Жили-были в Англии четверо детей, и звали их Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси. В книге “Лев, Колдунья и платяной шкаф” мы рассказали об их замечательных приключениях. Открыв дверцу платяного шкафа, дети очутились совсем в другом мире, в котором они стали королями и королевами страны Нарнии. Они правили Нарнией много-много лет и совсем повзрослели, но когда вернулись домой — через тот же платяной шкаф, — то снова оказались детьми; и никто даже не заметил, что они куда-то отлучались, потому что в Англии в их отсутствие не прошло и минуты. Сами дети о том, что с ними было, не рассказывали никому, кроме одного очень старого и очень умного человека.

С тех пор прошел целый год. Однажды они сидели вчетвером на скамейке на железнодорожной станции, а вокруг них громоздились чемоданы и картонные коробки. Лето кончилось, и пришла пора возвращаться в школу. Отсюда, с узловой станции, через несколько минут поезд должен был увезти девочек в их школу, а еще через полчаса на другом поезде должны были ехать в свою школу и мальчики. Начало пути, пока все еще вместе, казалось им продолжением каникул. Но теперь, когда ребята готовились с минуты на минуту проститься и разъехаться, они по-настоящему почувствовали, что каникулы и в самом деле кончились. Поэтому все приуныли, и никому не хотелось разговаривать. Загрустила даже Люси: а ведь нынче она впервые ехала в закрытую школу.

Кроме них на платформе этой сонной деревенской станции, похоже, никого не было. Вдруг Люси негромко, но резко вскрикнула, будто ее ужалила оса.

— Ты что это, Лю... — начал Эдмунд и тут же вскрикнул сам, неожиданно и очень громко:

— Ой!

— Да что вы все, в самом деле... — удивился Питер, но тут и его голос изменился. И он сказал строго:

— Сьюзен! Кончай! Что ты делаешь? Куда ты меня тянешь?

— Я до тебя даже не дотрагивалась! — обиженно ответила Сьюзен. — Это меня кто-то тянет... Ой-ой-ой-ой! Прекрати немедленно!

Они поглядели друг на друга и увидели, что лица у всех очень бледные...

— Я чувствую то же самое, — сказал Эдмунд совсем беззвучно, словно у него перехватило дыхание. — Меня кто-то тащит в сторону... Ну вот, а теперь тянет со страшной силой... Ой! Снова начинается!

— Меня тоже, — пожаловалась Люси. — Ой! Я больше не выдержу!

— Смотрите в оба! — предупредил Эдмунд. — И давайте возьмемся за руки: нам надо держаться вместе. Наверняка это волшебство. Мне кажется, я его чувствую... Быстрей!

— Да, — сказала Сьюзен, — нам лучше держаться за руки. Вот так. Поскорее бы все это кончилось... Ой!

И в этот миг багаж, скамейка, платформа и сама станция исчезли... Все четверо стояли, держась за руки и прерывисто дыша, в каком-то лесу — таком густом, что ветки упирались в лица и нельзя было даже сдвинуться с места. Они стали тереть глаза.

— Ой, Питер! — первой заговорила Люси. — Как ты думаешь, что это? Может быть, мы снова в Нарнии?

— Мы можем сейчас быть где угодно, — отозвался Питер. — Из-за этих деревьев я ничего не вижу даже рядом с собой. Давайте сначала попробуем выбраться на открытое место, если здесь такое вообще есть.

С немалым трудом, исцарапавшись о колючий кустарник и обжегшись крапивой, они выбрались из чащи. Тут их поджидал другой сюрприз. С каждым шагом становилось все светлее, и, пройдя еще немного, они вышли на опушку леса, которая плавно спускалась к песчаному отлогому берегу. В десяти ярдах от них спокойное море тихонько накатывало на песок такие крохотные волны, что слышался только их легкий плеск. На море не было заметно никаких островков, а в синем небе — ни единого облачка. Солнце стояло там, где ему и полагается быть в девять часов утра; море сияло ослепительной голубизной, и дети с наслаждением вдыхали его запах.

— Ей-богу! — воскликнул Питер. — Мне здесь нравится!

Они направились к берегу и через пять минут, разувшись, брели по холодной, прозрачной воде.

— Это по крайней мере лучше, чем сидеть в тесном и душном поезде, который уносил бы нас сейчас ко всей этой скукотище — латыни, французскому, алгебре... — говорил Эдмунд.

Разговаривать совсем не хотелось. Они только плескались и брызгались, да лениво бродили по колено в воде, разглядывая креветок и крабов.

— Все это хорошо, — заявила Сьюзен, — но нам пора бы подумать о том, что будем делать. И составить какой-нибудь план. Скоро захочется есть...

— У нас же есть сэндвичи, их дала в дорогу мама, — вспомнил Эдмунд. — Мои, во всяком случае, со мной.

— А мои — нет, — сказала Люси. — Они остались на скамейке, в моей сумочке.

— И мои тоже, — вздохнула Сьюзен.

— А мои в кармане пальто, вон там на берегу, — показал Питер. — Значит у нас два ленча на четверых. Это уже не так грустно.

— Пока что, — заявила Люси, — мне куда больше хочется пить, чем есть.

Все остальные тоже чувствовали жажду, как это бывает, когда много времени пробудешь в соленой воде под жарким солнцем.

— Мы похожи на потерпевших кораблекрушение, — сказал Эдмунд. — Оказались неизвестно где, и у нас нет ничего, кроме нашей одежды. Но в книгах всегда удается найти на своем острове источник пресной воды. Поэтому давайте пойдем и поищем его.

— Неужели опять придется лезть в самую чащу? — спросила Сьюзен.

— Это ни к чему, — успокоил ее Питер. — Если здесь есть ручей или речка, они должны где-нибудь впадать в море. Поэтому надо просто идти вдоль берега, и мы рано или поздно найдем пресную воду.

Дети побрели по воде к берегу, прошли по полосе мокрого песка, затем начали подниматься по сухому сыпучему склону, и. горячий песок быстро облепил их босые ноги. Они вернулись к тому месту, где оставили одежду, и начали натягивать на себя чулки и туфли. Эдмунд и Люси предложили оставить вещи и идти в первую разведывательную экспедицию босиком, но Сьюзен назвала это весьма неразумным поступком.

— Мы же не знаем, где мы находимся и кто тут живет, — сказала она, — поэтому, когда вернемся, наших вещей может здесь не оказаться. А ночью похолодает, и теплая одежда нам будет очень нужна

Обувшись, они пошли по берегу, причем море оказалось слева от них, а лес — справа. Вокруг было пустынно и очень тихо, только иногда пролетали чайки. Может быть, в лесу прятались какие-то животные, но в густых и запутанных зарослях ничего нельзя было рассмотреть. Никаких звуков не доносилось из леса: ни пения птиц, ни стрекота, ни жужжания насекомых.

На берегу они увидели столько интересного! Здесь были и морские водоросли, и анемоны, и крохотные крабы, ползавшие по каменистым отмелям. Но когда мучит жажда, все кажется неинтересным и даже утомительным.

Ноги, обутые после холодной воды в плотную обувь, быстро разогрелись, вспотели и устали. Сьюзен и Люси несли в руках свои плащи-дождевики, Эдмунд был без пальто — он снял его еще на станции и положил на скамейку перед тем, как волшебство завладело ими. Он и Питер несли теперь по очереди осеннее пальто Питера.

Берег начал плавно уходить вправо. Вскоре дети преодолели невысокую скалистую гряду, выступающую в море длинным остроконечным мысом. Дорога еще раз — и теперь очень круто — повернула направо. Путешественники оказались перед узкой полоской воды, за которой виднелся другой берег, тоже густо заросший лесом.

— Интересно — мы на острове, или это залив, и мы вскоре будем на том берегу? — спросила Люси.

— Откуда нам знать? — отозвался Питер.

Они уже устали и с трудом пробирались вперед по берегу, который на глазах сближался с тем дальним. Огибая очередной мыс или выступ, дети ожидали, что эти два берега соединятся. Но всякий раз ожидание оказывалось напрасным. Наконец путь им преградила большая скала, которую нельзя было обойти. Пришлось на нее взбираться. С вершины они надеялись оглядеть окружающую местность.

— Вот досада! — воскликнул Эдмунд. — Столько прошли — и без толку. Нам не попасть в тот лес. Мы на острове!

И он был прав. В этом месте пролив, разделяющий берега, достигал тридцати или даже сорока ярдов в ширину — но они видели, что это самое узкое его место. От скалы берег, где находились дети, снова сворачивал направо, и между ним и материком виднелось открытое море.

— Ой! — вскрикнула вдруг Люси. — Поглядите! Что это?

Она показала на длинную серебристую полоску, змеившуюся по песчаному берегу.

— Речка! Это речка! — закричали остальные.

Они так устали и проголодались, что тут же, не тратя времени на болтовню, начали поспешно спускаться со скалы, а потом наперегонки бросились к пресной воде. Но они знали, что из реки лучше пить подальше от моря, поэтому решили пройти вдоль берега в глубь острова, в лес. Деревья росли там так же густо, как и повсюду, но река прорезала себе глубокое русло, и можно было, немного пригнувшись, идти вдоль берега. Кроны деревьев смыкались, и дети шли по зеленому туннелю из веток и листьев. У первой же заводи они нагнулись к коричневой воде, подернутой зеленой рябью, и принялись пить. Пили и пили и, казалось, могли пить без конца. Утолив, наконец, жажду, они окунули в воду разгоряченные лица, а потом опустили в воду руки.

— Может быть, — спросил Эдмунд, — пора заняться сэндвичами?

— А может, лучше их приберечь? — сказала Сьюзен. — Ведь скоро нам снова захочется есть, и тогда они будут нужнее, чем теперь.

— Лучше съедим сейчас, — сказала Люси. — Пить нам уже не хочется. Надо, чтобы и есть хотелось не так сильно.

— Так как же поступим с сэндвичами? — повторил свой вопрос Эдмунд. — Учтите, мы можем доберечь их до того, что они испортятся. Не забывайте, что тут намного теплее, чем в Англии. Мы и так уже слишком долго носим их в карманах!

Этот довод оказался самым убедительным. Они вынули два пакета, содержимое каждого разделили надвое, и таким образом получилось четыре порции. Разумеется, этого было слишком мало, чтобы заглушить разыгравшийся к тому времени аппетит, но все-таки намного лучше, чем ничего. Поев, дети начали обсуждать, что, где и как раздобыть к следующей трапезе. Люси предложила вернуться к морю и наловить креветок, но кто-то напомнил, что ловить их нечем — нет сетей. Эдмунд сказал, что они могут поискать яйца чаек на скалах. Но когда начали обдумывать это предложение, оказалось, что никто не помнит, видели ли они по дороге хоть одно яйцо. А кто-то добавил, что если даже удастся их найти, то приготовить все равно не на чем. Питер подумал, что, если только им не повезет, вскоре они будут рады и сырым яйцам, но благоразумно не стал говорить об этом вслух. Сьюзен все жалела, что они так быстро съели сэндвичи. Кое-кто начал уже терять самообладание, когда Эдмунд сказал:

— Послушайте. В нашем положении остается лишь одно. Мы должны исследовать лес. Ведь все отшельники, странствующие рыцари и прочий народ, кому приходилось жить в лесу, как-то ухитрялись в нем существовать. Они питались кореньями, ягодами и чем-то еще...

— Какими кореньями? — спросила Сьюзен.

— Я когда читала об этом, думала, что имеются в виду корни деревьев, — сказала Люси.

— Встаем, — решил Питер. — Эд прав. Нам надо пойти и поискать. Все равно лучше ходить по лесу, чем снова торчать на жаре под солнцем.

И они поднялись и стали пробираться дальше в лес, вверх по течению речушки. Это оказалось очень нелегким делом. Деревья росли так густо, что почти все время они шли согнувшись, порой перелезали через ветви и чуть ли не на ощупь продирались сквозь сплошные заросли каких-то кустов, вроде рододендрона.

Путешественники изорвали одежду и промочили ноги в реке, куда не раз соскальзывали с берега. За все это время они ничего не слышали — если не считать журчания воды в речке да того шума, что создавали сами. И когда они уже почувствовали бесконечную усталость, неожиданно уловили какой-то очень приятный запах, а в густой листве увидели красные пятнышки.

— Послушайте! — крикнула Люси. — Это же яблоня!

Это действительно была яблоня. Продираясь сквозь заросли ежевики, дети вскарабкались на крутой обрыв и, запыхавшись, встали вокруг дерева. Ветки его гнулись под тяжестью золотисто-желтых яблок, крепких и сочных — о таких можно было только мечтать!

— И яблоня здесь не одна, — радовался Эдмунд, надкусывая очередное яблоко. — Глядите вон туда — и туда.

— Да, их тут несколько десятков, — подтвердила Сьюзен, отбрасывая сердцевинку съеденного яблока и принимаясь за другое. — Наверно, здесь когда-то был сад — очень давно, еще до того, как это место запустело и поросло лесом.

— Значит, когда-то остров был обитаем, — сказал Питер.

— А это что такое? — спросила Люси, показывая вперед.

— Ей-богу, это стена! — воскликнул Питер. — Старая каменная стена.

Раздвигая тяжелые от плодов ветви, дети добрались до стены. Действительно, это была очень старая стена, местами уже обвалившаяся, поросшая мхом и желтофиолью, но поднимающаяся выше самых высоких деревьев. Они прошли вдоль стены и вскоре набрели на огромную арку, в которой когда-то были ворота. Теперь в проеме росла яблоня, заслоняя проход. Чтобы пройти под аркой, пришлось отломить несколько веток. Дети протиснулись под яблоней и зажмурились от неожиданно яркого света.

Они оказались в просторном, со всех сторон огороженном месте. Деревья здесь не росли — расстилалась только ровная трава, усыпанная маргаритками, да вился плющ, покрывающий серые стены. Место было светлое, тихое, таинственное и почему-то печальное. Но все четверо вышли на середину необычной лужайки, довольные тем, что наконец-то могут разогнуть уставшие спины.

— Здесь был не только сад, — произнесла вскоре Сьюзен. — Когда-то здесь был замок, и мы стоим во внутреннем дворе.

— Я тоже думаю, что это был замок, — ответил Питер. — Вон там — все, что осталось от башни. А это развалины лестницы, которая вела на вершину стены. А теперь посмотрите на те ступени: они сохранились лучше — такие широкие и не очень крутые — они ведут прямо к дверному проему. Там, наверно, находилась дверь большого зала.

— Судя по виду развалин, это было много веков назад, — сказал Эдмунд.

— Да, — согласился Питер. — Очень много веков прошло. Хотел бы я знать, сколько именно и кто тогда здесь жил.

— А ты знаешь, все здесь наводит меня на очень странную мысль, — задумчиво произнесла Люси.

— Правда, Люси? — оживился Питер. — У меня тоже какое-то непонятное ощущение. — Он снова погрустнел и медленно оглядел развалины. — Мысль очень странная, но и весь этот день такой странный... Нам надо выяснить поскорее, куда мы попали и что все это значит...

Разговаривая, они пересекли двор и вступили в дверной проем. Некогда эта дверь вела в зал. Теперь и зал выглядел почти так же, как двор, потому что потолок давно рухнул. Сейчас это было еще одно густо поросшее травой и маргаритками огороженное место, только поменьше размером и с более высокими стенами. Вдоль дальней стены еще сохранилось возвышение, приподнятое фута на три над полом.

— Интересно, это и в самом деле был зал? — спросила Сьюзен.

— Тогда зачем вон то возвышение?

— Ну, глупышка, — сказал Питер, охваченный странным волнением, — неужели непонятно? На этом возвышении стоял королевский стол, и во время пиров и трапез за ним восседал король со своими самыми приближенными вельможами. Можно подумать, что 

ты забыла, как мы сами совсем недавно восседали на таком же возвышении в нашем Парадном Зале.

— В нашем замке, в Каир-Паравеле! — мечтательно и отрешенно подхватила Сьюзен. — Помните, он стоял в устье самой большой реки в Нарнии! Неужели я когда-то смогу забыть об этом?

— Если бы вернуть то время! — вздохнула Люси. — А знаете — давайте играть, будто мы снова в Каир-Паравеле! Ведь этот зал, наверно, был почти таким же, как наш Парадный Зал!

— К сожалению, сегодня нам придется обойтись без пира, — сказал Эдмунд. — И потом уже слишком поздно, чтобы играть. Поглядите, какие длинные тени. Вы заметили, что жара спала?

— Да, если мы собираемся переночевать здесь, надо позаботиться о костре, — согласился Питер. — Спички у меня есть. Пойдем посмотрим, где тут можно набрать сухих веток.

Все признали разумность его слов, и следующие полчаса ушли на поиски хвороста. Дети уже знали, что в саду, по которому они прошли к воротам, дров не найти, и поэтому решили осмотреть другую часть замка.

Выйдя из зала через маленькую боковую дверцу (разумеется, теперь от нее осталась лишь дыра в стене), они оказались в настоящем лабиринте каменных бугров и впадин. Некогда это были коридоры и комнаты замка, но теперь все густо заросло крапивой и дикими розами. Наконец им удалось найти широкий пролом в стене. За ним сразу начинался лес — он был гуще, темнее и непроходимее того, что рос на берегу перед замком. Здесь нашлось достаточно сухих веток, поваленных деревьев, сухих листьев и еловых шишек.

Дети сновали туда-сюда с охапками сушняка и хвороста, пока на возвышении в зале не выросла внушительная куча дров. Когда они вышли в пятый раз, то сразу за залом натолкнулись на колодец, заросший бурьяном. После того, как бурьян выдернули, оказалось, что колодец с еще сохранившейся каменной облицовкой очень глубок и полон чистой, совершенно свежей воды.

Потом девочки еще раз сходили в сад и нарвали яблок, а мальчики тем временем разожгли на возвышении костер. Они решили, что в этом месте ночью им будет уютнее и теплее. Когда костер разгорелся (к сожалению, далеко не сразу, пришлось затратить на него уйму труда и — увы! — спичек), все сели к огню и начали готовить ужин.

У них не было ничего, кроме яблок, и дети попытались испечь их, насадив на кончики прутьев и закопав в костер. Но печеные яблоки без сахара оказались невкусными. Пока яблоки были горячими, их нельзя было есть, потому что они обжигали пальцы, а когда остыли, стали ужасно кислыми. Поэтому пришлось довольствоваться свежими яблоками. Эдмунд сказал, что по сравнению с таким ужином школьные обеды просто великолепны.

— Сейчас я бы не отказался от хорошего ломтя хлеба, намазанного маргарином, — добавил он.

Остальные согласились с Эдмундом, но дух приключений овладел ими настолько, что предложи им в эту минуту вернуться в школу, ребята дружно отказались бы.

Когда последнее яблоко был, съедено, Сьюзен направилась к колодцу напиться. Она вернулась, держа что-то в ладони.

— Посмотрите, — произнесла она сдавленным голосом. — Я нашла это возле колодца.

И, отдав вещицу Питеру, села у стены. Остальным показалось, что она и говорит, и смотрит так, будто вот-вот расплачется. Эдмунд и Люси быстро нагнулись вперед, чтобы посмотреть, что лежит на ладони у Питера. Это была какая-то маленькая вещица, поблескивающая в свете костра.

— Это... это же, черт меня побери... — проговорил Питер, но не закончил фразу, и его голос тоже как-то странно задрожал.

Подержав вещицу в руке, он передал ее остальным.

И теперь все увидели, что это маленькая шахматная фигурка — самый обыкновенный шахматный конь. Если не считать того, что был он очень тяжелый, из чистого золота, а в глаза коня были вделаны два крохотных рубина, — были, потому что один давно выпал.

— Ну конечно же, — сказала Люси, — он в точности такой же, как в тех шахматах, которыми мы играли, когда были королями и королевами в Каир-Паравеле.

— Не реви, Сью! — попросил Питер.

— Не могу... не могу остановиться, — отвечала, всхлипывая, Сьюзен. — Это так живо напомнило время... о, какое же чудесное было время! Как сейчас вижу: я сижу и играю в шахматы с фавном... или с добрым великаном, а в море поет Морской Народ, и в руке у меня чудесный золотой конь, совсем... совсем...

— Ну вот, — сказал Питер уже другим тоном, — сейчас нам всем пришла пора пораскинуть мозгами.

— Насчет чего? — спросил Эдмунд.

— Неужели никто из вас до сих пор не догадался, где мы?

— О, продолжай, пожалуйста! — воскликнула Люси. — Я давно чувствую, что тут какая-то удивительная тайна! Все это место пропитано тайной!

— Не тяни, выкладывай все сразу, — попросил Эдмунд. — Мы тебя слушаем.

— Мы находимся на развалинах нашего Каир-Паравеля! — торжественно произнес Питер.

— Ну, ты уж скажешь! — присвистнул Эдмунд. — Хотел бы я знать, как ты до этого додумался? Ведь это здание разрушено много веков назад. Погляди на то больно'' дерево, которое выросло прямо в воротах. Погляди на камни. Любой тебе скажет, что тут никто не жил уже не одну сотню лет.

— Я это вижу, — сказал Питер. — В том-то и состоит вся трудность. Но давайте на минутку отвлечемся от этой ветхости и подумаем вот о чем. Во-первых, у этого зала такие же размеры и форма, как у Парадного Зала в Каир-Паравеле. Представьте себе, что тут все цело, расписной потолок наверху, вместо травы — цветной мозаичный пол, на стенах вместо плюща — гобелены, и мы с вами окажемся в нашем пиршественном зале.

Никто ему не возразил.

— Во-вторых, — продолжал Питер, — колодец находится на том же самом месте, где был колодец в Каир-Паравеле — немного южнее главного зала. И у него те же самые размеры и форма.

И снова ему никто не возразил.

— В-третьих, Сьюзен только что нашла одну из наших старых шахматных фигурок или какую-то похожую на них как две капли воды.

В-четвертых, неужели вы забыли, как мы закладывали сад у северных ворот Каир-Паравеля? Это было в тот самый день, когда к нам прибыло посольство из Калормена. Сама Помона, предводительница Лесного Народа, наложила на землю сада доброе заклятие. Неужели вы забыли этого потешного старичка Белоножку, вожака Кротов? Ведь ямы для саженцев копали Кроты, эти славные и скромные ребята. И Белоножка, опираясь на свой заступ, сказал тогда: “Поверьте моему слову, ваши величества, настанет день, когда вы будете очень довольны этим садом!” И, ей-богу, он оказался прав.

— Вспомнила, вспомнила! — захлопала в ладоши Люси.

— Но сам подумай, Питер! — возразил Эдмунд. — Те деревья должны бы уже давным-давно сгнить. И если уж на то пошло, сад мы сажали не рядом с воротами. До такой глупости у нас дело не дошло.

— Разумеется, — согласился Питер. — Но с тех пор прошло столько времени, что он успел разрастись до самых ворот.

— И не забывай еще одно обстоятельство, — продолжал Эдмунд. — Каир-Паравель стоял не на острове.

— Я и сам очень удивлен. Но тогда он стоял на длинном выступе... это называется полуостровом. И чтобы стать настоящим островом, требовалось совсем немного. За такое время он вполне мог превратиться в остров. Например, кто-то выкопал канал, чтобы отгородить замок от материка...

— Минуточку! — воскликнул Эдмунд. — Вот ты только что сказал: “за такое время”! Но ведь после того, как мы вернулись из Нарнии, прошел всего лишь год! И ты думаешь, что за этот срок наш замок успел разрушиться, маленькие деревца, посаженные при нас, разрослись в огромный старый сад, да вдобавок на острове и по берегу вырос дремучий лес, какого тогда совсем не было? И бог знает, что еще напроисходило! Но это же невозможно!

— Послушайте! — вмешалась Люси. — Ведь легко проверить. Если это действительно Каир-Паравель, то как раз в стене, спиной к которой мы сидим, должна быть дверь, а за ней лестница, которая ведет вниз, в комнату, где была наша главная сокровищница.

— Думаю, что сейчас тут нет ни двери, ни сокровищницы, — сказал Питер и встал.

Стена позади них была покрыта сплошным ковром плюща.

— Ну, это-то можно выяснить очень быстро, — возразил Эдмунд.

Он взял толстый сук, предусмотрительно положенный возле костра — чтобы не вставать, когда нужно будет подбросить в огонь дровишек. Подойдя к заросшей плющом стене, Эдмунд принялся ее выстукивать. Мерное “тук-тук-тук” сопровождало его, когда он продвигался вдоль стены, ненова “тук-тук-тук”, а потом вдруг стена зазвучала иначе — глухим звуком полого дерева: “бу-у-ум, бу-у-ум, бу-у-ум”!

— Тысяча чертей! — произнес удивленный Эдмунд.

— Надо очистить стену от плюща, — сказал Питер.

— Не надо, оставьте все как есть! — взмолилась Сьюзен. — Хотя бы до утра. Ведь мы собираемся провести здесь ночь, и я не хочу, чтоб ночью у меня за спиной зияла черная дыра, из которой может выйти кто угодно... Да вдобавок оттуда будет тянуть сквозняком и сыростью. Ведь скоро совсем стемнеет.

— Сьюзен! Как ты можешь! — воскликнула Люси, укоризненно глядя на сестру.

Мальчики тоже были слишком возбуждены, чтобы прислушаться к советам Сьюзен. Они начали обрывать плющ, помогая себе перочинным ножом. Вскоре вся площадка, где они только что сидели, была завалена побегами плюща. Наконец, показалась дверь.

— Разумеется, заперта, — сказал Питер

— Дерево, должно быть, все сгнило, — возразил Эдмунд. — Нам надо просто ее дергать и толкать, и она моментально рассыплется. К тому же мы получим на ночь великолепное топливо для костра. Начали!

Но с дверью пришлось повозиться дольше, чем предполагали мальчики. К тому времени, как они с ней справились, в огромном зале стало сумеречно, а в небе зажглось несколько ранних звездочек. Не только Сьюзен почувствовала легкий озноб, когда Питер и Эдмунд, обойдя груду искрошенного дерева и стерев пыль с лица и рук, заглянули в темное отверстие, которое они проделали. Из отверстия тянуло холодом.

— Нам понадобятся факелы, — сказал Питер.

— О, ну зачем все это, к тому же на ночь глядя! — начала просить Сьюзен. — Ведь говорит же Эдмунд...

— Ну, теперь бы я этого уже не сказал! — прервал ее Эдмунд. — Я пока ничего не понимаю, но попозже мы во всем разберемся. А теперь надо поглядеть, что там есть. Пошли, Питер?

— Надо идти, — согласился Питер. — Не вешай нос, Сьюзен. Глупо строить из себя маменькину дочку, если мы снова в Нарнии. Нам ведь ни за что не уснуть, если рядом с нами будет эта дыра. Мы всю ночь будем ломать голову — что может там быть!

Они выбрали несколько длинных палок, зажгли их с одного конца и попытались спускаться с ними, как с факелами, но из этого ничего не получилось. Если их держали зажженным концом вверх, факелы гасли, когда же их наклоняли, длинные языки пламени хватали за руки, а дым ел глаза. Тогда они решили обойтись без факелов и воспользоваться карманным фонариком Эдмунда, который ему подарили всего неделю назад, надень рождения, и батарейка была почти новая. Эдмунд шел первым, освещая путь, за ним —

Люси, потом Сьюзен, а Питер прикрывал тыл.

— Я стою на верхней ступени лестницы, — сообщил вскоре Эдмунд.

— Считай ступеньки, — приказал Питер.

— Первая, вторая, третья... — говорил Эдмунд, осторожно спускаясь вниз, пока не досчитал до шестнадцати. — А тут уже пол, — крикнул он наверх.

— Значит, это действительно Каир-Паравель! — обрадовалась Люси. — У нас их было шестнадцать!

Они молча и осторожно пошли вниз, а Эдмунд освещал им снизу ступеньки. Когда наконец все они собрались у подножия лестницы, Эдмунд медленно повел вокруг лучом фонарика.

— А-а-ах! — в один голос выдохнули дети.

И было от чего! Теперь у них не осталось никаких сомнений в том, что они находятся в древней сокровищнице замка Каир-Паравель. Это было длинное узкое помещение, посреди которого шло что-то вроде тропы (как это бывает в теплицах). Вдоль стен разделенные правильными интервалами стояли роскошные рыцарские доспехи, похожие на воинов, охраняющих сокровища. Между доспехами, тоже по обе стороны прохода, тянулись полки, а на них — драгоценные вещи: ожерелья, браслеты, кольца, золотые кубки и блюда, огромные слоновьи бивни, броши, диадемы и золотые цепи. Груды неоправленных самоцветов лежали на полках так, будто это были куски мрамора или просто картошка, а не алмазы, рубины, карбункулы, изумруды, топазы, аметисты... Под полками стояли огромные сундуки, окованные железными полосами и запертые на тяжелые навесные замки.

Здесь было холодно, как в леднике, и так тихо, что дети слышали собственное дыхание. Сокровища покрывал толстый слой пыли, и если бы дети уже не поняли, где находятся, и не помнили большую часть этих вещей, то вряд ли догадались бы, что перед ними драгоценности. Во всем, что их окружало, было нечто очень печальное и внушающее невольную робость — может быть, потому, что место это оставалось забытым много веков... Поддавшись настроению, они несколько минут молчали. Потом медленно пошли вдоль полок. Снимали вещи, разглядывали, узнавали — как будто встречались со старыми друзьями. Время от времени слышалось удивленное:

— О, вы только посмотрите! Золотые обручи, которые были на нас в день коронации! Совсем новехонькие!

— Смотрите, это же моя брошка! Мы-то все думали, что она потерялась!

— Послушай! Не те ли это доспехи, в которых ты сражался на великом турнире на Уединенных Островах?

— Помните, как гном делал это для меня?

— А помнишь, как мы в последний раз пили из этого рога?

— Ты помнишь...

— Помнишь...

Неожиданно Эдмунд запротестовал:

— Послушайте! Так у нас скоро сядет батарейка, а кто знает, сколько раз нам еще понадобится фонарик! Может, возьмем то, что нам нужно, и уйдем?

— Прежде всего надо взять с собой наши подарки, — сказал Питер.

Все поняли, что он имеет в виду. Когда-то, давным-давно (по нарнианскому времени, конечно), Дед Мороз вручил ему, Сьюзен и Люси подарки, которые они ценили больше всего королевства. Лишь Эдмунд тогда остался без подарка, потому что был в другом месте (но это случилось по его вине, о чем вы, возможно, уже прочли в другой нашей книжке).

Дети согласились с Питером и прошли к дальней стене сокровищницы. Там они сразу же увидели свои подарки, висящие на стене. Самый маленький принадлежал Люси — бутылочка. Но сделана была эта бутылочка не из стекла, а из цельного алмаза, и в ней оставалась еще половина волшебного эликсира, которым можно было исцелить почти любую рану и любую болезнь. Люси с торжественным видом сняла со стены свой подарок и повесила на ремешке через плечо — и почувствовала себя, как в прежние времена, когда эта бутылочка частенько была при ней.

Сьюзен тоже нашла свой подарок — лук со стрелами: они отлично сохранились. Слоновая кость, которой был инкрустирован колчан, не пожелтела, и он был полон хорошо оперенных стрел. Но Дед Мороз подарил ей тогда и волшебный рог, а его здесь не оказалось.

— О, Сьюзен! — воскликнула Люси. — Где же твой рожок?

— Ах, какая досада... такая досада! — отвечала Сьюзен, подумав с минуту. — Теперь я вспомнила. Я взяла его на охоту в последний день, в тот самый день, когда мы поехали на охоту за Белым Оленем. Должно быть, он потерялся, когда мы выбирались в другое место... я хочу сказать, в Англию.

Эдмунд присвистнул. Эта утрата для них была действительно очень досадной, потому что рог был не простой, а волшебный — стоило протрубить в него в минуту опасности, и, где бы они ни были, всегда приходила помощь.

— В нашем сегодняшнем положении, — сетовал Эдмунд, — именно этот рог может понадобиться нам в любую минуту.

— Не расстраивайся, — сказала Сьюзен. — Зато со мною снова мой лук.

— А не истлела ли тетива, Сью? — спросил Нигер.

Возможно, в воздухе сокровищницы таилось какое-то волшебство, а может быть, по иной причине, но лук был в полном порядке и годился в дело. В стрельбе из лука и плавании Сьюзен не знала себе равных. Она мгновенно согнула лук, а потом тихонько опробовала тетиву. Та зазвенела негромко и коротко, будто чирикнула, но от этого звука, как им показалось, завибрировал весь воздух в древней сокровищнице. И этот тихий звон окончательно перенес детей в былые дни, и в их памяти ожили битвы, охоты, пиры и турниры...

Сьюзен опустила лук и повесила на плечо колчан. Затем взял свой подарок Питер — щит с большим красным Львом и королевский меч. Он дунул на них, потом слегка ударил об пол, чтобы стряхнуть пыль, приладил щит к руке, а меч прикрепил к поясу. Сначала он опасался, что меч заржавел и застрянет в ножнах. Но опасения были напрасны. Легким движением он выхватил меч из ножен и поднял вверх — клинок засверкал в свете фонарика.

— Это мой меч Риндон, — сказал он. — Тот самый, которым я убил Волка.

В голосе его зазвучали новые — или, скорее, былые — нотки, и все сразу почувствовали, что он снова становится Верховным Королем Питером.

Вспомнив, что надо поберечь батарейку, они поднялись вверх, разожгли хороший костер и улеглись спать, а чтобы было теплее, тесно прижались друг к другу. Земля была очень жесткой, и спать было неудобно, но все-таки вскоре они крепко уснули.

Если вы ложитесь спать под открытым небом, хуже всего то, что приходится ужасно рано просыпаться. А если уж проснулись, надо сразу же вставать, потому что земля под вами твердая и неровная, и пролежать на ней лишнюю минуту сущая пытка. Настроение у наших героев не стало лучше от того, что на завтрак, как и накануне вечером на ужин, не было ничего, кроме яблок. Поэтому, когда Люси сказала, что утро сегодня чудесное (и это было чистейшей правдой), остальные не спешили поддержать ее. Они угрюмо молчали до тех пор, пока Эдмунд не высказал наконец то, что чувствовалось всеми:

— Нам нужно побыстрее выбраться с этого острова!

Напившись из колодца и умывшись, они вышли из развалин, спустились к берегу и стали разглядывать пролив, отделявший остров от материка.

— Его можно переплыть, — сказал Эдмунд.

— Сью, конечно, с этим справится, — возразил Питер. — В школе она всегда занимала первое место по плаванию. Но я не уверен, что то же самое можно сказать про остальных.

Говоря про “остальных”, он имел в виду прежде всего Эдмунда, который сите ни разу не переплыл без остановки школьный бассейн. А что касается Люси, то она вряд ли смогла бы даже долго продержаться на воде.

— К тому же, добавила Сьюзен, — тут может быть течение.

А папа всегда нам говорит, что неразумно купаться в таком месте, которого не знаешь.

— Послушай, Питер, — сказала Люси. — Я знаю, что дома, в Англии, я совсем не умею плавать. Но ведь давным-давно — хотя мне почему-то кажется, что это было совсем недавно — все мы, короли и королевы Нарнии, умели хорошо плавать. И мы там — то есть тут — умели ездить верхом и делать множество всяких других вещей. Может быть, теперь ...

— Ах, но тогда мы же были взрослыми! — сказал Питер. — Мы правили много лет и успели всему научиться. А теперь снова вернулись к своему настоящему возрасту, и все, что мы умели, ушло от нас...

— Ох! — воскликнул Эдмунд таким тоном, что заставил остальных повернуться к нему.

— В чем дело? — спросил Питер.

— Теперь я все понял, — объявил Эдмунд.

— Что ты понял? — поинтересовался Питер.

— Все, — сказал Эдмунд, — над чем мы вчера столько времени ломали голову. Мы никак не могли понять, как это может быть — прошел всего лишь год с тех пор, как мы покинули Нарнию, а тут все выглядит так, будто в Каир-Паравеле никто не жил несколько сотен лет. Вы до сих пор не догадались, в чем дело? Тогда припомните — мы так же удивлялись, когда, прожив в Нарнии много лет, вернулись домой и обнаружили, что там не прошло и минуты.

— Говори дальше, — попросила Сьюзен. — Мне кажется, я начинаю что-то понимать.

— Это означает, — продолжал Эдмунд, — что, прожив дома, то есть в Англии, наш год, мы не можем знать, сколько времени прошло в Нарнии. Здесь это могли быть сотни лет!

— Черт побери, Эд! — сказал Питер. — Мне кажется, что ты попал в самую точку. У меня самого такое чувство, что с того времени, как мы покинули Каир-Паравель, здесь прошли многие сотни лет. А наше возвращение в Нарнию похоже на то, как если бы крестоносцы или англосаксы, или древние бритты, или еще кто-то вдруг очутились в теперешней Англии.

— Как бы они разволновались, если бы вдруг увидели нас... — начала Люси, но ее оборвали:

— Тише... смотрите...

Что-то происходило.

Еще раньше, разглядывая противоположный берег, они обратили внимание на лесистый выступ материка. Им почему-то казалось, что именно за этим выступом должно быть устье Большой Реки. И вот они увидели, как из-за этого выступа показалась лодка, обогнула его и поплыла в их сторону. В лодке сидели двое: один греб, а другой пристроился на корме, с трудом удерживая в руках узел, который дергался и извивался, словно живой. Люди в лодке были похожи на солдат: на головах — стальные шлемы, грудь закрыта легкими кольчугами. Их грубые бородатые лица казались угрюмыми и почему-то испуганными. Дети отползли с прибрежной стороны в лес, спрятались за деревья и смотрели, не смея шевельнуться.

— Пора кончать, — сказал солдат, сидевший на корме, когда лодка оказалась как раз напротив затаившихся детей. — Самое подходящее место.

— Может, привяжем камень к ногам, капрал? — спросил другой, отложив весла.

— Дурак! — рассердился первый. — Это лишнее. Да и нет у нас с собой камня. Он утонет и без всякого камня, если потуже затянуть веревки.

И с этими словами он встал и высоко поднял свой узел. Теперь Питер увидел, что узел действительно живой. Это был гном, крепко связанный по рукам и ногам, но даже в таком положении он изворачивался и отбивался, как мог. И тут Питер услышал, как рядом с ним, возле самого уха, тихонько звякнула тетива. Солдат тут же вскинул руки вверх, уронив гнома на дно лодки, а сам покачнулся и свалился за борт прямо в воду — стрела попала ему в шлем и оглушила. Повернувшись, Питер увидел, что Сьюзен, очень бледная, уже приладила вторую стрелу. Но второго выстрела не понадобилось. Другой солдат, увидев, как упал его спутник, громко закричал, выпрыгнул из лодки и поплыл прочь. И его, и первого солдата почти сразу подхватило течение (дети поняли, что в этом месте пролив очень глубокий) и выбросило на противоположный берег; они тут же скрылись в лесу.

— Скорее! Не то лодку снесет в сторону! — крикнул Питер.

Он и Сьюзен прямо в одежде бросились в воду. Они погрузились уже по плечи, когда наконец ухватились за борт лодки. Несколько минут у них ушло на то, чтобы причалить лодку и вытащить из нее гнома. Эдмунд сразу принялся перерезать веревки своим перочинным ножом. Конечно, меч Питера был намного острее, но меч мало пригоден для такой работы, потому что за него нельзя ухватиться ниже рукояти. Когда гнома освободили, он приподнялся, сел, растирая себе руки и ноги, и воскликнул:

— Они могут говорить что угодно, но на ощупь вы никакие не призраки!

Как большинство гномов, он был коренастым и широкогрудым. Если бы он встал на ноги, то ростом оказался бы не больше трех футов. Лицо его почти полностью скрывала жесткая огненно-рыжая борода и такие же пышные бакенбарды, из которых торчал острый, похожий на клюв нос да искрились черные глаза.

— Но, — продолжал он, — призраки вы или нет, вы спасли мне жизнь, и я вам весьма признателен.

— А почему мы должны быть призраками? — спросила Люси.

— Я всю жизнь слышал разговоры о том, — отвечал гном, — что в этих лесах, на побережье, призраков не меньше, чем деревьев. И когда надо от кого-нибудь избавиться, его доставляют сюда — как в данном случае меня — и говорят, что отдали призракам. Сам-то я был уверен, что бедолаг либо топят, либо режут им глотки, и никогда не верил ни в каких призраков. Но эти два труса, которых вы подстрелили, похоже, верили в эти басни. Они больше тряслись и боялись, ведя меня сюда на верную смерть, чем я, приговоренный к ней.

— Ах! — сказала Сьюзен. — Теперь понятно, почему они так удирали.

— Это вы о чем?

— О том, что ваши спутники убежали, — сказал Эдмунд. — На

материк.

— Значит, они живы и здоровы?

— Я никогда не стреляю, чтобы убить, — сказала Сьюзен.

Ей было неприятно, что этот гном мог подумать, будто она промахнулась с такого близкого расстояния.

— Хм, — сказал гном, — вот это мне не очень нравится. У нас могут быть крупные неприятности, если только эти тупицы не сообразят, что ради собственного блага им лучше попридержать язык.

— Значит, они приплыли сюда, чтобы утопить вас? — спросил Питер.

— Ну да, ведь я опасный преступник, — жизнерадостно сообщил гном. — Но это долгая история. Сейчас я позволю себе дерзость спросить у вас, не намерены ли вы пригласить меня к завтраку? Вы даже представить себе не можете, какой аппетит разыгрывается у тех. кто избежал смертной казни!

— Мы можем предложить вам только яблоки, — меланхолично сообщила Люси.

— Это, конечно, лучше, чем ничего. Но свежая рыба будет еще лучше, — сказал гном. — Похоже, что не вы меня, а я вас должен пригласить к завтраку. В лодке я приметил пару удочек. Кстати, не мешало бы переправить лодку на противоположную сторону острова. Незачем дожидаться, чтобы кто-нибудь вышел на тот берег, — он показал рукой на материк, — и увидел ее.

— Я сам должен был это сообразить, — сказал Питер.

Дети и гном снова вошли в воду, с трудом стащили лодку с берега и вскарабкались на борт. Гном тотчас взял на себя общее руководство операцией. Конечно, весла были слишком велики, чтобы он мог грести. Поэтому греб Питер, а гном стоял у руля и правил вдоль пролива на север. Вскоре они свернули к востоку и обогнули верхнюю часть острова. Отсюда дети увидели устье реки и мысы за ним. Им показалось, что теперь они их узнают; но лес, разросшийся за то время, что их не было в Нарнии, изменил вид этих мест до неузнаваемости.

Они обогнули остров и выплыли к его восточному берегу, смотревшему в открытое море. Гном принялся ловить рыбу. Улов был славный: прекрасные, ярко окрашенные лососи, какими в давние времена дети частенько лакомились в Каир-Паравеле. Когда они решили, что наловили достаточно, то спрятали лодку в маленькой бухточке и привязали ее к дереву. Гном, судя по всему, был очень сведущим и практичным существом, как и все гномы. В прошлом детям приходилось иметь дело и с плохими гномами, но о глупых не доводилось даже слышать. Гном быстро почистил и выпотрошил рыбу, а потом сказал:

— Теперь нам надо немного дров для костра.

— Дрова у нас в замке, — заметил Эдмунд.

Гном протяжно присвистнул.

— Вот это да, клянусь бородой и бакенбардами! Значит, тут есть и замок?

— Всего лишь развалины, — сказала Люси.

Гном пристально рассматривал всех четверых, и на лице его было выражение любопытства, смешанного с удивлением и недоверием.

— Ни за что бы не поверил... — начал он и тут же остановился. — Впрочем, это неважно. Сначала надо позавтракать. Но прежде — разобраться в одном деле. Скажите, можете ли вы поклясться, положа руку на сердце, что я действительно живой? Вы уверены, что я не утонул? И что все мы — и вы, и я — не призраки?

Когда они общими усилиями успокоили его, появилась новая проблема: как донести рыбу до замка? Они не могли нанизать ее на бечевку — бечевки не было; и, разумеется, у них не было корзины. В конце концов решили воспользоваться шляпой Эдмунда — просто потому, что ни у кого больше не было шляпы. Не будь Эдмунд зверски голоден, он непременно устроил бы по этому случаю небольшой скандал.

Когда они пришли в замок, гном чувствовал себя не очень уютно. Он постоянно озирался, принюхивался и говорил:

— Хм... тут действительно все выглядит как-то... хм... потусторонне... И попахивает привидениями.

Но когда разожгли костер, он быстро приободрился и показал детям, как надо жарить свежую рыбу в горячей золе. Есть горячую рыбу без вилок, имея лишь один перочинный нож на пятерых, оказалось не так-то просто, и дети, пока наелись, успели не раз обжечь пальцы. Но на все эти неприятности они обращали внимания гораздо меньше, чем вы думаете, потому что было уже около девяти, а они-то поднялись часов в пять утра. Когда с рыбой было покончено, все закусили яблоками и напились воды из колодца. Г ном вырезал себе из дерева трубку величиной чуть ли не со свою руку, набил ее табаком, зажег и, выдохнув целое облачко ароматного дыма, сказал:

— А теперь можно и поговорить.

— Сначала вы расскажите нам свою историю, — попросил Питер. — А потом мы расскажем вам свою.

— Ладно, — согласился гном. — Вы спасли мне жизнь, и будет справедливо, если я подчинюсь вашим требованиям. Только я не знаю, с чего начать — слишком много всего произошло. Что ж, начнем с того, что я — вестник короля Каспиана...

— Какого короля? — в один голос переспросили дети.

— Короля Каспиана Десятого, властителя Нарнии, да будет его правление долгим и благополучным! — возвестил гном. И добавил более будничным тоном:

— Впрочем, если соблюдать точность, он должен был стать королем Нарнии, если бы соблюдался закон. Но мы надеемся, что он все-таки станет им. А сейчас его признают законным королем только старые нарнианцы.

— Объясните, пожалуйста, кого вы называете старыми нарнианцами, — попросил Питер.

— Самих себя, разумеется, — отвечал гном. — Если говорить правду, теперь мы что-то вроде мятежников.

— Понимаю, — сказал Питер. — Значит, Каспиан — предводитель старых нарнианцев.

— Ну, можно сказать и так, — задумался гном и почесал себе затылок. — Но сам-то он из новых нарнианцев, из этих тельмаринов. Понимаете, что я имею в виду?

— Не очень, — признался Эдмунд.

— Чувствую, что сейчас тут творятся дела похуже, чем война Алой и Белой Розы, — сказала Люси.

— Ох, боже мой! — вздохнул гном. — Вижу, что начал свой рассказ не с того места. Ну что ж, попробуем иначе. Наверно, правильнее будет рассказывать с самого начала — объяснить вам, кто такой Каспиан и как он рос при дворе своего дяди, а потом перешел на нашу сторону. Но предупреждаю, что это будет очень долгая история.

— Ничего, — ответила Люси. — Мы любим, когда нам рассказывают длинные истории.

Тогда гном устроился поудобнее и начал свой рассказ. Я не стану излагать его так, как он прозвучал в то утро, потому что дети то и дело перебивали гнома вопросами, ему приходилось пускаться в длинные объяснения и отступления, к тому же гном тогда счел нужным умолчать о многих обстоятельствах, которые стали известны лишь позднее, — словом, все получилось длинно и запутанно. Поэтому я изложу здесь лишь самое главное и по порядку.

Принц Каспиан жил в центре Нарнии в огромном замке, при дворе своего дяди Мираза, короля Нарнии, и своей тетки, рыжеволосой и нелюдимой женщины, королевы Прунаприсмии. Его отец и мать умерли, и поэтому больше всего на свете маленький принц любил свою няню. У него были чудесные игрушки, и с ними можно было играть во всевозможные интереснейшие игры, потому что они умели все, только не разговаривали. Но больше всего ему нравилось время в конце дня, вечером, когда все игрушки убирали в шкаф; тогда он оставался наедине с няней, и она начинала рассказывать ему старинные сказки.

К дяде и тете он был привязан гораздо меньше. Но раза два в неделю дядя призывал его к себе, и примерно полчаса они прогуливались по террасе с южной стороны замка. И вот однажды, когда они там гуляли, дядя спросил его:

— Мой мальчик, пора начинать твое образование — учить тебя верховой езде и владению мечом. Ты знаешь, что у меня и моей жены своих детей нет, поэтому после моей смерти ты станешь королем. Ты хочешь этого?

— Не знаю, дядя, — отвечал принц.

— Как это — не знаешь? — удивился Мираз. — Интересно, а чего ты вообще хочешь?

— Все, что угодно вам, — сказал принц.

