненависти зрачками и поняла, что Иностранка намерена драться не на жизнь, а на смерть. Батистина ударила отвратительное создание коленом в живот, почти не надеясь на успех, но Иностранка неожиданно завалилась на бок. Батистина гордо выпрямилась, и напрасно: ее противница просто изменила тактику и, сделав какое-то непонятное, неуловимое движение рукой, захватила голову девушки и прижала к себе локтем, изо всех сил пытаясь задушить. Она вытянула руку, пытаясь выцарапать Батистине глаз, и тут же потащила дергающееся тело к борту. Видимо, негодяйка задумала избавиться от соперницы, утопив ее в волнах. Батистина боролась отчаянно, она чувствовала, что погибнет, если Иностранке удастся перебросить ее через поручни и скинуть за борт. Она судорожно цеплялась за канаты, хваталась за мачты, выгибалась дугой, чтобы помешать своей противнице двигаться дальше. Она тоже вонзила ногти в живот Иностранки и пыталась рвать его, но тело этой женщины было твердым и неподатливым, как у мужчины. Жорж-Альбер в отчаянии выдергивал волоски у себя из бородки, тщетно пытаясь найти способ помочь Батистине, да такой, чтобы никто не смог его упрекнуть. Внезапно его будто осенило, и он стремительно помчался по вантам. Батистина уже почти висела на поручнях над сине-зеленой пучиной, вцепившись в волосы Иностранки, а та по-прежнему была непреклонна в своем стремлении спихнуть девушку за борт. Батистина сделала невероятное усилие, извернулась и изо всех сил укусила Иностранку за руку. Та взревела и резко ударила Батистину кулаком в живот. Девушка от боли согнулась пополам. Иностранка с торжествующим криком схватила Батистину за лодыжки, чтобы перекинуть ее через борт, но… Горячая, липкая, вонючая струйка ударила Иностранке в нос и глаза. Она вскинула голову и яростно завопила:

— Сукин сын! Гаденыш!

Жорж-Альбер, не имея возможности воспользоваться каким-либо оружием, с превеликим удовольствием использовал свой естественный краник как раз над головой проклятой обезумевшей от ненависти самки и оросил ее, скаля зубы в невиннейшей улыбке.

Иностранка на секунду отвлеклась и потеряла драгоценное время. Батистина воспользовалась неожиданным даром судьбы и ловко вырвалась из смертельных объятий противницы. Схватив связку канатов, она бросила тяжеленный узел в лицо Иностранке. Та не ожидала ничего подобного, посчитав, что Батистина уже совершенно обессилела под градом обрушившихся на нее ударов. Иностранка зашаталась, запутавшись в бесконечных веревках. Роли переменились. Теперь Батистина, опьяненная запахом крови и сознанием того, что ей грозит неминуемая гибель от рук этой гадины, если она сама не сломает змее хребет, набросилась на Иностранку. Она принялась отвешивать гадюке такие оплеухи, что у той только голова моталась из стороны в сторону. Она била и пинала мерзавку ногами, топтала изо всех сил ненавистное тело. А Иностранка, задыхаясь под грудой канатов, рычала, ревела и визжала от бессильной ярости. Из носа у Батистины лила кровь, но она не обращала на это внимания, а надавила коленом на грудь соперницы. Потом резко дернула ее за волосы и прошипела:

— Итак… Кто здесь командует? А? Отвечай!

— Я… Я вас ненавижу! — проскрежетала Иностранка, ерзая под опустившейся на нее всей тяжестью Батистиной. Иностранка помутившимся взором обвела девиц в поисках помощи и вдруг, вытянув руку, стала шарить по палубе.

— Осторожней, Красавица! Берегись! — хором завопили девицы.

Батистина мгновенно откинулась назад: в руке Иностранки ослепительно сверкал острый клинок кинжала. Батистина тут же заподозрила, что это Золотая Ляжка потихоньку подсунула своей любовнице грозное оружие. Еще секунда, и кинжал вонзился бы ей в лицо!