— Я спрашиваю, чего хочешь ты? — уже раздраженно повторил дядя.

эти слова, король вдруг встрепенулся и устремил на принца пристальный, недобрый взгляд.

— А? Что ты сказал? — спросил он. — Какие такие старые времена? Что ты имеешь в виду?

— А вы разве не знаете, дядя? — удивился Каспиан. — Те времена, когда все было иначе. Все животные умели говорить, а в речках и на деревьях жили очень милые существа, которых называли наядами и дриадами. И еще были гномы и такие хорошенькие маленькие фавны — они населяли все леса. Сами они были человечки, но ноги у них были, как у коз, и ...

— Вздор! Сказки для маленьких детей! — сурово оборвал его король. — Только малыши могут в них верить, понятно? А ты уже большой, тебе не следует заниматься такой чепухой. В твои годы пора мечтать о битвах и приключениях, а не о волшебных сказках.

— Но, дядя, тогда ведь тоже были битвы и приключения, — возразил Каспиан. — И в Старые Времена совершались самые удивительные приключения. Как-то раз в Нарнии появилась Белая Колдунья, которая объявила себя королевой всей страны. Она заколдовала Нарнию, и здесь круглый год была зима. А потом откуда- то пришли два мальчика и две девочки, убили Колдунью, а сами стали королями и королевами Нарнии. Их звали Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси. Они правили долго, и при них в Нарнии было очень хорошо, потому что Аслан ...

— А это кто такой? — спросил Мираз.

И если бы Каспиан был хоть чуточку постарше, тон дяди насторожил бы его, напомнил, что благоразумнее держать язык за зубами, и помешал бы дальнейшей откровенности. Но Каспиан был еще совсем юным, поэтому он отвечал чистосердечно:

— О, неужели вы и о нем ничего-ничего не знаете? Аслан — это огромный лев, который появляется из-за моря...

— Кто забил тебе голову всем этим вздором? — громовым голосом вопросил король.

Тут принц испугался и ничего не ответил.

— Ваше королевское высочество, — произнес король Мираз, отпуская руку Каспиана, которую до сих пор держал в своей, — извольте ответить на мой вопрос! И смотрите мне в глаза. Кто наплел вам все эти небылицы?

— Н-н-ня-ня, — с трудом выговорил Каспиан.

И расплакался. Ему стало страшно.

— А ну, перестань реветь, — сказал ему дядя и, схватив мальчика за плечи, сильно тряхнул его. — Прекрати! И запомни: если я еще раз услышу от тебя... или узнаю от кого-нибудь, что ты снова заводишь эти разговоры... или хотя бы позволяешь себе думать об этом... забивать себе голову этими идиотскими выдумками... — Он справился с приступом бешенства и не сказал, что тогда сделает с Каспианом. Принц сам понял — по его лицу, что наказание будет ужасным. Спокойным, но очень сердитым и неприязненным тоном король продолжал:

— Запомни раз и навсегда, чтобы мне не пришлось больше говорить с тобой об этих вещах. Здесь никогда не было тех королей и королев. Да и как могут сидеть на троне сразу два короля? Неужели ты сам не понимаешь, какая это чушь? Нет на свете такого существа — Аслана. И не только Аслана, но и львов вообще. Это выдумки. И никогда и нигде животные не разговаривают. Ты меня понял?

— Д-д-да, д-д-дя-дя, — всхлипывая, ответил Каспиан.

— Не смей никогда и никому говорить об этом! — строго приказал король.

Потом он позвал к себе одного из своих служителей, стоявшего в дальнем конце террасы, и холодно сказал:

— Отведи его королевское высочество в апартаменты. И пришли ко мне няню его высочества. НЕМЕДЛЕННО!

На следующий день Каспиан понял, какой ужасный поступок он совершил. Няня исчезла. Ее куда-то сослали, не позволив даже попрощаться с принцем. Каспиан всех расспрашивал, где его няня, но ему отвечали, что он уже большой мальчик и теперь у него будет не няня, а учитель.

Каспиан очень тосковал по няне и пролил немало слез. Сейчас, когда он стал таким несчастным, мечты о Старой Нарнии завладели им полностью. Каждую ночь ему снились гномы и дриады, и он пытался обучить собак и кошек, живущих в замке, человеческому языку. Но собаки только махали хвостами, а кошки мурлыкали, и большего он от них добиться не мог.

Каспиан был уверен, что возненавидит учителя. Но учитель, появившийся спустя неделю после исчезновения няни, оказался таким замечательным, что его нельзя было не полюбить. Таких маленьких и толстеньких человечков Каспиан ни разу еще не видел. У него была серебряная остроконечная борода, доходившая до пояса, коричневое морщинистое личико казалось умным и добрым, и 

хотя голос его всегда звучал очень важно, а порой и торжественно, маленькие глазки поглядывали так весело, что Каспиан — и все остальные — никогда не могли понять, когда он шутит, а когда говорит совершенно серьезно. Звали его доктор Корнелиус.

Из всех наук, которые преподавал доктор Корнелиус, Каспиан больше всего полюбил историю. Ведь до этого он ничего не знал об истории Нарнии, если не считать сказок няни. Поэтому он с немалым удивлением узнал, что его королевский род происходит от пришельцев, появившихся в этой стране сравнительно недавно.

— Завоевал Нарнию, — рассказывал доктор Корнелиус, — и сделал ее своим королевством ваш царственный предок Каспиан Первый. Это он привел сюда свой народ. Ведь вы все не коренные нарнианцы. Вы называете себя тельмаринами, потому что пришли сюда из страны Тельмар, которая лежит далеко отсюда, за Западными Горами. По этой причине Каспиана Первого называют также Каспианом Завоевателем.

— Извините, доктор, — перебил его Каспиан, — а кто жил в Нарнии до того, как сюда пришли люди из Тельмара?

— До того, как тельмарины захватили Нарнию, — отвечал на этот вопрос доктор Корнелиус, — людей здесь не было, а если и были, то совсем немного.

— Тогда кого же покорил мой великий предок?

— Точнее надлежит говорить не “покорил”, а “завоевал”, ваше высочество, — отвечал доктор Корнелиус. — Вижу, нам надо заниматься не историей, а грамматикой и риторикой.

— Ой, прошу вас, не надо! Не сейчас! — взмолился Каспиан. — Я же просто хотел уточнить, с боем он взял Нарнию или нет. Его зовут Каспиан Завоеватель, значит, он воевал, а если здесь почти никого не было до его прихода, то с кем же он тогда мог сражаться?

— Я же сказал, что в Нарнии было мало людей, — ответил доктор и как-то странно поглядел на мальчика через свои очки.

На минуту Каспиан был сильно озадачен и не знал, что подумать, а потом вдруг сердце так и заколотилось у него в груди.

— Вы хотите сказать, — еле слышно произнес он, — что кроме людей здесь жили и... другие? Те самые, о которых рассказывают в сказках? Где же они?

— Тссс! — прошептал доктор Корнелиус и вплотную приблизил свою голову к голове Каспиана. — Ни слова больше! Или вы не знаете, что вашу няню отослали от вас именно за то, что она рассказывала вам о Старых Временах в Нарнии? Король очень не любит, когда говорят об этих вещах. Если он узнает, что мы с вами говорили о них, то вас высекут, а мне снимут голову.

-— Но почему? — удивился Каспиан.

— Самое время перейти к грамматике, — очень громко сказал доктор Корнелиус. — Не угодно ли вашему высочеству взять в руки книгу доктора Пропыленнуса Сушилиуса “Грамматический Сад, или Беседка Морфологии, гостеприимно распахнутая для нежных умов”? Прошу вас раскрыть ее на четвертой странице...

Они до ленча упражнялись в написании и произношении слов, которые способны употреблять только взрослые. Но я не уверен, что Каспиан хоть что-нибудь запомнил из этого грамматического урока. Он был взбудоражен. Он думал, что вряд ли доктор Корнелиус завел бы с ним разговор об этих запретных вещах, если бы не собирался при случае — рано или поздно — рассказать еще кое-что.

И он не ошибся. Несколько дней спустя учитель сказал ему:

— Нынешней ночью у нас с вами будет урок астрономии. В самую глухую пору ночи две благороднейшие планеты, Тарва и Аламбиль, пройдут всего на расстоянии одного градуса друг от друга. Подобного сближения светил не наблюдалось свыше двухсот лет, и вашему высочеству не дожить до тех времен, когда его можно будет наблюдать снова. Поэтому сегодня вам лучше лечь спать пораньше, а когда подойдет время сближения, я разбужу вас.

Казалось бы, астрономия не имела никакого отношения к Старой Нарнии, интересовавшей Каспиана больше всего на свете. Но встать и отправиться куда-то в полночь — это уже маленькое приключение, поэтому Каспиан ложился вечером спать с предвкушением предстоящего удовольствия. Он лег в постель, думая, что не сможет заснуть, но не заметил, как задремал. А когда кто-то ласково встряхнул его, принцу показалось, что он закрыл глаза всего несколько минут назад.

Он сел на постели и увидел, что комната залита лунным светом, а у изголовья стоит доктор Корнелиус, весь закутанный в плащ, с фонариком в руке. Каспиан сразу же вспомнил, зачем его разбудили. Было лето, но в комнате чувствовался холод, и принц обрадовался, когда доктор Корнелиус и его завернул в точно такой же плащ и обул в теплые меховые сапожки. Теперь их трудно было бы узнать в темных коридорах. Спустя минуту, ступая мягко и бесшумно, они покинули спальню.

Каспиану пришлось пройти вслед за доктором по множеству коридоров и подняться по нескольким лестницам, прежде чем они вышли через маленькую дверцу на плоскую крышу башни. С одной стороны была зубчатая стена, с другой — крутая крыша, внизу под ними мерцал в лунном свете сад замка, а над ними было только небо с луной и звездами. Они прошли еще через какую-то дверь, которая вывела их в главную, самую высокую башню замка. Доктор Корнелиус отпер дверь, и за ней была винтовая лестница, уходящая вверх, в абсолютную темноту. Каспиан испытывал все возрастающее возбуждение: раньше ему никогда не разрешали подниматься на эту башню.

Лестница оказалась крутой и длинной, а когда они добрались до крыши, Каспиан перевел дыхание и огляделся. Вдали, справа, он видел расплывчатые очертания Западных Гор, слева — мерцающую полоску Большой Реки. Было так тихо, что он слышал даже шум реки у Бобровой Плотины, до которой от замка было не меньше мили. И отсюда хорошо были видны те две звезды, ради которых они сюда поднялись. Звезды стояли очень низко над горизонтом, сияя, как две маленькие луны, и находились очень близко друг от друга.

— А они не столкнутся? — тихо спросил Каспиан, и в его голосе прозвучал благоговейный страх.

— Нет, милый принц, — отвечал доктор Корнелиус — тоже почти шепотом, — этого не случится, потому что великие боги, пребывающие на самом высшем из небес, хорошо умеют направлять их полет. Присмотритесь к ним хорошенько. Их встреча предвещает благо и некое счастливое событие для печальной страны Нарнии. Тарва, Властитель Побед, приветствует Аламбиль, Подательницу Мира. Сейчас они ближе всего друг к другу.

— Какая жалость, что деревья загораживают эту часть неба! — сказал Каспиан. — Нам было бы лучше наблюдать с Западной Башни, хотя она и не такая высокая.

Доктор Корнелиус не отвечал ему минуты две — он стоял, устремив неподвижный взор на Тарву и Аламбиль. Потом глубоко вздохнул и повернулся к Каспиану.

— Ну вот, — сказал он, — вы сейчас видели то, чего не видел и больше уже не увидит никто из ныне живущих людей. И вы совершенно правы. Хотя та башня и несколько ниже, наблюдать с нее встречу планет было бы намного удобнее. Но мы пришли сюда не только ради этого.

Каспиан поглядел на учителя, но лицо его было скрыто капюшоном плаща.

— Главное достоинство этой башни, — продолжал доктор Корнелиус, — в том, что под нами шесть пустых комнат и длинная лестница, а дверь, ведущая на лестницу, сейчас заперта. Поэтому здесь нас почти невозможно подслушать.

— Значит, сегодня вы расскажете мне то, чего не стали рассказывать в тот день? — оживился Каспиан.

— Расскажу, — ответил доктор Корнелиус. — Но запомните: нам с вами нигде нельзя говорить об этих вещах, только здесь, на вершине Главной Башни.

— Да, я обещаю, — заверил Каспиан. — Но, прошу вас, начинайте!

— Все, что вы слышали о Старой Нарнии, — правда, — сказал доктор Корнелиус. — Изначально она не была Страной Людей. Это была Страна Аслана, Страна Бодрствующих Деревьев, где жили наяды, фавны и сатиры, гномы и великаны, боги и кентавры, ну и, конечно, Говорящие Звери. Против них-то и воевал ваш предок, Каспиан Первый. И это вы, тельмарины, обрекли на немоту зверей и деревья, замутили источники, прогнали или перебили гномов и фавнов, а теперь стараетесь уничтожить даже память о тех, кого вы погубили. Поэтому король запрещает говорить о том времени.

— О, как мне жаль, что они это сделали! — воскликнул Каспиан. — Ия очень рад, что все это правда, если даже Старой Нарнии больше нет!

— Многие из ваших соплеменников хотели бы, чтобы о ней никто не знал, — продолжал доктор Корнелиус.

— Но, доктор, — спросил Каспиан, — почему вы все время говорите вы, ваши соплеменники? Ведь вы, кажется, тоже из тельмаринов!

— Да? Вы так думаете? — спросил доктор Корнелиус.

— Ну... во всяком случае, вы — человек, — сказал Каспиан.

— Да? — повторил доктор приглушенным голосом и отбросил свой капюшон, так что Каспиан мог ясно увидеть его лицо при лунном свете.

Тут Каспиан понял правду. Он давно уже должен был догадаться об этом. Ведь доктор Каспиан был такой низенький, такой толстый, и борода у него была такая длинная... И в голове принца столкнулись две мысли. Одна была рождена страхом: “Он же не настоящий человек... он вообще не человек. Он гном. Он заманил меня сюда ночью, чтобы убить!” Вторая была рождена ликующим восторгом: “Значит, есть еще настоящие гномы! И я вижу одного из них!”

— Наконец-то вы догадались, — сказал ему доктор Корнелиус. — Точнее, почти догадались, потому что я не чистокровный гном. В моих жилах течет и человеческая кровь. После великих битв уцелело много гномов, и они смогли выжить, сбрив бороды, надев туфли на высоких каблуках и притворившись, что они люди, только низкорослые. А потом они начали смешиваться с вами, тельмаринами. Я один из таких полугномов. И если где-нибудь на свете еще живут мои предки, настоящие гномы, то они называют таких, как я, предателями и презирают нас. Но мы никогда не забывали ни своих предков, ни других, некогда столь счастливых, жителей Нарнии, ни нашу давно утраченную свободу...

— Мне... мне очень жаль, доктор, — сказал принц Каспиан. — Вы же знаете, что я в этом не виноват.

— А я вас и не виню, милый мой принц, — отвечал доктор Корнелиус. — Вы бы лучше спросили, почему я заговорил с вами об этом. У меня было две причины. Первая — та, что мое сердце слишком долго хранило эти тайны и так изболелось, что, наверно, вскоре разорвалось бы, если б я не рассказал вам все. А вторая причина — надежда: может быть, когда вы станете королем Нарнии, вы поможете нам. Я же знаю, хотя вы и тельмарин, но любите слушать про нас, про древних...

— Да, я люблю слушать про них. Но чем я могу помочь?

— Вы можете быть таким же добрым с несчастными гномами, как и со мной, — сказал доктор Корнелиус. — Иногда я думаю, что уже не осталось ни одного из них. Но иногда мне кажется, что я слышу в горах раскаты гномовых барабанов, а порою, когда случалось быть ночью в лесу, я видел смутные тени фавнов и сатиров, танцующих под луной. Но когда я прибегал на то место, там уже никого не было. Я много раз терял надежду, но каждый раз случалось что-то такое, после чего она возвращалась ко мне. Точно я ничего не знаю. Но как бы ни обстояло дело с гномами, вполне может случиться и так, что вы станете таким королем, каким был в старину Верховный Король Питер, а не таким, как ваш дядя.

— Значит, Король Питер был? И это все правда — про королей и королев? И про Белую Колдунью тоже?

— Все — чистая правда, — отвечал старик. — Их правление

было Золотым Веком Нарнии, и Нарния никогда их не забудет.

— И они жили в этом замке, доктор? — спросил принц.

— Нет, мой милый, — отвечал доктор Корнелиус. — Он выстроен, можно сказать, вчера — твоим прапрапрадедом. А Лев Аслан, поставив королями и королевами Нарнии двух Сыновей Адама и двух Дочерей Евы, поселил их в замке Каир-Паравель, который уже тогда был очень древним. И никто не помнит, когда он был построен. Никто из тех, кто живет в наши дни, не видел своими глазами этого благословенного места. Может быть, даже его развалины давно рассыпались в прах. Но мы верим, что он и сейчас стоит далеко отсюда, на самом берегу моря, в устье Большой Реки.

— Ух! — содрогнулся Каспиан. — Вы хотите сказать — в Темных Лесах? Там, где... ну, все об этом говорят... вы должны были про это слышать... где живут призраки?

— Ваше высочество, не подумав, изволит повторять то, что ему внушили! — строго сказал доктор. — Все это ложь. Нет там никаких призраков. Их выдумали тельмарины. Ваши короли всегда жили в великом страхе перед морем, потому что знали: во всех историях об Аслане говорится, что он приходит из-за моря. Поэтому они и сами не приближались к побережью и не хотели, чтобы кто-то там жил или даже заходил туда. Поэтому они позволили, чтобы на обширных равнинах разрослись дремучие леса, которые преградили их народу дорогу к побережью. Но так как тельмарины нанесли великий вред лесу и враждовали с ним, то они стали бояться и леса. Из-за этого страха они придумали, что все леса кишат призраками.

Время шло, короли и знатные вельможи, возненавидевшие лес и море, поддерживали эти глупые россказни, а потом и сами почти уверовали в них. Кроме того, они чувствовали себя в безопасности только тогда, когда знали, что никто в Нарнии не посмеет спуститься к побережью и взглянуть на море, туда, где находится страна Аслана и откуда к нам каждое утро приходит солнце.

Они долго молчали, пока доктор Корнелиус не сказал:

— А теперь пойдем. Мы пробыли здесь уже слишком долго. Вашему высочеству пора ложиться спать.

— Уже? — с разочарованием протянул Каспиан. — А я готов слушать об этом много часов подряд.

— Если мы так поступим, — сказал доктор Корнелиус, — кому-нибудь обязательно захочется узнать, о чем это мы так долго беседовали наедине.

Принцу Каспиану и его наставнику еще не раз удавалось тайком поговорить на вершине Главной Башни, и после каждой такой беседы Каспиан все больше и больше узнавал о Старой Нарнии. Теперь он и во сне и наяву грезил о былых днях, а в свободные часы мечтал о том, как бы вернуть назад то время. Конечно, свободных часов выпадало не так уж много, потому что вскоре за его воспитание взялись всерьез. Каспиана учили фехтовать и ездить верхом, плавать и нырять, охотиться на оленей и снимать с убитых зверей шкуру. Дни его были заполнены уроками космографии, риторики, геральдики, стихосложения, конечно, истории и еще немножко знакомством с физикой, алхимией, астрономией. Он изучал даже магию, но только в теории, потому что доктор Корнелиус заявил, что практика в таких вещах — не совсем подходящее занятие для принцев.

— К тому же я сам, — добавил он, — очень несовершенный чародей и могу производить лишь самые простые опыты.

О навигации (которую доктор Корнелиус называл “весьма благородным и воистину героическим искусством”) он не смог узнать ничего, потому что король Мираз крайне подозрительно относился ко всему, что имело отношение к морю, кораблям и морским путешествиям.

 Зато, благодаря собственным глазам и ушам, принц открыл массу всяких вещей, не входивших в программу его обучения. Когда он был маленьким, его часто удивляло, почему он так не любит свою тетю, королеву Прунаприсмию. Теперь же понял, почему. Она его ненавидела. Он начал также понимать, что Нарния — несчастная страна, что налоги в ней высокие, законы строгие, а дядя Мираз — жестокий человек.

Прошло несколько лет. Однажды принцу сказали, что королева занемогла. Из-за этого началась суета, во всем замке воцарилась тревога, появилось много докторов, а придворные шептались по углам. Это случилось в начале лета. И вот как-то ночью, когда все были особенно возбуждены, Каспиана неожиданно разбудил доктор Корнелиус, не дав ему поспать и пару часов.

— Мы опять будем заниматься астрономией, доктор? — спросил спросонья Каспиан.

— Тише! — шепнул доктор. — Доверьтесь мне и делайте все так, как я вам скажу. Оденьтесь как следует, потому что вы сейчас отправитесь в далекое путешествие.

Каспиан был очень удивлен, но он уже привык во всем доверять доктору Корнелиусу и сразу послушался. Когда он оделся, доктор сказал:

— Вот котомка. Я уже уложил в нее нужные вещи. А сейчас нам надо пройти в соседнюю комнату и взять еду, оставшуюся после ужина на столе вашего высочества.

— Это дело можно поручить и моему слуге, — заметил Каспиан.

— Все ваши слуги крепко спят, — сказал доктор, — и проснутся не скоро. Я, конечно, очень слабый маг, но напустить на людей сонные чары я еще могу.

Они прошли в переднюю. Там спали двое слуг, раскинувшись в креслах и громко храпя. Доктор Корнелиус быстро разрезал на куски оставшегося от ужина холодного цыпленка, добавил несколько ломтей жареной оленины, хлеб, яблоки, завернул все вместе и положил в котомку. Туда же спрятал небольшую флягу хорошего вина. Завязав котомку, он подал ее Каспиану. Сумка была с ремнями, и ее можно было нести за плечами, как ранец, в каких вы носите свои учебники и тетрадки.

— Здесь ли ваш меч? — спросил доктор.

— Да, — сказал принц.

— Тогда возьмите его. А сверху накиньте плащ, чтобы скрыть меч и котомку. Так будет лучше. А теперь нам надо подняться на Главную Башню и поговорить.

Когда они поднялись на Башню (а была ненастная ночь, не похожая на ту, когда они наблюдали сближение Тарвы и Аламбили), доктор Корнелиус сказал:

— Дорогой принц, вам надо сейчас же покинуть этот замок и эту страну и искать счастье в чужих краях. Вашей жизни угрожает опасность.

— Почему? — удивился принц.

— Потому что по закону именно вам надлежит быть королем Нарнии. Вы — Каспиан Десятый, законный сын короля Каспиана

Девятого и его наследник. Да будет долгой жизнь вашего королевского величества!

И, к величайшему изумлению Каспиана, маленький человечек неожиданно опустился перед ним на одно колено и поцеловал ему руку.

— Что все это значит? Я ничего не понимаю! — воскликнул Каспиан.

— Я сам удивлялся, почему вы ничего не спрашивали у меня об этом прежде, — сказал доктор. — Почему вы, будучи сыном короля Каспиана, сами не являетесь королем Каспианом? Все, кроме вашего величества, знают, что Мираз — узурпатор.

Когда началось его правление, он даже не претендовал на то, чтобы называться королем. Он называл себя лордом-протектором, каковым и был. Но когда скончалась вдовствующая королева, ваша матушка — а она была хорошей королевой и единственной среди тельмаринов, от кого я видел добро, — все вельможи, служившие еще вашему отцу, один за другим начали умирать или исчезать.

И дело было не в случайности, а в Миразе: он избавлялся от ваших сторонников. Белизар и Авилас погибли, пронзенные стрелами, во время большой охоты. Тогда сделали вид, что это несчастный случай. Мираз отправил могучий род Пассаридов на северную границу воевать с великанами, и они воевали там, пока не сгинули все до единого. Арлиана, Эримона и еще десять человек он казнил по обвинению в измене, но все знали, что обвинение было ложное. Двух братьев с Бобровой Плотины посадили под замок, объявив сумасшедшими. А под конец он убедил семерых благороднейших вельмож, единственных среди тельмаринов, кто не боялся моря, отплыть на поиски новых земель в Восточном Океане. Они не вернулись, как Мираз и задумал. После этого в стране не осталось никого, кто посмел бы выступить в защиту ваших прав. И тогда льстецы и прихлебатели — по его же наущению — начали упрашивать его стать королем. Что он, разумеется, и сделал.

— Вы считаете, что теперь он хочет убить и меня? — спросил Каспиан.

— Можете в этом не сомневаться, — ответил доктор.

— Но почему именно теперь? Почему, если он хотел, то не сделал этого раньше? Какую новую обиду я мог причинить ему?

— Он изменил свои намерения относительно вас из-за события, происшедшего два часа назад. Королева разрешилась от бремени. У нее родился сын.

— Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — удивился Каспиан.

— Он не понимает! — воскликнул доктор. — Зачем же я столько времени учил вас истории и политике, если вы не понимаете такой простой вещи? Слушайте же. Пока у него не было своих детей, он достаточно спокойно относился к тому, что вы станете королем после его смерти. Разумеется, он не испытывал к вам никакой привязанности, но считал, что пусть лучше трон достанется вам, а не какому-нибудь чужаку. Но теперь, когда у него появился родной сын, Мираз хочет, чтобы именно он стал его наследником. Теперь вы стоите на пути его сына. Поэтому он постарается как можно скорее убрать вас с дороги.

— Неужели он и в самом деле такой злодей? — недоверчиво спросил Каспиан. — Неужели он действительно способен убить меня?

— Он оказался способен убить вашего отца, — сказал доктор Корнелиус.

У Каспиана было такое странное чувство, как будто все это происходит с ним во сне. Он не знал, что сказать.

— Я мог бы поведать вам всю эту историю, — продолжал доктор. — Ия сделаю это — когда-нибудь. Но сейчас у нас нет времени. Вам надо немедленно бежать.

— А вы тоже уйдете со мной? — спросил Каспиан.

— Нет, — сказал доктор. — Не буду рисковать. Потому что если я уйду с вами, ваше положение будет еще опаснее. Двоих выследить намного легче, чем одного. Дорогой мой принц, милый мой король Каспиан, теперь вам понадобится вся ваша смелость. Уходите отсюда, и как можно быстрее. Попытайтесь пробраться к южной границе и оттуда в Арченланд, ко двору короля Наина. Он хороший человек и будет добр к вам.

— Значит, мы больше не увидимся? — голос принца Каспиана охрип от волнения.

— Будем надеяться на лучшее, милый мой король, — ответил доктор. — Ведь у меня в целом мире нет никого, кроме вас — ни родных, ни друзей. Не горюйте, я немного смыслю в магии, так что... Но сейчас это неважно. Сейчас главное — скорость. Вот вам на прощание два подарка. Первый — маленький кошелек с золотом.

Увы! Совсем маленький, хотя по праву все сокровища этого замка — ваши. Но вот это — не имеет цены.

И он подал Каспиану какую-то вещь, которую тот не мог разглядеть в темноте, но когда взял в руки, она оказалась чем-то вроде небольшого рога.

— Это, — продолжал доктор, — величайшее сокровище, какое есть в Нарнии. Святыня. Сколько мне пришлось натерпеться страха и мук, сколько я перепробовал волшебных чар, сколько прочел заклинаний, чтобы найти его. Я был тогда еще молодым... Это волшебный рог королевы Сьюзен. Она потеряла его в тот день, когда они, все четверо, исчезли из Нарнии и Золотой Век кончился. Говорят, что кто бы ни протрубил в этот рог, получит таинственную помощь, хотя никто не знает какую.

Может быть, рог сможет призвать королеву Люси, короля Эдмунда, королеву Сьюзен и Верховного Короля Питера из далекого прошлого, в котором они затерялись. Есть пророчества, что в самый тяжкий для Нарнии час они снова придут сюда на помощь. А может быть, этот рог способен призвать и самого Аслана. Возьмите же его, король Каспиан, но не прибегайте к нему, пока не окажетесь в самой тяжкой, крайней нужде. А теперь спешите, спешите, спешите! Маленькая дверца у подножия башни, которая выводит в сад, сейчас не заперта. И там мы с вами простимся.

— Можно мне взять моего коня Дестриера? — спросил Каспиан.

— Он уже оседлан и дожидается вас за садом.

Пока они спускались вниз по длинной винтовой лестнице, доктор Корнелиус шепотом рассказывал принцу, куда ему ехать, и давал массу всяких полезных советов. Сердце Каспиана было полно печали, но он старался взять себя в руки. Из Башни они вышли в сад и крепко пожали друг другу руки. Перебежав через лужайку, принц услышал радостное ржание Дестриера. Так король Каспиан Десятый покинул дом своих предков. Отъехав на небольшое расстояние, он оглянулся и увидел, как вверх взлетают огни фейерверка, — это в замке праздновали рождение нового принца.

Всю ночь Каспиан скакал на юг. Пока местность была знакомой, он старался держаться редконаселенных мест и выбирал малолюдные дороги, ведущие через лес или горы. Потом он выехал на большую дорогу. Дестриера это ночное путешествие привело в такое же возбуждение, как и его хозяина. Каспиан, чьи глаза были полны слез с тех пор, как он попрощался с доктором Корнелиусом, теперь испытывал прилив отваги и был по-своему счастлив: ведь он был король Каспиан Десятый, выехавший на поиски приключений с мечом у бедра и волшебным рогом королевы Сьюзен на правом боку.

Но вот рассвело, и начал накрапывать дождь. Оглядевшись, принц увидел, что вокруг неизвестный лес, дикий вереск да голубые горы. И Каспиан почувствовал, что мир огромен и опасен, а он всего лишь маленький и испуганный мальчик...

Как только стало совсем светло, он съехал с дороги и отыскал в лесу небольшую, очень уютную и поросшую мягкой травой полянку, где решил отдохнуть. Сняв с Дестриера уздечку, он пустил его пастись, а сам съел холодного цыпленка, запил несколькими глотками вина и почти сразу же крепко уснул.

Когда он проснулся, уже вечерело. Слегка перекусив, принц отправился дальше, по-прежнему держа курс на юг и стараясь выбирать заброшенные тропы или, на худой конец, проселочные дороги. Теперь путь его лежал по холмистой местности: приходилось то подниматься, то спускаться. С гребня каждого холма Каспиан видел, что горы становятся все ближе, больше и темнее, и вот их вершины встали прямо перед ним. С наступлением вечера он оказался у их подножия. Поднялся ветер, а мелкий дождь быстро превратился в настоящий ливень. С каждым шагом Дестриер ступал все неувереннее. А потом грянул гром. Они вступили в темный сосновый лес, которому, казалось, не будет конца. В памяти Каспиана разом ожили все слышанные им истории о том, как враждебны деревья к людям. К тому же он припомнил, что он сам не просто человек, но вдобавок еще и тельмарин, то есть принадлежит к тому самому племени, которое, явившись в эту страну, повсюду рубило деревья и без устали убивало и преследовало лесных жителей. И хотя сам Каспиан был не таков, как все тельмарины, и не успел еще ни в чем провиниться перед лесом, он подумал, что вряд ли деревья станут разбираться и выяснять, кто он такой!

Ветер превратился в ураган, а деревья вокруг него оглушительно взревели и заскрипели. Потом что-то громко треснуло и соврем рядом грохнулось оземь. Каспиан оглянулся. Почти у самого хвоста Дестриера рухнувшее дерево перегородило тропу.

— Спокойнее, Дестриер, спокойнее! — приговаривал Каспиан, ласково похлопывая коня по шее.

Но и сам он никак не мог унять дрожь, понимая, что если на этот раз и уцелел каким-то чудом, то по-прежнему находится на волосок от смерти. Ослепительно сверкнула молния, и страшный удар грома, казалось, расколол небо прямо у него над головой. Дестриер сорвался с места и понес, не разбирая дороги. Каспиан был хорошим наездником, но сдержать обезумевшего коня не мог. Он удержался в седле, но знал, что, пока продолжается эта дикая скачка, может погибнуть в любой момент. Деревья одно за другим выскакивали прямо на него из темноты, и он едва успевал в последний момент уклониться от столкновения. Потом откуда-то сверху на голову ему обрушился удар, и он, не успев даже как следует почувствовать боль, провалился в темноту и больше уже ничего не помнил.

... Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в каком-то темном помещении, которое освещал лишь огонь камина. Все его тело ныло от ушибов, сильно болела голова. Совсем рядом слышались приглушенные голоса.

— Теперь, — сказал один голос, — пока он еще не очнулся, надо решить, что мы с ним будем делать.

— Убить — и весь разговор, — отозвался другой. — В живых его оставлять нельзя. Он нас выдаст.

— Если уж убивать, так надо было сразу, как только мы его нашли, — вступил третий голос. — Или оставить там, где лежал. А теперь поздно. Ведь мы сами принесли его к себе, перевязали голову, уложили в постель, словом, обошлись с ним, как с гостем. И если теперь убьем, то получится, что мы убили гостя.

— Господа, — очень слабым голосом проговорил Каспиан, — что бы вы ни сделали со мной, прошу вас, будьте добрее к моему бедному коню!

— Твой конь давно уже убежал, — отозвался первый голос, сухой и какой-то шуршащий. “Будто песок сыплется”, — подумал Каспиан.

— Не разговаривайте с ним, а то он обведет нас вокруг пальца всякими сладкими да благородными речами! — вступил второй голос. — Сколько раз я говорил...

— Трубы и треска! — воскликнул третий. — Конечно же, мы не можем его убить. Потому что тогда нам с тобой, Никабрик, будет вечный позор! А что скажешь ты, Стародум? Что посоветуешь?

— Дайте ему попить, — сказал первый голос, принадлежащий, по-видимому, этому самому Стародуму.

Какая-то темная фигура приблизилась к постели, и Каспиан почувствовал, как мягкая рука обхватила его за плечи. Если только это действительно была рука, потому что в этой фигуре определенно было что-то не так. И лицо, склонившееся над ним, тоже было какое-то чудное — слишком уж волосатое, чтобы быть лицом, да и нос был длинноват, вдобавок по бокам носа виднелись какие-то совсем уж несуразные белые пятна.

"Наверно, он в маске", — подумал Каспиан. Он увидел, что к его губам поднесена чашка, в которой оказалось очень горячее и сладкое питье. Каспиан выпил его до дна. Тем временем другой собеседник принялся помешивать дрова в камине. Пламя вспыхнуло, большой язык огня, взметнувшись вверх, высветил лицо, склонившееся совсем низко над Каспианом, и он чуть не закричал от потрясения. Это было не человеческое лицо, а морда барсука. Потом, немного придя в себя, он понял, что такой барсучьей морды — большой, дружелюбной и очень умной — он не видел ни разу в жизни. И к тому же этот Барсук разговаривал.

При той же вспышке он увидел, что лежит на постели из вереска в какой-то пещере, а у камина сидят два маленьких бородатых человечка. Оба они были настолько ниже, волосатее, коренастее и страховиднее доктора Корнелиуса, что Каспиан сразу догадался, что это настоящие гномы — древние гномы, в чьих жилах не было ни капли человеческой крови. И Каспиан понял, что наконец-то он отыскал Старых Нарнианцев. Он так разволновался, что голова у него снова закружилась.

Прошло несколько дней, и он познакомился с ними поближе. Барсука действительно звали Стародум. Он был, похоже, самой уважаемой особой в этой компании, потому что был старше, умнее, да и добрее остальных. Гнома, которому очень хотелось убить Каспиана, звали Никабрик. Он принадлежал к племени Черных Гномов: сами они смуглые, а волосы и борода у них черные, толстые и жесткие, как в лошадином хвосте. Другой гном был из Красных Гномов. Волосы и борода у него были ярко-рыжие, как лисий мех, и звали его Трумпкин.

В первый же вечер, когда Каспиан почувствовал себя настолько хорошо, что мог сидеть и разговаривать, Никабрик вернулся к своей навязчивой идее.

— Рано или поздно, — начал он, — нам придется все-таки решить, что делать с этим человеком. Вы, конечно, считаете, что вы очень хорошие и добрые, раз не позволяете убить его. Но тогда, я считаю, нам придется всю жизнь держать его у себя в плену. Потому 

что нельзя ни в коем случае выпустить его отсюда живым, ведь тогда он вернется к своим соплеменникам и выдаст всех нас.

— Луковицы и лучины! — воскликнул Трумпкин. — Никабрик! Почему стоит тебе открыть рот, как оттуда вылетают лишь такие вот грубые и постыдные слова? Ну сам подумай, разве это существо виновато, что ударилось головой о сук прямо возле нашей норы? Мне он совсем не кажется шпионом или предателем.

— Позвольте вам напомнить, — вмешался Каспиан, — что вы даже не спросили у меня, чего хочу я сам и собираюсь ли я вернуться домой. Так вот — не собираюсь. И если вы мне разрешите, я охотно останусь с вами. Потому что люди преследуют меня точно так же, как и вас, и, если я попадусь им в руки, это может стоить мне жизни.

— Так я тебе и поверил! — хмыкнул Никабрик. — Ведь ты же человек, да вдобавок и тельмарин, не так ли? Значит, одна тебе дорога — назад, к своим сородичам.

— Если бы я даже и мог, — отвечал Каспиан, — все равно не пошел бы к ним. Я бежал от них, спасая свою жизнь, вот почему со мной и произошло этот несчастье в пути. Король собирался убить меня. И если вы меня убьете, то лучшего подарка для него вам не придумать.

— Ну вот еще! — обиделся Стародум. — Мы не заслужили, чтоб ты так говорил с нами.

— Эй, ты! — заинтересовался Трумпкин. — Ты о чем это болтаешь? Что может натворить человек в твои годы, чтобы так насолить Миразу?

— Он мой дядя... — начал Каспиан.

Но тут Никабрик вскочил и сразу схватился за кинжал.

— Вот ты кто такой! — закричал он. — Ты не просто тельмарин — ты ближайший родич самого ненавистного нашего врага! Ты его наследник! Сколько же нам с тобой цацкаться! Неужели мы и сейчас оставим эту тварь в живых?

И он бы немедленно заколол Каспиана, если бы Барсук и Трумпкин вовремя не схватили его. Они отняли у него кинжал, насильно заставили сесть.

— Выслушай меня, Никабрик, — сказал Трумпкин, — и усвой хорошенько, потому что второй раз я повторять не стану. Или ты дашь слово утихомириться, или мы со Стародумом сядем тебе на голову.

Никабрик угрюмо пообещал впредь вести себя хорошо, и тогда двое других попросили Каспиана рассказать свою историю. Когда он закончил, на несколько минут воцарилось молчание.

— Таких странных и диковинных вещей мне до сих пор еще не приходилось слышать, — сказал наконец Трумпкин.

— Мне все это не нравится, — заявил Никабрик. — Я не знал, что рассказы про нас все еще живут среди людей. Чем меньше они про нас знают, тем спокойнее. Эта старая нянька... если она сама не попридержит язык, то... Да вдобавок ко всему тут замешан старый учителишка, этот гном-отступник. Ненавижу их всех! Этих ненавижу даже больше, чем людей! Попомните мои слова — ничего хорошего из этого не выйдет!

— Если ты чего-то не понимаешь, Никабрик, то лучше уж помолчи, — заговорил Стародум. — Вы, гномы, такие же забывчивые и переменчивые, как и сами люди. А я — Зверь. Больше того, я — Барсук. А мы все помним и никогда не меняемся. Мы всегда такие, какие были с самого начала, и не меняем своих обычаев. И я говорю вам — из этого получится очень много хорошего! Ведь среди нас сейчас находится не кто иной, как законный король Нарнии. Наконец-то истинный король пришел к истинным нарнианцам. А если даже гномы и забыли об этом, то мы, Звери, помним: никто, кроме Детей Адама, не может быть законным королем Нарнии!

— Качели и кекс! — закричал Трумпкин. — Стародум! Ты что же, собрался уступить Нарнию людям?

— Об этом и речи не было, — отвечал Стародум. — Нарния не для людей. Кому еще знать об этом лучше, чем мне! Но в этой стране королем может быть только человек. У нас, Барсуков, достаточно хорошая память, чтобы не забывать этого. Разве, благослови его небо, Верховный Король Питер был не человек?

— Ты что же, и впрямь веришь всем этим старым сказкам? — удивился Трумпкин.

— Я же сказал, что мы, Звери, не меняемся, — отвечал Стародум. — И ничего не забываем. И я верю в Верховного Короля Питера. И в остальных, которые вместе с ним правили в Каир-Паравеле. Верю так же твердо, как в самого Аслана.

— Ну, в королей ты можешь верить сколько душе угодно, — сказал Трумпкин. — Но кто сейчас верит в Аслана?

— Хотя бы я, — сказал Каспиан. — А если бы даже и не верил в него раньше, то начал бы верить сейчас. Потому что там, среди людей, те, кто смеются над рассказами об Аслане, точно так же 

смеются и над рассказами о Говорящих Зверях и гномах. И я часто сомневался, может ли быть такое существо, как Аслан. Но точно так же я порою сомневался, могут ли быть на самом деле такие существа, как вы. А теперь оказывается, что вы есть. Значит, есть и Аслан. Вы — из одной истории.

— Ты прав, — сказал Стародум. — Ты прав, король Каспиан. И поскольку ты законный король Нарнии, то, что бы там ни говорили эти двое, ты также и мой король. Многая лета вашему величеству!

— Меня просто затошнило от тебя, Барсук! — прорычал Никабрик. — Может быть, Верховный Король Питер и остальные и впрямь были людьми, но людьми совсем другого сорта. А этот — из других, из проклятых тельмаринов! И он наверняка охотился на зверей ради забавы! Ведь так? — прибавил он, неожиданно повернувшись к Каспиану.

— Не буду скрывать — охотился, — сказал Каспиан. — Но это были не Говорящие Звери!

— Все равно — точно такие же! — крикнул Никабрик.

— Нет, нет, нет и еще раз нет! — возразил, качая головой, Стародум. — Ты сам хорошо знаешь, что не такие же. Да, теперь звери в Нарнии совсем другие — те же несчастные твари, лишенные речи и разума, каких без счета в Калормене и в Тельмаре. Они даже размером меньше, чем мы, и намного сильнее отличаются от нас, чем полугномы от вас.

Не раз еще они спорили об этом и наконец решили: Каспиан должен остаться с ними, а как только поправится настолько, что сможет подолгу ходить, его покажут тем, кого Трумпкин называл Остальными. Оказывается, в этом диком краю в потаенных местах до сих пор скрывались существа, уцелевшие со времен Древней Нарнии.

И вот для Каспиана настали дни, счастливее которых он не знал за всю свою жизнь. Однажды чудесным летним утром, когда трава еще была в росе, он, Барсук и два гнома пошли через лес к высокому горному перевалу, формой напоминавшему седловину. Перейдя на южную его сторону, они оказались на залитых солнцем склонах, откуда открывались пустынные зеленые нагорья Арченланда.

— Зайдем сначала к трем Медведям Горбачам, — предложил Трумпкин.

Они пересекли поляну, подошли к древнему дуплистому дубу, сплошь обросшему мхом, и Стародум трижды стукнул по стволу лапой. Никто ему не ответил. Тогда он принялся стучать снова и стучал до тех пор, пока изнутри не донесся сиплый голос:

— Эй, вы, там! Уходите! Еще рано вставать!

Но Стародум не прекращал стучать, и тогда внутри все зашумело и заходило ходуном, как при маленьком землетрясении. Потом в стволе распахнулось что-то вроде двери, и через нее наружу вывалились три бурых Медведя, которые и в самом деле сильно горбились и вдобавок были очень толстыми. Они уставились на гостей, моргая своими крохотными глазками.

Когда им все объяснили — на это пришлось потратить много времени, потому что они действительно еще как следует не проснулись, — они сразу, как и Стародум, заявили, что лишь Сын Адама может быть законным королем Нарнии. Расцеловали Каспиана, а потом предложили ему меду. Каспиану, честно говоря, меду совсем не хотелось, он не очень-то его любил, к тому же надо было есть без хлеба, да еще в столь ранний час. Но он подумал, что правила учтивости требуют принять угощение. От этого лакомства руки стали такими липкими, что он долго и с трудом оттирал их.

Простившись с Медведями, они пошли дальше, пока не оказались среди высоких буков. Там Стародум позвал:

— Типитапи! Эй, Типитапи!

Почти сразу же у них над головами с ветки на ветку запрыгала

великолепная рыжая Белка. Она была намного крупнее обыкновенных бессловесных белок, которых Каспиан часто встречал в саду возле замка. Белка была не меньше терьера, и стоило лишь заглянуть ей в глаза, сразу становилось ясно, что говорить она умеет. Если уж быть правдивым, трудность состояла как раз в том, что почти невозможно было заставить ее замолчать. Как и все Белки, она отличалась неугомонной болтливостью. Узнав, кто такой Каспиан, она сразу же приветствовала его как короля и спросила, не хочет ли он попробовать орехов. Каспиан поблагодарил ее за любезность. Грациозно прыгая, она умчалась за орехами, и тут Каспиан услышал, как Стародум шепчет ему на ухо:

— Не смотрите ей вслед! Смотрите куда-нибудь в другую сторону! У Белок считается дурным тоном подглядывать за тем, кто направляется в свою кладовку, — это выглядит так, будто вы хотите выведать, где хранятся запасы...

Типитапи прискакала обратно и угостила Каспиана орешками. Пока он ел, она тараторила без умолку, а потом спросила, не нужно ли ему переслать друзьям какую-нибудь весточку.

— Поручите это мне, ваше величество! — сказала она. — Я могу пробраться куда угодно, ни разу не ступив лапками на землю.

Стародум и оба гнома в один голос воскликнули, что это отличная мысль, и тут же забросали Типитапи поручениями к разным особам с самыми странными и диковинными именами. Всех их надо было пригласить на пир и Совет на Лужайку для Танцев ровно в полночь через три дня.

— И обязательно передай приглашение трем Горбачам, — сказал на прощание Стародум. — Мы забыли сказать им о самом главном.

Следующий визит они нанесли Семи Братьям в Трясучем Лесу. Трумпкин повел их назад, к перевалу, а оттуда вниз по южному склону, забирая на восток. Они вышли к какой-то площадке, выглядевшей очень сурово и торжественно, потому что вокруг нее были со всех сторон крутые скалы, на вершинах которых росли высокие ели. Шли очень тихо, и вскоре Каспиан почувствовал, что земля у них под ногами слегка подрагивает — как будто где-то глубоко внизу работали тяжелые молоты.

Трумпкин подвел их к камню размером с бочку для дождевой воды и топнул по нему ногой. Спустя довольно долгое время кто-то приподнял его снизу и сдвинул в сторону. Под камнем открылась круглая темная дыра, из которой на них пахнуло жаром и вырвались клубы дыма и едких паров. Из дыры высунулась голова гнома, очень похожего на Трумпкина. Между ними начался долгий и не совсем понятный для Каспиана разговор. Гном этот выглядел куда более настороженным и подозрительным, чем Белка или Медведи Горбачи, но кончилось тем, что всей компании предложили спуститься вниз.

Каспиана долго вели куда-то под землю по длинной и узкой лестнице, пока он не увидел снизу отсвет красного огня. Там, на дне, была печь, а все помещение представляло собой кузницу, которую из угла в угол пересекал подземный ручей. Два гнома возились с мехами, еще один держал клещами кусок раскаленного докрасна металла, четвертый изо всех сил бил по нему молотом, а еще двое шли навстречу посетителям, вытирая на ходу свои маленькие жесткие ладони какими-то жирными тряпками. Они не сразу поверили, что Каспиан им друг, а не враг. Когда же все утряслось, гномы-кузнецы в один голос вскричали:

— Многая лета королю!

И они вручили гостям замечательные дары. Это были кольчужные рубашки, шлемы и мечи для Каспиана, Трумпкина и Никабрика. Барсук, если бы захотел, тоже мог получить такие же. Но он заявил, что он — Зверь, Зверем и останется, и если не сможет собственными когтями и зубами защитить себя и своих сородичей, значит, не стоит и защищаться. Оружие и доспехи были удивительно красивы, изящны и прочны, а тонкость работы превосходила все, что доныне приходилось видеть Каспиану. С особой радостью он принял меч гномовой работы, по сравнению с которым его собственный выглядел мягким, как из жести, и неуклюжим, как простая палка. На прощание Семь Братьев (которые все были Красными Гномами) обещали непременно явиться на пир на Лужайку для Танцев.

Чуть дальше путники разыскали в сухом каменистом ущелье пещеру пяти Черных Гномов. Гномы разглядывали Каспиана с нескрываемым подозрением, но наконец самый старший из них сказал:

— Ну что ж, коли он против Мираза, почему бы не принять его как короля...

А следующий по старшинству добавил:

— Может быть, пройдем еще дальше, вон к тем утесам? Там живут несколько людоедов и одна ведьма. Мы познакомим вас с ними.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо! — поспешно возразил Каспиан.

— Ия тоже думаю, что нам это совсем ни к чему, — поддержал его Стародум. — Мы не желаем, чтобы на нашей стороне был кто-нибудь из этой публики.

Никабрик с ним не соглашался, но Стародум и Трумпкин кое- как переубедили его. А Каспиан сделал неприятно поразившее его открытие. Он впервые узнал, что от Старой, легендарной Нарнии уцелели существа не только милые и славные, но и менее симпатичные, и даже страшные.

— Нам ни за что не добиться дружбы Аслана, если мы свяжемся с этим сбродом, — сказал Барсук, когда они покинули пещеру Черных Гномов.

— Ах, опять ты про своего Аслана! — воскликнул весело Трумпкин, но в его голосе Каспиану почудились нотки снисходительного презрения. — Какой только чепухи не придумает Зверь, чтобы хоть немного потешить себя!

— А вы верите в Аслана? — спросил Каспиан у Никабрика.

— Я готов поверить в кого угодно или во что угодно, — отвечал Никабрик, — если это поможет нам разбить проклятых тельмаринов и вышвырнуть их из Нарнии. Понимаете — в кого угодно! И в Аслана, и в Белую Колдунью!

— Тише! Тссс! — зашипел на них Барсук. — Ты сам не знаешь, что говоришь! Она нам злейший враг — хуже Мираза и всего его племени!

— С гномами она не враждовала! — упорствовал Никабрик.

Зато следующий визит оказался самым приятным. Они спустились еще ниже, и горы расступились, открывая большую долину с лесистой горловиной и склонами. Посреди долины журчала стремительная речка, вдоль ее берегов тянулись луга, густо заросшие наперстянкой, дикими розами и другими цветами, а воздух так и гудел от пчел. Здесь Стародум остановился и позвал:

— Громовой! Эй, Громовой!

Все стихло — а потом, через минуту, Каспиан услышал тяжелый топот копыт. Приближаясь, он становился все тяжелее, пока наконец не задрожала вся долина. И вот, разрывая и топча густые заросли, перед ними явились самые благородные существа из всех, кого повидал уже в этот день Каспиан: огромный кентавр Громобой и три его взрослых сына. Их каштановые бока лоснились, как атлас, а бороды, закрывающие широкую грудь, отливали червонным золотом. Громобой был провидцем и звездочетом. Он заранее знал, кто придет к нему.

— Многая лета королю! — выкрикнул он. — Я и мои сыновья готовы к сражениям. Когда мы выступим в поход?

До сих пор ни Каспиан, ни остальные не думали всерьез о войне. У них были самые расплывчатые представления о том, что они будут делать. Им мыслились случайные набеги на одинокие усадьбы тельмаринов да нападения на отряды охотников, если у тех хватит духу забраться подальше в эту южную глушь. По-настоящему их занимало лишь одно — как выжить в глухих лесах и пещерах и сохранить в этих потаенных местах то, что осталось от Старой Нарнии. Но как только Громобой заговорил о сражениях и походах, они сразу почувствовали, что дело принимает более серьезный оборот, чем они предполагали.

— Вы имеете в виду настоящую войну, чтобы изгнать Мираза из Нарнии? — спросил Каспиан.

— А что же еще? — отвечал ему кентавр. — Ибо ради какого иного дела могло ваше величество облачиться в кольчугу и опоясаться мечом?

— Осуществимое ли это дело, Громобой? — спросил Барсук.

— Время пришло, — сказал Громобой. — Я наблюдал звезды, Барсук, потому что мое дело — наблюдать, тогда как твое — помнить. Тарва и Аламбиль встретились в небесных чертогах. А это означает, что вскоре на престоле воссядет истинный Сын Адама и снова будет править всеми существами, нарекая их. Да, сроки приблизились. Поэтому наш Совет на Лужайке для Танцев должен стать военным Советом.

Он сказал эти слова таким голосом, что Каспиан и его спутники колебались не дольше мгновения. Предприятие представилось им теперь вполне осуществимым, они почувствовали твердую уверенность в том, что могут выиграть эту войну, а потому должны ее начать.

Так как было уже за полдень, они приняли приглашение кентавров отдохнуть у них и разделить с ними трапезу. Кентавры сытно накормили их овсяным печеньем, яблоками, зеленью, сыром и вином.

Следующее место, куда они отправились с визитом, было совсем рядом, если идти по прямой. Но, чтобы туда попасть, пришлось проделать долгий кружной путь, потому что они старались обходить стороной людные места. Поэтому уже завечерело, когда они выбрались наконец на ровное поле, окруженное со всех сторон густой живой изгородью и за день нагревшееся на солнце. Там Стародум отыскал отверстие небольшой норки, нагнулся над ним и что-то крикнул.

Как же был поражен Каспиан, когда оттуда выглянуло существо, которое он менее всего ожидал увидеть! Это был Предводитель Говорящих Мышей. Конечно, он значительно отличался от обыкновенных мышей своими размерами: стоя на задних лапах, он был больше фута в высоту, а уши у него были почти такие же длинные, как у кролика, только пошире. Звали его Рипишиппи, и, судя по всему, он был очень веселый и задорный. На боку он носил шпагу, конечно, совсем крохотную, но зато острую как игла, и все время, как лихой вояка, подкручивал свои длинные усики.

— Со мной здесь двенадцать отличных бойцов, — сообщил он после того, как отвесил Каспиану стремительный и очень грациозный поклон. — Кроме того, я уполномочен заявить, что мои соплеменники отдают все свои средства в полное распоряжение вашего величества!

К счастью, Каспиан смог, и довольно успешно, подавить приступ смеха. Правда, это стоило ему немалого труда. Но ничто не могло удержать его от мысли, что Рипишиппи вместе со всеми его отличными бойцами легко уместятся в бельевой корзине, которую он мог бы унести на плече...

Нам пришлось бы слишком долго пересказывать все беседы Каспиана со встреченными им в тот день странными существами: с Кротом Глубокопом, с тремя братьями Крепкокусами, которые были Барсуками и приходились Стародуму какими-то дальними родственниками, с Зайцем Камилло и ежом Хогартом.

Закончив визиты, они устроились на отдых у источника на широком ровном лугу, имевшем форму почти правильного круга и со всех сторон окруженном полосой высоких вязов. Солнце уже клонилось к закату, от деревьев протянулись чуть ли не через весь луг длинные тени, а птицы слетались к гнездам и устраивались спать. Путники поужинали тем, что нашлось у них в дорожных сумках, напились чистой ключевой воды, и Трумпкин задымил своей трубочкой (Никабрик терпеть не мог курения и курильщиков).

— Ну вот, — сказал Барсук, — если бы вдобавок нам удалось разбудить духов деревьев и источников, тогда можно было бы сказать, что за сегодняшний день мы кое-что сделали.

— Так почему бы не разбудить? — спросил Каспиан.

— Не сумеем, — ответил Стародум. — Это нам не под силу. С тех пор, как люди, явившиеся в нашу страну, начали рубить деревья и загрязнять реки, дриады и наяды погрузились в глубокий сон. И никто не знает, смогут ли они вообще проснуться. То, что их не будет с нами, — огромная утрата. Тельмарины до жути боятся леса, и стоит разгневанным деревьям чуть шевельнуться, наши враги потеряют от страха рассудок… Да, сумей мы их разбудить — тогда у врагов пятки засверкают, и ни одного из них не останется в Нарнии. Тут уж все решит скорость, с какой они смогут унести ноги...

— Ну и фантазия у этих Зверей! — насмешливо произнес Трумпкин, который слушал все это, попыхивая трубочкой. Он не верил ни в наяд, ни в дриад. — Вот только одного не пойму, дружище: почему ты ограничиваешься Деревьями и Водами? Возьмись заодно за камни и землю. Представь себе, какая бы пошла потеха, если бы камни — да что там камни, целые скалы принялись бы сами швыряться в старину Мираза!

Барсук на это ответил сердитым хрюканьем. Разговор сам собою иссяк, и наступило умиротворенное молчание. Каспиан быстро задремал и только-только уснул, как вдруг ему показалось, что он слышит какую-то отдаленную музыку — из лесной чащи позади них. Он подумал, что это сон и повернулся на другой бок. Но стоило ему коснуться ухом земли, как он то ли ощутил, то ли услышал (трудно сказать, каким образом) отдаленный бой барабанов или что-то похожее.

Он приподнял голову. Рокот барабана сразу пропал, зато снова зазвучала музыка, на этот раз и ближе, и яснее. Похоже, играли на флейтах. Он увидел, 4to Стародум тоже сел и пристально смотрит в сторону леса. Наверно, Каспиан проспал намного дольше, чем ему казалось, потому что на небе уже ярко светила луна. А музыка играла все ближе и ближе. Теперь уже можно было ясно различить мелодию, привольную, дикую и навевающую странные грезы.

Потом к музыке присоединилось ритмичное притопывание множества легких ног. И вот из леса на свет вышли, пританцовывая, те самые существа, увидеть которых Каспиан мечтал, как ему казалось, всю жизнь. Ростом они были чуть выше гномов, зато стройнее и грациознее. На курчавых головках выступали маленькие рожки, кожа их тел белела в лунном свете, а ноги были, как у коз...

— Фавны! — вскакивая, крикнул Каспиан.

Через минуту он стоял уже в окружении этих сказочных существ.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы объяснить им положение вещей. Они сразу, без лишних расспросов и сомнений, согласились признать Каспиана своим королем. И он, еще не успев как следует понять, что происходит, уже закружился в их хороводе. Трумпкин, не раздумывая, последовал его примеру и начал выделывать те же танцевальные движения, что и они, только все получалось у него грубее, тяжелее и резче. Даже Стародум принялся подскакивать и подпрыгивать, насколько ему позволяли телосложение и возраст. Лишь Никабрик не тронулся с места и молча наблюдал за танцем. А фавны кружились и подпрыгивали вокруг Каспиана, подыгрывая себе на камышовых дудочках. На него глядели их странные лица, которые казались одновременно и веселыми, и печальными. Здесь были двенадцать фавнов — все, кого сумела разыскать и прислать сюда Типитапи: Ментиус, Обентиус, Думнус, Волунс, Вольтинус, Гирбиус, Нимениус, Навсус, Оскунс...

Проснувшись на следующее утро, Каспиан спросил себя, не привиделось ли все это ему во сне. Но он увидел, что вся трава вокруг него еще хранит следы маленьких копыт...

Луг, на котором они повстречали фавнов, разумеется, и был Лужайкой для Танцев. Каспиан и его друзья оставались там до той самой ночи, на которую был назначен Великий Совет. Они спали под звездным небом, пили ключевую воду из родника, питались орехами и плодами деревьев.

Все это было странно, непривычно и, честно говоря, довольно трудно после той жизни, к которой привык Каспиан: к комнатам в замке, увешанным гобеленами и устланным мягкими коврами, постелям с пуховыми перинами и шелковыми простынями, обедам, подаваемым на золотых и серебряных блюдах, прислуге, готовой явиться по первому зову и выполнить любой приказ. Но никогда он не был так счастлив и не наслаждался так, как в эти дни. Никогда он не знал такого освежающего сна, такой вкусной и необыкновенной еды... За эти дни он окреп и посвежел, а на его лице уже проступало выражение, подобающее истинному королю.

С приближением великой ночи на лужайке стали появляться его разноплеменные подданные. Они прокрадывались по одному, по двое, по трое или небольшими группами. Сердце Каспиана переполнялось радостным волнением от их приветствий. Явились все, кого они успели навестить, — Медведи Горбачи, Красные и Черные Гномы, Кроты, Барсуки, Зайцы и Ежи. Но было много и тех, кого он еще не видел — три Сатира, рыжих, как лисы, воинство Говорящих Мышей в полном составе, вооруженное до зубов и шествующее под пронзительный писк своих крохотных боевых труб, несколько Сов, старый Ворон с Вороньей Скалы. Последним подошел (при этом Каспиан едва не лишился сознания) совсем еще молоденький, но зато самый взаправдашний великан — Буристон с Мертвой Горы. На спине он тащил корзину, битком набитую гномами, которые казались слегка обалдевшими. Дело в том, что все они испытывали муки морской болезни, проклинали ту минуту, когда приняли предложение великана донести их, и горько жалели, что не пошли пешком...

Но долго наслаждаться радостью Каспиану не дали — с приходом каждой новой группы на него обрушивались новые заботы. Медведи Горбачи упорно требовали сначала устроить пир, а Совет оставить на потом. Рипишиппи и его воинство запальчиво возражали, утверждая, что и Совет, и пир могут подождать, а что не терпит отлагательства — так это нападение на Мираза, которое они предлагали начать немедля, в эту же ночь, пока узурпатор, ничего не подозревая, спит у себя в замке. Типитапи и другие Белки наперебой щебетали, что не понимают, почему нельзя есть и говорить одновременно, и предлагали сию же минуту заняться тем и другим. Кроты настаивали, что прежде, чем заниматься другими делами, надо принять меры предосторожности и выкопать вокруг всей лужайки глубокий ров. Фавны считали, что, чем бы они ни занялись, начать надо обязательно с торжественного танца. Старый Ворон поддержал Медведей, заявив, что если вначале устроить Совет, то ужина придется ждать слишком долго; но перед ужином Ворон очень хотел обратиться с краткой приветственной речью ко всему собранию.

Наконец Каспиану при помощи кентавров и гномов удалось утихомирить остальных и настоять на том, чтобы сразу приступить к военному Совету.

Всех уговорили сесть большим кружком и помолчать. Удалось (с великим трудом) убедить Типитапи, что уже не надо носиться взад и вперед, пронзительно крича: “Тише! Молчите! Молчите все — с нами будет говорить король!”. Наступила тишина, и Каспиан, очень волнуясь, поднялся с места, чтобы произнести свою первую королевскую речь.

— Нарнианцы! — начал он.

Но больше ничего не смог сказать, потому что в этот самый момент Заяц Камилло испуганно прошептал:

— Тише! Идет человек! И уже совсем близко!

Все они были дикими существами, привыкли, что за ними охотятся, поэтому сразу же застыли на месте, будто превратились в статуи. Звери вытянули носы в ту сторону, куда показывал Камилло.

— Пахнет чем-то вроде человека, — прошептал Стародум, — только все-таки не совсем человеком.

— Он подходит все ближе, — сказал Камилло.

Каспиан оправился от мгновенного замешательства и сказал:

— Двое Барсуков и вы, трое Гномов, у вас луки наготове — идите ему навстречу, да потише.

— Мы все уладим, ваше величество, — угрюмо заявил Черный Гном, прилаживая стрелу к тетиве.

— Если он один, — сказал Каспиан, — не стреляйте. Лучше схватите и приведите сюда.

— Это еще зачем? — буркнул гном.

— Делайте, что вам приказано, — произнес кентавр Громобой.

Все застыли в молчании, а три гнома и два Барсука перебежали лужайку и скрылись среди деревьев с северо-западной стороны. Почти сразу же раздался пронзительный крик гнома:

— Кто идет?

Все так и подались вперед. Послышался шум, возня, а потом заговорил голос, очень хорошо знакомый Каспиану:

— Все в порядке, не надо меня хватать. Видите, я не сопротивляюсь, к тому же безоружен... Если уж вам этого хочется, достойнейшие Барсуки, держите меня за руки, только, пожалуйста, не прокусите насквозь запястья. Мне нужно повидать короля.

— Доктор Корнелиус! — радостно вскрикнул Каспиан и бросился на голос, чтобы встретить своего старого наставника. Остальные быстрехонько столпились вокруг них.

— Ба! — поразился Никабрик. — Да это же гном-ренегат! Паршивый полукровка, ни рыба ни мясо! Почему я не могу перерезать ему глотку!

— Спокойнее, Никабрик! — осадил его Трумпкин. — Предков не выбирают — приходится довольствоваться теми, которые достались.

— Это мой самый близкий друг, — сказал Каспиан. — Я ему многим обязан. Он спас мне жизнь. Если кому-то здесь не по душе его общество — может сразу покинуть мою армию. Не медля, без разговоров... Доктор Корнелиус! — сказал он старику. — Как я рад, что вижу вас снова! Но как вам удалось нас разыскать?

— Это пустяки, ваше величество, — отвечал старик. — Немножко самой простой магии...

Он говорил, отдуваясь, было ясно, что доктор очень долго шел пешком и очень спешил. Немного отдышавшись, он продолжал:

— Сейчас не время говорить о пустяках. Нам всем надо побыстрее покинуть это место. Попросту говоря — бежать. О вашем заговоре все известно, и король Мираз уже выступил в поход. Завтра к полудню, а может быть, и раньше, он окружит вас здесь со всех сторон.

— Нас предали! — вскрикнул Каспиан. — Кто?

— Такой же гном-ренегат! — дерзко выкрикнул Никабрик. — Кто же еще!

— Выдал вас ваш конь Дестриер, — сказал доктор Корнелиус.

— Он всего лишь бедное бессловесное животное, чего от него ожидать! Когда вас, ваше величество, вышибло из седла, он, разумеется, не стал тратить время даром и направился обратно в конюшню при замке. По своему следу. Когда он появился, сами понимаете, тайна вашего побега перестала быть тайной. Я почувствовал себя очень неуютно, меня уже кое о чем стали расспрашивать, а мне совсем не хотелось, чтобы этот разговор продолжился у Мираза, в камере пыток. Поэтому я уединился, погадал немного на магическом кристалле и выяснил, где вас надо искать. Но целый день — это было позавчера — я видел, как из лесов выходили следопыты Мираза. А вчера я узнал, что его армия выступила в поход.

Я считаю, что у многих из вас — и, в первую очередь, у гномов

— нет достаточного опыта жизни в лесу, потому что вы совсем не соблюдали осторожности и повсюду сильно наследили... Да-с, очень сильно. Это, извините, не просто неосторожность, это преступное легкомыслие... И потом, я думаю, кто-то все-таки объяснил Миразу, что Старая Нарния не так мертва, как ему хотелось бы. Поэтому он выступил в поход. Вот, собственно, и все.

— Урррра! — пропищал тоненький голосок прямо под ногами у доктора. — Идем на них! Умоляю вас, государь, поставьте меня и мое войско в первые ряды!

— Это что такое? — удивился доктор. — Неужели в армии вашего величества есть кузнечики? Или даже комары?

Нагнувшись и пристально вглядываясь сквозь очки, он исследовал землю у себя под ногами и вдруг разразился смехом.

— Клянусь Львом! — вскричал он. — Это же Мыши! Сударь! Я был бы счастлив познакомиться с вами поближе! Я считаю большой удачей и честью для себя встречу со столь доблестным воином!

— Вы, ученейший муж, можете считать меня своим другом! — пропищал Рипишиппи. — Если кто-нибудь в этой армии — любой гном или даже великан - позволит себе высказаться о вас неподобающим образом, ему придется свести знакомство с моей шпагой!

И он лихо подкрутил свои усики.

— Нашли время валять дурака! — сказал с презрением Никабрик. — Что нам делать? ECTI ЛИ у вас хоть какой-нибудь план? Принять нам бой или бежать?

— Если понадобится, примем бой, — сказал Трумпкин. — Но не думаю, что мы сейчас готовы сражаться. Да и место это для обороны малопригодно.

— Но мысль о бегстве мне не по душе, — сказал Каспиан.

— Слушайте его! — прорычал один из Горбачей. — Слушайте нашего короля! Он совершенно прав! Что бы мы ни сделали, это не должно быть бегство! Особенно теперь, когда мы еще не поужинали! Ну, а если без бегства никак не обойтись, то, пожалуйста, не сразу после ужина!

— Если мы даже и отступим, это не значит, что мы будем отступать всегда, — сказал кентавр Громобой. — К тому же, если мы намерены дать бой врагу, зачем нам надо предоставлять противнику выбор боевой позиции? Место для сражения мы можем выбрать и сами. Я думаю, что этим, в первую очередь, мы и должны сейчас заняться — найти поле боя, подходящее именно нам, и как следует укрепить свои позиции.

— Это очень мудрый совет, ваше величество, очень мудрый, — сказал Стародум.

— А где мы будем искать поле боя? — спросили сразу несколько голосов.

— Ваше величество! — сказал доктор Корнелиус. — И уважаемые присутствующие здесь Звери и прочие существа! Я считаю, что нам лучше всего уйти отсюда на восток, вниз по реке, придерживаясь больших лесов. Тельмарины терпеть не могут те места. Они всегда боялись моря и еще кое-кого, кто обычно приходит с моря. Вот поэтому-то они и позволили разрастись там сплошным непроходимым лесам. И если в старинных преданиях есть хоть доля истины, то Каир-Паравель — древняя столица Нарнии — располагался у самого впадения Реки в море. Значит, весь тот край будет дружествен нам и враждебен нашим недругам. Больше всего нам подойдет Курган Аслана.

— Курган Аслана? Где это? Никогда не слыхали этого названия!

— Он расположен на краю Большого Леса, — объяснил доктор

Корнелиус. — Это огромный курган, который нарнианцы в древности насыпали над одной из своих святынь. Там был — а может, есть и до сих пор — некий невообразимо древний Камень, который, как утверждают, обладает множеством волшебных свойств. Курган изнутри весь изрыт ходами и пещерами, а в центральной, самой большой, пещере и стоит этот самый Камень. Внутри Кургана мы сможем разместить все наше снаряжение и припасы, а заодно поселить тех, кому привычнее жить под землей или в каких-нибудь укрытиях. Остальные могут расположиться рядом, в лесу. Если дело дойдет до крайности, то все мы сможем укрыться в Кургане — разумеется, кроме этого достопочтеннейшего великана. Там нас не одолеет никакой враг, кроме голода.

— Как нам повезло, что среди нас оказался столь ученый и сведущий муж! — сказал Стародум.

Но Трумпкин буркнул себе под нос:

— Суп и сельдерей! Я бы посоветовал нашим вождям поменьше забивать себе головы бабушкиными сказками и побольше заботиться об оружии, боевых припасах, ну и, конечно, о съестном!

Тем не менее все приняли предложение Корнелиуса. В ту же самую ночь, потратив лишь полчаса на сборы, маленькая армия выступила в поход, а к восходу солнца уже подходила к Кургану Аслана.

Даже при дневном свете вид этого места мог напугать кого угодно. На вершине большого холма находился другой холм, поменьше, правильной округлой формы, весь заросший деревьями. Внутрь вела единственная низенькая дверца. Изнутри Курган действительно был изрезан туннелями, образующими настоящий лабиринт, и потребовалось немало времени, чтобы освоиться в нем. Стены туннелей были облицованы гладкими тесаными камнями, сверху их перекрывали тяжелые каменные блоки. Осматривая стены, Каспиан разглядел на них странные узоры и письмена, причудливые линии, переплетающиеся, как змеи, а также рисунки, в которых то и дело встречалась фигура огромного Льва. Все это, казалось, принадлежало куда более древней Нарнии, чем та Старая Нарния, о которой ему рассказывала няня.

Подробный рассказ об этой войне занял бы у нас слишком много времени. Скажем лишь, что решение расположиться в Кургане Аслана оказалось для армии Каспиана роковым. Разведчикам короля Мираза не составило большого труда обнаружить ее новое становище, и вскоре Мираз со своими воинами прибыл к опушке Большого Леса.

Как это частенько бывает с неопытными воинами, враг оказался намного сильнее и предусмотрительнее, чем им представлялось.

Глядя с вершины Кургана, как отряд за отрядом стягивается к подножию холма, Каспиан чувствовал, что им овладевают неуверенность и уныние. Люди Мираза и в самом деле панически боялись Леса, но еще больше они боялись самого Мираза. И, выполняя его приказы, они шли в самую чащу и доходили иногда до самого Кургана. Разумеется, Каспиан и его капитаны не сидели в бездействии, дожидаясь, когда враг сомкнет вокруг них кольцо осады. Они предпринимали много вылазок на открытые места. Бои шли уже много дней, а порою и по ночам. Но общий итог этих столкновений складывался не в пользу армии Каспиана. С каждым днем их дела шли все хуже и хуже.

В одну из ночей положение стало таким скверным, что казалось — хуже и не бывает. Перед этим весь день шел надоедливый дождь, на смену которому подул сырой холодный ветер, пронизывающий до костей. Именно в этот день Каспиан готовился дать решающий бой, с которым связывал все свои надежды на перелом к лучшему. Сам он, взяв с собой почти всех гномов, собирался ударить по правому флангу армии короля Мираза. А потом, когда все внимание врагов будет занято отражением этой атаки, великан Буристон вместе с кентаврами и самыми крупными и свирепыми животными должен был ударить по вражеской линии совсем в другом месте, прорвать ее и тем самым отрезать короля от остальной армии.

План был хорош, но потерпел полный провал. Никто не предупредил Каспиана, что великаны не отличаются умом, потому что в эти поздние века сами нарнианцы давным-давно забыли про это. Бедняга Буристон, хоть и был честнейшим и отважным существом, по части умственных способностей был истинным великаном. Он кинулся в прорыв в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте.

В результате оба отряда — его и Каспиана — вместо того, чтобы отрезать короля, сами попали в окружение и вырвались из него с большими потерями, не причинив врагу сколько-нибудь заметного урона. Самые отважные Медведи были изранены, а один кентавр был так исколот и изрублен, что никто не надеялся, что он выживет. В отряде Каспиана тоже всего лишь несколько гномов остались целыми и невредимыми. И когда они вечером собрались на свой скудный ужин под деревьями, с листвы которых непрестанно падали капли дождя, настроение у всех было подавленное. Более унылой компании, наверно, не бывало на свете с сотворения мира.

Самым угрюмым среди них казался великан Буристон, который понимал, что поражение потерпели по его вине. Он молча сидел на поваленном стволе громадного дерева и плакал. Его огромные слезы собирались на кончике носа и стекали вниз в образовавшуюся под его ногами глубокую лужу. Падая в нее, каждая гигантская капля поднимала целую тучу брызг, долетавших до лагеря Мышей, а они только что сумели согреться и задремать. Когда же плюхнулась особенно большая капля и окатила почти всех Мышей, как из ведра, они вскочили и запрыгали, вытряхивая воду из ушей и отжимая свои крохотные одеяльца.

Мыши начали наперебой кричать на великана пронзительными, тонкими, но очень решительными голосами, объясняя ему, что здесь и так уже достаточно сыро и они совсем не нуждаются в добавочных порциях холодной воды. От их гвалта начали просыпаться остальные и сердито накинулись на Мышей. Им стали объяснять, что в армию их взяли как разведчиков, а не как музыкантов, и убедительно просили отложить репетицию праздничного концерта до более удобного времени.

Бедняга Буристон встал и на цыпочках пошел куда глаза глядят, отыскивая местечко, где можно предаваться отчаянию, никому не мешая. По дороге он наступил на чей-то хвост, и хозяин хвоста — впоследствии утверждали, что это был Лис — изо всей силы впился зубами ему в ногу. Великан закричал и завертелся на месте, и тогда у всех лопнуло терпение...

Тем временем в самой потаенной (и самой волшебной) комнате, в самом сердце Кургана, король Каспиан держал совет с доктором Корнелиусом, Барсуком, Никабриком и Трумпкином. Толстые колонны древней работы поддерживали потолок. Посреди комнаты стоял сам Камень. Он представлял собой огромную каменную плиту, вроде стола, расколотую посередине на две половины. Вся плита была покрыта письменами и рисунками. Еще в древности, когда она не один век пробыла под открытым небом, подвергаясь действию дождя и ветра, все это стерлось и выветрилось до такой степени, что разглядеть надписи было уже невозможно.

Использовать плиту как обычный стол Каспиан и его друзья не решились. Это была слишком почитаемая вещь, к тому же наверняка сохранившая какие-то волшебные свойства. Поэтому они сидели немного поодаль от камня на чурбанах и деревянных колодах возле грубо сколоченного стола, на котором стояла самодельная глиняная лампа. Ее мерцающий тусклый свет высвечивал бледные, осунувшиеся лица. На стене шевелились огромные тени.

— Если ваше величество намерены вообще когда-нибудь воспользоваться этим рогом, — говорил Стародум, — то я считаю, что настал момент, когда это нужно сделать.

Разумеется, Каспиан уже рассказал им — за несколько дней до этого — о своем сокровище.

— Несомненно, сейчас мы в великой беде, — отвечал ему Каспиан. — Но разве мы можем быть уверены, что нас не поджидают еще более страшные беды? Вы только представьте, что нам придется еще хуже, чем теперь, а мы уже использовали рог и больше не можем к нему прибегнуть!..

— Из всех ваших рассуждений я уяснил лишь одно, — сказал Никабрик. — Когда ваше величество наконец решит им воспользоваться, нас уже никакая помощь не спасет.

— На этот раз я согласен с вами, — сказал доктор Корнелиус.

— А что думаете вы, Трумпкин? — спросил Каспиан.

— Ну, что касается меня, — отвечал Трумпкин, который слушал разговор с совершеннейшим безразличием, — ваше величество хорошо знает, что я думаю про этот рог... а также об этом вот расколотом каменном столе и о вашем Верховном Короле Питере, и о вашем Великом Льве Аслане... Все это чепуха на постном масле. Поэтому мне все равно, когда ваше величество сочтет нужным протрубить в свой рог. Но я считаю нужным подчеркнуть, что возлагать какие-либо надежды на волшебную помощь, то есть такую, в которой мы, я совершенно уверен, неизбежно разочаруемся — так вот, всерьез рассчитывать на такую помощь не только бесполезно, но и вредно.

— Значит, во имя Аслана мы должны протрубить в рог королевы Сьюзен, — решил Каспиан.

— Но предварительно надо принять какие-то меры, сир, — сказал доктор Корнелиус. — Мы не знаем, какую помощь получим. Рог может позвать из-за моря самого Аслана. Но мне представляется более вероятным, что он призовет из далекого прошлого Верховного Короля Питера и его могущественных сородичей. И в любом случае нам нельзя слишком полагаться на то, что помощь появится именно там, где мы протрубим в рог.

— Никогда еще ты не говорил столь справедливых слов, — вмешался Трумпкин.

— Я считаю, — продолжал доктор Корнелиус, — что они — или Он — скорее всего появятся в каком-нибудь Священном Месте Нарнии. Мы сейчас находимся в одном из этих мест, притом самом древнем и самом священном. И если мы получим какой-то ответ, то скорее всего именно здесь. Но не обязательно здесь. Потому что есть еще два Священных Места. Одно из них — Фонарный Заповедник — выше по реке, чуть западнее Бобровой Плотины. Именно там, как гласят древние летописи, впервые появились на земле Нарнии Царственные Дети. А второе находится в устье Реки, где когда-то стоял замок Каир-Паравель, столица Древней Нарнии. Если появится сам Аслан, то именно там наиболее вероятное место встречи с ним. Во всех преданиях утверждается, что он — сын Великого Императора из-за Моря и всегда приходил с Моря. Поэтому я считаю, что нам надо как можно скорее послать вестников в эти места: и к Фонарному Заповеднику, и к устью Реки, — чтобы встретить их, или Его, или то, что Он пришлет в помощь...

— Именно этого я и боялся, — перебил его Трумпкин. — Из-за этой дурацкой надежды на волшебную помощь мы лишимся двух вполне реальных бойцов...

— Кого вы предлагаете послать, доктор Корнелиус? — сделав вид, будто не слышал этого ехидного замечания, спросил Каспиан.

— Если посылать, то лучше всего Белок, — сказал Стародум. — Они смогут пройти через всю вражескую территорию так, что их никто не поймает.

— Насколько я знаю наших Белок, которых у нас, кстати, не так уж много, — сказал Никабрик, — если мы их пошлем, для них это будет лишь желанный предлог разбежаться по домам. Единственная среди них, кому можно доверить такое дело, — Типитапи.

— Значит, пошлем Типитапи, — согласился Каспиан. — Но кто будет вторым нашим вестником? Я знаю, ты пошел бы, Стародум, но ты не сможешь идти быстро. И вам также, доктор Корнелиус, такая работа не под силу.

— Я не пойду, — сказал Никабрик. — Тут столько собралось всяких Зверей и прочего народу, что обязательно должен быть хоть один гном, который проследил бы, чтобы с гномами обходились по справедливости.

— Гром и молния! — взревел Трумпкин. — Как ты разговариваешь с королем, Никабрик?.. Пошлите меня, сир. Я пойду.

— Как же так, Трумпкин? — удивился Каспиан. — Мне казалось, ты не веришь в волшебный рог.

— Ни капельки, ваше величество. Но какое отношение это имеет к делу? Я могу верить или не верить, а посылать меня или не посылать — решать вам, сир. Вы — мой король. А я знаю, что одно дело — советовать и совсем другое -— исполнять приказы. Вас интересовало мое мнение, и я его высказал. А теперь, каков бы ни был ваш приказ, я его исполню.

— Я никогда этого не забуду, Трумпкин! — сказал Каспиан. — Пошлите кого-нибудь за Типитапи. Когда мне лучше всего протрубить в рог?

— Я бы, ваше величество, дождался рассвета, — сказал доктор Корнелиус. — Это особое время суток. Оно иногда очень благоприятно влияет на исход операций Белой магии...

Спустя несколько минут явилась Типитапи, и ей объяснили задание. Так как она была (подобно большинству Белок) существом смелым и опрометчивым, очень энергичным и вечно возбужденным, самонадеянным и в любую минуту готовым учинить какое-либо озорство (если не сказать хуже), то она едва ли выслушала толком, что ей говорили, — так не терпелось ей поскорее сорваться с места и сломя голову умчаться вдаль. Тем не менее именно ей было доверено отправиться в Фонарный Заповедник, в то время как на долю Трумпкина выпало более короткое путешествие к устью Реки.

Наспех подкрепившись, гонцы выслушали горячую благодарность короля, добрые советы и напутствия доктора Корнелиуса и Барсука и отправились в путь задолго до восхода солнца.

— И так, — продолжал Трумпкин (ибо вы, конечно, уже догадались, что именно он и рассказывал детям эту историю, сидя на траве в Парадном Зале Каир-Паравеля), — итак, сунув в карман пару сухарей и оставив все оружие, кроме кинжала, с рассветом я отправился в путь. Я углубился в лес — и оказался буквально поглощен им на много часов. Я шел и шел, не знаю уж сколько времени, как вдруг услышал такое, чего не доводилось слышать ни мне, ни всему нашему племени — по крайней мере, с тех пор, как мы явились на свет. И уж до конца дней моих мне этого не забыть. Это был звук, который заполнил собой весь воздух, все пространство от неба до земли, он оглушал, как гром, но длился и длился, протяжный и мелодичный, как музыка на воде. Он был таким мощным, что содрогнулась земля и пригнулись все деревья в лесу. Я сказал себе: “Если это не рог, то я просто Кролик!”. Но минуту спустя я забеспокоился, почему же король не протрубил в рог раньше...

— А когда это было? В какое примерно время? — спросил Эдмунд.

— Примерно между девятью и десятью часами, — ответил Трумпкин.

— Как раз тогда мы и сидели на станции! — воскликнула Люси. И дети переглянулись. Глаза их засияли.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказала Люси гному.

— Да, я очень удивился, почему он не протрубил в рог раньше, ведь условлено было сделать это на восходе солнца. Но тут меня как будто подбросило. Я быстро пошел дальше, да так, что никак не мог остановиться.

Я шел весь день и всю ночь, а когда начал заниматься рассвет — это уже сегодня, — то я выкинул такое, что под стать скорее великану, чем гному. По крайней мере, здравого смысла у меня оказалось не больше, чем у нашего бедняги Буристона. Мне вдруг захотелось сократить путь в том месте, где Река делает петлю, и я направился прямехонько по открытой местности.

Разумеется, меня тут же схватили. Хорошо еще, что попался я не военному дозору, а какому-то набитому старому дурню. Вообще- то он был комендантом небольшого замка, последнего укрепления Мираза в этих местах — дальше до самого побережья у них укреплений нет. Как вы понимаете, я не стал ничего о себе рассказывать. Правда, если уж быть точным, я сказал, когда они чересчур пристали, что я гном. Но это они и сами видели, а больше, похоже, их ничего не интересовало.

Раки и леденцы! Какой же чванливый дурень этот старый комендант! Но это обернулось для меня удачей. Любой другой, имея хоть капельку здравого смысла и зная, что творится в стране, обязательно как следует допросил бы меня и без труда бы сообразил, что я имею отношение к повстанцам. Но этому так хотелось поскорее устроить казнь, что ни о чем другом он попросту не мог думать. Кончилось тем, что он приказал казнить меня с полным церемониалом: отвезти вниз по Реке и там “отдать призракам”.

Так оно и было бы, если бы эта юная леди, — тут он кивнул на Сьюзен, — не вздумала немного поупражняться в стрельбе из лука. Отличный был выстрел, смею вас заверить! Вот так я и оказался среди вас — разумеется, теперь уже совершенно безоружный, потому что у меня все забрали.

Он выколотил пепел из трубки и снова набил ее своей смесью.

— Черт побери! — сказал Питер. — Значит, это рог, твой рог, Сьюзен, утащил нас вчера утром со скамейки на станции! Ни за что бы не поверил.

— Не понимаю, что нам мешает поверить в это, — возразила Люси. — В скольких сказках мы читали о том, как волшебная сила переносит людей из одного места в другое или даже из одного мира в другой. Вспомните “Тысячу и одну ночь”. Чародей, чтобы вызвать джинна, трет лампу или кольцо, и джинн появляется перед ним ниоткуда! Мы появились здесь точно таким же образом.

— Да, — согласился Питер. — Я теперь думаю, что то же самое, что испытали мы, чувствуют джинны, когда кто-нибудь из нашего мира вызывает их. Интересно, что мы до сих пор как-то не задумывались, откуда приходят джинны.

— Ей-богу, неуютно им живется, — с коротким смешком сказал Эдмунд. — Представьте себе, каково знать, что в любой момент кто-то может утащить их к себе! Наверно, и нам будет так же неуютно. Теперь и мы знаем, что нас тоже могут свистнуть, как и их. Мда... это похуже, чем когда папа кричит, чтобы ты побыстрее бежал к телефону.

— Но ведь нам хотелось снова попасть сюда, не правда ли? — сказала Люси. — Наверно, мы понадобились Аслану...

— Все это очень занятно, — вмешался гном. — Но меня интересует, что мне теперь делать. Похоже, что лучше поскорей вернуться к Каспиану и сказать ему, что никакой помощи нет.

— Как это нет? — удивилась Сьюзен. — Ведь рог помог. И мы здесь.

— Хм... хм... это уж точно. Это я вижу, — сказал гном.

Тут, похоже, у него случилось что-то серьезное с трубкой, потому что он начал прочищать ее так усердно, что, казалось, на время совсем забыл о предмете разговора. Потом снова заговорил.

— Разумеется, вы здесь, я не спорю. Но я хотел сказать...

— Но неужели вы не видите, что это мы — воскликнула Люси.

— До чего же вы непонятливы!

— Вы хотите сказать, что вы — те самые четверо детей из старых сказок? — спросил Трумпкин. — Допустим. И я очень рад, что повстречался с вами. И не сомневаюсь, что все это захватывающе интересно... Но, пожалуйста, не обижайтесь... надеюсь, вы не обидитесь...

Он, похоже, снова не знал, что ему сказать.

— Соберитесь с духом и говорите все, что думаете, — посоветовал ему Эдмунд.

— Хорошо, но тогда... не обижайтесь, — снова повторил Трумпкин. — Сами поймите: и король, и Стародум, и доктор Корнелиус — все они ждут помощи... Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Помощи. Ну, чтобы вы поняли до конца — они, кажется, представляют вас великими воителями. А вы, конечно, очень милые дети, я сказал бы, необыкновенно милые, и все такое прочее. Но теперь, когда у нас в разгаре война... Одним словом, я уверен, что вы уже все поняли.

— Я понял. Вы считаете, что от нас не будет никакой пользы, — сказал Эдмунд, покраснев до корней волос.

— Но, умоляю вас, не сочтите это за оскорбление, — поспешно перебил его гном. — Уверяю вас, дорогие мои маленькие друзья...

— Маленькие! И это говорите нам вы? — возмутился Эдмунд и вскочил на ноги. — Вы, наверно, не верите, что именно мы — такие вот — выиграли битву при Беруне?.. Ну, хорошо. Вы можете говорить, что угодно. Однако я могу вам напомнить, что вы почти такого же роста, как и мы, и тем не менее...

— Не теряй самообладания, Эдмунд, — посоветовал Питер. — Лучше сделаем вот что. Подыщем для него подходящее снаряжение в сокровищнице, а потом продолжим нашу беседу.

— Я не понимаю, зачем... — начал Эдмунд.

Но Люси шепнула ему на ухо:

— Давай послушаемся Питера! Как-никак, он Верховный Король. Мне кажется, у него неплохая идея.

Эдмунд сдался. И вот они снова все, на этот раз вместе с гномом, светя себе фонариком Эдмунда, спустились по ступенькам в холодный мрак и пыльное великолепие сокровищницы.

При виде богатств, лежащих на полках, глаза гнома засверкали. Он пошел их осматривать и ощупывать (хотя, чтобы дотянуться до них, ему приходилось приподниматься на цыпочки), бормоча себе под нос:

— Нельзя показывать это Никабрику. Ни в коем случае!

Они довольно быстро подыскали для него подходящие кольчугу, меч, шлем, щит, лук и колчан со стрелами — в сокровищнице было снаряжение для самых разных существ, в том числе и для гномов. Шлем был бронзовый, весь усеянный рубинами, а рукоять меча — золотая. За всю жизнь Трумпкину не доводилось не то что иметь — видеть столько богатства.

Дети тоже вооружились: надели кольчуги и шлемы, подобрали щит для Эдмунда и лук для Люси. Питер и Сьюзен в этом не нуждались, так как они еще вчера вечером забрали из сокровищницы свои подарки. Поднимаясь по лестнице и вслушиваясь в позвякивание кольчуг, они все больше чувствовали себя прежними нарнианскими королями, а не английскими школьниками. И не только чувствовали, они даже выглядеть стали по-другому. Мальчики шли позади, обсуждая что-то вполголоса. Люси слышала, как Эдмунд говорил:

— Нет, доверь это мне. Понимаешь, если я выиграю, для него это будет более убедительно. А если проиграю — для нас будет не так унизительно.

— Правильно, Эд, — согласился Питер.

Когда они вышли из подземелья на дневной свет, Эдмунд очень учтиво обратился к гному:

— У меня к вам просьба. Не часто таким детям, как мы, доводится встречаться с великими воителями, подобными вам. Не будете ли вы так любезны дать мне один урок фехтования? Я был бы очень благодарен вам.

— Нет, мальчик, — отказался гном, — эти мечи слишком острые, они не годятся для забавы.

— Знаю, — сказал Эдмунд. — Но мне, скорее всего, ни разу не удастся коснуться вас, а вы достаточно искусны и благоразумны, так что сумеете обезоружить меня, не причинив мне никакого вреда.

— Это очень опасная игра, — предупредил Трумпкин. — Но, если вы придаете ей столь большое значение, я постараюсь показать вам пару простых приемов.

Оба мгновенно обнажили свои мечи, а остальные освободили для них возвышение и наблюдали за поединком, не отрывая глаз. Поединок был вполне достоин этого. Он совсем не походил на бестолковую возню и беготню на театральной сцене, когда актеры делают вид, будто дерутся всерьез (тупыми палашами, а то и попросту деревянными подделками). Это была и не схватка на рапирах в фехтовальном зале, которая, может быть, красива со стороны, но отнюдь не для тех, кто понимает толк в деле. Шла самая настоящая битва на мечах — длинных и прямых палашах.

Должен вам сказать, что в такой борьбе самым трудным считается не дать врагу поразить ноги или ступни, потому что эти части тела не прикрыты доспехами. Когда соперник старается бить ниже туловища, надо сразу подпрыгивать, да повыше, чтобы удар пришелся под ноги. И не забывайте, что в этом у гнома было большое преимущество, потому что он был пониже ростом и легко мог достать ноги Эдмунда, а Эдмунду для подобного удара приходилось все время нагибаться.

Я уверен, что случись этот поединок на двадцать четыре часа раньше, когда дети только что очутились в Нарнии, у Эдмунда не было бы ни одного шанса выиграть. Но с тех пор, как они попали в Нарнию, ее воздух оказывал на них свое незримое воздействие. К ним исподволь, незаметно для них самих, возвращался опыт всех их битв и поединков, а руки и пальцы припоминали прежнее свое искусство. В Эдмунде уже проснулся былой король Эдмунд. Соперники вновь и вновь кружили на возвышении, наносили друг другу удары и уклонялись от них. А Сьюзен (которая никогда не училась фехтованию и потому плохо разбиралась в таких вещах) то и дело вскрикивала:

— Осторожнее! Пожалуйста, осторожнее! Не так сильно!

А потом как-то вдруг (так быстро, что никто, кроме Питера, знавшего этот прием, ничего не разглядел) меч Эдмунда сверкнул в каком-то особом повороте, и меч гнома взлетел в воздух. Трумпкин уставился на ладонь — совсем как мальчишка, из рук которого выбили биту.

— Надеюсь, дорогой мой маленький друг, я не причинил вам вреда? — спросил слегка запыхавшийся Эдмунд, возвращая свой меч в ножны.

— Я понимаю, в чем дело, — сухо ответил Трумпкин. — Вы воспользовались каким-то трюком, которому меня не учили.

— Вы совершенно правы, — вежливо сказал Питер. — Лучшего фехтовальщика в мире можно обезоружить приемом, который остался для него неизвестным. Я считаю, что справедливости ради нам следует дать Трумпкину шанс отыграться. Не хотели бы вы посостязаться с моей сестрой в стрельбе из лука? Вы знаете, что в этом искусстве никакой трюк не поможет, важно лишь мастерство.

— Ах, я вижу, что вы все изрядные шутники, — сказал гном. — Я понимаю, вы хотите еще раз посадить меня в лужу. Я уже видел сегодня утром собственными глазами, как она стреляет. Но тем не менее с удовольствием попробую.

Хотя говорил он все это ворчливым тоном, глаза его поблескивали, потому что среди соплеменников он славился как лучший стрелок.

Все пятеро вышли во двор.

— Что выберем в качестве мишени? — спросил Питер.

— Думаю, подойдет вон то яблоко на ветке, которая перевесилась через стену, — показала Сьюзен.

— Это будет просто милой забавой, девочка, — снисходительно произнес Трумпкин. — Вы имеете в виду то желтое яблоко, что висит почти посреди ворот, под аркой?

— Нет, другое, — сказала Сьюзен. — Красное, которое наверху, над зубчатой стеной.

Лицо гнома сразу стало очень серьезным.

— Отсюда оно больше похоже на вишню, чем на яблоко, — еле слышно буркнул он. Но вслух ничего не возразил.

Они начали бросать жребий — кому стрелять первым. Неожиданно все это страшно заинтересовало Трумпкина — ведь ему ни разу в жизни не доводилось видеть, как подбрасывают монетку. Ему достался первый выстрел, Сьюзен — второй. Стрелять должны были с верхней ступеньки лестницы, которая вела со двора в Зал. Отойдя в сторону, дети глядели, как гном занимал исходную позицию и натягивал лук.

— Тванг! — пропела стрела. Выстрел был отличный: яблоко закачалось от просвистевшей рядом стрелы; вниз, порхая, полетели сбитые листья.

Но вот на верхнюю ступеньку встала Сьюзен и натянула лук. Она не радовалась этим состязаниям, как Эдмунд. Сьюзен всерьез сомневалась, что сможет сбить яблоко. Кроме того, у нее было нежное сердце, и она всегда очень расстраивалась, если ей случалось одержать над кем-нибудь победу. Гнома она жалела, потому что он успел уже потерпеть одно поражение. Гном зорко следил остро поблескивающими глазками, как она оттянула тетиву чуть ли не до самого уха. И миг спустя яблоко, пронзенное стрелой Сьюзен, упало на траву с еле слышным мягким стуком. В руинах замка было так тихо, что все хорошо расслышали этот звук.

— Отличный выстрел, Сьюзен! — в один голос вскричали дети.

— Сказать по правде, не лучше, чем ваш, — Сьюзен повернулась к гному. — Мне кажется, когда стреляли вы, налетел порыв ветра.