Батистина, легкая, как пушинка, и быстрая, как молния, вскочила и прыгнула обеими ногами на руку Иностранки. Раздался сухой треск, и мерзкая тварь зарычала от боли: сломанная рука повисла плетью. Батистина нагнулась, подобрала кинжал и, опустившись на колени, провела острием по шее противницы. Иностранка молчала. Она и не думала молить о пощаде. В ее глазах светилось презрение ко всему белому свету, она отказывалась просить прощения. Батистина осознавала: будь она сейчас на месте Иностранки, та не задумываясь вонзила бы кинжал ей в горло. Две женщины, ставшие смертельными врагами, пристально смотрели друг другу в глаза. Батистина прерывисто задышала… Она колебалась и никак не могла принять решение, в душе ее шла борьба. Она обвела взглядом подруг и негров, плотной стеной окружавших соперниц и затаивших дыхание.

— Довольно! — заявила Батистина, поднимаясь с колен и пытаясь унять нервную дрожь. Повинуясь какому-то неведомому порыву, она бросила кинжал за борт.

— А не швырнуть ли следом и ее, Красавица? — услужливо осведомилась Макрель.

— Нет! Она получила хороший урок! Помогите ей подняться и поухаживайте за ней! — великодушно повелела Батистина, сама близкая к тому, чтобы без чувств рухнуть на палубу. Все плыло и кружилось у нее перед глазами: мачты, паруса, лица подруг, даже море и небо.

— Теперь ты командуешь на корабле! — заревела от восторга Дядюшка.

— Да! Ты — наш капитан! И мы последуем за тобой, куда захочешь!

— Мы все будем делать, что ты ни прикажешь!

— Ты — наша принцесса! — вопили девицы.

— Да, да! Маленькая плинцесса! Мы все сделаем, как ты пликажешь! Мы тебе велим! — радостно кивал головой Жанно.

Батистина всем этим восторженным крикам предпочла бы мягкую постель, но она понимала: сейчас не время ей, только что названной капитаном корабля, падать в обморок или нежиться на мягких перинах.

— А что делать с неграми, Красавица? Они, может, теперь станут нашими рабами? — закричала Нене.

— Да, неплохая идея! — одобрительно зашумели девицы.

— А что? И в самом деле! Мы будем госпожами, а они будут нам прислуживать! Чем плохо?

Соленый ветер ударил Батистине в лицо. Она поправила волосы и вскочила на ют.

— Вам должно быть ужасно стыдно за подобные мысли! Кем вы все были? Кто вы такие? Узницы французских тюрем! Отверженные! Изгнанницы! Никто не хотел вас знать и иметь с вами дело! Вы были жалкими отбросами общества! Посмотрите на лилии, выжженные у вас на плечах! И посмотрите на этих парней! Они такие же отверженные и несчастные, как и вы! Только у вас на телах красуются лилии, а у них — номера! Я тоже бежала от людей, у меня были на то свои причины… Мы будем бороться все вместе за свою честь и достоинство! Никто больше не будет рабом! Никто и никогда! — кричала Батистина и поражалась тому, как внимательно ее слушают. С лицом, перемазанным кровью, с развевающимися на ветру волосами, Батистина представляла собой великолепное и немного пугающее зрелище. Буквально на глазах эта чуть жеманная ветреная девчонка превратилась во взрослую женщину, решительную, опасную, умную, очень властную и справедливую. Шевалье д’Обинье смотрел на нее со смешанным чувством ужаса и восхищения.

— Да здлавствует маленькая плинцесса! — закричали Жанно и его чернокожие приятели.

Немного смущенные и пристыженные девицы опустили головы.

— Ну да, Красавица… Ты права… Не сердись на нас! Мы ведь говорили не всерьез, а так, чтобы посмеяться! Какие уж из нас госпожи! — загрохотала девица по прозвищу Людовик, обычно хранившая молчание.

— А теперь скажи, что нам делать, Красавица? — ворчливо спросила Дядюшка.

Батистина посмотрела вперед. Вдалеке едва обрисовывались песчаные берега Миссисипи.

В это же время парусные суда под французскими флагами пересекали океан, взяв курс на Новый Орлеан. На одном из них стоял у борта молодой человек и не мог оторвать взгляда от горизонта. Его зеленые глаза сияли.

Батистина улыбнулась.

— Мы отомстим нашим обидчикам… А затем мы обо всем забудем… и будем жить… жить… жить…

Над морем всходило солнце. На горизонте появились красноватые пятна, похожие на пятна крови. «Красавица из Луизианы» шла навстречу своей судьбе.