-— Ничего подобного! — сердито возразил гном. — Не говорите мне таких вещей. Я сам вижу, что побежден честь по чести... Если, конечно, не считать того, что, когда я отводил руку, мне немножко мешала рана...

— Ах, так вы ранены! — воскликнула Люси. — Позвольте мне взглянуть!

— Это совершенно неподходящее зрелище для такой маленькой девочки... — сердито начал Трумпкин, но неожиданно рассмеялся. — Снова я попал впросак, — сказал он. — Держу пари, что вы, сударыня, столь же выдающийся хирург, как ваш брат — великий фехтовальщик, а ваша сестра — непревзойденный стрелок.

Он уселся на ступеньку, снял с себя кольчугу и рубашку, и все увидели его руки, волосатые и бугрящиеся мускулами, как у моряка. На плече у него была грубая и очень неумело сделанная повязка, которую Люси тотчас принялась разматывать. Рана оказалась очень запущенной, загноившейся, окруженной большой красной опухолью.

— Ой, бедненький Трумпкин! — воскликнула Люси. — Какой ужас!

Она осторожно капнула прямо в рану одну-единственную капельку из своей бутылочки.

— Эй, послушайте! Что вы там делаете? — спросил встревоженный Трумпкин.

Но сколько он ни крутил головой, косил глазами или двигал взад и вперед своей бородой, он не мог разглядеть, что делают с его плечом. Но зато он почувствовал, что боль внезапно стихла, а в ране защекотало. И тогда, вытянув руку изо всех сил вверх и отведя ее как можно дальше назад — будто ему хотелось почесать место на спине, до которого никак не дотянуться, — он попытался пальцами нащупать рану. И ничего не нашел! Он начал вытягивать и поворачивать руку и так, и эдак, делал разные движения, ощупывая мускулы, и кончил тем, что вскочил на ноги и крикнул:

— Великаны и можжевельник! Я здоров! Совсем! Рука как новенькая!

Затем он разразился смехом. И смеялся очень долго и громко, а отсмеявшись, сказал:

— Ну, хорошо, я показал вам образчик такой глупости, какая вообще может быть доступна гному. Надеюсь, вы на меня не в обиде? Со всем смирением прошу прощения у ваших величеств. Готов служить вам в меру скромных моих сил. Выражаю вам тысячу раз благодарность за то, что вы спасли мне жизнь, вылечили, накормили и в довершение всего научили уму-разуму...

Дети в один голос отвечали ему, что все в порядке и не стоит об этом говорить.

— А теперь, — начал Питер, — если вы в самом деле решились наконец поверить в нас...

— Поверил, поверил! — воскликнул гном.

— Тогда ясно, что нам делать. Мы должны идти к королю Каспиану.

— И чем скорее, тем лучше, — подхватил Трумпкин. — Из-за моей глупости мы и так потратили попусту целый час.

— Путь, которым вы добирались сюда, займет не меньше двух дней, — сказал Питер. — Я имею в виду — займет у нас. Мы ведь не можем идти день и ночь без отдыха, как вы, гномы. — Повернувшись к остальным, он продолжал:

— То, что Трумпкин называет Курганом Аслана, — это, конечно, Каменный Стол. Оттуда, как вы помните, можно дойти за полдня или немного быстрее до Брода Беруны.

— Мы называем это Берунский мост, — вставил Трумпкин.

— В наше время там не было моста, — сказал Питер. — А дорога отсюда вверх, до Беруны, займет целый день, а может, и больше. Мы обычно попадали оттуда в Каир-Паравель к концу второго дня, когда пора было садиться пить чай. Впрочем, обычно мы не торопились. Если же поспешить, то переход займет дня полтора...

— Не забывайте, что теперь там сплошной лес, — напомнил Трумпкин. — К тому же придется тратить время на всякие уловки и хитрости, чтобы избежать вражеских постов и дозоров.

— Сначала надо подумать, — сказал Эдмунд, — следует ли вообще идти тем маршрутом, каким воспользовался наш Дорогой Маленький Друг.

— Пожалуйста, если вы меня любите, больше не называйте меня так, — попросил гном.

— Ладно, — великодушно согласился Эдмунд. — Буду звать вас наш Д.М.Д.

— О Эдмунд, — укоризненно покачала головой Сьюзен. — Сколько раз можно напоминать ему это неудачное выражение?

— Не беспокойтесь, девочка... простите, я хотел сказать, ваше величество! — улыбаясь, отозвался Трумпкин. — Шутка — не крапива, волдыри не вскочат.

С тех пор все они частенько называли его наш Д.М.Д., забыв, что это означает.

— Я хотел сказать, — продолжал Эдмунд, — совсем не обязательно идти той же самой дорогой. Почему бы нам не проплыть на лодке чуточку южнее до залива Зеркальные Воды? Если мы проплывем по этому заливу до самого конца и, высадившись, пройдем немного на север, то окажемся прямо за холмом Каменного Стола. На море мы будем в полной безопасности. Если мы сейчас же, не откладывая, выйдем в море, то к вечеру высадимся у Зеркальных Вод, поспим несколько часов, а рано утром будем уже с королем Каспианом.

— Как хорошо, что вы знаете побережье, — воскликнул Трумпкин. — У нас никто даже не слыхал про эти Зеркальные Воды.

— А что мы будем есть? — спросила Сьюзен.

— Ох! — вздохнула Люси. — Обойдемся одними яблоками! Давайте не будем ничего искать. Ведь у нас уйма дел, а мы почти два дня потеряли попусту.

— Согласен с тобой, малышка, — присоединился к ней Эдмунд.

— А то еще кому-нибудь взбредет в голову снова приспособить мою шляпу вместо корзины для рыбы.

Из одного плаща-дождевика они сделали что-то вроде мешка и насыпали в него побольше яблок. Потом вновь напились из колодца, зная, что, пока они не причалят в верховьях залива, пресной воды им не видать. И пошли из замка через лес к берегу, где была привязана лодка. Детям было очень грустно покидать Каир-Паравель: его руины снова казались им домом.

— Нашему Д.М.Д. лучше всего сесть у руля, — предложил Питер, — а мы с Эдом будем грести. Хотя подождите немного. Давайте пока снимем с себя кольчуги. Солнце очень сильно греет, а как только займемся работой, станет совсем жарко. Девочкам лучше всего устроиться на носу, смотреть, что впереди, и указывать направление Д.М.Д., потому что он не знает побережья. Сейчас надо править прямо в открытое море, пока остров не останется позади.

Вскоре лесистый зеленый берег начал удаляться. Его маленькие мысы и бухточки стали неразличимы, а в море появились слабые волны. Лодка мерно опускалась и приподнималась. Все шире и шире раскидывалось море. Вокруг лодки оно было зеленым и пенным, но в отдалении, ближе к горизонту, начинало синеть. Остро пахло солью, и было очень тихо — только легкий шорох воздуха, рассекаемого веслами, легкие всплески при гребках, мягкие шлепки волн в борта лодки да поскрипывание уключин... Солнце припекало все сильнее.

Люси и Сьюзен было очень приятно сидеть на носу лодки и, перегибаясь за борт, погружать руки в морскую воду; правда, последнее им удавалось очень редко. Отчетливо виднелось морское дно: чистый светлый песок с разбросанными тут и там пурпурными пятнами водорослей.

— Совсем как в старину, — вздохнула Люси. — Помнишь, как мы плавали на Теребинты и в Гальму, и к Семи Островам? А путешествие к Уединенным Островам?

— Помню, — отвечала Сьюзен. — А помнишь наш корабль “Морская Звезда”? На носу голова лебедя, а по бортам резные лебединые крылья, которые доходили почти до самой ватерлинии...

— Да... И шелковые паруса, и огромный фонарь на корме...

— А какие были пиры, и сколько музыки...

— Помнишь, как музыканты устраивались вверху, на реях, и 

начинали играть на флейтах? Казалось, будто музыка льется с самого неба.

Вскоре Сьюзен сменила на веслах Эдмунда, а он перешел вперед и сел рядом с Люси. Они уже миновали остров и теперь держались ближе к берегу, который тянулся справа, по-прежнему заросший сплошным непроходимым лесом. Этот вид мог бы показаться очаровательным, если бы они не помнили, каким был этот берег в их время — открытый и приветливый, овеваемый прохладным морским ветерком и весь полный веселого, дружелюбного народа...

— Уф! — перевел дыхание Питер. — Должен признать, работка довольно утомительная.

— Можно, я тоже немного поработаю веслами? — вызвалась Люси.

— Весла слишком велики для тебя, — резко ответил Питер, не потому что испытывал раздражение, просто у него уже не оставалось сил для разговоров.

Сьюзен и мальчики по очереди сменяли друг друга на веслах и совсем выбились из сил. Наконец, обогнув последний мыс, лодка вошла в залив Зеркальные Воды. Люси, хоть и не гребла, тоже чувствовала себя неважно. Голова у нее разболелась из-за того, что она столько часов провела на жаре, под открытым солнцем. Даже Трумпкин думал только о том, когда же наконец закончится это плавание. Скамья, на которой он сидел за рулем, была рассчитана на человека, а не на гнома. Поэтому ноги его не доставали до днища лодки, а каждый знает, как неудобно и трудно сидеть таким образом даже в течение десяти минут.

И так как все чувствовали себя очень усталыми, то и настроение заметно упало. Отправляясь в путь, дети стремились только к тому, чтобы побыстрее найти Каспиана. Теперь они начали задумываться, что будут делать, когда найдут принца. Как горстке гномов и лесных тварей, которые всю жизнь только скрывались, можно будет справиться с целой армией взрослых людей?

Смеркалось. Они все еще плыли по Зеркальным Водам, весла поднимались и опускались все реже, а берега проплывали мимо все медленнее... Чем гуще становились сумерки, тем ближе сходились берега залива. И вскоре деревья, нависавшие над водой, уже сомкнули у них над головами свои ветви. Здесь было еще тише. Рокот прибоя давно уже стих где-то позади. Теперь они слышали с обеих сторон журчание речек и ручейков, стекавших в Зеркальные Воды.

Когда наконец наши путешественники пристали к берегу, они были такими уставшими, что не стали даже разжигать костер. Решено было поужинать яблоками и не тратить силы на ловлю рыбы или охоту. Несмотря на то, что прошел уже целый день, съели совсем мало, потому что казалось — никогда в жизни им не захочется даже смотреть на яблоки. Молча пожевав, они сдвинулись поближе и легли, тесно прижавшись друг к другу, на постель из мха и сухих листьев между четырьмя большими буками.

Все, кроме Люси, заснули почти мгновенно. Она устала меньше остальных и видимо поэтому долго ворочалась — никак не могла устроиться поудобней. К тому же она успела забыть, как умеют храпеть гномы. Люси, конечно, знала, что лучший способ заснуть — это вообще не думать о сне, поэтому лежала с открытыми глазами и думала о всякой всячине. Через просветы в папоротнике и кронах деревьев она видела и блики света на воде залива, и небо над головой.

Не в силах заснуть из-за волнующих воспоминаний, она после стольких лет снова увидела над собой яркие нарнианские звезды. Так уж получилось, что эти звезды были ей ближе и роднее, чем звезды нашего мира. Ведь будучи королевой Нарнии, она ложилась спать намного позже, чем укладывают детей в Англии, и поэтому английских звезд она по-настоящему и не видела. И вот теперь они, звезды Нарнии, снова светили ей. Оттуда, где она лежала, ей были видны созвездия Корабля, Молота, Леопарда.

— Мой милый, добрый старый Леопард, — тихонько мурлыкала она и чувствовала себя совершенно счастливой.

Понемногу ею завладевала странная мечтательная бессонница. Вместо того, чтобы погрузиться в дремоту, она почувствовала, что в голове у нее становится все яснее. Гладь залива засияла ярче, и она поняла, что на небо взошла луна, которую от нее закрывали деревья. И вдруг она ощутила полную уверенность, что весь лес, как и она, не спит и тоже чего-то ждет. Сама не понимая, зачем она это делает, Люси поспешно встала и отошла подальше от места, где спали ее спутники.

— Как же здесь чудесно! — сказала она себе.

В ночном лесу было прохладно и очень свежо. Отовсюду струились чудесные запахи. Где-то совсем рядом защелкал соловей. Он собирался петь: выводил какую-то музыкальную фразу, замолкал, как бы оценивая ее, а потом начинал новую комбинацию трелей. Впереди было как будто посветлее. Она пошла в ту сторону и, действительно, деревья здесь росли не так близко друг к другу. На земле лежали пятна, а порой и целые озерки лунного света, свет и тени перемешались самым причудливым образом. Тем временем соловей, наконец-то удовлетворившись подобранным мотивом, запел по-настоящему, рассыпая фонтаны блистательных трелей.

Глаза Люси понемногу привыкли к странному освещению, и теперь она различала отдельные деревья, стоявшие поблизости. Ее с неудержимой силой потянуло в прошлое, когда нарнианские Деревья умели двигаться и говорить. Она смотрела на них и совершенно отчетливо видела, как выглядели бы эти деревья, если бы ей удалось их разбудить и они приняли бы свои человеческие обличья. Она явственно представляла их голоса.

Неподалеку от нее стояла серебряная береза. У нее должен быть тихий и нежный голос, подобный шелесту дождя. А выглядела бы она совсем молоденькой девушкой с личиком, почти скрытым в легких пушистых волосах, и была бы большой любительницей танцев. Потом она стала вглядываться в дуб. Этот был бы старичком, очень морщинистым, с густой курчавой бородой; лицо и ладони у него в бородавках, и волосы густо росли бы прямо из бородавок. Но это очень умный и добрый старичок, и сердце у него золотое. Потом Люси поглядела на буковое дерево, под которым стояла, и тихонько ахнула. Конечно, оно было бы лучше и красивее всех: Люси видела перед собой высокую и статную богиню с гладкой светящейся кожей, величавую властительницу лесного народа...

— Ах, Деревья, милые мои Деревья! — тихонько заговорила Люси (хотя за миг до этого совсем не собиралась говорить). — Ах, Деревья! Прошу вас, проснитесь! Проснитесь... проснитесь... проснитесь... Неужели вы все забыли? Неужели вы не помните меня'! Выходите, дриады и гамадриады! Идите ко мне, ко мне...

И хотя не было ни малейшего ветерка, вокруг пронесся легкий шорох, листья и ветви зашелестели. И ей показалось, что в этом шелесте слышатся какие-то тихие слова. Даже соловей замолчал, словно вслушиваясь в этот лепет. Люси вся напряглась. Она чувствовала, что вот-вот поймет, что хотят ей сказать деревья. Но это мгновение так и не наступило. Лепет и шелест звучали все тише, пока не замерли совсем. Соловей, как бы очнувшись, запел снова, а деревья даже в мерцающем лунном свете снова казались самыми обыкновенными.

Однако у Люси было такое чувство, будто она что-то упустила — вы знаете, как это бывает, когда пытаешься вспомнить какую-нибудь дату или название и не можешь. Что-то она сделала не так: то ли заговорила с деревьями на долю секунды раньше либо позже, чем следовало; то ли из всего, что она сказала, одно-единственное слово было неправильным, и его не следовало говорить, потому что оно все испортило; то ли, наоборот, все слова были правильные, но среди них не было одного, самого главного...

И от этих чувств, неясных, но захвативших все ее существо, Люси сразу очень устала. Она вернулась к лагерю, тихонько пристроилась между Сьюзен и Питером и уже через несколько минут крепко спала.

Наутро они проснулись озябшие и не очень-то веселые. В лесу царил серый полумрак (потому что солнце еще не встало), и везде было сыро и неуютно.

— Опять яблоки! Вот тоска! — уныло хмыкнул Трумпкин. — Должен заметить, что вы, древние короли и королевы, не очень-то закармливаете свою свиту!

Покончив с завтраком, они встали, отряхнулись и огляделись по сторонам. Деревья сгрудились в густую чащобу. Куда ни глянь, видно было всего лишь на несколько ярдов.

— Осмелюсь спросить, ваши величества хорошо знают дорогу?

— поинтересовался гном.

— Я — нет, — ответила Сьюзен. — В жизни никогда не видела таких лесов. Сказать по правде, я с самого начала считала, что нам лучше было бы идти вверх по Реке.

— Если так, то ты могла бы сказать об этом и пораньше — до того, как мы забрались сюда, — довольно резко заметил Питер (но, думаю, мы можем извинить его за это).

— Да не обращай ты на нее внимания, — сказал Эдмунд. — Глаза у нее вечно на мокром месте, и больше всего на свете она любит похныкать в подушку. Ведь компас у тебя в кармане, Питер? Значит, все в порядке, остальное — проще некуда. Все, что от нас требуется,

— идти отсюда прямо на северо-запад, пока не дойдем до этой речушки... Как она называлась? Быстрая?... Нет, Быстрица... Ну вот, перебраться через эту Быстрицу...

— Вспомнил, — обрадовался Питер. — Она впадает в Большую Реку чуть повыше Брода Беруны... или Берунского моста, как предпочитает называть его наш Д.М.Д.

— Правильно, — кивнул Эдмунд. — Переправимся через нее, потом через холмы вверх и выйдем как раз у Каменного Стола — то есть Кургана Аслана — где-то между восемью и девятью часами утра. Полагаю, у короля Каспиана найдется для нас приличный завтрак.

— Надеюсь, что ты не напутал, — сказала Сьюзен. — Я ничего подобного не помню.

— Вот это в девчонках хуже всего, — обратился Эдмунд к Питеру и гному. — Они просто не могут представить себе самой простенькой карты...

— Зато мы можем представить кое-что получше такой ерунды, — обиженно возразила Люси.

Поначалу они думали, что дела идут просто отлично. Им даже показалось, что они вышли на какую-то старую тропу. Но те из вас, кто хоть немного имел дело с лесом, конечно, понимают, что там все время наталкиваешься на такие мнимые тропы. Идешь по ней, идешь не менее пяти минут, а потом она исчезает. Некоторое время спустя вам кажется, что вы нашли ее (и вам приходится очень надеяться, что это та же самая тропа, а не какая-нибудь совсем другая), но и она тоже исчезает. И так продолжается очень долго. Лишь окончательно сбившись с нужного направления, вы начинаете догадываться, что ни одна из тропинок не была настоящей. Так было и с нашими путниками, но благодаря тому, что и мальчики, и гном знали кое-что о лесе, каждая из таких проплешин сбивала их с толку всего на несколько минут.

Они пробирались сквозь чащу примерно с полчаса (причем у Сьюзен и мальчиков все болело после вчерашней гребли), как вдруг Трумпкин зловеще прошипел:

— Стоп!

Они остановились.

— Кто-то идет следом за нами, — еле слышно прошептал он. — Точнее, старается держаться вровень с нами, не отставая. Вон там, слева.

Они застыли на месте, вслушиваясь и вглядываясь изо всех сил, пока от напряжения у них не заболели глаза и уши.

— Пойдем дальше, — решил Питер.

— Нам лучше держать луки наготове, — обратилась Сьюзен к гному и наложила стрелу на тетиву.

Трумпкин кивнул. Когда оба лука были на взводе, маленький отряд начал осторожно продвигаться дальше.

Настороженные до предела, они успели пройти всего несколько десятков ярдов по довольно густому лесу, как подлесок стал еще гуще.

Они с шумом и треском ломились через него, не видя и не слыша ничего вокруг. Когда впереди чуточку посветлело и чаща начала редеть, поблизости неожиданно послышалось злобное ворчание. Впереди поперек просвета что-то мелькнуло, и послышался треск ломаемых веток, показавшийся им в это мгновение раскатом грома. Люси что-то ударило и сбило с ног. В тот же миг рядом с нею звякнула тетива. Когда же способность осознавать окружающее вернулась к ней окончательно, Люси увидела, что на земле лежит огромный серый медведь самого зловещего вида, а в боку у него торчит стрела Трумпкина.

— В этом состязании наш Д.М.Д. отыгрался, Сью, — произнес Питер, чуть принужденно улыбаясь. Это приключение ошеломило даже его.

— Я... я опоздала спустить тетиву, — побелевшими губами прошептала Сьюзен, и в голосе ее чувствовалась полнейшая растерянность. — Понимаете, я все время боялась, что это может быть хороший медведь... ну, понимаете — Говорящий.

Ей была ненавистна даже мысль, что она может убить кого-то.

— В том-то вся беда, — вздохнул Трумпкин. — Большая часть Зверей давно уже одичала и стала нам враждебна, но есть и сохранившие речь и разум. И кто тебе попался, сразу и не поймешь. Но кто станет рисковать жизнью, чтобы подождать и присмотреться?

— Бедный старый мишка! — сказала Сьюзен. — Выдумаете, что он тоже разумный... был разумный?

— Э, нет, — оживился гном, — этот уж точно не Говорящий. Я же видел его морду и слышал, как он ворчал. Ему хотелось лишь одного — заполучить к обеду маленькую девочку. И коли разговор зашел про еду, вот что я скажу. Когда вы давеча говорили о приличном завтраке с королем Каспианом, я промолчал, чтобы не разочаровывать ваши величества, но теперь должен с прискорбием сообщить, что мясо — чрезвычайная редкость в нашем лагере. А мясо такого медведя — отличная еда. Просто жалко бросить здесь такую тушу и не прихватить с собой хотя бы самые лакомые кусочки. Это займет у нас всего-то полчаса. Надеюсь, что вы, мальчики... простите, ваши величества, знаете, как надо свежевать медведя?

— Давай отойдем и посидим в сторонке, — обратилась Сьюзен к Люси. — Ты даже не представляешь, какое это грязное дело, даже смотришь — и то начинает тошнить.

Люси поежилась и кивнула в знак согласия. Когда они уселись рядышком на траву, она проговорила:

— Ты знаешь, Сью, мне только что пришла в голову просто жуткая мысль.

— Что такое?

— Какой это будет ужас, если и у нас, в нашем мире, люди тоже начнут дичать изнутри, как здешние Звери. Снаружи они еще долго будут выглядеть совсем как люди, и долго еще нельзя будет понять, кто есть кто... и кто идет тебе навстречу...

— Нам пока что хватает хлопот и в Нарнии, — отвечала Сьюзен, отличавшаяся практичностью. — Не время ломать голову над всякими фантазиями.

Когда они вернулись к мальчикам и гному, те как раз думали, как нести медвежатину. Сырое мясо не такая уж приятная вещь, чтобы набивать им карманы или нести в плаще-дождевике. Поэтому они постарались как можно тщательнее завернуть куски в зеленые листья. Их житейского опыта хватило на то, чтобы понять: эти липкие и неприятные на вид куски будут вызывать у них совсем другие чувства через несколько часов, когда они пройдут длинный путь и проголодаются по-настоящему.

После этого путники снова стали пробираться вперед. Только один раз они остановились возле первого попавшегося ручья, чтобы хорошенько отмыть три пары грязных и липких рук. Они шли и шли. Вот уже встало солнце, запели птицы. Потом появилась мошкара, и ее было слишком много. Она так и гудела в зарослях папоротника. Боль в мускулах после вчерашней гребли понемногу проходила. Настроение у всех заметно поднялось. Солнце даже в лесной чаще припекало все сильнее, и им пришлось снять кольчуги и шлемы.

Примерно через час Сьюзен спросила:

— Вы уверены, что мы идем правильно?

— Не понимаю, как мы могли бы идти неправильно, — отвечал ей Питер. — Если только из-за этого медведя мы не взяли левее, чем нужно. Но если даже мы отклонились влево — не беда. Просто потеряем немного времени, выйдя к Реке выше. И не срежем угол, как рассчитывали.

И снова они продирались дальше. Движение их было почти бесшумным, если не считать легкого топотка ног да позвякивания колечек в кольчугах.

Спустя еще какое-то, и довольно продолжительное, время молчание нарушил Эдмунд.

— Куда же она запропастилась, эта Быстрица? — сердито проворчал он. — Ей уже пора быть.

— И я тоже считаю, что нам пора бы выйти к ней, — отозвался Питер. — Но теперь ничего не поделаешь, надо держаться прежнего направления.

Они видели, что гном бросил на них тревожный взгляд, но промолчал.

Снова пошли напрямую. Вскоре им начало казаться, что их кольчуги стали чересчур тяжелыми и горячими.

— Что за чертовщина? — вдруг воскликнул Питер.

Совершенно неожиданно для себя они вышли на невысокий обрыв, с которого увидели узкое извилистое ущелье. По дну его текла река. Противоположная сторона ущелья представляла собой утес, намного круче и выше обрыва, на котором они стояли. Невольно все вскрикнули, ведь ни у кого из них, кроме Эдмунда (и, может быть, Трумпкина) не было опыта лазания по скалам.

— Мне очень жаль, что мы заблудились, — сказал Питер. — Я виноват, что мы зашли сюда. Никогда не видел этого места.

Гном присвистнул сквозь крепко сжатые зубы.

— Ой! — испугалась Сьюзен. — Так и знала, что мы заблудимся в этом лесу! Давайте вернемся и поищем другую дорогу!

— Сьюзен! — сказала укоризненно Люси. — Не упрекай напрасно Питера. Конечно, неприятно, что все так получилось, но он же хотел, как лучше.

— Тебе тоже не следовало бы так ворчать на Сью! — вмешался Эдмунд. — Тем более, что она совершенно права.

— Лохани и панцири! — вскричал Трумпкин. — Если мы и впрямь заблудились, то как мы можем быть уверены, что отыщем дорогу назад? А если мы все-таки вернемся на Остров — допустим, нам это удастся, — то зачем все начинать сначала? Это конец. Не успеем мы снова двинуться в путь, как Мираз покончит с Каспианом.

— Вы считаете, нам лучше идти дальше? — спросила Люси.

— Да. Мне не верится, что Верховный Король мог заблудиться. Почему вы считаете, что эта река не может быть Быстрицей?

— Потому что у Быстрицы нет такого ущелья, — объяснил Питер, с трудом сохраняя самообладание.

— Ваше величество изволили сказать нет, — отвечал Трумпкин, — но не следовало ли вам выразиться точнее: не было в наше время! Ведь вы знаете эти места такими, какими они были сотни, а может, и тысячи лет назад. Неужели за эти годы здесь все осталось неизменным? Какой-нибудь оползень мог снести половину склона вон того холма, оставив одни голые камни. Вот вам и обрыв с той стороны ущелья. Потом и сама Быстрица — она могла год за годом углублять свое русло, пока не получился вот этот обрыв, на котором мы стоим. Кроме того, тут иногда бывают землетрясения... Словом, могло случиться все что угодно.

— Об этом я и не подумал, — сказал Питер.

— Кроме того, — продолжал Трумпкин, — если даже эта река и не Быстрица, то течет она, судя по всему, на северо-восток, и, значит, некуда ей впадать, кроме как в Большую Реку, Мне даже показалось, что когда я шел к морю, то переправлялся через какую- то реку, похожую на нее. Значит, если мы сейчас пойдем вниз по течению, то есть направо, то выйдем к Большой Реке. Возможно, не так близко к цели, как рассчитывали, но все равно попадем туда намного раньше, чем если б с самого начала пошли по моему маршруту.

— Трумпкин, ты просто молодчина! — воскликнул Питер. — В таком случае, пошли вниз. Вдоль этой стороны ущелья.

— Смотрите! Да посмотрите же! — закричала вдруг Люси.

— Где? Что? — всполошились остальные.

— Лев! — крикнула Люси. — Сам Аслан! Неужели вы его не видите?

Ее усталое лицо преобразилось, глаза сияли.

— Ты думаешь, что в самом деле... — начал Питер.

— Где, тебе кажется, ты его видишь? — спросила Сьюзен.

— Да не говорите со мной, как взрослые! — крикнула Люси и топнула ножкой. — Мне не кажется. Я его вижу.

— Где ты его видишь, Люси? — спросил Питер. — Покажи.

— Глядите налево, вверх. Он как раз между теми двумя ясенями... Да нет, не туда, он на этой стороне ущелья... Да не ниже, а выше по течению. Как раз в направлении противоположном тому, куда мы собрались идти. Он хочет, чтобы мы шли не вниз, а вверх. Туда, где он сейчас.

— Как ты можешь знать, чего он хочет? — спросил Эдмунд.

— Он... Ну, это же ясно видно, — сказала Люси. — По его лицу.

Все ошеломленно переглянулись, не зная, что сказать.

Тут в разговор счел нужным вступить Трумпкин.

— Ваше величество, может быть, и в самом деле видит какого-то льва, — обратился он к Люси. — Мне говорили, что в этих лесах еще встречаются львы. Только не дружественные... то есть не Говорящие... по крайней мере, дружественные не больше, чем давешний медведь.

— Ох, до чего же вы все непонятливые! — возмутилась Люси.—

Вы что, считаете, будто я могу принять за Аслана какого-то простого льва? Думаете, я не узнала его сразу, как только увидела?

— Ну, если этот лев — тот самый, которого вы знали, когда прежде жили в Нарнии, — не уступал Трумпкин, — это должен быть какой-то очень уж престарелый лев... Но если он даже и тот самый, то что мешает ему, как и многим его собратьям, превратиться в дикого и неразумного? Тем более за столько лет...

Люси стала вся пунцовая, и я думаю, что, рассердившись на Трумпкина, она уже была готова наговорить ему много неприятного. Но Питер положил ей руку на плечо и сказал:

— Не сердись, Лю. Д.М.Д. просто ничего не знает. Да и откуда ему знать? — Потом он повернулся к гному и продолжал:

— А тебе, Трумпкин, придется усвоить, что мы действительно видели Аслана и знаем , какой он... Разумеется, если быть точным, знаем мы его самую малость. И еще пойми, что нельзя говорить о нем так, как ты говорил только что. Это вообще не приводит к добру — нести о ком-то всякую чепуху. Тем более о нем... Сейчас нам важно выяснить одно: действительно ли Аслан здесь.

— Но я же вижу его, — глаза Люси наполнились слезами. — Вон он стоит.

— Да, Лю, но мы-то его там не видим! — сказал Питер.

—Остается лишь проголосовать, куда идти, — предложил Эдмунд.

— Правильно, — согласился Питер. — Вы среди нас самый старший, Д.М.Д. За что вы голосуете? Вверх или вниз?

— Вниз, и только вниз, — сказал Трумпкин. — Об Аслане я ничего не знаю. Но зато я знаю, что если мы свернем налево и пойдем вверх по ущелью, неизвестно, сколько нам придется искать место, пригодное для переправы. Мы можем потерять на поиски целый день, а может быть, и больше. Если же мы свернем направо и пойдем вниз, то скоро будем у Большой Реки — всего через пару часов... К тому же считаю, что если девочка... простите, ее величество, видит слева какого-то льва, то нам надо идти не к нему, а от него. И не уходить, а бежать, и как можно быстрей...

— Что скажешь ты, Сьюзен?

— Не сердись, Лю, — попросила Сьюзен, — но я считаю, что мы должны идти вниз. Я смертельно устала. Давайте постараемся побыстрее выбраться из этого жуткого леса на открытое место. И пойми, кроме тебя никто ничего не видит.

— Эдмунд? — спросил Питер.

— Все не так просто, — ответил Эдмунд, почему-то покраснел и поспешно добавил:

— Конечно, мне самому тоже кажется, что разумнее идти вниз. Но помните, когда мы открыли Нарнию в первый раз, год, а может, и тысячу лет назад... Только важно не то, как давно это было, а то, что Люси открыла ее первая, а мы ей не поверили и смеялись над ней. Я помню, что вел себя тогда хуже всех. А потом, в конце концов, оказалось, что именно она была права. Поэтому я считаю, что будет справедливо поверить ей и на этот раз. Голосую за то, чтобы идти вверх.

— Ах, милый Эд! — воскликнула Люси и крепко пожала ему руку.

— Теперь твоя очередь, Питер, — сказала Сьюзен. — Надеюсь...

— Ох, да помолчи ты, пожалуйста, и помолчите вы все! — взмолился Питер. — Дайте же человеку как следует подумать. Потому что я никак не соображу, за что же голосовать мне.

— Вы — Верховный Король, вам и решать, — сурово произнес Трумпкин.

Наступила долгая мучительная пауза.

— Вниз, — решил наконец Питер. — Я знаю, что Люси может и на этот раз оказаться права. Но у нас нет времени ждать, когда это выяснится. Нам надо что-то делать уже сейчас.

Они свернули направо и пошли по краю обрыва вниз по течению реки. Люси шла самой последней, низко опустив голову, и горько плакала.

Идти по краю ущелья оказалось совсем не так просто, как они думали вначале. Не успели они пройти несколько десятков ярдов, как на пути возник молодой ельник, густо разросшийся по самому краю обрыва. Сначала они попробовали пробираться прямо сквозь него. Примерно десять минут, согнувшись чуть ли не пополам, они пролезали под ветками, а потом сообразили, что таким образом они за целый час продвинутся самое большее на полмили. Поэтому решили, пока не поздно, вернуться назад и идти в обход. Обходной путь завел их в сторону намного дальше, чем им хотелось. Они долго шли, не видя обрыва и даже не слыша шума реки, и уже начали побаиваться, что теперь заблудились по-настоящему. Никто не знал, который час, но если судить по жаре, то было уже близко к полудню.

Когда наконец они смогли снова выйти к краю ущелья (примерно в миле от того места, с которого начали свой путь), то увидели, что обрыв на их стороне стал намного ниже. Он был весь изрезан трещинами и разломами. Вскоре им удалось найти удобный спуск в ущелье, а дальше они шли по самому берегу реки. Оказавшись у воды, они решили как следует отдохнуть и напиться. Никто больше не заговаривал насчет завтрака или даже обеда с Каспианом.

Наверно, было бы разумнее с самого начала поискать спуск к реке вместо того, чтобы искать дорогу по верхнему краю обрыва. По крайней мере здесь, внизу, они были уверены в том, что идут в нужном направлении. А наверху, с тех пор как попали в ельник, они все время боялись, что слишком отдалились от ущелья и потерялись в лесной чаще. Лес был очень старый, глухой, без дорог или тропинок. Там было совершенно невозможно даже приблизительно придерживаться избранного направления. Не успевали они пройти десяток ярдов, как новое препятствие заставляло их сворачивать в сторону — то безнадежно запутанные скопления ежевики, то поваленные деревья, то заболоченные поляны, то густой подлесок. И везде, куда бы они ни двинулись, конца этому не было видно.

Да, окрестности ущелья речки Быстрицы мало подходили для подобного путешествия. Я имею в виду путешествие, когда людям надо спешить. Потому что тем, кто вышел в путь, не имея других целей, кроме неспешной прогулки на свежем воздухе и пикника в лесу, места эти могли бы показаться просто восхитительными. Такого путника чуть ли не на каждом шагу подстерегали бы приятные сюрпризы: грохочущий водопад; серебряный каскад ручейка, сбегавшего по каменистой расщелине; спрятанные в лесной чаще глубокие озерки, отливающие на полуденном солнце янтарной водой; замшелые камни; глубокий и мягкий мох по берегам ручейков, в котором ноги утопали по самую лодыжку; папоротники всяких видов; сверкающие, как самоцветы, разноцветные стрекозы над водой... Иногда в небе над ними кружил ястреб, а один раз (как показалось Трумпкину и Питеру) пролетел даже орел. Но, разумеется, дети и гном больше всего на свете хотели при очередном повороте увидеть внизу Большую Реку, Беруну и дорогу к Кургану Аслана.

Чем дальше они шли, тем круче уходило вниз ложе Быстрицы. Теперь им приходилось больше карабкаться то вверх, то вниз. То и дело у них из-под ног скользили камни и срывались в расселины, при одном взгляде в глубину которых у них начинала кружиться голова. Их поташнивало от мысли, что и они могут последовать за камнем и угодить прямо в реку, свирепо ревевшую внизу...

Дети не спускали глаз с обрыва на противоположной стороне, выискивая там следы разлома или просто неровность, по которой можно было бы взобраться наверх. Но сплошная стена утеса не внушала никаких надежд. Это едва не сводило их с ума. Ведь они знали, что стоит только перебраться на ту сторону ущелья, как останется лишь подъем на пологий склон и совсем короткий переход до ставки Каспиана.

Все были изрядно голодны. Мальчики и гном уже не раз предлагали сделать остановку, разжечь костер и приготовить медвежатину. Но всякий раз протестовала Сьюзен. Ей, как она говорила, хотелось лишь одного — идти дальше, не останавливаясь, чтобы поскорее выбраться из этого отвратительного леса. Люси очень устала и чувствовала себя несчастной, поэтому ей было не до высказывания своих желаний. Но по пути им не попалось ничего похожего на сушняк, поэтому расхождение точек зрения не имело никакого практического значения. Ради чисто теоретического интереса мальчики начали обсуждать вопрос, такая ли медвежатина противная, как им говорили. Трумпкин подтвердил, что медвежье мясо действительно не самое вкусное.

Если бы детям пришлось проделать такое путешествие несколько дней назад, когда они были в Англии, они давно бы уже вымотались до предела. Но Нарния уже начала исподволь изменять их. Даже Люси была теперь только на одну треть той маленькой девочкой, которая в первый раз отправилась в закрытую школу, а на две трети это уже была Люси — королева Нарнии.

— Наконец-то! — сказала вдруг Сьюзен.

— Урррра! — закричал Питер.

Они дошли до места, где ущелье делало крутой поворот. Перед ними открывался широкий вид на равнину, полого уходящую куда- то к самому горизонту. Там вдалеке сверкала серебряной лентой гладь Большой Реки. В одном месте она разливалась особенно широко. Здесь, как они знали, река была мелкой. Когда-то тут был Брод Беруна. Теперь в этом самом месте ее перекрывал длинный многоарочный мост, а на противоположном берегу вырос городок, которого прежде тоже не было.

— Кто бы мог подумать! — удивлялся Эдмунд. — Мы стоим на том самом месте, где когда-то провели ночь после ухода от Каменного Стола... А там, где сейчас этот городок, была Битва при Беруне, где мы дрались на следующий день!

Дети приободрились. Вряд ли что может вызвать в человеке больший прилив сил, чем вид того места, где он некогда сражался и одержат славную победу — не говоря уж о том, что добыл в том бою королевство. Пусть даже это было сотни лет назад. Питер и Эдмунд начали вспоминать разные обстоятельства той битвы. Разговор вскоре так захватил их, что оба забыли и про стертые ноги, и про тяжелую ношу, которую им приходилось тащить на плечах (там были кольчуги и мясо). Гном тоже с интересом прислушивался к разговору.

Все быстро шли вперед, с каждой минутой ускоряя шаг. Идти стало намного легче. Слева от них по-прежнему оставался крутой обрыв. Но чем дальше они шли, тем ниже становилась правая стена ущелья. Вскоре это было уже не ущелье, а просто-напросто маленькая долина. Речка текла здесь без водопадов и перекатов. Вместе с рекой они вошли в довольно густой лес.

И тут, совершенно неожиданно, сразу со всех сторон послышался характерный свист, а потом и стук — вроде стука дятла. Пока дети припоминали, где и когда они слышали точно такие же звуки и почему они кажутся такими неприятными, Трумпкин уже крикнул:

— Ложись!

И насильно заставил Люси (стоявшую к нему ближе всех) упасть ничком в папоротники. Питер, который как раз глядел вверх, думая, что заметит белку, увидел совсем другое — длинную и крепкую стрелу, вонзившуюся в ствол дерева прямо у него над головой. Едва он успел толкнуть на землю Сьюзен и упасть сам, как другая стрела задела его плечо и вонзилась в землю.

— Скорее! Отходите назад! Да не вставайте — ползите! — страшным шепотом шипел на них Трумпкин.

Они повернулись и, распластавшись по земле, чуть ли не вдавившись в нее, поползли вверх по склону, стараясь держаться под прикрытием густо разросшегося папоротника, в котором гудели тучи мошкары. Стрелы, взвизгивая, летели им вдогонку, свистели над головами. Одна ударилась о шлем Сьюзен и отскочила с отвратительным скрежетом. Они поползли быстрее. Пот катил с них градом. Затем, согнувшись пополам, дети и гном побежали, на ходу вытаскивая мечи из ножен. Они боялись, что наверху могут нарваться на засаду.

Этот бег из последних сил едва не разорвал их сердца. Они неслись вверх по склону, по которому только что спустились, почти по своим следам. Когда они почувствовали, что не могут бежать даже ради спасения жизни, то буквально рухнули на сырой мох позади огромного валуна, возле уступа, с которого водопадом низвергалась река. Все лежали недвижимые и почти бездыханные. Немного придя в себя, осмотрелись и удивились, как высоко успели они взобраться во время бегства.

Прислушавшись, они не обнаружили никаких признаков погони.

— Ну, от них мы отделались, — сказал наконец Трумпкин и вздохнул полной грудью. — Они не посмеют искать нас в лесу. Наверно, это были караульные, всего несколько человек. Значит, на подступах к Кургану у Мираза везде расставлены дозоры. Бутылки и скалки! Как же я сам раньше об этом не догадался!

— Я заслужил отменную затрещину — за то, что повел всех этой дорогой, — сокрушался Питер.

— Отнюдь, ваше величество. Скорее, наоборот, — возразил гном. — Во-первых, если точно придерживаться фактов, это была идея вашего царственного брата, короля Эдмунда. Ему первому пришла в голову мысль плыть к Зеркальным Водам.

— Боюсь, что наш Д.М.Д. прав, — согласился Эдмунд, успев уже совершенно чистосердечно забыть эту деталь с тех пор, как дела у них пошли не по плану.

— А во-вторых, — продолжал Трумпкин, — если бы с самого начала пошли моим маршрутом, то он вывел бы нас прямехонько к этой вот новой заставе. Одно небо знает, сколько их еще расставлено там. И если бы нам удалось не попасть им в руки, все равно пришлось бы потратить массу времени на то, чтобы пройти мимо них незамеченными. Поэтому я считаю, что в конечном счете дорога через Зеркальные Воды избавила нас от большой потери времени... и кое-каких неприятностей посерьезнее.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло! — буркнула Сьюзен.

— Ничего себе помогло! — хмыкнул Эдмунд.

— Значит, нам теперь надо идти назад, вверх по ущелью, — сказала Люси.

— Вот кто у нас сегодня настоящая героиня! — воскликнул Питер. — Удивляюсь, Лю, как это ты не прибавила: “Я же вам говорила с самого начала!”... Боюсь, что тебе представится еще не один случай сказать это! Вставайте, надо идти.

— Да, теперь нам надо побыстрее попасть наверх, в тот самый лес, — согласился Трумпкин. — И что бы мне ни говорили, но как только мы там окажемся, я сразу развожу костер и начинаю готовить ужин. А отсюда нам нужно уходить как можно скорее.

Не стоит объяснять, с каким трудом тащились они теперь вверх по ущелью, как тяжело давался им каждый шаг. Но, несмотря на это, настроение было странно оживленным и приподнятым. Они как бы обрели второе дыхание — может быть, столь поразительное действие оказало слово “ужин”.

Еще засветло они добрались до ельника, который раньше причинил им столько неприятностей, обогнули его и разбили лагерь в лощинке выше по склону. Еще какое-то время ушло на то, чтобы собрать хворост и сложить костер. Работа не тяжелая, но все-таки утомительная. Наконец костер разгорелся, и они занялись приготовлением ужина из той самой медвежатины, сырые, сочащиеся кровью ломти которой вызвали бы легкую дурноту у всякого, кто провел этот день не выходя из дома.

Трумпкину пришла в голову отличная идея. У них еще оставалось немного яблок, и они заворачивали яблоко в толстый ломоть мяса и, насадив на острый прутик, обжаривали. Получалось что-то вроде яблок в тесте, только вместо кондитерского теста была медвежатина. В результате кислый сок яблока насквозь пропитывал мясо, и вкус этого блюда напоминал жареную свинину под яблочным соусом.

Надо сказать, что мясо медведя, который ест без разбора всякую живность, действительно не очень-то приятно на вкус. Но мясо медведя, питающегося плодами, ягодами и медом, — вещь превосходная, а на них напал, видимо, именно такой медведь. Трапеза получилась очень вкусная, к тому же после нее не надо было даже мыть посуду. Оставалось только разлечься на траве, вытянуть натруженные ноги, смотреть, как вылетают колечки дыма из трубки Трумпкина и болтать обо всем на свете. Они были совершенно уверены, что если не сегодня, то завтра найдут Каспиана и в несколько дней разобьют короля Мираза. Разумеется, с их стороны было не очень-то осмотрительно позволять себе такое благодушие, но после трудного дня им просто необходимо было немного расслабиться.

Все быстро задремали, а вскоре и крепко уснули. Неожиданно Люси очнулась, хотя, казалось, в эту ночь она спала как никогда крепко. У нее появилась странная уверенность, что разбудил ее голос того, кого она любила больше всех на свете. Этот голос ясно и настойчиво повторял ее имя. Сначала девочка решила, что ей приснился голос отца, но, припомнив все, поняла, что на голос отца этот голос был не похож. Потом она подумала про Питера, но нет, и к нему это не имело никакого отношения. Ей очень не хотелось вставать, и не потому только, что она очень устала. Если уж говорить честно, то недолгий сон удивительно освежил ее, и Люси чувствовала себя вполне отдохнувшей, и ни кости, ни мышцы у нее больше не болели. Просто ей было очень хорошо в этом укромном уголке, где она так тепло и уютно устроилась. Она лежала на спине, и с неба в лицо ей смотрела нарнианская луна — намного больше и ярче нашей. Надо сказать, что свой лагерь они устроили на сравнительно открытом месте.

— Люси! — снова долетел до нее чей-то зов. Определенно, это не был голос ни отца, ни Питера.

Она села, вся дрожа от волнения, но отнюдь не от страха. Луна светила настолько ярко, что весь лес был виден так же хорошо, как

днем, хотя теперь все выглядело более диким и таинственным. Позади привала был ельник, справа, чуть подальше, — иззубренные вершины скал на той стороне ущелья. А прями перед ней, на расстоянии полета стрелы, — просторная открытая поляна, на которой совсем не было деревьев и росла только густая трава. Люси разглядывала эту поляну в просветы между деревьями и вдруг начала тереть глаза.

— Так и есть! — сказала она себе — Они двигаются, в этом нет никакого сомнения! Они вот-вот начнут ходить!

Люси встала, сердце ее бешено колотилось, но она направилась прямо к той поляне. Теперь девочка слышала, как с той стороны доносится еле слышный шелест, какой бывает, когда ветер колеблет вершины деревьев. Вот только ночь эта была совершенно безветренной. Люси уже понимала, что и деревья эти выглядят не совсем обычно, и шум этот не похож на обычный шорох. В их шелесте чувствовалась какая-то мелодия, но уловить эту мелодию ей удавалось не лучше, чем различить слова, которые пытались сказать ей Деревья в прошлую ночь. Единственное, что она улавливала, — это какой-то быстрый и веселый ритм, от которого ее ноги готовы были пуститься в пляс.

И чем ближе она подходила к поляне, тем сильнее хотелось ей плясать. Теперь уже можно было не сомневаться в том, что Деревья двигаются. Они чинно расхаживали по поляне туда и обратно, иногда одна группа деревьев мерно проходила сквозь другую группу — ну точь-в-точь, как во время деревенского хоровода со сложными фигурами. “Разумеется, — подумала Люси, — если Деревья танцуют, то их танцы должны быть вроде деревенских”. Она быстро шла — теперь уже между Деревьями.

Дерево, которое привлекло ее особое внимание, на первый взгляд и деревом-то нельзя было назвать. Это был, скорее, человек огромного роста с косматой бородой и длинными, какими-то кустистыми волосами. Но Люси совсем не испугалась: она видела такие существа прежде, и не раз. Но когда вгляделась попристальнее, это было уже самое обыкновенное дерево — если не считать того, что оно продолжало двигаться. Внизу у него, разумеется, не было видно ни корней, ни ног. Когда Деревья перемещаются, они не ходят, как люди или животные, по поверхности земли — они идут по ней вброд, как мы по воде.

И на какое бы Дерево она ни глядела, со всеми происходило тоже самое. Сейчас они казались прекрасными и дружелюбными великанами и великаншами, то есть воплощались в те обличья, которые принимает Древесный Народ, когда доброе волшебство пробуждает его к полной жизни. Но в следующий миг они совершенно неуловимо снова превращались в деревья. Тем не менее они были не вполне обычными деревьями, а какими-то странно человекообразными. А когда превращались в людей, то становились ветвистыми и лиственными людьми. Все время, в том и в другом обличье, они продолжали двигаться под музыку, подчиняясь ее веселому ритму и проделывая разные танцевальные фигуры. Ни на миг не смолкал их веселый, шелестящий лепет.

— Они почти проснулись, но еще не совсем, — сказала Люси.

Она понимала, что у нее-то сна нет ни в одном глазу.

Люси шла среди Деревьев, не испытывая никакого страха. Пританцовывая и подпрыгивая, старалась не налететь на какого-нибудь огромного и не такого подвижного, как она, партнера. Но сейчас не Деревья занимали ее. Ей надо было пройти дальше, за их хоровод, потому что именно оттуда позвал ее тот любимый голос.

Она пробиралась между танцующими и порой не знала, то ли ей раздвигать руками ветки, чтобы освободить себе дорогу, то ли ухватиться за них и вместе с огромными танцорами закружиться в Большом Хороводе. Деревья пригибались и тянулись к девочке, чтобы ласково коснуться ее. Люси миновала кольцо Деревьев, столпившихся по краям поляны, и вышла на середину, покинув подвижную живую чащу и чарующую круговерть лунного света и узорчатых теней.

Теперь перед ней был ровный круг лужайки, поросшей травой, по краям которого кружились в нескончаемом хороводе темные Деревья. А в самой середине круга — о радость! — был он — огромный Лев. В лунном свете Лев казался совсем белым и отбрасывал гигантскую черную тень.

— Аслан! Милый Аслан! — плача от счастья, крикнула Люси. — Наконец-то ты пришел!

Лев стоял так неподвижно, что, если бы не мерное движение его хвоста, он мог бы показаться каменным изваянием. Но такая мысль просто не пришла в голову Люси. Она сразу кинулась к нему, потому что чувствовала — сердце ее разорвется, если она промедлит хотя бы миг. Потом она помнила лишь одно — как обвила ручонками его шею, расцеловала его и спрятала личико в роскошную шелковистость прекрасной гривы.

— Аслан! Милый Аслан! — повторяла Люси сквозь слезы. — Наконец-то ты пришел!

Огромный Зверь перекатился набок таким образом, что Люси, соскользнув с него, оказалась — полулежа — прямо между его передними лапами. Склонив голову, он коснулся языком ее носа, и всю ее овеяло теплым дыханием Льва. Не отрываясь, глядела она вверх в его огромное мудрое лицо.

— Здравствуй, дитя, — сказал Лев.

— Аслан, — воскликнула Люси, — да ты стал еще больше!

— Потому, что ты сама стала старше, малышка, — ответил он.

— А не потому, что ты сам стал старше?

— Я старше не стал. Но чем старше и взрослее будешь ты сама, тем больше буду и я.

Какое-то время она была так счастлива, что ей не хотелось ни ломать голову над этой загадкой, ни говорить. Но заговорил сам Аслан.

— Люси, — сказал он, — нам нельзя задерживаться надолго, как бы хорошо здесь ни было. Вас ждет нелегкое дело, к тому же вы сегодня потратили впустую много времени.

— Ах, Аслан, это они во всем виноваты! — воскликнула Люси.

— Ведь я очень хорошо видела тебя. А они снова не захотели мне поверить. Все они такие...

Где-то в глубине огромного тела Аслана послышалось нечто, предвещающее раскат его рычания.

— Прости, — сказала Люси, отчасти улавливая его настроение.

— Понимаю, что нехорошо их бранить. Но ведь не я же виновата в том, что мы пошли не туда?

Лев глянул ей прямо в глаза.

— О, Аслан, милый, — сказала Люси. — Неужели ты считаешь, что виновата я? Но что я могла сделать? Неужели оставить их и одной идти к тебе? Ты считаешь, что именно это я и должна была сделать? Не смотри на меня так... О! Теперь и я понимаю, что мне надо было так поступить, раз ничего другого не оставалось. И, конечно, тогда я не была бы одна. Знаю, знаю, тогда я была бы с тобой. Но какая от этого была бы польза?

Аслан ничего не ответил.

— Ты хочешь сказать, — произнесла Люси тихим и совершенно несчастным голосом, чувствуя, что у нее начинает кружиться голова,

— что каким-то образом это могло обернуться хорошо? Но как? Скажи, Аслан! Пожалуйста! Неужели я этого так и не узнаю?

— Ты хочешь знать, что было бы в этом случае, малышка? Нет, не скажу. Потому что этого никто не сможет сказать.

— Ах, боже мой! — воскликнула Люси.

— Но любой, поразмыслив как следует, может сказать, что могло бы быть. И что может быть, — продолжал Аслан. — Вот давай подумаем вместе: что будет, если ты сейчас вернешься к остальным, разбудишь их и скажешь, что снова видела меня и что вы все немедленно должны подняться и следовать за мной? Что будет, если ты это сделаешь? Думай — это единственный способ ответить на подобный вопрос.

— Значит, я сейчас должна пойти к ним и сделать, как ты сказал?

— спросила Люси. — Ты этого хочешь?

— Да, малышка, — отвечал Аслан.

— А они тоже увидят тебя?

—Думаю, что сначала не увидят, — отвечал Аслан. — Но можно надеяться, что увидят позднее.

— Но они же опять не поверят мне! — возразила Люси.

— Какое это имеет значение! — сказал Аслан.

— Ах, Аслан, милый! — произнесла Люси. — Я так счастлива, что снова встретила тебя! И я так надеялась, что ты разрешишь мне остаться с тобой! Я думала, что ты появишься, зарычишь и все враги в страхе побегут куда глаза глядят, как было в тот раз! А теперь получается что-то очень страшное!

— Понимаю, что тебе будет очень трудно, малышка, — посочувствовал Аслан. — Но события никогда не повторяются. В теперешней Нарнии, какой она стала, всем нам придется очень трудно.

Люси зарылась с головой в его гриву, чтобы не видеть его глаз. И почувствовала, что львиная сила переливается в нее. Неожиданно для себя самой она подняла голову и села.

— Мне очень жаль расставаться с тобою, Аслан, — вздохнула она. — Но я готова.

— Ты теперь и сама — львица, — сказал ей Аслан. — Значит, всю Нарнию ждет обновление. Но нам действительно пора. Нельзя и дальше терять время.

Он встал и величавой бесшумной поступью двинулся через круг танцующих Деревьев в ту сторону, откуда она только что пришла. Люси шла рядом, положив чуть подрагивающую ручонку на его гриву. Деревья расступались, чтобы пропустить их, принимая при этом на миг совершенно человеческое обличье. На исчезающе краткие мгновения перед Люси представали высокие и прекрасные лесные боги и богини, которые склонялись перед Львом в глубоком поклоне. Но миг спустя это снова были деревья, все еще низко склонившиеся к земле и столь грациозно изогнувшие свои стволы и ветви, что сами эти поклоны превращались в какой-то новый танец.

Когда Деревья остались позади, Аслан снова заговорил с Люси:

— Теперь, девочка, я подожду тебя здесь. Иди, разбуди остальных и скажи им, чтобы они следовали за мной. А если они не пойдут, тогда иди за мной ты.

Тяжелое это было дело — будить четырех измучившихся за день спящих и знать, что, когда они потребуют объяснений, она может сказать им лишь то, чему они не поверят, и ей придется убеждать их делать то, что им не по душе.

"Мне не надо думать об этом, а просто пойти и сделать, что мне сказано", — уговаривала себя Люси.

Сначала она подошла к Питеру и встряхнула его.

— Питер, — зашептала она ему на ухо, — проснись! Быстрее! Аслан здесь! И он говорит, что мы должны, не медля, идти за ним.

— Разумеется, Лю. Как тебе угодно, — совершенно неожиданно согласился Питер.

Она не ожидала такого хорошего ответа. Но, проговорив эти слова, Питер повернулся на другой бок и тут же снова уснул, так что от его согласия не было никакого толку.

Тогда она принялась будить Сьюзен. Та проснулась по-настоящему — но лишь для того, чтобы сказать своим самым неприятным взрослым тоном:

— Это тебе приснилось. Ложись, спи и не мешай спать другим.

После этого Люси энергично встряхнула Эдмунда. Разбудить его оказалось очень сложно, но когда ей это удалось, он тоже проснулся по-настоящему и сразу сел.

— Эй! — произнес он раздраженно. — О чем ты говоришь?

Она снова все повторила ему. Это было, пожалуй, самой тяжкой частью ее работы — снова и снова повторять свой рассказ, который с каждым разом даже для нее самой звучал все менее правдоподобно.

Наконец до Эдмунда дошло, о чем она говорит.

— Аслан? Здесь? — переспросил он. — Уррра! А где он?

Люси обернулась в ту сторону, где поджидал ее Лев, и встретила терпеливый взгляд его огромных глаз.

— Вон там, — показала она пальцем.

— Где? — снова спросил Эдмунд.

— Да вон он. Там! Неужели ты не видишь? Рядом вон с тем деревом.

Какое-то время Эдмунд напряженно вглядывался туда, куда она показывала, а потом сказал:

— Не вижу. Да там никого и нет. Просто лунный свет ослепил тебя со сна, и в голове у тебя все спуталось. Такое бывает. Мне и самому на миг показалось, что я что-то там вижу. Но это всего лишь оптический обман — так это называется в учебнике.

— Но я-то вижу его, — возразила Люси. — Все время... Сейчас он глядит прямо на нас.

— Тогда почему же я не вижу его?

— Он сказал, что вы не сразу сможете увидеть его.

— Почему?

— Не знаю. Этого он мне не объяснил.

— Ну, это все просто чепуха. И лишняя канитель. Предпочитаю иметь дело с видимыми существами. Но все-таки, я считаю, нам надо поднять остальных.

Вдвоем у них дело пошло быстрее, и вскоре весь маленький отряд окончательно проснулся. Люси пришлось повторить свой рассказ в четвертый раз. Холодное и неодобрительное молчание, которое было ей наградой, могло кого угодно лишить последнего присутствия духа.

Питер долго вглядывался в ту сторону, куда показывала Люси, пока у него не заслезились глаза. Отказавшись от попытки что-либо увидеть, он сказал:

— Ничего не вижу. А ты, Сьюзен?

— Разумеется, тоже не вижу, — огрызнулась Сьюзен, — потому что там и видеть нечего. Ей все приснилось. Ложись и спи, Люси!

— Но я прошу вас, — голос Люси дрожал, — я надеюсь, что вы все-таки пойдете со мной... Потому что... потому что я все равно пойду за ним, даже если никто больше не пойдет.

— Не болтай вздор, Люси, — рассердилась Сьюзен. — Разумеется, никуда ты одна не пойдешь. Мы тебя не пустим. Не пускай ее, Питер. Она просто-напросто раскапризничалась или озорничает.

— Если ей нужно идти, я тоже пойду с ней, — решил Эдмунд. — Потому что раньше она была права.

— Я помню, — сказал Питер. — Может быть, она была права и сегодня утром. Ведь ясно же, что мы потерпели неудачу, когда пошли не вверх, а вниз по ущелью. Целый день из-за этого у нас пропал впустую. Вот только почему понадобилось поднять нас на ноги сейчас, в самую глухую ночь? И почему больше никто из нас не видит Аслана? Ведь раньше он никогда не был невидимкой. Что скажете вы, Д.М.Д.?

— О, я ничего не скажу, — отвечал Трумпкин. — Конечно, если вы пойдете сейчас, то и я пойду с вами. А если отряд разделится, то я буду с Верховным Королем, ибо таков мой долг перед ним и королем Каспианом. Но если вас интересует мое личное мнение, то я всего-навсего простой гном и не представляю, как можно ночью отыскать дорогу там, где не удавалось сделать этого среди бела дня. Я не жду ничего хорошего от волшебного льва, будь он говорящий или бессловесный, или даже дружественный лев, или даже чудовищно большой лев. Какая нам может быть от него польза, если его нельзя даже увидеть? Как мне представляется, это такая же чепуха, как сапоги всмятку...

— Он бьет лапой по земле — чтобы мы поторопились, — оборвала его Люси. — Нам надо идти. Медлить больше нельзя. Надо идти — хотя бы мне одной.

— Ты не имеешь никакого права таким образом заставлять нас делать то, что взбрело тебе в голову! — резко возразила Сьюзен. — Нас четверо, а ты одна. К тому же среди нас ты самая маленькая, значит, ты должна нас слушаться!

— Да идем же наконец! — заворчал Эдмунд. — Хотим мы того или нет, а идти нам все равно придется. Потому что, если мы не сделаем то, что она говорит, она же не даст нам покоя до самого утра!

Вы, наверно, помните, что он с самого начала решил поддержать Люси. Но Эдмунду было досадно, что приходится вставать среди ночи, не выспавшись, поэтому настроение его испортилось, и он решил отыграться, показав всем, как недоволен он этим ночным переполохом.

— Ну что же, собирайтесь, — приказал Питер. — Придется идти.

И он начал устало облачаться в воинское снаряжение: надел на голову шлем, приладил ремень от щита к руке. В любых иных обстоятельствах он постарался бы говорить с Люси поласковее — ведь она была его любимицей, и он понимал, какой несчастной она сейчас себя чувствует. Понимал он и то, что как бы ни обстояло дело, она верит в то, что говорит, следовательно, ни в чем не виновата. Но на этот раз он не мог подавить раздражения, вызванного ее настойчивостью. Поэтому был с ней так же зол и угрюм, как и остальные.

Но хуже всех повела себя Сьюзен.

— Сколько можно потакать ее капризам? — возмутилась она.

— Почему бы мне не проделать то же, что и Люси? Я ведь тоже могу пригрозить всем, что останусь на месте, даже если вы пойдете. Что вы скажете, если я это сделаю?

— Я напомню вам, ваше величество, что вы должны повиноваться Верховному Королю! — сказал Трумпкин. — Поэтому, пожалуйста, извольте идти с нами! Раз уж нам не суждено выспаться, я считаю, что лучше немного пройтись, чем оставаться на месте и без толку спорить о всякой чепухе!

Этот довод оказался решающим, и наконец все собрались и отправились в путь. Люси шла впереди, закусив губу, и изо всех сил старалась сдержаться и не высказать Сьюзен всего, что ей хотелось. Но вскоре она забыла и о Сьюзен, и о своей обиде — все внимание пришлось сосредоточить на том, как бы не упустить из виду Аслана. Как только Лев увидел, что они готовы следовать за ним, он повернулся и неторопливо пошел впереди, на расстоянии примерно тридцати ярдов. Остальным ничего не оставалось, как идти туда, куда вела их Люси, потому что Аслан для них был не только невидим, но и неслышим. Его большие кошачьи лапы бесшумно ступали по траве.

Лев провел их справа от танцующих Деревьев. Но танцевали они теперь или нет, никто не заметил: Люси не спускала глаз с Аслана, а остальные — с нее. К тому же теперь они шли по самому краю обрыва.

"Булыжники и барабаны! — думал Трумпкин. — Надеюсь, она не настолько безумна, чтобы лазить при лунном свете по обрыву и переломать шеи себе и нам!"

По верхнему краю обрыва Аслан шел довольно долго, пока не добрался до места, где на самом краешке пристроилась небольшая группа деревьев. Там он повернул и исчез в тени деревьев. Люси затаила дыхание, потому что в первое мгновение ей показалось, что он прыгнул с обрыва прямо вниз. Но она думала сейчас лишь о том, как бы не потерять его из виду, поэтому не остановилась ни на мгновение даже для того, чтобы решить, что ей делать дальше. Люси ускорила шаг и вскоре уже была среди этих деревьев. Глянув оттуда вниз, она увидела еле заметную крутую и узенькую тропку, которая наискось спускалась по обрыву на дно ущелья, огибая встречные скалы. По этой тропке шел сейчас Аслан. Обернувшись, он поглядел на нее, и ей показалось, что теперь его глаза были счастливыми. Люси захлопала в ладоши, а потом сама стала быстро спускаться вслед за ним. Сзади послышались встревоженные голоса остальных, кричавшие ей:

— Эй, Люси! Осторожнее, ради бога!

— Там самый край обрыва! Не ходи дальше!

— Куда ты? Стой!

— Вернись, сумасшедшая!

Минуту спустя заговорил Эдмунд:

— Послушайте, ведь она права! Здесь есть спуск!

Уже на полпути вниз Эдмунд нагнал ее и схватил за руку.

— Послушай! — прошептал он ей изумленно. — Взгляни вон туда! Видишь тень, что ползет впереди нас? Что это?

— Это его тень, — отвечала Люси.

— Я верю тебе, Люси, — сказал Эдмунд. — Ты говоришь правду. Не понимаю только, как я сам не мог ничего разглядеть раньше. Но где же он сам?

— Разумеется, рядом со своей тенью, где же еще? Неужели ты и теперь его не видишь?

— Знаешь, мне кажется, я что-то вижу... Почти вижу... Промелькнуло что-то, но только на миг. Тут такое странное освещение...

— Вперед, король Эдмунд, вперед! — донесся до них голос Трумпкина откуда-то сзади и сверху.

И в ответ ему еще дальше и выше, с самого края обрыва, послышался голос Питера:

— Ну-ка, встряхнись, Сьюзен! Дай мне руку! Гляди, малышка уже почти внизу. И, пожалуйста, перестань ворчать!

Через несколько минут все они собрались на дне ущелья возле реки, оглушившей их своим шумом. А Аслан уже переходил через реку, осторожно, как кот, переступая с камня на камень. На самой середине он остановился, нагнулся к воде, чтобы напиться, потом поднял косматую голову, отряхнулся от воды и снова повернул к ним свое лицо. На этот раз Эдмунд увидел его по-настоящему.

— Вот он, Аслан! — крикнул он и стрелой рванулся к нему.

Но Лев уже повернулся и мягко, но стремительно заскользил дальше к берегу и вверх по противоположному склону ущелья реки Быстрицы.

— Питер! — крикнул Эдмунд. — Ты видишь его, Питер?

— Что-то я вижу, — отвечал Питер. — Но в этом лунном свете у всего такие неверные очертания! Все равно — поспешим! Трижды ура в честь нашей Люси! Половины моей усталости как не бывало!

Аслан, ни на миг не останавливаясь и не колеблясь в выборе дороги, уводил их все дальше вверх по склону ущелья. Все происходящее казалось нашим путникам каким-то ненастоящим, похожим на сон: ревущий поток, серебристая ночная трава, мерцающий утес, к которому вели их тропа и молчаливо идущий впереди Зверь. Теперь его не видели лишь гном и Сьюзен.

Вскоре они дошли до того места, где склон ущелья переходил в крутой, почти отвесный обрыв. Он был намного выше того, с которого они только что спустились. Подъем превратился в долгое и утомительное движение по зигзагу. К счастью, луна теперь стояла у них почти над самыми головами и ярко освещала оба склона ущелья.

Люси остановилась, чтобы перевести дыхание, и увидела, что хвост и задние лапы Аслана исчезли за верхним краем обрыва. Собравшись с силами, она в одном порыве, вскарабкалась вслед за ним и оказалась наверху — почти бездыханная, с дрожащими от напряжения руками и ногами. И сразу увидела, что находится на том самом холме, к которому они стремились все время с тех пор, как покинули берег Зеркальных Вод. Отсюда вдаль уходил длинный пологий подъем, представляющий собой склон огромного холма. С этой стороны он зарос травой и вереском. Тут и там виднелись большие валуны, в лунном свете казавшиеся белыми. В полумиле от нее склон нырял в мерцающие деревья. Люси хорошо знала это место. Это был холм Каменного Стола.

Позвякивая кольчугами, на край обрыва поднимались остальные. Аслан давно уже скользил где-то впереди. И они, не остановившись даже для короткой передышки, поспешили за ним.

Сьюзен оказалась рядом с Люси. Через несколько минут она заговорила.

— Люси! — прошептала она, и в голосе ее было что-то жалкое.

— Да? — отозвалась Люси.

— Теперь и я его вижу. Я очень виновата.

— Все в порядке, так что не стоит об этом и говорить.

— Нет. Я поступила куда хуже, чем ты думаешь. Ведь на самом деле я поверила, что это был он. Я говорю про сегодняшнее утро... впрочем, теперь оно уже вчерашнее... Когда он предупреждал нас, чтобы мы не шли вниз, через еловый лес. Я ведь тогда сразу поверила, что это действительно был он. И нынешней ночью, когда ты стала нас будить, тоже поверила. Понимаешь, поверила — где-то очень- очень глубоко внутри... Точнее, поверила бы, если бы разрешила себе. Но мне так хотелось поскорее выбраться из этого леса, и ... о, я не знаю, что со мною сделалось... Что я теперь ему скажу?

— Может быть, он и не заговорит с тобой об этом, — успокоила ее Люси.

Вскоре дети дошли до деревьев. Оттуда они увидели огромный Курган Аслана, который был сооружен уже после них над Каменным Столом.

— Похоже, с этой стороны у наших караульная служба никуда не годится, — проворчал Трумпкин. — Вообще-то нам следовало вызвать кого-нибудь сюда, чтобы заранее...

— Тише! — в один голос зашипели на него остальные, потому что Аслан вдруг остановился, повернулся к ним и поглядел так торжественно и величаво, что их охватило странное чувство, которое можно было бы назвать радостью, граничащей с испугом, или испугом, граничащим с радостью. Мальчики поспешно зашагали к нему, и Люси посторонилась, освобождая им дорогу. Сьюзен и гном попятились назад.

— Ах, Аслан! — сказал Питер, опускаясь перед Львом на одно колено. — Я так счастлив! Но мне очень грустно и стыдно. Я все время, начиная со вчерашнего утра, вел их не той дорогой.

— О, милый сын мой! — ответил ему Аслан.

Потом он повернулся, приветствуя Эдмунда,

— Ты все делал отлично! — сказал он.

А потом, после долгой и ужасной паузы, произнес совсем другим голосом, низким и страшным:

— Сьюзен!

Сьюзен молчала, но всем показалось, что она плачет.

— Ты позволила себе поддаться страху, девочка! — сказал Аслан. — Подойди ближе, чтобы я мог дохнуть на тебя. И забудем об этом. Ну вот, теперь ты снова такая же смелая, как и прежде?

— Чуточку смелее, Аслан, — отвечала Сьюзен.

— А теперь, — повысил голос Аслан, и в тоне его появился намек на рычание, а хвост начал хлестать по бокам, — где этот маленький гном, где этот знаменитый стрелок и фехтовальщик, который не верит во Львов? Подойди сюда, Сын Земли! ПОДОЙДИ СЮДА! — и в последних его словах был уже не намек, но почти самое настоящее рычание.

Дети, которые немножко знали Аслана, уже поняли, что гном ему очень нравится, и поэтому нисколько не испугались за своего друга. Но совсем иное чувствовал Трумпкин, ни разу в жизни не видевший даже обыкновенного льва. Каково-то ему было оказаться лицом к лицу с самим Великим Львом? Поэтому он сделал единственную разумную вещь, на которую был еще способен в своем положении: вместо того, чтобы удирать со всех ног, он, превозмогая страх, дрожащей неверной поступью двинулся к Аслану.

И Аслан внезапно прыгнул на него. Случалось ли вам когда-нибудь видеть, как мать-кошка тащит в зубах котенка? Именно это и проделал Аслан. А сгорбившийся гном сразу обмяк и превратился в крохотный жалкий комочек. Лев хорошенько встряхнул его один раз, да так, что снаряжение гнома застучало и загремело, как котомка лудильщика. А потом гном совершенно неожиданно взлетел в воздух. Конечно, он был в такой же безопасности, как если бы лежал у себя дома в постели, но он-то думал совсем иначе. Когда гном летел вниз, к земле, огромная бархатная лапа подхватила его — нежнее и осторожнее материнской руки — и поставила наземь, да так, что гном стазу встал прямо и во весь рост.

— Быть ли нам теперь друзьями, Сын Земли? — спросил Аслан.

— Д-д-да, — задыхаясь, пролепетал гном.

— Теперь, — сказал Аслан, — пора браться за дело. Луна уже заходит. Оглянитесь назад — вскоре забрезжит рассвет. Больше нельзя терять время. Вы трое, Сыновья Адама и Сын Земли, поспешите в Курган и совершите то, что вас там ожидает.

Гном еще не обрел дара речи, а мальчики не посмели задавать лишних вопросов Аслану, так что просто поспешили дальше вверх по склону, к Кургану. Но сначала, обнажив мечи, они отсалютовали ими Аслану и только потом растаяли в темноте. Люси успела заметить, что на лицах у них не осталось даже следов усталости. И Верховный Король Питер, и король Эдмунд больше не были мальчиками и выглядели, как настоящие мужчины.

Девочки стояли возле Аслана и смотрели им вслед, пока они не пропали из виду. Теперь освещение изменилось. На востоке, почти у самого горизонта, ярко сверкала Аравир — утренняя звезда Нарнии, похожая скорее на маленькую луну. И Аслан, казавшийся сейчас еще больше, чем прежде, поднял к этой звезде голову, встряхнул гривой и заревел.

Голос его, поначалу низкий и пульсирующий, зазвучал с самых низких и глухих, прямо-таки потусторонних нот. Но потом начал вбирать в себя более высокие ноты и становился все громче и громче. Сила его непрерывно нарастала, пока не задрожали земля и воздух. Вознесшись высоко над холмом, рев Льва поплыл над землей Нарнии.

Внизу, в лагере Мираза, внезапно разбуженные люди, побледнев, судорожно хватались за оружие. Далеко отсюда, на Большой Реке, в этот самый холодный час ночи из воды показались головы нимф, а вслед за ними — речного бога с волосами и бородой из спутанных водорослей. В лесу и за рекой, в полях и лесах из нор высунулись настороженные уши кроликов, сонные птицы поднимали головы из-под крыльев. Заухали совы, затявкали лисицы, зафыркали ежи, зашелестели деревья. В городках и деревушках проснувшиеся матери прижимали к груди малышей и с безумными от страха глазами выглядывали из окон. Во дворах скулили собаки, а мужчины, вскочив с постелей, пытались наощупь зажечь в темноте свет. И совсем уж далеко, на северной границе, горные великаны встревоженно выглядывали из темных ворот своих замков.

А Люси и Сьюзен увидели, как со всех сторон на них начало надвигаться что-то темное. Поначалу это выглядело, как ползущий по земле черный туман, затем — как штормовые волны черного моря, вздымавшиеся тем выше, чем ближе они накатывали. Наконец это оказалось тем, чем оно и было на самом деле — двинувшимся с места лесом. Казалось, все деревья, сколько их было на свете, разом устремились к Аслану. Но чем ближе они подходили, тем меньше были похожи на деревья.

И когда вся эта толпа, низко кланяясь в причудливых реверансах и простирая к Аслану тонкие колышущиеся руки, поравнялась с Люси, она увидела, что Деревья приняли свои человеческие обличья. Бледные девочки-Березки кивали нежными пушистыми головками, Ивы отводили от задумчивых лиц длинные густые волосы, чтобы лучше видеть Аслана, царственные Буки неподвижно застыли на месте и молча взирали на него с любовью и обожанием, лохматые Дубы, худые и меланхоличные Вязы, веселые Рябинки... Все они кланялись, распрямлялись и без конца повторяли разными голосами — сиплыми и звонкими, скрипучими и напевными, резко потрескивающими или нежными, как шепот волн:

— Аслан!

— Здравствуй, Аслан!

— Привет тебе, Аслан!

— Наконец-то ты пришел, Аслан!

Толпа, собравшаяся вокруг Аслана, начала кружиться, потому что Деревья снова принялись танцевать. И чем больше Деревьев стекалось со всех сторон, тем теснее становился их круг и тем быстрее он вращался. Вскоре хоровод закружился так стремительно, что Люси совершенно растерялась и поэтому не заметила, откуда там появились еще и совсем другие существа. Они скакали, прыгали, всячески дурачились и носились между деревьями. Среди них обращал на себя внимание юноша, всю одежду которого составляли лишь накинутая на плечи шкура оленя-однолетка да венок из виноградных листьев на курчавой голове. Его красивое лицо показалось бы слишком нежным и миловидным для мальчика, если бы не буйство и своеволие, сверкавшие в глазах. При одном взгляде на это лицо возникало чувство, которое Эдмунд, увидавший его несколько дней спустя, очень точно выразил словами:

— От этого парня можно ждать чего угодно — абсолютно чего угодно!

Похоже, у него было сразу великое множество имен, которые то и дело выкрикивали его спутники. Из этих имен девочкам запомнились три: Бромное, Бассареус и Рам. Вслед за ним бежало множество девушек, одетых, если можно так сказать, точно так же, как и он сам, и со столь же буйными, радостными лицами. Но в их толпе совершенно неожиданно Люси и Сьюзен заметили некоего толстого старичка на осле. Вся эта компания без устали смеялась и выкрикивала:

— Эван, эван, эво-о-о-э?

— В чем дело, Аслан? — крикнул юноша.

Наверно, с этого момента все и началось. Похоже, всем: и деревьям, и компании Бромиоса — очень хотелось поиграть. Только у каждого было свое представление, какая это должна быть игра. И все они принялись играть кто во что горазд. Но самое удивительное — что-то все-таки получалось, только непонятно что.

Все бегали взапуски и гонялись друг за другом, так что немножко это походило на игру в салки, только Люси никак не могла понять, кто же водит. Тут было что-то и от игры в жмурки, и хотя ни у кого на глазах не было повязок, каждый вел себя так, будто глаза завязаны именно у него. Порой это становилось совсем похоже на любимую игру Люси — Охоту за Туфлей, только Туфлю никто ни разу так и не нашел.

С каждой минутой вся эта кутерьма и беготня становились все веселее и сумасброднее, чему главным образом способствовал тот самый старик на осле, голый и чудовищно толстый, который время от времени принимался выкрикивать:

— Кому подкрепиться? Кому освежиться?

Под конец, свалившись наземь с осла, он затесался в толпу и принялся выделывать всякие чудачества. Осел же явно был убежден, что все происходящее вокруг него — цирковое представление, и старался принять в нем посильное участие: встал на задние ноги и принялся неторопливо расхаживать с очень важным и напыщенным видом.

Каким-то образом везде появились виноградные листья, и с каждым мгновением их становилось все больше. Вскоре среди этих листьев появились ягоды. К тому времени виноградные побеги заполонили все вокруг. Они обвивались вокруг ног Древесного Народа и взбирались вверх, до самых шей. Люси, подняв руку к голове, чтобы поправить растрепавшиеся волосы, вместо волос раздвинула виноградные гроздья. Осел был опутан ими так густо и безнадежно, что весь превратился в виноградную лозу, из которой выглядывала только его морда, сплошь увешанная чем-то темным. Присмотревшись, Люси увидела, что это тоже были виноградные гроздья. И куда она только ни глядела, везде висели гроздья — и над головой, и под ногами, и справа, и слева.

— Пора подкрепиться! Пора освежиться! — то и дело кричал старый толстяк.

Все принялись есть виноград. У нас в Англии неплохо поставлено тепличное дело, но таких ягод вам не доводилось пробовать и во сне — крупных, спелых и крепких. Стоило только положить такую ягоду в рот, как она сама взрывалась, наполняя весь рот прохладной, душистой сладостью. Таких ягод девочки никогда не ели. Или, если уж говорить правду, может, иногда и пробовали, но им доставалась такая малость, что об этом и говорить-то не стоило. А теперь ягод было видимо-невидимо, и они могли есть вволю.

И все ели сколько хотели, а ягод не убывало — их было больше, чем смогли бы пожелать все, кто там был, даже если бы они были самыми ненасытными обжорами. К тому же никому не было до тебя дела и никто не следил, как ты ведешь себя за столом. У всех были такие же, как у наших девочек, грязные липкие пальцы, а рты были битком набиты. И при этом они еще умудрялись смеяться и петь — да-да, петь, выводя причудливые трели похлеще любого тирольца:

— Эван, эво-о-о-о-эээ!

Так продолжалось, казалось, целую вечность. Вдруг в одно мгновение все сразу почувствовали, что пора кончать и игру, и пир — наверно, просто потому, что не могли уже больше ни есть, ни бегать, ни смеяться. Обратив глаза к Аслану, все старались расслышать, что он говорил тем, кто стоял рядом с ним.

Люси увидела, что вот-вот встанет солнце, и, что-то вспомнив, сказала, обращаясь к Сьюзен:

— Сьюзен, а я знаю, кто они такие.

— Кто же?

— Этот мальчик с диким лицом — Вакх, старик на осле — Силен... Или ты не помнишь, как нам рассказывал о них господин Тумнус — много-много лет назад?

— Да, конечно, помню. Но знаешь что, Лю...

— Что?

— Вряд ли я смогла бы чувствовать себя спокойно рядом с Вакхом и его дикими девушками, если бы повстречала их одна, без Аслана. Не такие они уж и милые... я хочу сказать, не всегда они такие милые... С ними просто небезопасно.

— Мы же с Асланом, так что незачем об этом и беспокоиться, — ответила ей Люси.

Тем временем Трумпкин и мальчики добрались до темной невысокой каменной арки, которая вела внутрь Кургана. Два часовых-Барсука (в темноте Эдмунд различал лишь белые пятна у них на лицах) выскочили откуда-то сбоку, оскалили зубы и прорычали:

— Кто такие?

— Это я, Трумпкин, — отвечал гном. — А со мной — Верховный Король Нарнии, явившийся на зов из далекого прошлого.

Барсуки подозрительно их обнюхали с ног до головы, потом лизнули мальчикам руки.

— Наконец-то! — произнес один из них.

— Все-таки дождались! — сказал другой.

— Посветите нам, друзья, — попросил Трумпкин.

Один Барсук нырнул в арку и вернулся оттуда с факелом. Питер зажег его и передал Трумпкину.

— Ведите нас, Д.М.Д., — сказал он. — Мы не знаем всех здешних ходов и выходов — все это сделано уже после нас.

Трумпкин взял в руки горящий факел и пошел впереди по темному туннелю. Это было холодное черное помещение с замшелыми стенами. Навстречу факелу вспархивали ошалевшие летучие мыши, отовсюду свисала паутина. С тех пор, как мальчики перенеслись в Нарнию прямо с железнодорожной станции, они почти все время были на свежем воздухе. Поэтому здесь они чувствовали себя так, будто неожиданно угодили в ловушку или в тюрьму.

— Послушай, Питер! — тихонько шепнул Эдмунд. — Ты заметил эти каменные рельефы и надписи на стенах? На вид они очень древние. И тем не менее мы еще старше, чем они. Ведь при нас их еще не было.

— Да, — сказал Питер. — Это наводит на кое-какие мысли. Сначала гном шел все прямо и прямо, потом свернул направо, потом налево, потом по какой-то лесенке они спустились вниз и снова повернули налево. Наконец впереди забрезжил свет. Он выбивался у самого пола в щель из-под какой-то двери. Это была дверь,

ведущая в центральное помещение Кургана. И здесь впервые они услышали тихие голоса. Голоса доносились из-за двери и казались очень сердитыми. Похоже, там не на шутку ссорились, а кто-то кричал так, что в комнате не услышали, как мальчики и гном подошли к двери.

— Что-то мне не нравится, как они разговаривают, — прошептал Трумпкин Питеру. — Давайте постоим с минутку и послушаем.

Все трое застыли, почти вплотную прижавшись к стене по обе стороны от двери.

— Вы очень хорошо знаете, — услышали они звонкий молодой голос ("Это король!" — шепнул Трумпкин), — почему в то утро я не смог протрубить в рог точно на рассвете. Неужели вы забыли, как Мираз напал на нас чуть ли не сразу после того, как ушел Трумпкин, и мы не менее трех часов дрались, защищая свою жизнь? Я протрубил, как только у меня выдалась первая свободная минутка, даже не успев как следует перевести дыхание.

— Вряд ли я когда-нибудь смогу забыть то утро, — отвечал сердито другой голос. — Ведь моим гномам пришлось принять на себя главный удар, и пятая часть их погибла!

— Это Никабрик, — шепнул Трумпкин.

— Неужели тебе не стыдно, гном! — заговорил густой, немного сиплый голос ("Стародум", — пояснил Трумпкин). — Всем нам пришлось не легче, чем гномам. Мы тоже много потрудились. Но в то утро никто не сделал больше, чем наш король!

— Можешь тешить себя этими выдумками сколько угодно, — сказал Никабрик, — сейчас дело не в том, кто сколько тогда сделал. Что бы вы ни говорили в оправдание, суть одна. Никакая помощь не пришла. А это значит, что либо рог протрубил слишком поздно, либо у него нет волшебных свойств. Так ответь мне ты, великий писарь, ты, ученый чародей, ты, всезнайка, — неужели и сейчас ты будешь уговаривать нас положиться во всем на Аслана, на короля Питера и прочую компанию?

— Не стану отрицать, что глубоко разочарован ходом этой операции, — услышали они в ответ.

— Это доктор Корнелиус, — пояснил Трумпкин.

— Скажи уж проще, — съязвил Никабрик. — Твоя сумка пуста, твои яйца протухли, твоя рыбка сорвалась с крючка. Словом, все твои обещания оказались пустыми. Поэтому отойди в сторону и не мешай делать дело другим. Раз уж так получилось...

— Помощь придет, — прервал его Стародум. — Я во всем полагаюсь на Аслана. Только наберитесь терпения. Ждите, как ждем мы, Звери. Помощь придет. Может быть, она уже тут, за дверью...

— Вздор! — огрызнулся Никабрик. — Вы, Барсуки, способны ждать до тех пор, пока само небо не обрушится на землю, и других заставляете дожидаться вместе с вами. А мы ждать не можем. Не имеем права ждать! Нам уже почти нечего есть, и каждый день мы несем непозволительные потери. Наши сторонники начинают уже потихоньку разбегаться.

— А почему? — снова перебил Стародум. — Хочешь, я объясню тебе, почему? Потому что все уже знают, что мы позвали на помощь древних королей, а они не пришли и не прислали никакого ответа. Но кто виноват? Ведь последнее, что сказал нам Трумпкин, уходя, скорее всего, навстречу верной смерти, было: “Когда вы, ваше величество, протрубите в рог, пусть в армии никто не знает, что это за рог и какие надежды вы на него возлагаете”. Мы это слышали и обещали сохранить тайну. Но уже к вечеру в армии, похоже, все знали, куда он ушел.

— Если ты пытаешься намекнуть, что это я выболтал тайну, — закричал Никабрик, — то тебе проще было бы сунуть свое серое рыло в гнездо с шершнями!

— Да прекратите вы оба! — вмешался Каспиан. — Никабрик тут намекал, будто знает, что нам делать. Мне хотелось бы знать, что он имеет в виду. Но сначала я должен выяснить, кто эти два незнакомца, которых он привел с собой на наш совет. Они слышали все, о чем мы говорили, но сами до сих пор отмалчиваются.

— Это мои друзья! — заявил Никабрик. — Почему ты считаешь, что у тебя прав больше, чем у меня? Ты можешь приводить своих друзей на совет, а я не могу? Ведь Барсук здесь лишь потому, что он твой друг. Да и у этого старого дурня в черной хламиде нет иного права присутствовать здесь, кроме того, что он, понимаете ли, твой друг! Чем хуже мои друзья? Почему я не могу приводить с собой тех, кого нахожу нужным?

— Потому что его величество — король, которому ты присягнул на верность, — сурово сказал Стародум.

— Изволь-ка быть полюбезнее! — глумливо засмеялся Никабрик. — В этой дыре мы можем говорить просто и ясно, без всяких экивоков. Ты знаешь и этот мальчишка-тельмарин тоже хорошо знает, что не бывать ему королем, если мы не поможем ему выбраться из западни, в которую он угодил сам и затащил всех нас.

Наступила тревожная тишина. Ее нарушил доктор Корнелиус.

— Может быть, — сказал он, — ваши друзья сами расскажут о себе. Кто вы или что вы?

— Почтеннейший господин доктор, — заскулил тоненький сиплый голосишко, — я, с вашего позволения, всего лишь бедная старуха и весьма признательна его милости, этому всеми уважаемому гному, что он подарил мне дружеское свое расположение. У его величества такое хорошенькое личико. Да пребудет он в здравии и благополучии! И, конечно, его величество не будет бояться старушки, которую согнуло от ревматизма почти наполовину, ведь у меня нет и пары поленьев, чтобы согреться и вскипятить себе чайник. Да, у меня уже не хватает сил даже на то, чтобы раздобыть для себя такую малость. Но все-таки я еще кое-что смыслю в своем деле. Разумеется, не в такой степени, как вы, господин доктор. Я только и умею, что сделать наговор, наложить заклятие, ну и еще кое-какие колдовские штучки. Я с радостью напущу их на ваших врагов, если мы, разумеется, толком договоримся обо всем, что касается нашего дела. Я сделаю для вас все, потому что ненавижу Мираза. Можете мне поверить, я ненавижу его больше всех на свете!

— Все это крайне интересно и... хм... тем не менее достаточно, — сказал доктор Корнелиус. — Думаю, я правильно догадался, кто вы, сударыня. А теперь, Никабрик, пусть и второй ваш друг расскажет что-нибудь о себе.

И тут послышался угрюмый, низкий и какой-то серый, замогильный голос, от которого, как показалось Питеру, у него начало леденеть сердце:

— Я голоден. Давно. И меня всегда мучит жажда. Если я в кого-нибудь вопьюсь клыками, то даже мертвый не отпущу его. А если он захочет освободиться, то ему придется вырезать кусок своей плоти, в который вцепилась моя пасть, и похоронить его вместе со мной. Без еды и питья я могу выдержать не одну сотню лет — и не умру. Я могу пролежать сто ночей на льду и не замерзнуть. Я могу выпить целую реку крови и не лопнуть. Покажи мне своего врага и увидишь, чего я стою.

— И ты привел сюда этих двоих, чтобы при них обсуждать наши планы? — спросил Каспиан.

— Почему бы и нет? — ответил ему Никабрик. — Ведь только они смогут их осуществить.

В течение двух-трех минут после этих слов Трумпкин и его спутники слышали, как Каспиан и его друзья тихонько переговаривались между собой. Но разобрать, о чем шла речь, не могли.

Наконец Каспиан громко произнес:

— Хорошо, Никабрик. Расскажи нам, в чем состоит твой план.

Наступила пауза, затянувшаяся настолько, что мальчики начали сомневаться, станет ли Никабрик вообще говорить. Когда же он заговорил, голос его звучал совсем иначе — тише, и решительности в нем поубавилось — как будто и Никабрику не очень-то нравилось то, что он собирался предложить.

— Все, что мы до сих пор говорили и делали, — мямлил он, — доказывает, что никто из нас не знал истинной правды о древних временах Нарнии. Трумпкин не верил ни в какие сказки или предания. Но я готов поверить в любую сказку, если она подтвердится. Мы проверили этот рог — он проверки не выдержал. Значит, либо не было здесь никогда королевы Сьюзен с Верховным Королем Питером, королем Эдмундом и королевой Люси, либо они нас не услышали, либо они нам враги...

— Либо они сейчас спешат к нам, — вставил Стародум.

— Я знаю, что ты способен без конца повторять это. Даже в ту минуту, когда Мираз отдаст нас на съедение своим собакам, — в голосе Никабрика зазвучала прежняя напористость. — Так вот, говорю я вам, мы испробовали лишь одно звено в цепи древних преданий и не добились никакого толку. Но когда у вас ломается меч, надо схватиться хотя бы за кинжал. Предания рассказывают нам о том, что в Нарнии, помимо древних королей, были и другие могучие силы. Почему бы теперь не воззвать к ним?

— Если ты имеешь в виду Аслана, — сказал Стародум, — то древние короли были его слугами, поэтому воззвав к ним, мы тем самым воззвали и к нему. Я уверен, что короли уже в пути. Но если он почему-то не послал их, то бесполезно взывать к нему еще раз. Один он к нам не явится.

— Да, — кивнул Никабрик, — в этом я с тобой согласен. Если бы Аслан и древние короли явились к нам, то только вместе. Но они не пришли. Значит, либо Аслан умер, либо он против нас. Или нечто, еще более могущественное, чем он сам, помешало ему придти к нам на помощь. Но если даже он все-таки придет, откуда у вас такая уверенность, что он придет к нам как друг? Судя по тому, что я слышал, для нас, гномов, он не всегда был добрым другом. И даже не для всех Зверей. Расспросите-ка об этом Волков. И кроме того, все истории свидетельствуют лишь об одном его посещении Нарнии, да и то пробыл он здесь очень недолго. Поэтому на Аслана нечего рассчитывать. Я думаю сейчас совсем о другом.

Никто ему не ответил. С минуту за дверью было так тихо, что Эдмунд услышал даже астматическое, сиплое дыхание старого Барсука.

— Так что же ты намерен нам предложить? — вымолвил Каспиан.

— Обратиться за помощью к силе, превосходящей силу Аслана. Ибо она держала всю Нарнию в оковах своих чар много лет, если только в легендах содержится хоть одна капля правды.

— Белая Колдунья! — в один голос вскричали все трое, и по шуму Питер догадался, что они разом вскочили на ноги.

— Да, — сказал Никабрик и продолжал неторопливо и очень четко. — Я имею в виду именно Колдунью. Сядьте. Что вы испугались этого имени, ведь вы же не дети! Нам нужна сила — и сила, которая будет на нашей стороне. А ее мощь такова (и об этом говорят предания), что Колдунья связала и убила Аслана на том самом камне, где сейчас стоит наша лампа.

— Но в этих преданиях говорится также и о том, — резко возразил Барсук, — что он воскрес.

— Да, об этом в них говорится, — согласился Никабрик. — Но обратите внимание, почти ничего не говорится о том, что он делал после того, как воскрес. Он сразу исчезает из всех сказаний. Могло ли так быть, если бы он и в самом деле воскрес? Куда более правдоподобно объяснить это тем, что он не воскрес, а предания молчат о нем просто потому, что и рассказывать больше нечего?

— После этого он возвел на престол Верховного Короля Питера и его благородных родичей, — сказал Каспиан.

— Король, выигравший решающий бой, не нуждается в том, чтобы кто-то возводил его на престол — будь это даже дрессированный лев! — глумливо оскалился Никабрик.

Послышалось свирепое рычание — по-видимому, Стародума.

— А если уж на то пошло, — продолжал Никабрик, — к чему привело правление этих королей и королев? Они исчезли. Разве можно сравнивать их силу с силой Колдуньи? Ведь в преданиях говорится, что она царствовала сто лет. Да-да, Великая Зима стояла сто лет. Вы все знаете об этом. Вот это я называю силой! Это уже кое-что стоящее!

— Но небо и земля! — воскликнул король. — Неужели никто тебе не рассказал, что для всей Нарнии Колдунья была злейшим врагом? Что она была раз в десять злее и опаснее, чем король Мираз?

— Возможно, — холодно возразил Никабрик. — Возможно, такой она была с вами, людьми. Если только кто-то из вас жил в то время в Нарнии. Может быть, она враждовала с кем-то из Зверей. По крайней мере, она почти истребила Бобров. Поэтому теперь в Нарнии их совсем нет, хотя в преданиях о них говорится очень много. Но с нами, гномами, она обращалась совсем неплохо. А я гном — и во всем заодно со своим народом. Мы не боимся Колдуньи.

— Но вы же наши союзники, — заметил Стародум.

— Да. И будем ими, пока это полезно нашему народу, — снова глумливо усмехнулся Никабрик. — Только какую пользу мы получали от этого союза до сих пор? Кого посылают во все самые опасные вылазки? Нас, гномов. Кому достаются самые маленькие порции еды? Нам, гномам. Кто...

— Все это ложь! Наглая ложь! — крикнул Барсук.

— Значит, — прервал Никабрик, и голос его превратился в пронзительный визг, — если вы не можете помочь моему народу, я имею полное право обратиться к тем, кто сможет!

— Должен ли я понимать эти слова так, что ты открыто объявляешь о своей измене, гном? — спокойно спросил король.

— Изволь убрать в ножны свой меч, Каспиан! — крикнул Никабрик. — Пригласить на совет и перебить гостей — так называется твоя игра? Неужели ты глуп до такой степени, что надеешься сделать это? Или считаешь, что в состоянии напугать меня? Нас здесь трое — и вас только трое!

— Ну, продолжай, продолжай! — прорычал Стародум. Он явно хотел сказать Никабрику еще что-то не очень вежливое, но неожиданно его прервали.

— Стоп-стоп-стоп! — вмешался доктор Корнелиус. — Я считаю, что все вы страшно торопитесь, упуская из виду одно очень существенное обстоятельство. Ведь Колдунья-то мертва. Об этом говорится во всех преданиях и сказках. Поэтому я никак не пойму, каким образом Никабрик рассчитывает получить от нее помощь.

И тот самый бесцветный и замогильный голос прозвучал снова:

— Так-таки мертва?

Тут же вступил визгливый, скулящий старушечий голос:

— Да будет благословенно ваше доброе сердечко, ваше миленькое, маленькое королевское величество! Вы можете не сомневаться в могуществе нашей великой Белой Владычицы — так мы ее зовем. Не могла она умереть. Почтеннейший господин доктор просто решил подшутить надо мной, бедной старухой, сказав такую вещь. Сладчайший господин доктор, ученейший господин доктор, кто же это вам сказал, что Колдунья может умереть по-настоящему? Ее всегда можно вызвать!

— И ты должен ее вызвать, — сказал замогильный голос. — Мы принесли с собой все необходимое. Начерти магический круг. И зажги голубой огонь.

Злобно зарычал Барсук, рычание нарастало. Зверь явно готовился прыгнуть. Корнелиус возмущенно воскликнул:

— Что? Я должен ее вызвать?

И, перекрывая весь этот шум, громко прозвучал голос короля Каспиана:

— Так вот каков твой план, Никабрик? Заставить нас заняться черной магией, чтобы вызвать этот проклятый призрак? Теперь я понял, кто твои спутники! Это Ведьма и Волк-оборотень!

За дверью поднялся невообразимый шум, в котором слились разные звуки и голоса. Слышался злобный звериный рык, клацала сталь. Мальчики вместе с Трумпкиным ринулись в комнату. На миг Питер увидел какую-то жуткую призрачно-серую тварь, наполовину человека, наполовину волка. Она как раз изготовилась прыгнуть на мальчика примерно его лет. В глаза Эдмунду бросились гном и Барсук, которые, сцепившись, катались по полу, как два дерущихся кота. Трумпкин же оказался лицом к лицу с Ведьмой. Ее нос почти сошелся с подбородком, как щипцы для колки орехов, грязные седые волосы стояли дыбом. Она вот-вот вцепилась бы своими костлявыми пальцами в горло доктора Корнелиуса. Одним взмахом меча Трумпкин снес Ведьме голову, и она глухо стукнулась об пол. Но тут кто-то опрокинул лампу, свет погас, и с минуту в темноте слышны были стук и лязг мечей, скрип зубов и когтей, удары кулаками и топот сапог. Потом наступила тишина.

— Где ты, Эд? Ты цел? — спросил Питер.

— Вроде бы да, — отвечал слегка запыхавшийся Эдмунд. — Я держу эту скотину Никабрика, он еще живой.

— Гром и молния! — воскликнул кто-то крайне сердитым голосом. — Вы изволили усесться на меня, ваше величество! Пожалуйста, сойдите! Вот уж не думал, что вы можете быть таким тяжелым! Как молодой слон!

— Мне очень жаль, Д.М.Д., — сказал Эдмунд. — Но в этой темноте ничего не разберешь. Надеюсь, теперь все в порядке?

— Как бы не так! — сдавленным голосом завопил Трумпкин. — Эй! Вы! Сойдите! Вы угодили каблуком мне прямо в рот! Да уберите же ногу!

— Где король Каспиан? — спросил Питер.

— Я здесь, — ответил из темноты слегка дрожащий голос.

— Вы целы?

— Да... только кто-то меня укусил...

Тут кто-то чиркнул спичкой. Крохотный огонек высветил бледное и чем-то перепачканное лицо Эдмунда. Он пошарил вокруг, отыскивая свечку. Оказывается, Каспиан и его собеседники сидели при свечке, потому что масло в лампе у них давно выгорело. Эдмунд нашел ее, зажег и поставил на пол. При свете разгорающегося язычка пламени было видно, как кто-то поднимается на ноги. И вот уже в тусклом свете друг в друга вглядывались шестеро.

— Похоже, никого из врагов не осталось в живых, — сказал Питер. — Вот Ведьма, без головы. Мертвая. — Он поспешно отвел от нее взгляд. — Там Черный Гном, тоже мертвый, — это Никабрик. А вон то существо, надо думать, Волк-оборотень. Много времени прошло с тех пор, как я видел таких в последний раз. Ну да, голова волка и туловище человека. Это означает, что смерть застигла его в тот самый момент, когда он превращался из человека в Волка. А вы, сударь, как видно, и есть король Каспиан?

— Да, — ответил ему незнакомый мальчик. — Но я не знаю, кто вы.

— Это сам Верховный Король, — отвечал Трумпкин. — Король Питер.

— Счастлив приветствовать ваше величество! Добро пожаловать! — обрадовался Каспиан.

— Я также счастлив, что могу приветствовать ваше величество, — ответил Питер. — Ибо я прибыл сюда не для того, чтобы занять ваше место, а лишь для того, чтобы утвердить вас на престоле.

— Ваше величество! — произнес кто-то сбоку, возле локтя Питера.

Питер повернулся и оказался лицом к лицу со старым Барсуком. Питер бросился к нему, обвил шею Зверя руками и расцеловал заросшую густым серым мехом морду. В этом не было ничего от девчоночьей сентиментальности, ибо он проделал все это, как истинный Верховный Король.

— Здравствуй, лучший из Барсуков! — воскликнул он. — Несмотря ни на что, ты ни разу не усомнился в нас!

— Не стоит хвалить меня за это, ваше величество, — отвечал Стародум. — Ведь я — Зверь. Более того, я — Барсук. А мы храним верность просто потому, что не можем изменить.

— Мне очень жаль, что так получилось с Никабриком, — сказал Каспиан, — хотя они возненавидел меня с того момента, как только увидел. Его душа озлобилась из-за того, что он слишком долго страдал и ненавидел. Если бы я смог быстро добиться успеха, то в мирное время он стал бы вполне порядочным гномом. Хорошо, что я не знаю, кто из нас его убил.

— Вы в крови, — сказал Питер.

— Да, меня кто-то укусил, — ответил Каспиан. — Наверно, это был Волк.

У них ушло довольно много времени, чтобы как следует промыть и перевязать рану. А когда это было сделано, Трумпкин сказал:

— Ну вот, теперь единственное, чего нам не хватает, это завтрака.

— Прикажите выкинуть эту нечисть в яму, — попросил Питер. — А тело гнома лучше передать его соплеменникам, чтобы они похоронили его по своим обычаям.

Они перешли в другое помещение в недрах Кургана Аслана, поменьше, но такое же темное, и там наконец позавтракали. Завтрак этот был очень далек от того, чего хотелось бы каждому из сотрапезников. Каспиан, будь у него выбор, предпочел бы жареную оленину, Питер и Эдмунд — яичницу с беконом, кофе и булочки с маслом. Но им пришлось довольствоваться маленькими порциями холодной медвежатины, оказавшейся в карманах у мальчиков, ломтиками черствого сыра, луковицей и кружкой холодной воды. Но если бы кто-то со стороны увидел, как они набросились на это скудное угощение, то подумал бы, что все это настоящие деликатесы.

Когда они управились с едой, Питер сказал:

— Аслан вместе с девочками должен быть где-то рядом. Девочки — это, Каспиан, королевы Сьюзен и Люси. Мы не знаем, что собирается сделать Аслан, но будьте уверены — что-нибудь он предпримет обязательно, когда придет срок. Его срок, а не наш. Но я уверен: главное, на что он рассчитывает, — что мы не будем здесь сидеть сложа руки и ждать его. Вы считаете, Каспиан, что у нас слишком мало сил и мы не сможем выстоять в открытом бою с Миразом?

— Правильнее сказать, сир, что у нас почти нет сил, — отвечал Каспиан.

Каспиану сразу очень понравился Питер, но пока он держался с ним несколько скованно и официально. Ему все еще казалось очень странным, что он встретился и говорит с королем из древних преданий. Питеру было намного легче — он уже привык говорить и общаться с существами, родившимися через тысячу лет после их царствования.

— Что же, — сказал Питер, — в таком случае я пошлю Миразу вызов на поединок.

Никому из них до этого мгновения и в голову не приходило такое.

— Но, — спросил Каспиан, — не лучше ли будет это сделать мне? Ведь я должен еще отомстить за своего отца. Пожалуйста, разрешите, сир!

— Вы же ранены, — возразил Питер. — И к тому же, прошу вас, не обижайтесь, если вы пошлете ему вызов от своего имени, он может лишь посмеяться. Конечно, мы-то понимаем, что вы настоящий король и воин, но он по-прежнему считает вас ребенком.

— Но, сир, — вмешался Барсук, который, усевшись рядом с Питером, все время глядел на него и никак не мог наглядеться, — уверены ли вы, что Мираз пожелает принять даже ваш вызов? Он же знает, что его войско во много раз сильнее нашего, и ему незачем рисковать.

— Вполне возможно, что не примет, — отвечал Питер. — Но небольшой шанс все-таки есть. Если он даже откажется, целый день уйдет у нас на переговоры с герольдами и прочее. А тем временем, возможно, подоспеет Аслан и тоже что-нибудь предпримет. Кроме того, у меня будет время осмотреть наше войско и укрепить позиции. Поэтому я пошлю Миразу вызов. И хочу написать его тотчас. Есть ли у вас с собой перо и чернила, господин доктор?

— Школьный учитель никуда не ходит без них, ваше величество, — отвечал доктор Корнелиус.

— Очень хорошо, тогда запишите, что я продиктую.

И пока доктор расстилал на столе лист пергамента, отвинчивал крышечку чернильницы и чинил перо, Питер, откинувшись назад и полузакрыв глаза, припоминал, в каких выражениях писались такие письма давным-давно, в его время, в Золотой Век Нарнии...

— Примерно так и напишем, — произнес он наконец. — Вы готовы, доктор?

Корнелиус обмакнул перо в чернила и ждал. Питер продиктовал ему следующее:

“Мы, Питер, милостью Аслана и по праву избрания, предначертания и завоевания Верховный Король Нарнии, Император Уединенных Островов и Властитель Каир-Паравеля, кавалер благороднейшего ордена Льва, шлем свой привет Миразу, сыну короля Каспиана Восьмого, лорду-протектору Нарнии, ныне самовольно титулующему себя нарнианским королем...”

— Написали?

— Самовольно... хм... королем, — бормотал доктор, склонившись над пергаментом. — Написал, сир.

— Тогда продолжайте с красной строки, — сказал Питер и продолжал диктовку:

“Дабы предотвратить излишнее кровопролитие и избежать прочих неприятностей, неизбежно порождаемых военными действиями и ныне уже взимающих скорбную дань с нашего королевства Нарнии, мы желаем подвергнуть риску жизнь нашей королевской особы ради нашего верного и возлюбленного вассала Каспиана, дабы в вооруженном единоборстве доказать вашей светлости, что вышеназванный Каспиан является ныне единственным законным королем Нарнии как по праву нашего пожалования, так и по собственным законам тельмаринов. Вы же, ваша светлость, самовольно присвоив себе королевский титул, тем самым оказались повинны в двойной измене, ибо, во-первых, вы противоправно отняли королевскую власть над Нарнией у вышеназванного Каспиана, а во-вторых, что более всего противно и закону, и природе...”

Тут Питер прервал диктовку и сказал доктору Корнелиусу совсем другим тоном:

— Напишите это место покрупнее и почетче, доктор.

 “…во-вторых... вы повинны в кровавом и противоестественном убийстве царственного вашего повелителя и родного брата, короля Каспиана Девятого. Поэтому мы ныне открыто обвиняем вас в беззаконии и преступлении, провозглашаем вас узурпатором и вызываем вас на упомянутый поединок. Это послание мы пересылаем с нашим возлюбленным царственным братом Эдмундом, некогда бывшим под нашей рукою королем Нарнии, герцогом Фонарного Заповедника и маркизом Западного Края, кавалером благороднейшего ордена Каменного Стола, и наделяем его всеми полномочиями, чтобы он мог вместе с вашей светлостью обговорить место, время и условия предстоящего поединка. Дано в нашей королевской ставке в Кургане Аслана, в первый день месяца Зеленых Сводов первого года правления короля Каспиана Десятого Нарнианского”.

— Ну вот, это дело сделано, — Питер глубоко вздохнул. — Теперь надо послать письмо с королем Эдмундом и двумя рыцарями. Одним из них, я считаю, должен быть великан.

— Но... понимаете ли, он не очень умен, — возразил Каспиан.

— Разумеется, на то он и великан, — отвечал Питер. — Но все великаны выглядят очень впечатляюще, если держат язык за зубами. К тому же, похоже, он сильно приуныл, а это поднимет ему настроение. Кто будет вторым?

— Послушайте, — улыбнулся Трумпкин, — если вы хотите послать того, кто сумеет насмерть перепугать их одним своим видом, пошлите Рипишиппи. Лучше него для такого дела никого не найти!

— Судя по тому, что я о нем слышал, такое дело ему действительно по плечу, — сухо ответил Питер. — Только, боюсь, пока он не подойдет к ним вплотную, они его и не разглядят.

— Пошлите Громобоя, сир, — предложил Стародум. — Никому не придет в голову смеяться над кентавром.

Примерно час спустя двое самых могущественных вельмож из армии Мираза, лорд Глозелле и лорд Сопеспиан, после завтрака решили прогуляться. Ковыряя в зубах, они прохаживались вдоль передовых позиций. Случайно поглядев вверх, в сторону холма, они увидели, что из леса вышла группа каких-то существ и направляется вниз по склону прямо к ним. Они сразу узнали кентавра и великана Буристона, которых им приходилось видеть прежде во время стычек. Но с ними был еще кто-то, кого они раньше не встречали. Впрочем, если бы на месте вельмож оказался кто-нибудь из одноклассников Эдмунда, он бы его тоже не узнал. Ведь при встрече, как вы помните, Аслан дохнул на него, и теперь от Эдмунда веяло силой и величием.

— Как это понимать? — спросил лорд Глозелле. — Это что, нападение?

— Да нет, скорее они направляются для переговоров, — предположил Сопеспиан. — Смотри, в руках у них зеленые ветки. Наверно, идут обговорить условия капитуляции.

— Ну, судя по лицу того, кто идет между кентавром и великаном, вряд ли речь пойдет о капитуляции, — с сомнением покачал головой Глозелле. — Кто он такой? На этого мальчишку, Каспиана, он не похож.

— Еще бы, — сказал Сопеспиан. — Вздумал тоже, с кем сравнить! Попомни мои слова — это великий воитель, хотя ума не приложу, где его могли раздобыть бунтовщики. Пусть это останется между нами, но мне сдается, что он выглядит намного царственнее, чем Мираз. А какая на нем кольчуга! Никому из наших кузнецов такой не выковать.

— Держу пари на своего коня Помели, серого в яблоках, — сказал Глозелле, — они идут не с капитуляцией, а с вызовом на поединок.

— Ну, ты скажешь! — расхохотался Сопеспиан. — Ведь вражеская армия у нас, можно сказать, зажата в кулаке. Мираз, что о нем ни говори, не до такой степени безмозглый, чтобы при подавляющем преимуществе рисковать жизнью в единоборстве.

— Но его можно вынудить принять вызов, — Глозелле сильно приглушил голос.

— Говори потише, — предупредил Сопеспиан. — И отойдем-ка лучше подальше в сторонку, вон туда, а то кто-нибудь из дозорных навострит уши. Здесь можно говорить спокойнее. Правильно ли я понял намек вашей светлости?

— Если король предпочтет вместо битвы решить дело в поединке, — зашептал Глозелле, — то его либо убьют, либо не убьют.

— Это уж точно, — кивнул головой Сопеспиан. — Ну и что?

— Если он убьет противника, значит мы эту войну выиграли.

— Разумеется. Только мы ее и так уже выиграли. А если нет?

— Если не убьет — неужели мы не сможем выиграть войну сами, без него? Вряд ли нужно долго объяснять вашей милости, что Мираз отнюдь не великий полководец. В итоге мы будем победителями — и без короля.

— Значит, милорд, в ваши намерения входит захватить всю страну и жить в ней по своей воле, без всякого короля?

Лицо Глозелле исказила злобная гримаса.

— Не забывайте, — сказал он, — что именно мы двое проложили ему путь к трону. И все эти годы он наслаждался плодами наших усилий. А чем он нас отблагодарил?

— Ни слова больше! — воскликнул Сопеспиан. — Я вас понял... Смотрите, это идут за нами, чтобы пригласить нас в королевский шатер.

Подходя к шатру Мираза, они увидели Эдмунда и двух его спутников. Послы сидели возле шатра, угощаясь вином и печеньем, чтобы скоротать время, пока король, уже получивший вызов, будет раздумывать над ответом. А двое тельмаринов, увидев этих троих вблизи, почувствовали, что имеют дело с очень грозным противником.

Внутри шатра они застали Мираза — тот был без доспехов и заканчивал свой завтрак. Лицо его побагровело от возмущения, а брови сердито нахмурились.

— Вот, поглядите! — буркнул он, кинув через стол пергаментный свиток. — Наш шустрый племянничек прислал целый воз нянюшкиных сказок!

— Позвольте, сир, — сказал Глозелле, прочитав свиток. — Если юный воин, которого мы только что видели сидящим возле вашего шатра, и есть король Эдмунд, о котором говорится в этой писанине, то я никак не могу назвать его нянюшкиной сказкой. Это очень опасный и грозный рыцарь.

— Тоже мне — король Эдмунд! — фыркнул Мираз. — Неужели и ваша милость начала верить старым бабам? Всем этим басням насчет Питера, Эдмунда и остальных?

— Приходится верить собственным глазам, ваше величество, — ответил Глозелле.

— Ладно, суть сейчас не в том, кто он такой, — отмахнулся Мираз, — а что нам делать с вызовом, который он принес. Полагаю, что в этом вопросе мы с вами будем единого мнения.

— Смею надеяться, да, сир, — согласился Глозелле.

— И как же вы его себе представляете? — спросил король.

— Разумеется, тут не может быть никаких сомнений. Этот вызов надлежит отвергнуть. Хотя... Здесь никто не посмеет назвать меня трусом, но, если говорить откровенно, сир, доведись мне встретить этого юношу в бою, вряд ли я смогу сохранить должное присутствие духа. Но если брат его, Верховный Король, еще более грозен — а этого приходится ожидать — значит, господин мой и король, ради вашей безопасности, ради самой вашей жизни вам лучше не иметь с ним дела!

— Чума вас побери! — закричал Мираз. — Разве такого совета просил я у вас? Вы что же, вообразили, что я спрашиваю, следует ли мне бояться встречи с этим Питером, если только на свете есть такой человек?! Вы что, думаете, я его испугался? Я спросил у вас совета по вопросу политическому: стоит ли нам, обладая подавляющим превосходством, рисковать, доверяя исход войны поединку?

— Ответ может быть только один, ваше величество, — сказал Глозелле. — По тем или иным причинам, но вызов этот должен быть отвергнут. Лицо этого неизвестного рыцаря сулит смерть

— Опять вы за свое! — Мираз уже не скрывал, что он вконец рассержен. — Неужели вы хотите сказать, что я такой же великий трус, как и ваша милость?

— Ваше величество вольны говорить все, что вам угодно, — угрюмо ответил ему Глозелле.

— Вы сами виноваты, Глозелле. Болтаете всякую чушь, как старая баба, — пробурчал король, чувствуя, что немного переборщил. — Что скажете вы, лорд Сопеспиан?

— Не стоит ввязываться в это дело, сир, — услышал он в ответ. — А то, что ваше величество называет вопросами политическими, для нас и так разрешается очень благоприятно. Это дает вашему величеству самый благовидный повод отказаться от поединка. Никто не станет упрекать ваше величество в нехватке смелости или рыцарской чести. Наоборот, все будут хвалить вас за проявленный здравый смысл.

— Великое небо! — закричал, вскакивая на ноги, Мираз. — Вы что сегодня, рехнулись? Вы что же, считаете, что я еще должен думать, как похитрее отказаться от поединка? Лучше скажите мне сразу, прямо в лицо, что я трус!

Разговор принял именно то направление, которого добивались вельможи.

Какое-то время Мираз пристально, не мигая, глядел на них, и казалось, что его глаза вот-вот выскочат из орбит. Потом он заговорил:

— Я-то не трус, а вот вы оба перетрусили, как зайцы. И вдобавок возымели наглость вообразить, что мое сердце ничем не лучше вашего. Подумать только! По-вашему получается, я еще должен ломать голову, выискивая повод для отказа? Искать оправдания, почему я не хочу драться! Или вы не солдаты? Не тельмарины? Или даже и не мужчины? Что же получается? Если я откажусь от вызова — а это диктуют мне соображения и тактические, и стратегические, — то вы и сами будете думать, и другим внушать, что я отказался потому, что испугался своего противника. Так или не так?

— Ни один сколько-нибудь рассудительный солдат, — поклонился Глозелле, — не назовет трусом ни вас, ни любого мужчину в летах вашего величества, коли он откажется от поединка с великим воином в расцвете юношеских сил.

— Ну, спасибо! — взревел Мираз. — Только что мне сказали, что я негодный трус. А теперь вдобавок узнаю, что я слабоумный старик, стоящий на краю могилы!.. Вот что я скажу вам, милорды! С вашими бабьими советами вы добьетесь лишь результата, противоположного вашим намерениям! Я не стану сейчас разбираться, из-за каких таких хитроумных соображений вы начали вести эти подлые речи. Зачем вам вдруг понадобилось, чтобы я непременно отказался? Так знайте же, я хотел отвергнуть вызов! Без всяких ваших хитростей! Но теперь я его принимаю! Слышите? И если у вас кровь застыла в жилах от каких-то колдовских чар, бабьих наговоров или самой обычной измены, то я еще мужчина! И не позволю вам считать меня таким же трусом, как вы!

— Мы умоляем ваше величество... — начал Глозелле.

Но Мираз не стал его слушать, выбежал из шатра, и они услышали, как он кричит Эдмунду, что согласен на единоборство.

Вельможи переглянулись и тихонько захихикали.

— Я знаю, что если его хорошенько раззадорить, то можно заставить сделать что угодно, — сказал Глозелле. — Но я не забуду, как он назвал меня трусом! Я еще рассчитаюсь с ним за это!

Когда посланцы вернулись в Курган Аслана и сообщили новость его обитателям, весь Курган пришел в движение. Эдмунд почти сразу отправился вместе с одним из капитанов Мираза размечать место, выбранное для поединка, и огораживать его кольями и веревками. По правилам рыцарских турниров каждый противник выставлял двух маршалов в углах арены и третьего в середине одной из боковых сторон, чтобы они следили за соблюдением всех правил. Питер как раз объяснял Каспиану, что тот не может быть одним из этих маршалов, потому что предметом поединка будет именно вопрос о его правах на трон, как вдруг густой и сиплый, немного сонный голос произнес:

— Ваше величество, позвольте мне молвить слово!

Питер обернулся и увидел, что это старший из трех Медведей Горбачей.

— С вашего позволения, ваше величество, — сказал он, — я буду Медведь.

— Заверяю вас, что вы и есть Медведь, к тому же весьма представительный Медведь, — ответил ему Питер.

— Спасибо на добром слове, ваше величество. Но я хотел напомнить вам, что за нами, Медведями, исстари закреплено наследственное право выставлять одного из маршалов на арену королевских турниров.

— Не соглашайтесь, ваше величество, ни в коем случае! — зашептал Трумпкин на ухо Питеру. — Он честнейшее существо, но он же нас всех опозорит. Мы с ним стыда не оберемся. Он обязательно заснет на посту, к тому же он все время сосет лапу. И будет сосать — на глазах у всех наших врагов.

— Ничего не поделаешь, — ответил Питер. — Он совершенно прав. Роду Медведей действительно пожалована эта привилегия. Я даже не представляю, как они смогли помнить это столько лет. Ведь забылось так много куда более важных вещей.

— Я жду ответа, ваше величество, — напомнил о себе Медведь.

— Это ваше законное право, — сказал Питер. — Поэтому готовьтесь исполнять обязанности одного из маршалов. Но помните — там ни в коем случае нельзя сосать лапу.

— Конечно же, там я этого не буду делать, — в голосе Медведя прозвучала искренняя обида. — И не делаю этого никогда!

— Да, но сейчас ты ее сосешь! — рявкнул Трумпкин.

Медведь неторопливо вынул лапу изо рта и вытер ее, делая вид, будто не расслышал, что крикнул ему гном.

Едва Питер перевел дыхание, как откуда-то из-под самых его ног послышался тоненький писклявый голосок:

— Сир!

Питер поглядел сначала вверх, потом вниз, потом вокруг себя — как бывает обычно со всяким, кому приходится вести беседу с Говорящей Мышью.

— Ах, это же Рипишиппи! — воскликнул он.

— Сир! — решительно заявил Рипишиппи. — Вы вольны распоряжаться моей жизнью, как вам будет угодно, но честь моя принадлежит только мне. Сир, во всей армии только в нашем отряде есть трубач. И я ожидал, что он будет послан с вестниками, которые передали врагу ваш вызов. Но вы не сочли возможным доверить нам эту высокую честь. Сир, мои благородные сородичи в скорби и недоумении. Может быть, чтобы возместить нанесенный нам урон, вы назначите меня одним из маршалов турнира?

Откуда-то сверху громыхнуло, как будто недалеко ударил шальной гром. Это Буристон, не сдержавшись, взорвался от смеха — того не очень-то умного и пристойного смеха, на который горазды великаны в совсем неуместных случаях. Правда, он тут же спохватился, поспешно зажал себе рот рукой, и к тому времени, когда Рипишиппи обнаружил источник дурацкого смеха, лицо Буристона уже было важным и надутым. Великан изо всех сил делал вид, что просто чихнул и теперь сдерживается, чтобы не расчихаться по-настоящему...

— Боюсь, что не смогу удовлетворить вашу просьбу, — очень серьезно отвечал Питер, придав своему голосу торжественно скорбные нотки. — Вам, вероятно, уже доводилось слышать, что некоторые люди очень пугаются, если случайно увидят мышь...

— Мне случалось наблюдать это, сир, — согласился Рипишиппи.

— Поэтому, если бы я послал к нему вашего трубача или назначил вас одним из маршалов турнира, кое-кто мог бы потом сказать, что я поступил не очень благородно с королем Миразом — подстроил так, что в поле его зрения в решающий момент оказались вы, — и тем самым лишил его столь необходимой ему отваги, когда она была ему нужнее всего...

— Не продолжайте, я все понял! — воскликнул Рипишиппи. — Должен заявить, что ваше величество — истинное зерцало чести! — И он отвесил восхитительно грациозный поклон. — В этом вопросе мы с вами совершенно единодушны... Но мне послышалось, что здесь только что кое-кто позволил себе рассмеяться. Если кто-либо из присутствующих пожелает объяснить мне причины, вызвавшие этот внезапный всплеск веселья, я всецело к его услугам. И я, и моя шпага — как только у него появится свободная минутка побеседовать с нами!

 Вслед за этой речью последовало молчание, исполненное прямо-таки благоговейного страха. Нарушил его Питер:

— Итак, решено. Нашими маршалами будут великан Буристон, Медведь и кентавр Громобой. Поединок назначен на два часа пополудни, поэтому обедаем ровно в полдень.

— Послушай, — сказал ему Эдмунд, когда они остались наедине. — Ты хоть уверен, что все кончится, как надо? Сможешь ли ты одолеть его?

— Это можно выяснить лишь во время поединка, — отвечал Питер. — Поживем — увидим.

Около двух часов дня Трумпкин, Барсук и прочие приверженцы Старой Нарнии, расположившись на опушке леса, смотрели вниз, на сверкающие ряды миразовой армии, находящейся от них на расстоянии двух полетов стрелы. Между противниками простиралась ровная прямоугольная площадка, поросшая невысокой травой. Теперь со всех сторон она была огорожена вбитыми в землю кольями с натянутыми на них веревками.

В двух дальних углах площадки стояли Глозелле и Сопеспиан с обнаженными мечами, в ближних — великан Буристон и Медведь Горбач, несмотря на все наставления и предупреждения, спокойно сосавший лапу. Выглядел он, сказать по правде, существом совершенно безобидным, чем-то вроде игрушечного медведя. Но это вполне возмещалось тем, что Громобой, стоявший с правой стороны, был почти неподвижен, только время от времени легонько притопывал задними копытами. Выглядел он намного внушительнее, чем тельмаринский барон напротив него.

Питер пожал руку Эдмунду, потом доктору Корнелиусу и Каспиану и неторопливо зашагал туда, где должен был состояться поединок. Все стихло, как на скачках, когда уже поднят вверх пистолет, чтобы выстрелом дать сигнал к началу самого главного забега. Только на этот раз речь шла о делах куда более серьезных.

— Только бы Аслан поскорее вернулся! — сказал Трумпкин. — И почему он позволил, чтобы дело дошло до поединка?

— Меня это тоже удивляет, — произнес Стародум. — Но гляньте-ка вон туда. Только осторожнее, чтобы не привлечь их внимания. Гном последовал совету.

— Воронье и посуда! — пробормотал он. — Кто они такие? Вроде бы люди, только огромного роста... превосходнейшие люди. И боги, и богини, и великаны... Их там сотни и тысячи. Они совсем близко, почти у нас за спиной! Кто это?

— Дриады, гамадриады и сильваны, — отвечал Стародум. — Только сам Аслан мог их разбудить.

— Хм! — сказал гном. — Это, конечно, может оказаться очень кстати, если врагам вздумается подстроить какую-нибудь предательскую ловушку. Но вряд ли это поможет Верховному Королю, если Мираз в обращении с мечом окажется искуснее, чем он!

Барсук ничего не ответил, потому что именно в этот момент с противоположных сторон на арену выступили Питер и Мираз — оба в кольчугах и шлемах, со щитами в руках. Они шли навстречу друг другу до тех пор, пока не сошлись на самой середине чуть ли не вплотную. Оба поклонились и, похоже, обменялись какими-то словами. Только никто не расслышал, что было сказано. Уже в следующий миг на солнце сверкнули два вскинутых меча, через секунду послышался стук и лязг. Все тут же потонуло в шуме, который подняли оба войска — совсем как болельщики во время футбольного матча.

— Отличный удар, Питер, просто отличный! — закричал Эдмунд, увидав, как Мираз отпрянул на целый шаг, а потом отступил еще на полшага. — Так его! Тесни его дальше, да побыстрее!

Именно это и делал на арене Питер, и несколько минут казалось, что он вот-вот выиграет состязание. Но тут Мираз, видимо, собрался с силами и бросился на врага. Он начал очень умело использовать свое преимущество в весе и росте.

— Вперед, Мираз! Бей, Мираз! — ревели тельмарины.

Каспиан и Эдмунд глядели на бой, оба бледные от мучительного беспокойства.

— Питер получил несколько жутких ударов, — сказал немного спустя Эдмунд. — Но, похоже, выдержал...

— Эй! — вскрикнул Каспиан. — Что там случилось?

— Они расходятся, — объяснил Эдмунд. — Наверно, договорились о передышке, чтобы немножко придти в себя. Питеру это не помешает... Смотри, они уже снова сходятся... Начали!.. На этот раз они оба на высоте, держатся просто первоклассно... Понимаешь, они все кружат и кружат, чтобы прощупать, как у другого с защитой...

— Боюсь, что Мираз неплохо знает свое дело, — уныло пробормотал доктор Корнелиус.

Но не успел он договорить эти слова, как нарнианцы принялись с таким восторгом кричать, хлопать в ладоши, лаять, подбрасывать вверх шапки и топать ногами, что оглушили всех. С минуту ничего не было слышно. Тем временем на арене что-то изменилось.

— В чем дело? Что там случилось? — спрашивал своих соседей доктор. — Старые мои глаза, вечно они меня подводят...

— Верховный Король кольнул Мираза в подмышку, — ответил ему Каспиан, продолжая аплодировать. — Превосходный удар! Это единственное место, где отверстие в панцире позволяет острию проткнуть кольчугу. Ну вот и первая кровь! Мы ведем в счете!

Но настроение Эдмунда уже было другим.

— Что же это такое? — недоуменно спросил он. — Просто безобразие! Похоже, Питер забыл, для чего у него щит!.. Наверно, он ранен в левую руку!

Похоже, так и было. Теперь каждый мог видеть, как вяло обвис щит в руке Питера. Тельмарины принялись вопить с удвоенной силой.

— Вам довелось повидать намного больше боев, чем мне, — обратился Каспиан к Эдмунду. — Скажите, есть у него хоть какой-то шанс на победу?

— Никаких шансов, — отвечал Эдмунд. — Я считаю, что все могло бы кончиться сейчас, вот этим выпадом Мираза. Просто Питеру повезло.

— Ох! И как только мы допустили, чтобы он вышел на этот поединок! — переживал Каспиан.

Внезапно крики с обеих сторон прекратились. Какое-то мгновение Эдмунд не понимал, что происходит, потом сказал:

— Ох, вы только поглядите! Они снова расходятся. Значит, оба согласились на передышку. Похоже, Миразу тоже пришлось несладко. Бежим туда поскорее, доктор! Может быть, успеем чем-нибудь помочь нашему Верховному Королю!

И они со всех ног припустили вниз, к арене, а Питер вышел за веревки им навстречу. Лицо у него было раскрасневшееся и потное, грудь высоко вздымалась.

— Что у тебя с левой рукой? Ты ранен? — крикнул Эдмунд.

— Ну, раной это назвать нельзя, — отвечал Питер. — Просто он обрушил мне на щит весь свой вес. Знаешь, было такое чувство, будто это не человек, а целая телега с кирпичом. Естественно, щит дернуло вниз, вместе с запястьем. На перелом не похоже, но растяжение связок — это точно. Не найдется ли у вас чем потуже перетянуть запястье? Думаю, тогда я как-нибудь управлюсь.

Пока Питеру перебинтовывали руку, братья успели переговорить. Эдмунд спросил с тревогой:

— Что ты о нем думаешь, Питер?

— Крепкий. И очень выносливый. Единственный мой шанс в том, чтобы заставить его побегать и попрыгать. У него уже начинается одышка, и его вес обернется против него — на таком-то жарком солнце. Но, повторяю, — это мой единственный шанс. Другого нет... Если он меня все-таки доконает, Эд, передай привет всем нашим... Ну вот, он уже снова выходит на арену. Всего хорошего, старина. Прощайте, доктор... И еще, Эд, не забудь сказать от меня что-нибудь приятное Трумпкину. Он просто молодчина.

Эдмунд не смог сказать ему в ответ ничего. Вместе с доктором он пошел назад, к своим, ощущая неприятный холодок в животе.

Схватка началась удачно для Питера. Казалось, теперь он снова может как следует пользоваться своим щитом, а главное, не было никаких сомнений, что он нашел наилучшее применение своим ногам. Создавалось впечатление, что он не дрался, а просто играл в салки с Миразом, не позволяя тому приблизиться, непрерывно меняя позицию — в общем, задал своему врагу тяжелую работу.

— Трус! — орали тельмарины. — Почему ты не сходишься для боя? Не понравилось, а?

— Ты куда явился — на поединок или на танцы?

— Бей его, бей, Мираз!

— Дерись, трус, дерись!

Встревоженный Каспиан сказал Эдмунду:

— Надеюсь, он их не послушается?

— Он-то не послушается, — со вздохом отвечал Эдмунд. — Ты его еще не знаешь. Но... О-о-ох!

Мираз наконец изловчился и сумел нанести Питеру страшный удар прямо по голове. Питер пошатнулся, начал валиться на бок и только в самый последний момент успел встать на одно колено. Теперь тельмарины ревели и грохотали, как штормовое море.

— Давай, Мираз! — вопили они.

— Ну, быстрее же! Быстрее!

— Бей его!

— Кончай с ним!

Но Мираз не нуждался ни в науськивании, ни в подбадривании. Он лучше других видел, что ему надо делать. Он нагнулся прямо над макушкой Питера. Эдмунд до крови прокусил губу — он видел, как сверкнул меч, опускаясь снова на Питера. Одно мгновение казалось, что меч снес ему голову. Но — слава богу! — клинок просто скользнул вниз по его правому плечу. Кольчуга гномовой работы громко звякнула, но не поддалась.

— Тысяча чертей! — завопил Эдмунд. — Он встает! Он снова на ногах! Держись, Питер! Держись!

— Я не видел, как это случилось! — жалобно сказал доктор. — Как ему удалось подняться?

Трумпкин вскочил и, пританцовывая от восторга, объяснял:

— Когда Мираз, нанося удар, опустил руку, он просто ухватился за нее! И встал на ноги! Вот это парень! Додуматься до такого — воспользоваться вражеской рукой как приставной лестницей! Да здравствует Верховный Король! Ура Верховному Королю Питеру! Ура, Старая Нарния!

— Смотрите, — сказал Стародум. — Мираз разъярился. Это хорошо!

Теперь оба противника попеременно играли роль то молота, то наковальни, обрушивая друг на друга страшные удары, и казалось просто чудом, что никто из них до сих пор еще не убит. Бой становился все напряженнее, шум с обеих сторон почти затих. Зрители затаили дыхание. Зрелище было и великолепное, и страшное.

Но вдруг все старые нарнианцы вскрикнули в один голос, а потом оглушительно зашумели и загомонили. Мираз упал — но не от удара Питера, просто запнулся за кочку и упал, растянувшись во весь рост и зарывшись лицом в землю. Питер отступил на несколько шагов и ждал, когда его противник встанет на ноги.

— Ох, как досадно! До чего же досадно! — бормотал себе под нос Эдмунд. — Нашел, с кем вести себя по-джентльменски — с этим типом... Впрочем, иначе ему нельзя поступить. Приходится соблюдать все эти правила. К тому же, как мне кажется, именно такие вещи больше всего нравятся Аслану... Но через минуту эта скотина будет снова на ногах и тогда...

Но “этой скотине” уже не суждено было подняться. План лордов Глозелле и Сопеспиана был продуман до мелочей. Они только и ждали какой-нибудь заминки вроде той, что случилась сейчас. Как только они увидели, что их король упал, тут же кинулись на арену, вопя изо всех сил:

— Предательство! Бесчестное предательство! — кричал Глозелле.

— Нарнианский негодяй убил нашего короля! — вторил Сопеспиан.

— Убил его, беспомощного, в спину! — надрывался Глозелле.

— Отомстим, тельмарины! К оружию! Вперед! — взывал Сопеспиан.

Питер не сразу сообразил, что происходит, и не понимал, почему на него бегут два огромных человека с обнаженными мечами. Третий маршал тельмаринов перескочил через веревки и тоже бежал к нему.

— К оружию, нарнианцы! — крикнул Питер. — Предательство!

Если бы все трое сразу напали на него, это были бы его последние слова. Но Глозелле остановился возле своего короля, который еще не успел встать с земли, нагнулся над ним и быстро ударил клинком в спину.

— Вот тебе! Получай! Больше ты уже не назовешь меня трусом! — сказал он убитому, вытаскивая меч из его тела.

Этой задержки было достаточно, чтобы Питер успел повернуться к Сопеспиану, изо всех сил ударить его по ногам и вторым ударом снести ему голову. Тем временем до него успел добежать Эдмунд, и теперь он стоял рядом с братом и кричал:

— Нарния! Нарния и Лев!

Все тельмаринское войско уже закружилось вокруг них. Но, громко топоча тяжелыми сапогами, к ним подоспел великан, пригнулся пониже и заработал дубинкой. В бешеной атаке сквозь толпу врагов рвался кентавр. Сзади звенело: “Тванг, тванг, тванг!”. А потом над головой засвистели стрелы — это принялись за дело гномы-лучники. Слева от короля откуда-то вынырнул Трумпкин и сразу же ввязался в драку. Закипел настоящий бой.

— Уходи отсюда, Рипишиппи! — кричал Питер. — Глупенький! Еще не хватало, чтобы тебя убили! Уходи, это дело не для Мышей!

Но потешные маленькие создания имели на этот счет совсем другое мнение. Они сновали под ногами бойцов обеих армий, подпрыгивали, будто приплясывали, и тыкали своими крохотными, но острыми шпагами в ноги врагов. Много воинов-тельмаринов погибло в тот день от того, что, не выдержав острой боли от уколов сразу дюжины крохотных клинков, принимались, забыв обо всем на свете, подпрыгивать на одной ноге, вопить от боли и сыпать проклятиями. Тех, кто при этом падал, быстро приканчивали Мыши, а тех, кто продолжал по-дурацки прыгать на одной ноге, так же быстро приканчивал кто-нибудь из более рослых старых нарнианцев.

Не успел еще бой разгореться во всю силу, как вдруг нарнианцы увидели, что лица их врагов — крепких и привычных к боям солдат — неожиданно побелели, и тельмарины начали пятиться. Затем, застыв словно в столбняке, они уставились на что-то позади нарнианского войска. А когда опомнились, побросали оружие и завопили:

— Лес! Лес двинулся!

— Это конец света!

Вскоре звон оружия прекратился, а их крики потонули в реве Проснувшихся Деревьев, который был подобен грохоту штормового океана. Деревья прошли меж расступившимися рядами армии Питера и, оставив ее у себя в тылу, погнались за панически убегающими тельмаринами.

Случалось ли вам, стоя где-нибудь на холме на краю большого леса, наблюдать, как налетевший с юго-запада шквал яростно взрывает тишину осеннего вечера? Вообразите себе этот рев и представьте, что лес, вместо того, чтобы стоять на месте, устремляется прямо на вас и деревья на ваших глазах превращаются в человекообразных гигантов, которые тем не менее не перестают быть деревьями — их длинные руки колышутся точно так же, как колышутся ветви под порывами ураганного ветра, а их головы раскачиваются вверх-вниз, осыпая землю целым дождем сорванных листьев.

Именно такая картина и предстала перед тельмаринами. Даже старые нарнианцы были встревожены. Не прошло и нескольких минут, а приверженцы Мираза бежали со всех ног, не оглядываясь, вниз, к Большой Реке, спеша переправиться по мосту и укрыться в городке Беруна, запереть городские ворота и отсидеться за крепостными стенами.

Подгоняемые паническим страхом, они быстро добежали до речки, но моста там не было. Его не было там с минувшего вечера. И тогда панический страх в их сердцах дошел до предела, и они начали, даже не думая о сопротивлении, сдаваться на милость победителей.

 Но, куда же, спросите вы, девался мост?

Поспав всего несколько часов, девочки проснулись рано утром и увидели, что над ними стоит Аслан. Он сказал им:

— Сегодня мы устроим большой праздник.

Они протерли глаза и огляделись.

Деревья ушли, и теперь их можно было увидеть лишь вдалеке. Слившись в сплошную темную массу, они двигались к Кургану Аслана. Но рядом с девочками по-прежнему были Вакх, менады и Силен. Люси, уже выспавшаяся, вскочила на ноги. Все вокруг проснулись и веселились вовсю — танцевали, смеялись, играли на флейтах и цимбалах. Вокруг Вакха и его компании толпились звери — не Говорящие, а самые обыкновенные, дикие. А со всех сторон подходили все новые и новые.

— Что здесь происходит, Аслан? — поинтересовалась Люси.

Наблюдая за танцующими, она чувствовала, что ее ноги вот-вот сами пустятся в пляс.

— Идите ко мне, дети, — позвал их Аслан. — Сегодня мы снова промчимся по стране.

— Ой, какая прелесть! — закричала Люси.

Девочки быстро взобрались на теплую золотую спину — так было уже однажды, неведомо сколько веков назад. Все общество снялось с места и пошло туда, куда повел их Аслан. Вакх и его менады не шли, а неслись, подпрыгивая и кувыркаясь. Вокруг них резвились, прыгая и размахивая хвостами, звери. А завершали процессию Силен и его осел...

Свернув чуточку вправо, они полетели наперегонки вниз с крутого холма. Вскоре перед ними был уже длинный Берунский мост, перекинувшийся с одного берега на другой. Но не успели они ступить на мост, как из воды навстречу им поднялась огромная бородатая голова — намного больше человеческой, вся мокрая и увенчанная камышом. Голова эта с надеждой смотрела на Аслана, а из ее уст звучал громкий басовитый голос:

— Привет тебе, о мой господин! Сними с меня цепи!

— Боже мой, кто бы это мог быть? — испуганно прошептала Люси.

— Вакх! — промолвил Аслан. — Освободи его от цепей!

"Наверно, речь идет о мосте", — подумала Люси.

Она угадала. Вакх и его спутники, вздымая тучи брызг, уже бежали по мелководью. А спустя минуту начали твориться поразительные вещи. Вокруг устоев моста обвились мощные побеги плюща и стремительно поползли вверх, описывая один виток спирали за другим со скоростью бегущего пламени. Обвивая камень, они закрывали его сплошным ковром, а потом вгрызались в него, откалывая кусок за куском, все быстрее раздирая пролеты и устои на части. Вскоре перила моста превратились в веселую живую изгородь из колючего боярышника. А через минуту сооружение исчезло, с грохотом рухнув в воду. От него остались только бурлящие водовороты на поверхности реки. Хмельная компания, закончив свою работу, с визгом и хохотом начала перебираться на другой берег — кто вброд, а кто вплавь, умудряясь при этом приплясывать и вздымать массу брызг. Достигнув другого берега, они, не остановившись даже на минуту, направились дальше, к городку.

— Ура! — крикнули девочки. — Теперь здесь снова будет Брод Беруна!

Прохожие, идущие по своим делам, завидев эту разбитную компанию, начали разбегаться сломя голову. Пронесшись по улице, процессия остановилась перед первым приметным домом.

Это была школа, школа для девочек. Множество маленьких девочек-нарнианок с туго заплетенными волосами, в глухих платьицах с безобразными узкими и жесткими воротничками, сдавливавшими шейки, в толстых чулках сидели за неудобными партами. Шел урок истории. Та история, которую изучали в нарнианских школах во время правления Мираза, была намного скучнее самых скучных исторических сочинений, какие вам приходилось читать. А правды в ней было не больше, чем в самых вздорных приключенческих книжках.

— Гвендолен! — говорила учительница. — Если вы не станете слушать меня внимательнее и по-прежнему будете глазеть в окно, мне придется записать в классном журнале, что вы себя плохо ведете.

— Но, пожалуйста, мисс Призм... — начала Гвендолен.

— Вы слышали, что вам сказано, Гвендолен? — грозно спросила мисс Призм. 

— Но, с вашего позволения, мисс Призм, — настаивала Гвендолен, — ведь там же Лев!

— Я запишу вам два замечания, — пригрозила мисс Призм. — Первое — за плохое поведение, второе — за то, что вы несете вздор!

Но тут оглушительный рев заставил ее замолчать. Окна зазвенели и затрещали под напором побегов плюща, который ворвался в классную комнату и начал стремительно взбираться по стенам. За какую-то минуту стены закрыла сплошная масса мерцающей зелени. Там, где только что был унылый белый потолок, образовался зеленый лиственный свод, будто в лесном гроте.

Мисс Призм растерянно оглядывалась — она стояла на траве посреди лесной полянки. У нее закружилась голова. Чтобы удержаться на ногах, она вцепилась в свой учительский столик, но обнаружила, что держится не за стол, а за куст диких роз, весь усеянный светло-красными бутонами. А вокруг нее столпилась такая дикая и разгульная публика, какой прежде она не видела даже в самом страшном сне. Потом она увидела Льва, завизжала и чуть ли не в беспамятстве кинулась за дверь. Вслед за нею обратился в бегство и весь ее класс, состоявший большей частью из скучных и чопорных маленьких девочек, толстых и неповоротливых. Одна лишь Гвендолен стояла в нерешительности, не зная, что ей делать.

— Хочешь остаться с нами, милая? — спросил ее Аслан.

— Ой, неужели можно? — обрадовалась Гвендолен. — Конечно, хочу.

Она подала руку двум менадам и закружилась с ними в веселой пляске. Они помогли ей быстро избавиться от кое-каких очень неудобных и, честно говоря, совершенно ненужных частей туалета, которые ей приходилось носить в школе.

И куда бы они ни заходили, везде в маленьком городке Беруна повторялось одно и то же. Большая часть народа разбегалась, но всегда находилось несколько человек, присоединявшихся к ним. Поэтому когда они покидали Беруну, их отряд заметно вырос и веселья в нем прибавилось.

Они неслись теперь по ровным полям, тянувшимся вдоль северного берега Реки. Из всех встречных ферм и усадеб выходили животные и присоединялись к ним. Грустные старые ослы, не знавшие за всю жизнь ни минуты радости, неожиданно молодели. Собаки срывались с цепей и бежали за ними вслед. Смирные забитые коняги начинали бешено брыкаться и лягаться, разнося вдребезги повозки и тележки, в которые были впряжены, а потом спешили за ними бодрой рысью, цокая копытами, разбрасывая во все стороны комья земли, и весело ржали.

На пути попался колодец, возле которого какой-то дюжий мужчина избивал мальчишку. Но вдруг палка в руках мужчины как бы взорвалась, выбросив множество побегов, цветов и листьев. Руки мужчины превратились в ветки, туловище стало древесным стволом, ноги — толстыми корнями. Увидев это, мальчишка, только что пронзительно вопивший от боли, безудержно рассмеялся и побежал вместе со всеми.

На полпути к Бобровой Плотине, где в Большую Реку впадала другая река — поменьше, был еще один маленький городок. Здесь они тоже набрели на школу. Учительница, совсем молоденькая девушка, очень усталая на вид, объясняла правила арифметики уйме мальчишек, таких толстых и противных, что все они были удивительно похожи на маленьких поросят. Выглянув случайно в окошко, она увидела, что все улицы заполнены божественными бражниками, во весь голос распевающими веселые песни. Сердце ее внезапно затрепетало от радости. Аслан остановился прямо перед окном и заглянул девушке в глаза.

— Прошу вас, не надо, — промолвила она. — Мне все это очень нравится. Но я не могу. Я должна заниматься своим делом. К тому же дети могут перепугаться, увидев вас.

— Это мы-то испугаемся? — крикнул самый свиноподобный из мальчишек. — Как бы не так! С кем это она разговорилась? Давайте расскажем инспектору, как вместо того, чтобы учить нас, она болтает со всяким сбродом за окном.

— Давайте посмотрим, кто это, — подхватил другой мальчишка.

И они повскакали с мест и столпились возле окон. Но, как только их гнусные рыльца высунулись наружу, Вакх вскричал громовым голосом:

— Эван, эвоэ-э-э-э!

Мальчишки тут же завыли и заскулили от страха и, толкаясь, сбивая с ног друг друга, кинулись к дверям, а некоторые начали выпрыгивать на улицу прямо из окон. Впоследствии рассказывали (не знаю уж, правду или нет), что этих необыкновенных мальчишек с тех пор никто больше не видел. Они пропали, будто их и не было на свете. Зато в тех местах невесть откуда появилось множество маленьких поросят, таких милых и презабавных, каких там прежде никогда не водилось.

— Поторопись, милая моя, — сказал Аслан учительнице.

И она, тоже выпрыгнув из окна, присоединилась к ним.

Добежав до Бобровой Плотины, все снова переправились через Реку и побежали к крохотному домику. На его пороге стояла маленькая девочка и горько плакала.

— Почему ты плачешь, милая? — спросил ее Аслан.

Малышка, которая до этого не видела львов даже на картинках, совсем его не испугалась.

— Моя тетушка очень больна, — объяснила она. — Вот-вот умрет.

Аслан направился прямо к двери домика, но она оказалась для него слишком мала. Тогда он просунул сквозь дверной проем голову и принялся толкать плечами стены (Люси и Сьюзен при этом сразу же скатились с его спины наземь). Он поднял вверх стены и крышу домишка, отчего тот опрокинулся, рухнул и развалился на части. Все увидели кровать, которая теперь осталась под открытым небом. В кровати лежала маленькая старушка, такая маленькая, что сразу было видно — в ее жилах течет кровь гномов. Она действительно была при смерти. Но, услыхав весь этот шум, она открыла глаза и увидела огромную львиную голову со сверкающей золотой гривой. Встретив взор Льва, неподвижно устремленный на нее, она не стала ни вопить, ни падать в обморок. Только вымолвила:

— Ах, Аслан! Я знаю, что это и в самом деле ты. Я ждала тебя всю жизнь. Ты возьмешь меня с собой?

— Да, дорогая моя! — отвечал Аслан. — Но лишь для небольшой прогулки.

Когда он это сказал, на бледном лице старушки появился румянец, подобно тому, как при восходе солнца розовое сияние пробивается сквозь серую пелену облаков. Глаза ее ярко заблестели, она села в постели и сказала:

— Должна сказать, что чувствую себя намного лучше. Наверно, сегодня мне не мешало бы позавтракать.

— Сейчас, матушка, — отозвался Вакх.

Он погрузил кувшин в колодец возле дома, наполнил его водой и подал старушке. Только в кувшине оказалась не вода, а чудеснейшее вино, красное, как желе из красной смородины, нежное, как масло, крепкое, как говяжий бульон, горячее, как чай, и освежающее, как роса.

— Вижу, вы что-то сделали с нашим колодцем, — удивилась старушка. — Должна признать, это очень приятная перемена.

И она спрыгнула с постели.

— Садись ко мне на спину, матушка, — сказал Аслан и добавил, обращаясь к Люси и Сьюзен, — а нашим двум королевам не помешает немного пробежаться.

— С удовольствием, — отвечала Сьюзен. — Нам нравится и то, и другое.

Весь отряд, пританцовывая, снова побежал на восток.

И когда они, подпрыгивая и пританцовывая под музыку, с пес-нями, смехом, ревом, лаем и ржанием вернулись к Кургану Аслана, то увидели, что чуть ли не вся армия Мираза стоит, побросав мечи и подняв вверх руки, а напротив нее выстроилась армия Питера, за-пыхавшаяся, с оружием наготове. Старушка вдруг спрыгнула со спины Аслана и через все поле побежала к Каспиану. А он кинулся ей навстречу, и они крепко обнялись: это была его старая няня.

При виде Аслана щеки солдат-тельмаринов приняли цвет остывшей подливки, колени их задрожали и стали как ватные, а многие попадали наземь ничком. Ведь они не только никогда не видели львов, но и не верили, что такие звери существуют на свете, поэтому испуг их был особенно сильным. Оробели и старые нарнианцы. Красные Гномы, понимая, что он явился к ним как друг, стояли, раскрыв рты, не в силах вымолвить хотя бы словечко. Что же касается Черных Гномов, сторонников Никабрика, то они начали потихоньку проталкиваться к дальнему краю поля. А все Говорящие Звери столпились вокруг Аслана, старались пробраться к нему поближе и выражали крайний свой восторг мурлыканьем, хрюканьем, писком и тихим ржанием. Звери приветливо виляли хвостами, ласково терлись о его шкуру, почтительно дотрагивались носами и ползали под его животом. Вы легко можете представить эту картину, если вспомните, как маленький котенок ласкается к огромному псу, которого он знает и которому доверяет.

Наконец Питеру, который вел за собой Каспиана, удалось проложить путь сквозь толпу зверей.

— Вот принц Каспиан, сир, — сказал он.

Каспиан преклонил колени и поцеловал лапу Льва.

— Рад видеть тебя, принц, — обратился к нему Аслан. — Чувствуешь ли ты в себе силы, достаточные для того, чтобы принять под свою власть наше королевство — Нарнию?

— Вряд ли я достоин такой чести, сир, — отвечал Каспиан. — Ведь я еще только мальчик.

— Это хорошо, — кивнул головой Аслан. — Если бы ты чувствовал, что достоин, это говорило бы как раз об обратном. Поэтому, как мой вассал и вассал Верховного Короля Питера, ты будешь отныне королем Нарнии, властителем Каир-Паравеля и императором Уединенных Островов. Отныне титул этот закрепляется за тобой и твоими наследниками до тех пор, пока не иссякнет твой род и не исчезнут существа твоей расы. Что касается твоей коронации... Стоп! Это что такое?

Удивление Льва было вполне оправдано, потому что в этот момент к ним приблизилась курьезная процессия из одиннадцати Мышей. Шесть Мышей несли носилки, сплетенные из маленьких веточек — носилки эти были не больше семейного альбома для фотографий. По их лицам и понурым плечам было видно, что они удручены каким-то невыносимо тяжким горем. Все они были перемазаны грязью, а кто и кровью, уши свисали вниз, усики поникли, а хвосты уныло волочились по земле.

Возглавлял процессию мышиный трубач. Он непрерывно выво¬дил на своей дудочке какой-то душераздирающий мотив. Сначала всем показалось, что на носилках лежит маленький комочек мокрого меха. Но потом поняли: это все, что осталось от Рипишиппи. Он еще изредка судорожно вздыхал, но был уже при смерти. И немудрено — все его тельце было страшно исколото и изрезано, одна лапка размозжена, а от хвоста остался лишь короткий перевязанный обрубок.

— Быстрее, Люси! — приказал Аслан.

Люси уже сняла свою бутылочку и торопливо откупоривала ее. В каждую рану Рипишиппи требовалось капнуть всего лишь капельку, но ран этих было так много, что прошло немало времени, прежде чем Люси закончила свою работу. И все это время стояла тревожная тишина. Но вот Предводитель Мышей резво спрыгнул с носилок, его лапка тут же потянулась к эфесу крохотной шпаги, другая лихо подкрутила усики. Он низко поклонился Льву.

— Привет тебе, Аслан! — послышался его тоненький писклявый голосок. — Для меня очень высокая честь...

И вдруг замолчал, не договорив начатой фразы.

Он почувствовал, что чего-то ему не хватает. И действительно, у него не было хвоста — то ли потому, что Люси второпях забыла капнуть и на эту ранку, то ли потому, что эликсир мог лишь залечивать раны, но был бессилен вырастить утраченный хвост.

Свою утрату Рипишиппи почувствовал в тот самый момент, когда отвешивал поклон — возможно, без хвоста нарушилось общее равновесие его маленького тела. Он осторожно скосил глаз через правое плечо, но хвоста не увидел. Потом повернул головку, вытянул шейку и тянул ее все дальше и дальше, пока голова не повернулась на все сто восемьдесят градусов. А за головой, как вы понимаете, поворачивалось и все его тело, в том числе и задние ножки. Поэтому он никак не мог разглядеть, что же там внизу у него не в порядке. Тогда, по-прежнему глядя назад через плечо, Рипишиппи еще раз повернулся, но с тем же результатом. Только когда он трижды повернулся кругом, до него дошла ужасная истина.

— Простите меня, сир, что я позволил себе забыться в вашем присутствии, — сказал он Аслану. — Но я утратил самообладание. Покорнейше прошу вас отнестись ко мне со снисхождением за то, что я предстал перед вами в столь неподобающем виде.

— Я бы сказал, что мало кто мог предстать передо мною в столь славном и достойном виде, — отвечал Аслан.

— И все-таки, — произнес совершений убитый Рипишиппи, — если можно сделать хоть что-нибудь... Может быть, ваше величество?.. — и он низко поклонился Люси.

Та печально покачала головой.

— Неужели тебе так нужен хвост? — спросил Аслан.

— Сир, — с достоинством отвечал Рипишиппи, — разумеется, без хвоста я могу и есть, и спать, и отдать жизнь за своего короля. Но именно в хвосте заключена и красота, и честь Мыши.

— Иногда я спрашиваю себя, друг мой, — сказал Аслан, — не лучше ли было бы, если бы ты пореже тревожился о своей чести?

— О величайший из всех Верховных Королей! — отвечал Рипишиппи. — Позвольте вам напомнить, что вы даровали нам, Мышам, очень малые размеры. Поэтому, если мы не станем печься о своей чести, кому-нибудь из тех, кто привык мерять достоинство на дюймы, придет в голову позволить себе всякие шуточки на наш счет... По этой-то причине я, при любой попытке ущемить мою честь, должен довести до сведения всех и каждого, что коли они не желают узнать, каково почувствовать острие этой шпаги в нежелательной близости к своему сердцу, то лучше им — хотя бы в моем присутствии — воздерживаться от всяких глупых намеков на мышеловки, поджаренный сыр или свечки... И поэтому-то, сир, таких разговоров не может себе позволить ни одно существо в Нарнии — даже самое высокое!

Тут он бросил свирепый и прямо-таки испепеляющий взгляд вверх в ту сторону, где стоял Буристон. Но великан, возвышавшийся над толпой чуть ли не на этаж, вел себя так, будто эти слова совершенно его не касаются и он даже не замечает, что кто-то там пищит и копошится у него под ногами. Так что выпад отважного Предводителя Мышей пропал даром.

— А могу ли я осведомиться, почему все остальные Мыши явились сюда с обнаженными шпагами? — поинтересовался Аслан.

— С позволения вашего величества, — пропищал второй по рангу воин, которого звали Пипикикки, — мы ждем, когда выяснится, исцелят ли нашего господина или всю жизнь ему придется прожить без хвоста. Если выяснится, что ему ничем помочь нельзя, мы тут же отрубим наши хвосты, ибо нам будет стыдно пользоваться честью, в которой судьба отказала Величайшему из нашего племени.

Аслан рыкнул так, что все присутствующие вздрогнули. Но настроен он был добродушно.

— Ах! — сказал он. — Вы меня убедили и устыдили. Так и быть, Рипишиппи, получай назад свой хвост! Но делаю я это не ради заботы о твоей чести, а ради той любви, которую питает к тебе твой народ. А более всего в благодарность за доброе дело, которое много веков назад сделали для меня мыши. Они перегрызли веревки, которыми я был привязан к Каменному Столу. Скорее всего вы этого не помните, но именно за это я вас сделал потом Говорящими Мышами.

И не успели еще смолкнуть слова Аслана, как новый хвост уже красовался на положенном месте.

Затем, по просьбе Питера, Аслан возвел Каспиана в рыцари и даровал ему самый почетный рыцарский орден — орден Льва. Каспиан же, как только стал рыцарем сам, тотчас возвел в рыцарское достоинство Стародума, Трумпкина и Рипишиппи, а доктора Корнелиуса назначил своим лордом-канцлером. Потом, вспомнив кое- что, он подтвердил наследственное право Медведей Горбачей на должность маршала королевских турниров. Все эти назначения и пожалования встречались оглушительными аплодисментами старых нарнианцев.

После этого вспомнили о новых нарнианцах, то есть о тельмаринских солдатах. Под надежной стражей, но без побоев и насмешек, их отвели в Беруну. Когда надо было идти через Реку вброд, они подняли много шуму, потому что боялись воды не меньше, чем леса. Разместили их в складах и подвалах, надежно заперли, но предварительно выдали им говядину и пиво. Но вот все досадное и неприятное было сделано, и можно было наконец перейти к самой радостной части этого длинного дня...

Люси, уютно устроившись рядом с Асланом и чувствуя себя божественно хорошо, старалась понять, что делают Деревья. Сначала она решила, что они снова принялись танцевать. И действительно, они все встали в широкий круг и медленно плыли в хороводе, сделав два полных оборота — один слева направо, другой справа налево. Но Люси заметила, что они как будто бросают что-то наземь, в самый центр круга. Все это выглядело странно, казалось, что Деревья то срывают с себя пряди зеленых волос, то отламывают ветки-пальцы. Впрочем, думала Люси, у Деревьев такие густые волосы и такое множество пальцев на руках, что они не почувствуют потери, если поделятся с остальными. Все, брошенное вниз, касаясь земли, превращалось в хворост и сухие сучья.

Потом вперед выступили несколько Красных Гномов. Они достали свои коробочки, в которых хранились огниво и трут, и подожгли гору хвороста. Сначала затрещали сучья, потом ослепительно вспыхнуло пламя, и вся гора загудела хорошим лесным костром, который в давние времена принято было устраивать в Нарнии в ночь летнего солнцестояния. Все расселись вокруг костра, образовав широкий круг.

Затем начали танец Вакх, Силен и менады — более быстрый и буйный, чем танец Деревьев. Люси вскоре поняла, что они плясали не просто ради красоты и потехи (хотя всего этого в нем хватало). Это был волшебный танец изобилия. Везде, где ступали их ноги и куда дотягивались руки, тотчас появлялось угощение для роскошного пира — куски жареного мяса, наполнявшего всю рощу восхитительным запахом, печенье из пшеничной муки и овсяное печенье, медовые соты и горы ячменного сахара, сливки, густые, как овсяная каша, и свежие, как родниковая вода, персики, абрикосы, гранаты, груши, гроздья винограда, клубника, малина — целые пирамиды и каскады самых отборных ягод и фруктов. Потом появилось вино, налитое в огромные деревянные чаши, кубки и даже миски. Вино было на любой вкус: темное и густое, как сироп из тутовых ягод, прозрачно-красное, как растаявшее желе из красной смородины, бледно-желтое и зеленое, желтовато-зеленое, и зеленовато-желтое, и сладкое, и прохладно-терпкое...

Но для Древесного Народа угощение подавалось отдельно. Люси увидела, как Глубокоп и другие Кроты снуют по земле среди травы и копают землю в самых неожиданных местах, которые указывал им Вакх. Поначалу она не поняла, чем они занимаются. Но затем, увидев, как к этим местам направляются Деревья и начинают есть землю, слегка содрогнулась. Впрочем, стоило ей приглядеться, какую землю подносят Деревьям, и у нее возникло совсем другое чувство. Сначала Деревьям поднесли роскошный коричневый суглинок — на вид точь-в-точь, как шоколад. (Он был так похож на шоколад, что Эдмунд даже попросил себе кусочек попробовать. Правда, судя по всему, он пришелся Эдмунду не по вкусу). Слегка заморив червячка этим суглинком (он, по-видимому, был для Деревьев чем-то вроде холодной закуски или салата), они принялись за обильные порции земли совершенно иного сорта, почти совсем розовой — такую можно увидеть в Сомерсете, — Деревья говорили, что она намного легче усваивается, да и на вкус гораздо приятнее. Вместо сыра им подали мел, а на десерт в качестве конфет и иных сладостей — тончайший гравий, обсыпанный серебристым песком. Они выпили много вина, отчего стали очень разговорчивыми, особенно Падубы. Но их можно было понять, ведь до этого им приходилось утолять жажду лишь легким напитком, представляющим смесь росы и дождя, приправленную нектаром из лесных цветов да воздушной пеной нежнейших облаков...

На этот раз Аслан долго пировал вместе с нарнианцами. Давно уже зашло солнце и на небо высыпали звезды, а огромный костер все горел и горел и, казалось, грел все жарче, вот только уже не гудел, а мирно потрескивал. Его было далеко видно — он сиял, как маяк в темном лесу. А тельмарины, завидев его издали, пугались и гадали, что бы это могло быть.

Самое лучшее в этом лесном пире было то, что он не кончался, следовательно, не надо было вставать и уходить домой. А по мере того, как разговоры стихали и всеми овладевали лень и блаженная дремота, можно было тут же, не сходя с места, вытянуться у костра, рядом с добрыми друзьями, лежащими справа и слева, и смотреть, смотреть на небо, на язычки пламени...

Круг пирующих смолк, и теперь слышалась лишь болтовня воды среди камней у Брода Беруны. Вскоре все уснули, только Аслан и луна не спали и глядели друг на друга счастливыми немигающими глазами...

Наутро по всей стране разослали вестников (главным образом Белок и Птиц), чтобы сообщить королевское воззвание ко всем тельмаринам — тем, кто был дома, и тем, кто разбежался и попрятался в лесах, и, конечно, пленным воинам, запертым в Беруне. Всем объявлялось, что отныне королем будет Каспиан и что Нарния снова станет страной Говорящих Зверей, гномов, дриад, фавнов и прочих существ, в том числе и людей. Любой, кто захочет жить в ней на новых условиях, может оставаться. А тем, кому новые порядки не по душе, Аслан приготовил другую страну. Всякий, кто пожелает переселиться туда, должен явиться к королю и Аслану в их ставку у Брода Беруны на пятый день, к полудню.

Можете себе представить, как после этого тельмарины принялись скрести у себя в затылках. Некоторые из них, главным образом молодежь, которой уже довелось, как в свое время Каспиану, наслушаться всяких сказок и преданий про Старую Нарнию, были в восторге, что вернулись те чудесные времена. Многие из них уже завели себе добрых друзей среди животных, и новые порядки ничуть их не пугали. Они, разумеется, сразу решили остаться в Нарнии. Но люди постарше, особенно занимавшие неплохое положение при Миразе, были удручены и не желали оставаться в стране, где теперь им уже не придется больше руководить и указывать.

— Жить вместе с этими безмозглыми дрессированными зверями! — говорили они. — Нет уж, спасибо!

— И с призраками! — содрогаясь, добавляли другие. — Ведь эти самые дриады и есть призраки! Знаете, жить с ними рядом — это вам не шутки шутить!

И они готовы были сняться с места и бежать куда угодно, но их мучали подозрения.

— Не доверяю я этим пришельцам, — разглагольствовали они, собравшись в кружок. — И этому жуткому Льву, и прочим. Не может быть, чтобы ему надолго хватило терпения не запустить в нас когти.

— Да, — подхватывал кто-нибудь, — скорее всего мы попадем прямо к нему в пасть, а не в какую-то новую страну.

— Ну да — повытаскивает нас из наших берлог и съест одного за другим. Этим все и кончится, — ворчали они.

И чем больше обсуждали они между собой эти новости, тем страшнее им становилось Они мрачнели, не в силах совладать с самыми черными подозрениями. И все-таки более половины тельмаринов тронулись в путь, чтобы не опоздать к назначенному времени.

На одном конце поляны, где принимали их король и Аслан, по приказу Льва в землю на расстоянии в три фута были врыты два высоких, выше самого рослого человека, деревянных столба. Сверху к ним была прибита деревянная перекладина. Все сооружение очень походило на дверной проем — вот только вела эта Дверь из ниоткуда в никуда. Перед Дверью стоял Аслан, справа от него — Питер, а слева — Каспиан. Вокруг них теснились Сьюзен и Люси, Трумпкин, Стародум, лорд-канцлер Корнелиус, Громобой, Рипишиппи и прочие.

Дети и гномы не тратили эти дни впустую. Судя по их виду, они с толком распорядились содержимым королевских гардеробных в замке Мираза, который теперь стал замком Каспиана. На них были одежды из шелка и шитой золотом парчи, сквозь прорези рукавов выглядывало снежно-белое льняное полотно, кольчуги сверкали серебром, рукояти мечей были усыпаны самоцветами, на головах красовались золотые шлемы и шляпы с перьями — и все это блистало на полуденном солнце так, что просто больно было смотреть. Даже Звери надели себе на шеи роскошные золотые цепи. Но никто не смотрел ни на Зверей, ни на детей, потому что весь этот блеск и великолепие затмевалось живым и нежным золотом Аслановой гривы.

Прочие старые нарнианцы стояли ниже по склону холма, по обе стороны поляны, а в дальнем ее конце собрались тельмарины. Ярко светило солнце, легкий ветерок играл шелком знамен.

— Люди из Тельмара, — заговорил Аслан, — если вы и впрямь решили искать новую родину, выслушайте внимательно, что я вам скажу. Я решил отослать вас в вашу прежнюю страну. Вы ее не знаете, но я знаю.

— Мы не помним Тельмар, — заворчали тельмарины.

— Мы не знаем даже, где он!

— Мы не знаем, каково там!

Но низкий и спокойный голос Аслана перекрыл этот ропот.

— В Нарнию вы пришли из Тельмара, — продолжал Аслан. — Но и в Тельмаре вы были пришельцами. Вы вообще не принадлежите этому миру. Много поколений назад вы попали сюда из того же мира, из которого происходит и Верховный Король Питер.

При этих словах добрая половина тельмаринов принялась хныкать и всхлипывать.

— Вот, значит, к чему идет дело, — послышалось в толпе.

— Так бы сразу и сказал!

— Он созвал нас, чтобы перебить — и таким образом прямиком отослать в другой мир!

Но многие тельмарины побросали наземь свои сундуки и чемоданы, начали обниматься и хлопать друг друга по спине, приговаривая вполголоса:

— Вот оно что!

— Мы же и раньше чувствовали, что эти места не для нас!

— Ну да, разве следует нам жить рядом со всеми этими мерзкими, противоестественными тварями!

— Выходит, что все мы — королевской крови!

Каспиан, Корнелиус и дети, повернувшись к Аслану, глядели на него во все глаза, и на их лицах было написано крайнее изумление,

— Тихо! — низким голосом, очень похожим на рык, произнес Аслан, и всем показалось, что даже земля содрогнулась. Все живые существа, бывшие в рощице, так и застыли на месте, будто обратились в камень,

— Вы, король Каспиан, — продолжал Аслан, — должны знать, что, хотя и не принадлежите к роду исконных королей Нарнии, правивших ею в глубокой древности, тем не менее тоже являетесь Сыном Адама. Потому что предки ваши, как и тельмарины, пришли сюда из мира, который принадлежит Сынам Адама. Вот как это случилось.

Много веков назад в том мире, в огромном море, которое там называется Тихим Океаном, тяжело нагруженный корабль выбросило штормом на остров. Это был пиратский корабль, и, высадившись на берег, команда корабля вела себя так, как привыкли пираты: они убивали туземцев, а туземных женщин брали себе в жены, готовили пальмовое вино и, напившись допьяна, устраивали дебоши и драки. Они понемногу спивались и целыми днями валялись в тени, под пальмами, а проспавшись, снова затевали ссоры и свары, а иногда дрались и убивали друг друга.

И вот после одной из таких драк шестерым из них пришлось спасаться бегством от остальных. Они взяли с собой своих женщин и забрались глубоко в центральную часть острова, занятую горами. Им попалось что-то вроде пещеры. Они вошли в нее, чтобы спрятаться от преследователей. Но на самом деле пещера эта была волшебной, потому что представляла собой одну из щелей между тем и этим миром. Когда-то таких щелей было много, но постепенно их становится все меньше и меньше. Та щель была одной из последних — но не последняя.

И вот они то ли упали, то ли вознеслись вверх, то ли протиснулись, то ли провалились — но суть в том, что они выпали из того мира и оказались в этом — в стране Тельмар, которая тогда была совершенно безлюдна.

Их потомки долго прожили в Тельмаре и превратились в жестокий и надменный народ. Однажды, когда уже сменилось много поколений, в Тельмаре настал жестокий голод. Тогда ее жители снялись с места и вторглись в Нарнию, где как раз происходили беспорядки... Отчего они начались, это особая и очень долгая история, но из-за них Нарния настолько ослабела, что пришельцы легко захватили ее и стали в ней хозяевами. Хорошо ли ты все это запомнил, король Каспиан?

— О да, сир, — отвечал Каспиан. — Жаль, что мне не довелось произойти из более честного рода.

— Ты происходишь из рода Лорда Адама и Леди Евы, — отвечал Аслан, — а это достаточно честный род. Даже самый нищий из их потомков может по праву высоко держать голову. В то же время род этот отягощен такими постыдными деяниями, что самые надменные владыки должны ходить с потупленными глазами и поникшими головами. Помни об этом.

Каспиан поклонился.

— Теперь, — обратился Аслан к тельмаринам, — вы, мужчины и женщины, можете вернуться в мир людей, на тот же самый остров, который некогда покинули ваши предки. Конечно, никто вас не будет принуждать, уйдет только тот, кто сам пожелает. Пиратское племя, обосновавшееся когда-то на острове, давно уже вымерло, так что теперь он необитаем. Там есть чистые источники пресной воды и плодородная почва, много плодов в лесах и рыбы в лагунах. А главное — остальные люди в том мире еще не знают про его существование. Та щель пока еще открыта, и вы можете вернуться через нее. Но я должен вас предупредить. Как только вы пройдете сквозь нее, она закроется за вами — и уже навсегда. Поэтому всякие связи между вами и этим миром станут невозможны.

Когда он кончил, с минуту все молчали. Потом один из тельмаринских солдат, рослый плечистый парень с приятным лицом, протолкался сквозь толпу и выступил вперед.

— Была не была! Я принимаю это предложение!

— Ты сделал отличный выбор! — сказал ему Аслан. — А так как ты сделал его первым, отныне с тобой пребудут могучие волшебные чары. Поэтому в том мире судьба твоя сложится счастливо. Иди же туда!

И парень, слегка побледнев, двинулся вперед. Аслан и его двор расступились, пропуская солдата к пустому дверному проему между столбами.

— Пройди же сквозь эту Дверь, сын мой! — промолвил Аслан.

Повернувшись, он коснулся своим носом человека и дохнул на него. И как только дыхание Льва овеяло его, в лице человека появилось новое выражение — чуточку испуганное, но не несчастное, словно в этот миг ему вдруг что-то припомнилось... А потом он, немного пригнув плечи, шагнул в Дверь.

Все, не отрываясь, глядели на него. Они видели два столба с перекладиной и за ними — деревья, траву и небо Нарнии. Между столбами, как между косяками двери, стоял человек и смотрел куда-то вдаль. Спустя мгновение он сделал шаг и исчез, будто его и не было.

Остальные тельмарины, сгрудившиеся на противоположном конце поляны, запричитали:

— О-о-ох!

— Это что же такое с ним случилось?

— Что же, вот таким манером он умертвит нас всех?

— Не пойдем туда... ни за что!

Но тут кто-то из тельмаринов, видимо, поумнее прочих, выступил вперед и сказал, обращаясь к Аслану:

— Можете обижаться на нас, ваше величество, но что есть, то есть. За этими столбами мы не видим никакого иного мира. Если хотите, чтобы мы в него поверили, почему бы туда не пройти кому-нибудь из ваших? Ведь все ваши друзья, как я погляжу, держатся подальше от этой двери!

Тогда неожиданно вперед выступил Рипишиппи и низко поклонился Аслану.

— Если мой пример может сослужить вам хоть какую-нибудь службу, сир, — предложил он, — то я возьму с собой одиннадцать Мышей и вместе с ними пройду сквозь эту арку. Вам стоит только приказать, сир, и я не промедлю ни мгновения.

— Нет, мой маленький, — сказал Аслан и легонько коснулся бархатной своей лапой головки Рипишиппи. — В том мире тебя ждет ужасная судьба. Тебя станут показывать на ярмарках и в цирке. Тут есть другие, которые должны пройти первыми и показать пример.

— Пошли, — неожиданно сказал Питер, обернувшись к Эдмунду и Люси. — Это про нас.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Эдмунд.

— Эту Дверь, — вместо Питера ответила Сьюзен, которая, оказывается, тоже все знала. — Но сначала вон туда, за деревья. Нам надо переодеться.

— Переодеться? — переспросила Люси. — Зачем?

— Как зачем? Сама подумай, какое это будет зрелище, если мы в таком виде появимся на железнодорожной станции.

— Но ведь наша старая одежда осталась в замке Каспиана... — начал Эдмунд.

— Да нет, — сказал Питер, направляясь в сторону зарослей. — Все наши шмотки тут. Сегодня утром их принесли сюда в узлах. Все заранее приготовлено.

— Значит, вот о чем говорил Аслан все это утро с тобой и Сьюзен? — догадалась Люси.

— Ну да, об этом и еще о всякой всячине, — отвечал Питер, и его лицо приняло странно торжественное выражение. — Всего я вам сейчас сказать не могу. Там было много такого, что касается только меня и Сью. Потому что мы с ней больше уже не вернемся в Нарнию.

 — Никогда? — в ужасе вскричали Эдмунд и Люси.

— Да не пугайтесь так — вы-то вернетесь, — отвечал им Питер. — По крайней мере, я понял, что вы еще побываете здесь хотя бы раз. Но я и Сью — нет. Он сказал, для этого мы слишком повзрослели.

— Ох, Питер! — посочувствовала Люси. — Как же вам жутко не везет! И как вы только это переживете?

— Думаю, что как-нибудь переживу, — отвечал Питер. — Конечно, я представлял все это немножко иначе. Но ты сама все поймешь, когда будешь здесь в последний раз... А теперь нам надо спешить. Вот и наши вещи.

Было как-то странно и не очень-то приятно явиться перед столь торжественным собранием в своей старой школьной одежде (вдобавок изрядно порванной и не очень чистой). Кое-кто из самых подлых тельмаринов даже глумливо захохотал и заулюлюкал. Но все остальные встречали их приветственными возгласами и отдавали салют Верховному Королю Питеру, а также королеве Сьюзен, Владелице Волшебного рога, королю Эдмунду и королеве Люси.

Дети были очень растроганы (особенно Люси) и заливались слезами, прощаясь со своими добрыми старыми друзьями. Все Звери их целовали, Медведи Горбачи сжимали в своих медвежьих объятиях, им крепко пожимал руки Трумпкин, а потом все они прошли сквозь крепкие объятия и колючие поцелуи Стародума. Разумеется, Каспиан напомнил Сьюзен, чтобы она не забыла взять с собой свой Волшебный рог, и, разумеется, Сьюзен сказала ему, что отныне он может считать этот рог своим. Но самым чудесным и тягостным было прощание с Асланом.

Но вот Питер встал рядом с Сьюзен и взял ее за руку, за ними — Эдмунд и Люси, а позади выстроилась длинная шеренга тельмаринов. Все они направились к Двери. Настал миг, который трудно описать, потому что в него вместилось слишком много разных событий.

Детям открылись одновременно три места. Первое — устье пещеры, сквозь которое сверкали ослепительные зеленые и голубые краски какого-то острова в Тихом Океане. Туда направились тельмарины и там они сразу же исчезали, как только проходили сквозь Дверь. Второе место было поляной в Нарнии. Там столпились Звери и гномы. И последнее, что они видели, были огромные глаза Аслана и белые пятна на лице Барсука. Но потом на них надвинулась третья картина, быстро заслонившая две первые, — серая, присыпанная гравием платформа на маленькой деревенской станции, скамейка и нагроможденный вокруг нее багаж. И вот они уже все вчетвером сидят на этой скамейке, будто никогда ее и не покидали.

В первые минуты, как только прошли через Дверь, они чувствовали себя немножко испуганными и какими-то вялыми и безвольными. Но потом совершенно неожиданно для себя вдруг испытали прилив радости от того, что снова могут вдохнуть привычный запах железной дороги, увидеть над собой неяркое английское небо и ощутить ласковое тепло позднего лета.

— Смотрите, — сказал Питер, — у нас еще есть время до поезда.

— Вот досада! — вздохнул Эдмунд. — Подумать только! Я забыл в Нарнии свой новый фонарик!

Жил-был на свете мальчик, звали которого Юстас Кларенс Скрабб, и я полагаю, что это имя он вполне заслуживал. Родители предпочитали звать его Юстасом Кларенсом, учителя — Скраббом, а как звали его друзья, сказать не могу по той простой причине, что друзей у него не было. В свою очередь, он называл отца с матерью не папой и мамой, но Гарольдом и Альбертой. Оба они были вполне современными и весьма передовыми людьми: убежденные вегетарианцы и трезвенники, они не курили, занимались спортом и предпочитали какие-то особые виды нижнего белья. В доме у них было очень мало мебели, на кроватях, как правило, отсутствовали покрывала, а окна всегда раскрывались настежь, чтобы можно было дышать свежим воздухом.

Юстас Кларенс любил животных, а больше всего насекомых. Правда, предпочитал видеть их в коллекции, пришпиленными к картону. Еще он любил читать книги, особенно если они содержали какие-нибудь полезные сведения, и обожал рассматривать картинки с изображением зерновых элеваторов или упитанных иностранных детей, выполняющих лабораторные работы в образцовой школе.

А вот своих двоюродных братьев и сестер, юных Певенси: Питера, Сьюзен, Эдмунда и Люси — Юстас Кларенс не любил. Но когда он узнал, что Эдмунд и Люси приедут к ним погостить на время летних каникул, то очень обрадовался. Ему нравилось быть хозяином положения, когда он мог в свое удовольствие мучить других. Сам-то он был тщедушным мальчишкой, который в открытой драке не сумел бы сладить даже с Люси, не говоря уже об Эдмунде. Но зато он знал много разных способов отравить людям жизнь. Как вы понимаете, это особенно легко сделать, если вы у себя дома, а они у вас в гостях.

Эдмунду и Люси вовсе не хотелось гостить у дяди Гарольда и тети Альберты, но избежать этого было невозможно. Родители их собрались на все лето покинуть Англию. Отца пригласили на четыре месяца в Америку читать лекции в одном из самых знаменитых тамошних университетов. А мама решила поехать с ним, потому что, как она заявила, “вот уже десять лет у нас с папой не было настоящих каникул”.

Питеру предстояло много работать — он готовился к экзамену и хотел во время каникул позаниматься со старым профессором Кирком, тем самым, в доме у которого дети пережили такие захватывающие приключения в годы войны. Если бы профессор еще жил в том старом доме, разумеется, младшие Певенси провели бы лето у него. Но с тех пор, как мы расстались с профессором, он успел обеднеть, лишился своей усадьбы и теперь жил в маленьком домике, где была всего одна спальня для гостей.

Взяв троих младших детей в Америку, родителям пришлось бы потратить слишком много денег. Поэтому было решено, что с ними поедет только Сьюзен. Взрослые считали, и совершенно справедливо, что она обещает стать настоящей красавицей, а потому не стоит особенно утруждать ее занятиями (хотя она была достаточно рассудительной и здравомыслящей для своих лет). Мама заявила, что для Сьюзен поездка в Америку будет намного полезнее, чем для младших, и папа согласился с ней. Эдмунд и Люси очень старались не слишком завидовать сестре, но это плохо у них получалось: они поневоле сравнивали то, что ожидало ее, с тем, что предстояло им — погубить эти летние каникулы в гостях у тети Альберты.

— Мне придется хуже всего, — сокрушался Эдмунд. — Тебе, по крайней мере, дадут отдельную комнату, а я, вот увидишь, буду делить спальню с этим отъявленным негодяем Юстасом.

Нашу историю лучше всего начать с того времени, когда Эдмунд и Люси уже гостили у родственников. Как-то после полудня они улучили минутку, чтобы побыть вместе и поговорить о Нарнии, своей тайной стране. Мне кажется, что у многих из нас была — или есть — такая страна, о которой знаем “только мы и никто больше. Но почти у всех эта страна придуманная. Эдмунду и Люси необычайно повезло: их тайная страна была настоящей. И они успели уже дважды побывать там — и не в игре, не во сне, а на самом деле. И там, в Нарнии, им было обещано, или почти обещано, что настанет день, когда они снова вернутся туда. Вот дети и ждали, когда же наконец какое-нибудь чудо перенесет их в Нарнию — ведь только чудом и можно попасть в такую страну. Вот о чем они постоянно говорили между собой, если выпадал удобный случай.

На этот раз они уединились в комнате Люси и, присев на краешек кровати, разглядывали картину, висевшую прямо перед ними. Во всем доме лишь одна эта картина им и нравилась. Но она совсем не нравилась тете Альберте, потому и была выдворена в маленькую дальнюю комнатку наверху. Избавиться от этой картины тетя Альберта не решалась исключительно потому, что она была подарена ей на свадьбу важной особой, которую тете не хотелось обижать.

На картине был изображен парусник; казалось, он плывет прямо на вас. Впереди корабль украшала позолоченная фигура: голова дракона с широко разинутой пастью. У судна была одна мачта с прямоугольным парусом великолепного пурпурного цвета. Присмотревшись, можно было разглядеть и зеленого цвета борта: они едва виднелись из-за позолоченных крыльев дракона. Художник изобразил парусник в тот момент, когда он взлетел на самый гребень сверкающей бирюзовой волны и теперь стремительно скользил прямо на зрителя, вздымая перед собою каскады брызг и пузырящейся пены. Так и чувствовалось, что он несется вперед под напором веселого свежего ветра, чуть накренившись на левый борт. Солнечный свет падал на судно слева, и с этой стороны вода была зеленой, с пурпурным отливом; по другую сторону, в тени корабля, она была глубокого темно-синего цвета.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросил Эдмунд. — Не обидно ли видеть нарнианский корабль и знать, что попасть на него нельзя?

— Но мы можем на него смотреть, — возразила Люси. — А это все-таки лучше, чем ничего. Это же самый настоящий нарнианский корабль!

— Все еще играем в детские игры? — послышался противный ехидный голос.

И Юстас Кларенс, шпионивший за дверью, ухмыляясь, вошел в комнату.

В прошлом году он гостил у Певенси и ухитрился подслушать, как дети говорили о Нарнии, и теперь он с наслаждением дразнил их, то и дело напоминая об этом. Юстас, разумеется, считал, что Нарния — выдумка,1 а так как сам он был начисто лишен воображения и не мог придумать ничего подобного, то выдумка казалась ему глупой и смешной.

— А мы тебя сюда не звали, — резко, и даже грубо, сказал Эдмунд.

— Я зашел посоветоваться. Понимаете, я сочиняю шуточное стихотворение, и там есть такие строчки:

Малявки, что играют в свою Нарнию,

Становятся отпетыми болванами...

Как, по-вашему, получилось?

— Если тебя интересует мое мнение, — сказала Люси, — то Нарния и болваны никак не рифмуются.

— Зато здесь есть очень глубокий ассонанс, — важно заявил Юстас.

— Смотри, не вздумай спрашивать у него, что означает это идиотское слово, — сказал Эдмунд Люси, будто Юстаса тут и не было. — Он только этого вопроса и дожидается. А если с ним не разговаривать, то он может, наконец, догадается, что ему лучше бы уйти отсюда.

Любой другой мальчишка, встретив подобный прием, разумеется, обиделся бы и сразу ушел или вспылил и полез в драку. Но Юстас не сделал ни того, ни другого, а продолжал, глупо ухмыляясь, слоняться по комнате. Люси и Эдмунд молчали и не глядели на него. Немного погодя Юстас заговорил опять:

— Как вам нравится эта картина?

— Ради бога, не отвечай, — предупредил Эдмунд, — а то он воспользуется случаем и заведет свои разговорчики об искусстве и прочем.

Но Люси была очень вежливой и правдивой девочкой и считала, что на вопросы все-таки нужно отвечать.

— Мне нравится. Очень, — сказала она.

— Но это же дрянная, примитивная мазня, — хмыкнул Юстас.

— Не хочешь смотреть — уходи отсюда, — посоветовал Эдмунд.

— Ну что тебе в ней так понравилось? — продолжал приставать Юстас.

— Все, — ответила Люси. — Нарисовано так, что чувствуешь — корабль этот действительно плывет. Он так и движется навстречу тебе. Смотришь на воду и кажется, что она действительно мокрая. И волны такие, что видишь, как они ходят вверх и вниз: то поднимаются, то опускаются...

Разумеется, заводя этот разговор, Юстас заранее продумал свой ответ и уже открыл было рот, чтобы раскритиковать манеру изображения волн. Но, взглянув на картину, Юстас вдруг увидел, что они действительно поднимаются и опускаются. Надо сказать, что ему лишь раз пришлось плавать по морю на корабле (вместе с родителями до острова Уайт), и оказалось, что он очень подвержен морской болезни. И теперь он вдруг почувствовал, что при виде нарисованных волн на него накатывает тошнота. Юстас весь позеленел, но все-таки попытался взглянуть на волны еще раз. В этот миг все трое застыли на месте, приоткрыв рты и уставившись на картину.

Наверно, вы не поверите тому, что я попробую сейчас описать... Ведь ребята не верили даже собственным глазам. На картине все задвигалось! Причем на кино это совсем не походило. Цвета были яркие и чистые, какими они бывают только в жизни и никогда не получаются на экране. Вот корабль соскальзывает с гребня волны и вновь взмывает вверх, разворачивая веера брызг; совсем исчезает за волной, но опять подхватывает его набежавший вал — да так высоко, что на миг становятся видны драконий хвост на корме и капитанский мостик, но они тут же исчезают: налетает новая волна и корабль вновь летит вместе с ней, гордо неся свою драконью голову...

Вдруг учебник, лежавший на кровати рядом с Эдмундом, захлопал страницами, взлетел и поплыл по воздуху прямо к картине. И Люси почувствовала, что ее волосы вьются вокруг лица, летят по ветру... как бывает на улице в ветреный день. Но этот ветер дул не из окна, а с картины! Неожиданно в комнату ворвались звуки: ропот и шлепанье волн о борт корабля, плеск воды, стекающей с бортов, поскрипывание снастей. А еще был воздух — соленый и влажный, с запахами водорослей... Настоящий морской воздух! Люси глубоко вздохнула и окончательно убедилась, что все это не сон.

— Эй, вы, кончайте! — донесся сквозь гул и свист ветра голос Юстаса, визгливый от страха и недовольства. — Это все ваши глупые фокусы! Перестаньте, а то пожалуюсь Альберте!.. Ой!

Люси и Эдмунд уже немножко привыкли к приключениям, но в тот миг, как заойкал Юстас, они тоже крикнули “ой!”, потому что залп холодных соленых брызг, вырвавшись из рамы, окатил их с головы до ног и так шлепнул прямо в лицо, что перехватило дыхание. Они мгновенно промокли насквозь.

— Сейчас я разобью эту мерзкую штуку! — заорал Юстас.

И тут все смешалось. Юстас кинулся к картине. Эдмунд, который понимал кое-что в волшебных приключениях, бросился за ним и закричал:

— Эй, ты, осторожнее! Не валяй дурака!

Люси ухватилась за Юстаса с другой стороны и вдруг почувствовала, что ее тащит вперед с силой, которой она не ожидала у этого тщедушного мальчишки. В этот момент и случилось: то ли они стали меньше, то ли картина увеличилась в размерах. Юстас как раз подпрыгнул вверх, чтобы стащить картину со стены, но, сам не зная как, оказался стоящим на раме. Перед ним было не стекло, а самое настоящее море; волны и ветер обрушились на раму, как будто это была скала. Он совсем потерял голову и намертво вцепился в Эдмунда и Люси — они вспрыгнули на раму вслед за ним и теперь стояли рядом. Какую-то секунду они кричали и тащили его назад от края, и когда им уже казалось, что они устоят, из-за рамы вздыбилась синяя пенная волна, накатила на них, завертела, сбила с ног и потащила за собой в море. Отчаянно закричал Юстас и тут же замолчал, хлебнув соленой морской воды.

Люси благодарила судьбу за то, что весь последний семестр усердно занималась плаванием. Но ей было бы намного легче плыть, если бы она чуть помедленнее загребала руками. Да и вода оказалась гораздо холоднее, чем можно было судить по картине.

Тем не менее Люси не потеряла головы и первым делом постаралась избавиться от туфель (это должен сделать каждый, кто упал одетым в море). Она сумела держать рот закрытым, а глаза открытыми. И потому сразу увидела, очень высоко над собой, зеленый борт корабля и людей, которые глядели на нее с палубы. Но тут Юстас опять вцепился в нее, и они вдвоем ушли под воду.

Вынырнув, Люси увидела, как с борта корабля летит вниз легкая фигура... Эдмунд был рядом; он плавал вокруг и пытался оторвать от нее вопящего Юстаса. Потом еще кто-то — лицо показалось ей смутно знакомым — подхватил ее с другой стороны. С корабля слышались крики, над фальшбортом склонились люди, бросая им веревки. Одной из них Эдмунд и незнакомец опоясали Люси. С этой минуты, как ей казалось, все пошло страшно медленно; Люси уже посинела от холода, и ее начало трясти так, что зуб на зуб не попадал. На самом деле задержка была не такой уж и большой. Просто на корабле выжидали момент, когда девочка поравняется с бортом, чтобы не тащить ее против хода корабля. И хотя вытаскивали Люси очень осторожно, она все-таки ушибла колено. Но вот все кончилось, она стояла на палубе, дрожа и стряхивая с платьица воду. Вслед за нею вытащили Эдмунда, потом совершенно жалкого и ошеломленного Юстаса. Последним на борт подняли незнакомца — золотоволосого мальчика.

— Ой, да это же Ка...Ка... Каспиан! — заикаясь, пролепетала Люси, как только к ней вернулся голос.

Это действительно был Каспиан, юный король Нарнии; это ему они помогли взойти на престол во время своего последнего путешествия. У знал его и Эдмунд. Трое друзей обменялись рукопожатиями. Весело смеялась Люси, восторженно похлопывали друг друга по плечам Эдмунд и Каспиан (совсем как настоящие мужчины при встрече).

-— Кто это с вами? Ваш друг? — с приветливой улыбкой Каспиан обернулся к Юстасу.

А тот разрыдался, да так, как вряд ли простительно плакать мальчику его лет только из-за того, что он насквозь промок. В промежутках между приступами рыданий он завывал:

— Пустите меня! Отпустите! Я хочу назад! Мне здесь не нравится!

— Отпустить вас? — удивился Каспиан. — Но куда?

Опомнившись, Юстас кинулся к борту, он надеялся увидеть над морем раму картины. Только бы она там еще висела: ведь через нее можно будет вернуться в спальню Люси! Но он увидел лишь синие волны с хлопьями пены да бледно-голубое небо, простиравшиеся во все стороны... Море внизу и небо вверху, и так до самого горизонта, где они сходились в золотистой дымке. Я думаю, не следует слишком презирать мальчика за то, что в ту минуту душа его совсем ушла в пятки, к тому же у него опять начался приступ морской болезни.

— Прошу вас, Ринельф! — позвал Каспиан одного из моряков.

— Принесите их величествам вина с пряностями. — И, повернувшись к гостям, сказал: — После такого купания надо обязательно выпить чего-нибудь горячего.

Он назвал Эдмунда и Люси “их величествами”, потому что они — а также Питер и Сьюзен — действительно были королями Нарнии за много веков до того, как сам он появился на свет. Ведь нарнианское время протекает совсем иначе, чем наше. Вы могли бы провести в Нарнии сто лет и даже больше, но вернуться в наш мир в тот же день и даже в тот самый час, когда вы его покинули. Попав же в Нарнию после того, как прожили у нас, допустим, неделю, вы могли обнаружить, что там уже прошла тысяча нарнианских лет или всего лишь день, или вообще еще не прошло ни секундочки. Но сколько в точности — не узнаешь, пока не попадешь туда. Именно из-за этого, когда юные Певенси попали в Нарнию во второй раз через один английский год, для Нарнии это было все равно, что возвращение короля Артура в нынешнюю Англию. Кстати, все знают, что рано или поздно он должен вернуться к нам, и я считаю, что чем скорее он это сделает, тем лучше.

Но вернемся к нашим героям. Появился Ринельф, он нес кувшин подогретого вина с пряностями, над которым вился ароматный пар, и четыре серебряных кубка. Это было именно то, в чем больше всего нуждались сейчас наши путешественники. Эдмунд и Люси пили маленькими глотками горячее сладкое вино, чувствуя, как по всему телу, от затылка до кончиков пальцев на ногах, разливается блаженное тепло. Но на Юстаса вино оказало совсем иное действие: он скорчит гримасу и что-то бессвязно залопотал, потом, ругаясь, начал отплевываться, а под конец его опять затошнило. Затем он потребовал, чтобы ему дали какого-то Сливового Витаминизированного Укрепляющего напитка, а если такового здесь не окажется, то на худой конец сойдет и дистиллированная вода. Услыхав же, что на борту есть только обыкновенная пресная вода, он обреченно вздохнул и заявил, что ладно уж, потерпит до первой остановки, но там немедля сойдет на берег.

— Вы доставили нам на борт очень веселого спутника, брат мой, — шепнул Каспиан Эдмунду и тихонько хмыкнул.

Он собирался сказать еще что-то, но ему помешал Юстас, который снова разразился истошным воплем:

— Ай! Ай-ай-ай-ай! Да что же это такое? Куда я попал? Уберите ее! Прогоните! Мне страшно-о-о-о!

На этот раз его можно было извинить: то, что он увидел, могло потрясти кого угодно. Из каюты на корме вышло удивительнейшее существо и неторопливо направилось прямо к ним. Присмотревшись повнимательнее, вы сказали бы, что это мышь, и это действительно была мышь. Но какая! Она шла на задних лапах, держалась очень прямо и ростом была около двух футов. На лбу у нее сверкала тоненькая золотая ленточка, повязанная чуть наискосок, так что проходила ниже одного уха и выше другого. За ленточку было заткнуто длинное алое перо. Так как мех у Мыши был очень темным, почти черным, то сочетание цветов получалось смелым и изысканным. Верхняя левая лапка Мыши покоилась на эфесе шпаги, почти такой же длинной, как и ее хвост.

Хотя корабль сильно покачивало, она шла неторопливо и важно, демонстрируя совершенное чувство равновесия и изысканно вежливые манеры. Конечно, Люси и Эдмунд узнали ее сразу, ведь это был Рипишиппи, Предводитель Мышей, самый отважный из Говорящих Зверей Нарнии, завоевавший бессмертную славу во время Второй Битвы при Беруне. Люси очень захотелось — ей всегда этого хотелось с тех пор, как она впервые увидела Рипишиппи, — взять его на руки, прижать к груди и погладить. Но она понимала, что такого удовольствия не может себе позволить: гордый Рипишиппи будет глубоко обижен столь фамильярным обращением. Пришлось Люси самой опуститься на колени, чтобы поговорить с ним.

Рипишиппи, выставив одну ногу вперед и отставив назад другую, отвесил изящный поклон, поцеловал руку Люси, выпрямился, подкрутил усики и сказал тоненьким голоском:

— Изъявляю глубочайшее почтение вашему величеству. И ко ролю Эдмунду тоже. — Он поклонился еще раз. — Доныне этому славному приключению не хватало лишь участия ваших величеств!

Но тут Юстас снова зашелся в истошном вопле:

— У-у-у-у-у! У-у-у-уберите ее! Прогоните! Ненавижу-у-у-у мышей! Тем более дрессированных! Они все такие глупые, такие ву-у-у-у-льгарные... и такие сентиментальны-ы-ы-ые!

Рипишиппи долго и очень внимательно разглядывал Юстаса, а потом спросил:

— Правильно ли я понял, что это крайне невоспитанное существо — родственник ваших величеств и находится под вашим покровительством? Ибо, в противном случае...

В этот момент Люси и Эдмунд хором громко чихнули...

— Как же я недогадлив! — всполошился Каспиан. — Заставляю вас стоять здесь, на ветру, в мокрой одежде. Пойдемте поскорее вниз, там и переоденемся. Вас, Люси, я поселю в своей каюте, но, к сожалению, вряд ли на борту найдется что-нибудь из женской одежды. Впрочем, вы можете приспособить для себя какие-нибудь мои вещи. Ведите же нас, Рипишиппи, добрый наш друг...

— Когда речь идет о здоровье и удобствах дамы, — промолвил Рипишиппи, — можно отложить даже решение вопроса чести, хотя бы на время...

И сурово поглядел на Юстаса.

Каспиан уже быстро вел их по палубе, и вскоре Люси оказалась перед радушно распахнутой дверью в кормовую каюту. Каюта ей 

сразу понравилась: и красиво, и уютно. Три квадратных окошка выходили прямо на голубую воду, бурлящую за кормой; посреди каюты стоял стол, а с трех сторон стола — низкие скамейки, отделанные мягкими узорными подушками; с потолка свисала, покачиваясь, серебряная лампа столь искусной работы, что Люси сразу поняла: ее отковали гномы. Над дверью сияла золотая голова Великого Льва Аслана.

— Теперь это ваша каюта, Люси, — произнес Каспиан. — А я пока, с вашего разрешения, тоже пойду переоденусь в сухое...

Он открыл один из стенных шкафов и, роясь в нем, продолжал говорить:

— ...потому мне придется на время покинуть вас. Оставьте вашу мокрую одежду за дверью, я скажу, чтобы ее отнесли в камбуз и просушили. Люси сразу же почувствовала себя как дома, словно прожила в каюте Каспиана не одну неделю. Корабельная качка нисколько не беспокоила ее, ведь раньше, будучи королевой Нарнии, она много времени провела в морских путешествиях. Каюта оказалась маленькой, но очень веселой, с нарядными панелями, разрисованными сверху донизу всякими птицами, зверями, виноградными листьями и алыми драконами. В ней было безукоризненно чисто — нигде ни пятнышка, ни соринки. Одежда Каспиана, конечно, была ей великовата, но удалось кое-как подогнать ее на себя, а вот с обувью дело обстояло хуже: туфли, сандалии и матросские сапоги Каспиана были Люси безнадежно велики. Тогда она решила, что может запросто разгуливать по палубе и босиком. Переодевшись, она посмотрела в окошко на волны, убегавшие за кормой, и удовлетворенно вздохнула. Люси была убеждена, что на этот раз она попала в Нарнию в отличное, самое подходящее для приключений время.

— Вот и вы, Люси, — обрадовался Каспиан. — А мы только что подошли и ждали вас. Позвольте представить вам моего капитана, лорда Дриниана.

Темноволосый мужчина, опустившись перед Люси на одно колено, поцеловал ей руку. Кроме него и Каспиана тут были еще Рипишиппи и Эдмунд.

— А где Юстас? — спросила она.

— В постели, — ответил Эдмунд. — Я считаю, что нам не стоит слишком с ним возиться. Чем лучше с ним обращаешься, тем безобразнее он себя ведет.

— Оставим его пока, пусть отдыхает, — согласился Каспиан. — А нам с вами надо о многом поговорить.

— Разумеется. У нас к вам много вопросов, — ответил Эдмунд. — И прежде всего о времени. Дело в том, что для нас прошел всего один год после того, как мы покинули вас в день вашей коронации. И нам интересно знать, сколько времени прошло с тех пор в Нарнии.

 — Ровно три года, — сказал Каспиан.

— И все обстоит хорошо? — поинтересовался Эдмунд.

— Уж не думаете ли вы, что я мог покинуть свое королевство и отправиться в длительное морское плавание, если бы в Нарнии что-нибудь было не в порядке? — легкий упрек прозвучал в голосе короля. — Все так хорошо, что лучше и быть не может. Давно уже кончились раздоры между тельмаринами, гномами, Говорящими Зверями, фавнами и прочими. Прошлым летом мы задали неплохую взбучку великанам на северной границе, они никак не могли угомониться. Теперь у нас с ними мир, и они исправно платят нам дань. Регентом на время своего отсутствия я оставил моего превосходного министра и вернейшего друга — гнома Трумпкина. Надеюсь, вы его помните?

— Конечно, — обрадовалась Люси. — Милый Трумпкин! Вы не могли сделать лучшего выбора.

— О да, сударыня, — подхватил Дриниан. — Предан, как Барсук. И отважен, как... как Мышь. 

Он явно собирался сказать “отважен, как лев”, да вовремя заметил устремленный на него пристальный взгляд Рипишиппи.

— А куда и зачем мы теперь плывем? — спросил Эдмунд.

— О, это давняя история, — сказал Каспиан. — Если вы помните, я был еще ребенком, когда дядя Мираз узурпировал мой престол. И желая избавиться от самых преданных друзей моего отца, он послал их в далекое плавание исследовать восточные моря за Уединенными Островами — боялся, что они выступят в защиту моих прав.

— Помню, — подтвердила Люси. — И никто из них не вернулся.

— Верно. Так вот, в день моей коронации, уже после того, как вы нас покинули, я дал клятву: как только в Нарнии установятся мир и порядок, отправиться на восток на год и один день, чтобы отыскать друзей своего отца или, по крайней мере, узнать, как они погибли, и отомстить за них, если удастся. Вот имена тех, кого мы ищем: лорд Ревилиан, лорд Берн, лорд Аргоз, лорд Мавраморн, лорд Октесиан, лорд Рестимар... ох, там был еще один, с таким трудно запоминающимся именем...

— Лорд Руп, сир, — подсказал Дриниан.

— Руп, конечно же, Руп. Такова моя цель. Но Рипишиппи надеется, что нам удастся совершить и еще кое-что.

Все взгляды обратились к Мыши.

— О да, — сказал Рипишиппи. — Во мне живет одна высокая надежда — великая, как мой дух, и хрупкая, как мое тело. Я хотел бы доплыть до самого Края Света на востоке и узнать, что за ним. Я считаю, что именно там находится Страна Аслана. Ведь он всегда приходил к нам с востока, из-за Моря, так что, скорее всего, Великий Лев там и живет.

— Вот это, скажу я вам, мысль! — воскликнул Эдмунд в восторге, в голосе его чувствовалось благоговейное восхищение.

— Но Страна Аслана может оказаться особой страной, — заметила Люси. — Я хочу сказать — такой страной, куда нельзя добраться по морю.

— Я много думал об этом, ваше величество, — ответил Рипишиппи. — Но я должен рассказать вам вот о чем. Когда я был еще младенцем, одна дриада пела мне такую колыбельную:

— Земля! — закричал впередсмотрящий.

Люси в этот момент была на корме и беседовала с Ринсом. Она сбежала вниз по лестнице и понеслась по палубе к носу судна. Там она столкнулась с Эдмундом, примчавшимся с другой стороны. Они нашли Каспиана, Дриниана и Рипишиппи, вновь занявшего свое любимое место возле головы дракона. Было прохладное утро, небо — голубое, море — темно-синее, усеянное пенными барашками, а впереди по правому борту виднелся ближайший из Уединенных Островов — Фелимат. Он поднимался прямо из моря невысоким зеленым холмом, дальше за ним можно было разглядеть серые холмистые берега другого острова — Доурна.

— О, да это же Фелимат! — обрадовалась Люси. — Такой же, как раньше. И Доурн такой же. Совсем не изменились. — И захлопала в ладоши, добавив:

— Страшно даже подумать, сколько прошло времени с тех пор, как мы их видели в последний раз.

— Я так и не смог разузнать, почему эти острова принадлежат Нарнии, — сказал Каспиан. — Может быть, их завоевал Верховный Король Питер?

— Да нет, — возразил Эдмунд. — Они были нарнианскими и до нас. Ими владела еще Белая Колдунья.

Должен признаться, что и для меня до сих пор остается загадкой, когда и при каких обстоятельствах Уединенные Острова стали владениями нарнианской короны. Если я все-таки смогу узнать об этом, и история окажется достаточно интересной, я обязательно расскажу ее вам в другой книжке.

— Где нам лучше причалить, сир? — спросил Дриниан. — Здесь?

— Ну, вряд ли имеет смысл причаливать к Фелимату. Ведь он, можно сказать, необитаемый, по крайней мере в наше время там не было ни одного поселения. Люди жили лишь на Доурне и на Авре — он дальше, за Фелиматом, отсюда не видно. А на Фелимате держали овец.

 — Тогда, я полагаю, нам лучше обогнуть вон тот мыс и высадиться на Доурне, — решил Дриниан. — Но для этого придется поработать веслами.

— А жаль, если мы не побываем на Фелимате, — с сожалением произнесла Люси. — Мне так хочется погулять там еще раз. Он, конечно, пустынный, но это особая, приятная уединенность и заброшенность. Помню, на острове густая трава пахнет клевером, а какой нежный ветерок с моря!

— Да и я не прочь немножко поразмять ноги, — сказал Каспиан. — Поэтому я предлагаю вот что: давайте доплывем до берега на лодке, высадимся, лодку отошлем назад, а Фелимат пересечем пешком, снова выйдем к морю, и там нас подберет “Заря”.

Будь тогда у Каспиана тот опыт, который он приобрел за время плавания, он, конечно, ни за что не предложил бы такой рискованный план. Но в тот момент его идея показалась всем просто превосходной.

— О, давайте так и сделаем! — захлопала в ладоши Люси.

— А вы пойдете с нами? — вежливо спросил Каспиан у Юстаса, который тоже выбрался на палубу. Ладони его были все еще перевязаны.

— Согласен на что угодно, только бы поскорее выбраться с этой утлой лодчонки, — хмуро ответил Юстас.

— Утлой? — переспросил Дриниан. — Поясните ваши слова, сударь.

— В цивилизованных странах, — наставительно заговорил Юстас, — например, в той, где я родился, корабли такие большие — на них забываешь, что ты в море.

— Тогда вообще не стоит покидать берег, — усмехнулся Каспиан. — Прикажите спустить на воду лодку, Дриниан.

Лодку спустили. Король, Рипишиппи, брат и сестра Певенси и Юстас сели в нее, гребцы налегли на весла, и лодка устремилась к берегу Фелимата. Высадив их, лодка пошла назад, а они, обернувшись, поразились — такой маленькой выглядела отсюда “Утренняя заря”.

 Люси была босиком, ведь ей пришлось сбросить туфли, когда, оказавшись внезапно в море, она плыла к судну. Но это не причиняло ей никаких неудобств: идти им предстояло по невысокой мягкой траве. Было приятно снова оказаться на берегу, вдохнуть запах земли и травы, хотя поначалу, как это бывает со всеми, кто оказывается на суше после долгого пребывания на корабле, ей казалось, что земля под ногами ходит ходуном. На берегу было гораздо теплее, чем на палубе корабля. Пока шли по прибрежной полосе, Люси с наслаждением ступала по сухому мелкому песку. Где-то пел жаворонок.

Не торопясь, путешественники шли в глубь острова. Вскоре они поднялись на довольно крутой, хотя и невысокий холм. Взобравшись на вершину, снова оглянулись назад и увидели “Утреннюю зарю”. Словно огромный яркий жук, корабль медленно полз по синей глади на северо-восток. Он шел на веслах. Путники перевалили гребень холма, и корабль скрылся из виду. Зато теперь они хорошо видели Доурн, отделенный от Фелимата всего лишь узким проливом шириною не больше мили. Рядом с ним, дальше к востоку, лежала Авра. Отсюда можно было разглядеть даже маленький городок на Доурне, Узкую Гавань.

— Хэлло! Это что такое? — воскликнул Эдмунд.

В зеленой долине, куда они спускались с холма, под деревом сидели с полдюжины людей: косматых, неряшливо одетых, вооруженных. Словом, уже с первого взгляда они производили очень неприятное впечатление...

— Не говорите им, кто мы такие, — предупредил Каспиан.

— Прошу ваше величество объяснить мне, почему? — спросил Рипишиппи, который, приняв любезное приглашение Люси, теперь сидел у нее на плече.

— Я вдруг подумал, — ответил Каспиан, — что тут очень долго никто не слыхал про Нарнию. И, скорее всего, предпочитают не знать, что эти острова принадлежат нам. Поэтому не очень-то разумно объявлять им сразу, что я — нарнианский король. Это может оказаться небезопасным.

— Но мы вооружены, сир, — возразил Рипишиппи.

— Я помню об этом, Рипи, но не можем же мы втроем драться со всеми островитянами. Если дело дойдет до этого, я предпочел бы вернуться сюда с несколько большим отрядом.

Обсуждая ситуацию, они приблизились к странной компании. Один из незнакомцев — черноволосый верзила — крикнул им:

— Доброго вам утречка!

— И вам доброе утро, сударь, — учтиво ответил Каспиан. — Скажите, пожалуйста, Уединенные Острова по-прежнему управляются губернатором?

— Конечно. Губернатором Гумпасом. Резиденция его высокопревосходительства в Узкой Гавани. Вы, как я понимаю, с какого-то иноземного судна. Не хотите ли посидеть с нами, выпить винца и посудачить о заморских новостях.

Каспиан вежливо поблагодарил. Хотя ни ему, ни его спутникам решительно не понравилась наружность незнакомцев, все-таки они приняли предложение и уселись под деревом. Но не успели они даже поднести к губам бокалы с вином, как черноволосый верзила кивнул своим товарищам, и дети мгновенно оказались, как в тисках, в кольце проходимцев. С минуту они пытались отбиваться, но преимущество явно было не на их стороне. Каспиана с друзьями быстро обезоружили и связали руки за спиной всем, кроме Рипишиппи. С ним пришлось повозиться: он вырывался из рук разбойника, набрасывался на него и бешено кусался.

— Эй, Такс! — окрикнул вожак. — Поосторожнее с этим зверем! Смотри, не помни его! Похоже, я выручу за него больше, чем за всех остальных, вместе взятых!

— Трус! Негодяй! — пронзительно верещал Рипишиппи. — Освободи мне лапы и отдай шпагу, если только у тебя хватит на это смелости!

— Ну и ну! — присвистнул от удивления работорговец (а это был именно работорговец). — Да этот зверь говорить умеет! В жизни не встречал такой бестии! Разрази меня гром, коли я не выручу за него сотни две полумесяцев!

Калорменские полумесяцы, служившие в той части света основным видом звонкой монеты, стоили каждый примерно треть фунта на наши деньги.

— Вот, значит, кто вы такие! — сказал Каспиан. — Похитители детей и работорговцы! Что ж, полагаю, у вас есть все основания быть довольными. Вам повезло — пока.

— Эй, ты! — прикрикнул верзила. — Заткнись! Чем тише будете, тем лучше для вас. Я не для забавы занимаюсь такими делами. Все зарабатывают себе на хлеб, как могут, так почему я должен быть хуже других?

— Куда же вы нас хотите продать? — спросила Люси, с трудом выговаривая страшное слово.

— Узнаете в Узкой Гавани, — отрезал работорговец. — Как раз завтра базарный день.

— А там есть британский консул? — поинтересовался Юстас.

— Что-что есть? А ну повтори.

Юстас принялся объяснять; но когда он выдохся от попыток втолковать этому негодяю, что такое консульство и что такое Великобритания, работорговец жестом прервал его и сказал:

— Хватит с меня твоей тарабарщины! То ли дело мышь — говорит так, что послушать — одно удовольствие. А этот тип несет всякую чушь, даже уши вянут. Идем отсюда, парни, пока он совсем нас не заморочил!

Четырех пленников связали вместе одной веревкой, стараясь не причинить им боли, но так основательно, что распутать узлы было невозможно. После этого, угрожая побоями, их заставили идти к берегу. Рипишиппи понесли на руках. Он перестал кусаться, когда ему пригрозили надеть намордник, зато говорить не переставал ни на миг. Наконец даже Люси стало интересно, как можно спокойно выслушивать все, что Рипишиппи говорил работорговцу, и не лопнуть от злости. Но тот и не думал возмущаться, наоборот, даже поощрял его:

— А ну, давай, шпарь дальше!

Стоило Рипишиппи умолкнуть на миг, чтоб перевести дыхание, как он восхищенно восклицал:

— Это же просто чудо! Настоящее представление, и никакого цирка не надо!

Или:

— Провалиться мне на месте! Вот так послушаешь-послушаешь, да и подумаешь, что эта мышь понимает все, что говорит!

Или:

— Скажите, это вы сами ее так выдрессировали?

Последнее замечание привело Рипишиппи в такое бешенство, что ему захотелось в ответ наговорить еще много разных слов, разумеется, весьма нелестных для работорговца; но, затрудняясь в выборе — какое сказать первым — он задумался и наконец замолчал.

Спустившись вниз, к берегу, обращенному к Доурну, они увидели маленькую деревушку, у самого берега — баркас, а в море, чуть поодаль, корабль, на вид ужасающе грязный и потрепанный.

— Ну, малышня, — предостерег работорговец, — не вздумайте устроить какую-нибудь кутерьму. Ведите себя тихо — и не придется плакать. А ну, все живо в лодку!

В этот момент бородатый мужчина очень приятной наружности вышел из какого-то дома, похоже, из трактира, поглядел на пленников и сказал:

— Снова со своим обычным товаром, Пуг?

Работорговец, которого, оказывается, звали Пугом, низко поклонился и ответил приторно сладким, льстивым голосом:

— Да так уж получилось, с позволения вашей светлости.

Неизвестный оглядел их очень внимательно еще раз, а потом спросил, показав на Каспиана:

— Сколько возьмешь за этого мальчика?

— Ах, я вижу, ваша светлость умеет-таки выбрать самое лучшее. Глаз у вас наметанный, дешевкой вас не обманешь. А мне-то пришло в голову оставить этого мальчика для себя, чтобы любить его и лелеять. С моим нежным сердцем просто вредно заниматься таким ремеслом. Но ради такого покупателя, как ваша светлость...

— Называй побыстрее свою цену, стервятник, — сурово прервал его вельможа (а это был действительно вельможа). — Или ты считаешь, что мне нравится твоя болтовня насчет нежного сердца? Я-то хорошо знаю, как ты преуспел в своем гнусном ремесле.

— Триста полумесяцев, и то лишь из уважения к вашей светлости, — тараторил Пуг. — С любого другого покупателя...

— Сто и еще пять впридачу.

— Ах, ради бога, прошу вас! — не выдержала Люси. — Кто бы вы ни были, не разлучайте нас! Вы же не знаете...

Тут она замолчала, поймав взгляд Каспиана. Она поняла, что даже теперь он не хочет, чтобы узнали, кто он такой.

— Так и быть, — согласился вельможа. — Даю сто пятьдесят и ни гроша больше... И мне очень жаль, малышка, что я не могу купить вас всех. Отвяжи моего мальчика, Пуг. И смотри у меня, обращайся получше с остальными, пока они будут у тебя, иначе тебе несдобровать.

— Конечно, как же иначе? Кто среди нас, живущих этим ремеслом, может сказать, что он лучший семьянин, чем я? Никто! А с ними я буду обращаться, как с родными деточками!

— Ну, этому я могу поверить, — хмуро буркнул покупатель.

Настал ужасный миг, когда Каспиана разлучили с друзьями, и

вряд ли его утешило даже то, что ему развязали руки. Новый хозяин сказал:

— Иди за мною, мальчик!

Люси разрыдалась. Эдмунд старался держаться, однако и он выглядел совершенно убитым. Но Каспиан, обернувшись к ним, сказал:

— Мужайтесь. Я уверен, в конце концов все так или иначе уладится. А пока — до свидания.

— Ну-ну, барышня, — уговаривал Пуг. — Зачем же так расстраиваться? Из-за слез ваше личико к завтрашнему базару совсем подурнеет. Вы ведь хорошая, умная девочка и должны понимать, что пока с вами ничего плохого не приключилось. Во всяком случае, такого, из-за чего стоило бы плакать. Вы же не хотите, чтобы вам было из-за чего плакать по-настоящему?

Под эти уговоры они спускались к баркасу. Их отвезли на пиратский корабль и поместили внизу, в длинном узком трюме, где томилось много несчастных пленников. Вы уже, наверно, поняли, что Пуг был пиратом и как раз возвращался после очередного “круиза” меж островов, где хватал всех, кто не мог оказать ему сопротивления. Ни с кем из пленных детям поговорить не удалось — большей частью они были с Гальмы или Теребинтов и нарнианского языка не знали. Эдмунд и Люси сидели рядышком на соломе, гадали, что сейчас с Каспианом, и совсем не слушали Юстаса, который опять нес всякую чушь. По его мнению, выходило, что в случившемся, конечно, виноваты все, кроме него самого.

Каспиан проводил это время намного интереснее и полезнее. Человек, который его купил, повел мальчика вниз по маленькому переулку между деревенскими домами. Когда вскоре они оказались за деревней, в открытом поле, хозяин остановился и обернулся к Каспиану.

 — Не бойся меня, мальчик, — сказал он. — Я буду хорошо обращаться с тобой. Я купил тебя потому, что твое лицо напомнило мне другого мальчика.

— Могу ли я спросить вас, милорд, кого именно?

— Моего повелителя, короля Нарнии Каспиана.

И тогда Каспиан решил все поставить на эту карту.

— Милорд, — сказал он. — Я и есть ваш повелитель. Я — Каспиан, король Нарнии.

Собеседник вздрогнул и уставился на него.

— Ты слишком дерзок, мальчик. Чем ты докажешь, что это правда? Почему я должен верить тебе?

— Ну, во-первых, мое лицо, о котором вы только что говорили. Во-вторых, я с шести попыток угадаю, кто вы такой. Ведь вы один из тех семи нарнианских вельмож, которых мой дядя Мираз послал за море. Сам я отправился в плавание, чтобы выполнить свой долг — разыскать друзей отца. Их звали Аргоз, Берн, Октесиан, Рестимар, Мавраморн и... Остальные имена сейчас не припомню. Ну и, наконец, если ваша светлость даст мне меч, то я докажу в единоборстве с кем угодно, что я Каспиан Десятый, сын Каспиана Девятого, законный правитель Нарнии, Властитель Каир-Паравеля и Император Уединенных Островов.

— Святое небо! — вскричал вельможа. — Тот же голос, что был у его царственного отца, те же осанка и речь... Мой повелитель... ваше величество!

И прямо посреди чистого поля он преклонил колени и поцеловал руку своего короля.

— Когда все уладится, деньги будут возвращены вашей светлости из нашей личной казны, — промолвил Каспиан.

— Пуг их еще не получил, — сказал лорд Берн (а это был действительно он). — И, надеюсь, не получит. Я сотни раз говорил его высокопревосходительству губернатору Гумпасу, что необходимо положить конец этой подлой охоте за живыми людьми...

— Милорд Берн, нам нужно с вами переговорить о многом, и прежде всего о положении на Островах. Но сначала я хотел бы выслушать рассказ вашей светлости о вас самих. Как вы оказались здесь и где сейчас ваши спутники?

— Моя история очень короткая, сир. Вместе со своими шестью товарищами я вышел в плавание, доплыл до этих островов, влюбился в здешнюю девушку и понял, что море наскучило мне. Я поселился здесь, решив не возвращаться в Нарнию, пока власть в руках вашего жестокого дяди.

— А что представляет собой ваш губернатор Гумпас? И признает ли он короля Нарнии своим повелителем?

— На словах — да, сир. Все здесь делается от имени короля. Но вряд ли он обрадуется, узнав, что король Нарнии прибыл сюда собственной персоной. Если вы, ваше величество, явитесь к нему один и без оружия, я уверен, что от своих вассальных обязанностей он отрекаться не станет, но просто сделает вид, что не верит вам. И ваша жизнь снова будет в опасности... Как ваше величество оказались в этих водах?

— Мой корабль сейчас огибает вон тот мыс. — Каспиан показал на западную оконечность Фелимата. — Если дело дойдет до драки, в моем распоряжении тридцать человек. Хватит ли этих сил, чтобы напасть на Пуга и освободить моих друзей, подло захваченных в плен?

— Я бы не советовал вам этого делать, сир. Если начнется схватка, о ней сразу узнает все побережье, и к Пугу из Узкой Гавани сразу поспешит подмога. Нет, чтобы все прониклись должным уважением к королю, вашему величеству сначала надо создать впечатление, будто сил у вас намного больше, чем на самом деле. И ни в коем случае нельзя доводить дело до открытого столкновения. У этого Гумпаса сердце цыпленка, не так уж трудно будет нагнать на него страху.

Беседуя, Каспиан и Берн приближались к бухточке, расположенной к западу от деревушки. Там Каспиан протрубил в свой рог. Это был не тот Великий рог Нарнии, некогда подаренный Дедом Морозом королеве Сьюзен — его Каспиан оставил дома своему наместнику Трумпкину, дабы ой мог воспользоваться им, если в отсутствие короля в Нарнии приключится беда. Но Дриниан, сам занявший место впередсмотрящего, сразу же узнал звук королевского рога, и “Утренняя заря” направилась к берегу. Вскоре на воду спустили лодку, а через несколько минут Каспиан и лорд Берн были уже на палубе “Утренней зари” и объясняли Дриниану создавшуюся ситуацию. Дриниан поначалу, как до этого и Каспиан, хотел сразу же погнаться на “Утренней заре” за невольничьим кораблем, взять его на абордаж и освободить пленников, но Берн повторил ему все то, что уже говорил королю.

— Что же вы посоветуете нам, милорд? — спросил Дриниан.

— Пройти по этому проливу, капитан, а затем свернуть к Авре и бросить якорь возле моей усадьбы. Но сначала поднимите королевское знамя, выставьте все щиты с гербами и пошлите побольше людей на мачту и снасти. И еще. Перед тем, как входить в пролив, пройдите немного — на пять полетов стрелы — по левому борту, чтобы вас могли видеть с открытого моря, и просигнальте флажками какой-нибудь приказ.

— Приказ? Кому? — удивился Дриниан.

— Остальным кораблям королевского флота! Их здесь, конечно, нет. Но если сделать все, как задумано, то Гумпас поверит, что они есть.

— Я все понял, милорд, — Дриниан радостно потирал руки. — Ведь они прочтут наши сигналы. Так что же я должен просигналить? “Приказ всему флоту: обогнуть Авру с юга и собраться у...” — у Бернстеда", — подсказал Берн. — Я думаю, эффект будет великолепный. Если тут рыщут какие-нибудь пиратские корабли, они сразу постараются убраться подальше от Узкой Гавани.

Так они и сделали и спустя некоторое время уже плыли по узкому проливу между Фелиматом и Доурном. Разумеется, Каспиан очень тревожился за своих друзей, запертых где-то в грязном трюме невольничьего корабля. Остальные же провели остаток дня самым приятным образом. Уже вечерело, когда они вышли к Авре (потому что по проливу им пришлось идти на веслах). Обогнув мыс на южном берегу, вышли к удобной бухте, здесь расположилась усадьба Берна, а дальше по берегам лежали его владения. Прелестная долина, полого спускалась к побережью. То тут, то там виднелись добротные фермы и поля, на которых работали люди — обыкновенные люди, — ничуть не похожие на запуганных рабов. Увидев, что в бухту входит сверкающий корабль, они начали сбегаться к господской усадьбе, да так и остались в ней дотемна, потому что Берн устроил в честь прибытия короля поистине королевский пир. У входа невысокого с колоннами дома гостей встречала миловидная и изящная жена Берна с веселыми дочками. Все угощались, отовсюду слышались добрые пожелания королю и его спутникам. А когда совсем стемнело, Берн послал на Доурн своего доверенного человека, чтобы приготовить там кое-что к завтрашнему дню. Что именно, мы пока не станем уточнять.

Наутро Берн разбудил своих гостей очень рано. После завтрака он попросил Каспиана приказать своим людям быть наготове.

— А главное, — объяснил он, — чтобы они были одеты и вооружены, как перед первой битвой в великой войне между благородными королями, на которую с трепетом будет взирать весь мир.

Так и сделали. Некоторое время спустя все люди Каспиана и те люди Берна, кто мог держать в руках оружие, разместились в трех баркасах и вышли в море, взяв курс на Узкую Гавань. На носу лодки, где сидел Каспиан, развевалось королевское знамя, а возле него сидели королевские трубачи со сверкающими позолотой трубами.

Когда они приблизились к Узкой Гавани, Каспиан увидел на пристани большую толпу, явно встречавшую его.

— Это те, кому я послал весть прошлой ночью, — пояснил Берн. — Все они мои друзья и честные люди.

Стоило Каспиану ступить на сушу, толпа взорвалась криками: — Урррра!

— Нарния! Да здравствует Нарния!

— Многая лета королю!

В тот же миг сразу по всему городу зазвонили колокола, об этом тоже позаботились люди Берна. Каспиан приказал знаменосцу стать впереди, трубачам — трубить, и весь отряд колонной двинулся по главной улице. От их поступи дрожала земля, на лицах застыло торжественно-серьезное выражение, а так как утро выдалось солнечное, то доспехи, вычищенные на славу, сверкали так, что на них нельзя было глядеть, не щурясь.

Сначала короля приветствовали криками “ура” и добрыми пожеланиями лишь те, кого заранее предупредил Берн. К ним присоединились ребятишки, ведь им, как и всем малышам, очень нравились торжественные процессии, вот только видеть их почти не приходилось. Потом стали подходить и дети постарше, которые как раз в это время отправлялись в школу, — во-первых, потому, что им тоже нравились процессии, а во-вторых, они быстро смекнули — чем больше будет шума и волнений на улицах, тем меньше вероятность, что им в этот день придется заниматься в школе.

Из окон и дверей начали выглядывать старушки, оживленно обсуждая происходящее и не забывая выкрикивать приветствия. Они уже знали, что это идет сам король, а что такое губернатор по сравнению с королем? К ним присоединились старики, потом женщины помоложе, а затем и девушки, а уж эти кричали, радовались и веселились вовсю: и Каспиан, и Дриниан, да и все остальные гости были такие статные, красивые, нарядные. Наконец и молодых людей заинтересовало, кого это так радостно приветствуют их невесты... Словом, к тому времени, когда отряд Каспиана подходил к воротам замка, за ним бежало с приветственными криками чуть ли не все население города.

Этот шум и гам не мог не услышать губернатор Гумпас. Он в это время сидел в парадном зале в окружении своих секретарей и писарей, обложившись со всех сторон кипами отчетов, бланков, анкет, правил, постановлений и распоряжений, и лениво, сонно и бестолково занимался, как он это называл, “делами”.

У ворот замка остановился отряд Каспиана, трижды громко протрубили трубачи, а потом герольд провозгласил:

— Открыть ворота перед королем Каспианом, прибывшим навестить своего верного вассала и возлюбленного слугу, губернатора Уединенных Островов!

В то время на Островах все было в разладе, все делалось небрежно, кое-как. Поэтому ворот открывать не стали, открыли лишь маленькую боковую калитку, и в ней появился взъерошенный парень в помятой и засаленной шляпе вместо шлема, с заржавевшей пикой в руках. Увидев перед собою людей в сверкающих доспехах, он ошарашенно заморгал. Потом, видимо, опомнился.

— ...ам! ни-з-з-я видить их вскодителство, — промямлил он, что означало: “Вам нельзя видеть его превосходительство”. Затем более внятно объяснил:

— Никаких аудиенциев без притворительного сазваления, кроме как от девяти до десяти вечера, вторая суббота каждого месяца!

— Сними шляпу перед королем Нарнии, собака! — загремел Берн и рукой в железной рукавице закатил парню такую оплеуху, что шляпа мигом слетела с его головы,

— Эй! Что вы себе позволяете? — завопил было привратник.

Но никто уже не обращал на него внимания. Двое людей из отряда Каспиана вошли в калитку и, повозившись немного с замками и засовами, страшно заржавевшими и оттого неподатливыми, распахнули обе створки ворот. Король и его приверженцы широким, торжественным шагом вступили во двор. Навстречу им высыпало изо всех дверей множество солдат из губернаторской стражи — они только что встали из-за стола и поспешно вытирали рты. Громко топая, стражники носились туда-сюда, не соображая, что делать.

Хотя их вооружение находилось в самом постыдном состоянии, парни они были дюжие и, если бы их кто-нибудь возглавил, смогли бы дать отпор пришельцам. Момент был критический и, сказать по правде, очень опасный. Но Каспиан не дал им времени на раздумья.

— Где капитан? — спросил он.

— Можете считать, что это я, если вы понимаете, что я хочу сказать, — послышалось в ответ.

Это произнес только что появившийся молодой человек, щегольски одетый, с томным выражением лица и без всякого оружия.

— Нам угодно, — промолвил Каспиан, смерив взглядом этого “капитана”, — чтобы наш визит в вассальное государство Уединенные Острова послужил радости наших подданных, а не их устрашению. Если бы не это наше желание, у нас бы нашлось что сказать вам о состоянии, до которого вы довели вооружение и доспехи вверенных вам солдат. Но, дабы не омрачать радость встречи с нашими подданными, я вас прощаю. Повелеваю открыть бочонок вина, чтобы ваши люди могли выпить за наше здоровье. Но завтра, ровно в полдень, вы должны выстроить их в этом дворе и постарайтесь сделать так, чтобы они выглядели, как подобает солдатам короля, а не как шайка разбойников. Должен сказать вам, сударь, что их вид вызывает у меня крайнее неудовольствие.

Капитан выпучил глаза и разинул рот, но Берн тут же крикнул:

— Трижды ура нашему королю!

Солдаты, которые из всего сказанного хорошо поняли только про бочонок с вином, дружно подхватили этот клич.

Затем Каспиан приказал отряду оставаться во дворе и соблюдать полный порядок, а сам вместе с Берном и четырьмя самыми рослыми моряками направился прямо в парадный зал.

Перед ним предстала поразительная картина. У дальней стены стоял длинный стол, а за ним, в окружении своих секретарей, восседал его высокопревосходительство губернатор Уединенных Островов Гумпас — тощий человечек, явно страдающий разлитием желчи, с редкими волосами, некогда рыжими, а теперь почти седыми. Когда в зал вошли иноземцы, он бросил на них один-единственный небрежный взгляд и снова уткнулся в свои бумаги, промычав себе под нос:

— Никаких аудиенций, кроме второй субботы каждого месяца с девяти до десяти часов вечера...

Каспиан кивнул Берну, сам же отошел в сторону. Берн и Дриниан прошли вперед, взялись с двух сторон за стол, приподняли его и зашвырнули в другой конец зала. Стол покатился, разбрасывая во все стороны настоящий каскад писем, досье, чернильниц, перьев, сургучных печатей и целые тучи бумаг. Потом совсем не грубо, но очень решительно Гумпаса, как стальными клещами, выдернули из его парадного кресла и поставили на ноги, а кресло передвинули на середину зала. Затем переместили Гумпаса так, что он оказался лицом к креслу в двух ярдах от него. Каспиан сел в кресло, положив себе на колени обнаженный меч.

— Милорд, — сказал он, пристально глядя на Гумпаса, — почему вы не оказали нам встречи, на которую мы вправе были рассчитывать? Я — король Нарнии.

— Но об этом ничего не было во входящей корреспонденции, — пробурчал в ответ губернатор. — Могу показать вам протоколы — в них ничего не зарегистрировано. Все против установленных правил. К счастью, недоразумение можно поправить. Если вы подадите в установленном порядке докладную...

— Мы прибыли сюда, — продолжал Каспиан, словно не слышал всего этого вздора, — чтобы лично узнать, как ваше превосходительство справляется со своей должностью. Кроме того, есть два вопроса, по которым мы прежде всего хотели бы выслушать ваши объяснения. Во-первых, я нигде не обнаружил записей, свидетельствующих, что вы вносили дань, причитающуюся нарнианской короне, хотя бы раз за последние сто пятьдесят лет.

— Ваш вопрос мы можем поставить на очередном Совете, который состоится как раз в следующем месяце. И если на заседании будет присутствовать кто-либо с должным образом заверенными полномочиями, то мы сможем представить отчет о финансовом состоянии Островов за последние сто пятьдесят лет... к первому заседанию Совета в следующем году. Ну, а тогда, разумеется...

— В наших королевских законах написано вполне ясно и совершенно недвусмысленно, что если дань не поступает, то задолженность покрывается губернатором Уединенных Островов из его личных средств.

Только с этого мгновения Гумпас проявил к происходящему подлинный интерес, а речь его стала вполне осмысленной.

— Об этом не может быть и речи, — заявил он. — Это совершенно невозможно... ээээкономически... эээ... ваше величество изволили пошутить?..

Все это время губернатор мучительно соображал, как бы избавиться от непрошенных гостей. Знай он, что у Каспиана всего лишь один корабль и что король может рассчитывать только на свой экипаж да на дюжину людей Берна, он бы, конечно, тянул время и морочил Каспиану голову приветливыми и покорными речами, а ночью, улучив время, окружил и перебил их всех. Но вчера он собственными глазами видел, как по проливу мимо гавани проследовал военный корабль, и лично читал сигналы, предназначенные, как он считал, другим кораблям королевского флота. Правда, тогда он не понял, что тот корабль — королевский, потому что ветер был недостаточно сильным, чтобы расправить кг к следует флаг на мачте, и Гумпас не увидел Золотого Льва. Но и тогда он испугался и решил выжидать, наблюдая, как будут дальше разворачиваться события. Теперь он был уверен, что у Каспиана возле Бернстеда стоит наготове целый флот. Губернатору и в голову не могло придти, что кто-нибудь может высадиться в Узкой Гавани в расчете захватить Уединенные Острова, не имея при себе хотя бы пятисот человек. Сам он на такое безумное предприятие никогда бы не отважился.

— Во-вторых, — продолжал Каспиан, — я хотел бы услышать из ваших уст, как вы допустили, чтобы отвратительная, противоестественная торговля рабами превратилась в настоящий промысел вопреки обычаям и древним установлениям нашего королевства.

— Это экономическая необходимость, — принялся оправдываться его превосходительство. — Работорговля составляет самую существенную часть в торговом балансе наших островов, без нее нам не выжить. Наше теперешнее бурное развитие и процветание базируется только на ней.

— Зачем вам нужны рабы? — грозно спросил Каспиец.

— На экспорт, ваше величество. Мы их вывозим, главным образом в Калормен, но есть и другие, очень перспективные рынки сбыта.

Благодаря работорговле, и только ей, мы стали одним из главных торговых центров в этой части света.

— Иными словами, — заключил Каспиан, — вам самим они не нужны. Значит, у здешней работорговли нет других целей, как набивать деньгами карманы таких негодяев, как Пуг.

— Ваше величество еще в столь нежном возрасте, — наставительно произнес Гумпас, скорчив гримасу, которая, по его мнению, должна была изображать отеческую улыбку, — что вряд ли в состоянии понять всю сложность экономических проблем, особенно таких запутанных, как наши. Я могу показать вам статистические таблицы и графики, из которых следует...

— Возраст у меня, может быть, и нежный, — оборвал его Каспиан, — но даже в мои годы я понимаю не хуже вашего превосходительства, что значит продавать наших подданных в рабство. И я не вижу, чтобы эта торговля приносила Островам что-нибудь стоящее, скажем, мясо, хлеб, пиво, вино, пряности, капусту, книги, музыкальные инструменты, лошадей, оружие... Но даже если бы и приносила, все равно с ней следовало бы покончить.

— Но это означает повернуть колесо истории вспять! — ужаснувшись и сразу побледнев, с трудом выговорил губернатор. — Неужели вы совершенно не представляете, что такое развитие, что такое прогресс?..

— О работорговле я слышу с колыбели, — заявил Каспиан. — Но только у нас, в Нарнии, все это называется иначе — безнравственность. Работорговлю надлежит немедленно прекратить!

— Но я не могу взять на себя ответственность за подобную политику.

— Очень хорошо. В таком случае мы освобождаем вас от этой непосильной для вас ответственности. Подойдите ко мне, лорд Берн!

Пока Гумпас осмысливал то, что услышал, Берн преклонил перед королем колени и, вложив в его руки свои, начал произносить слова присяги. Он поклялся, что будет управлять Уединенными Островами в соответствии с древними обычаями, правами, законами и установлениями Нарнии. Выслушав присягу до конца, Каспиан решительно произнес:

— Я думаю, что Уединенные Острова вдоволь пожили с губернаторским правлением. Пусть отныне они будут нашим вассальным герцогством.

И, не откладывая, тут же возвел Берна в герцогский сан и провозгласил его самого и его будущих наследников повелителями герцогства Уединенных Островов.

— Что касается вас, сударь, — обратился король к Гумпасу, — то я прощаю вам долг за невыплаченную дань. Но при одном условии: вы с вашими людьми к завтрашнему утру покинете замок, который отныне будет резиденцией герцога.

— Может быть, само по себе это и неплохо, — начал один из гумпасовских секретарей. — Но вы, господа, кладете конец игре, в которой и нам кое-что перепадало. Поэтому теперь перед нами встает вопрос, как мы будем...

— Перед вами сейчас стоит только один вопрос, — перебил его лорд Берн, — станете ли вы и ваши сподвижники дожидаться, когда всех вас высекут, или уберетесь подобру-поздорову!

Когда все устроилось столь приятным образом, Каспиан приказал подать себе и своей свите лошадей. Верховые лошади в замке нашлись, хотя вид их свидетельствовал о самом скверном уходе. Взяв с собой Берна, Дриниана и еще несколько человек, Каспиан поскакал из городка к рынку рабов, который располагался в гавани возле пристани в длинном низком строении. То, что они увидели, на первый взгляд напоминало самый обычный аукцион, вот только товар там был необычный. В помещение набилась уйма всякого люда, а в дальнем его конце, на помосте, стоял Пуг и выкрикивал хриплым голосом:

— А теперь, господа, рекомендую вашему вниманию номер двадцать третий. Отличный сельский труженик, уроженец Теребинтов, годится для работы и в поле, и на кухне, если нужно, и в рудниках. Возраст — примерно двадцать пять лет. Неплохие зубы, и голова тоже. Добрый и смышленый парень. Снимите с него рубаху, Такс, чтобы публика могла оценить его телосложение. Вы только посмотрите, какие мускулы! И какая грудная клетка... Господин в углу, сколько вы за него предлагаете? Десять полумесяцев? Да вы шутник, сударь! А вы? Пятьдесят? Это уже лучше! Вы, сударь?.. Восемьдесят?.. Восемьдесят полумесяцев за номер двадцать третий! Никто не хочет прибавить?.. Продано, продано, продано! Получите вашу собственность, сударь!.. Переходим к номеру двадцать первому. Начальная цена за номер двадцать первый...

Не договорив, Пуг поперхнулся и застыл с разинутым ртом: он увидел, как прямо к помосту, бряцая оружием, пробиваются сквозь толпу какие-то люди в сверкающих доспехах.

Взбежав на помост, герцог крикнул:

— Все на колени перед королем Нарнии!

Стало тихо, и в этой тишине все услышали, как снаружи перебирают копытами кони и позванивает конская упряжь. К тому же многие из присутствующих уже знали кое-что о высадке королевского отряда и о событиях в замке, поэтому сразу же повиновались приказу. Кто еще не сообразил, что происходит, или просто не хотел повиноваться чужакам, вынуждены были сделать это, потому что их начали дергать и тянуть вниз более благоразумные соседи. В зале послышались отдельные приветственные крики.

На помост поднялся Каспиан и сказал, обращаясь к Пугу:

— Ты заслужил казнь, Пуг, за то, что вчера посмел посягнуть на королевских особ. И даже твое неведение вряд ли может служить оправданием. Объявляю, что работорговля запрещена во всех наших владениях королевским указом, который подписан и оглашен в замке четверть часа назад. Объявляю всех рабов на этом рынке свободными, а заключенные сделки — недействительными.

Он поднял вверх руку, успокаивая взрыв восторга освобожденных рабов, дождался, когда снова стало тихо, и грозно спросил:

— Где мои друзья, Пуг?

— Это вы про ту хорошенькую девочку и славного молодого господина? — залебезил Пуг с приторной заискивающей улыбкой. — Уже проданы! Их-то отхватили сразу...

— Мы здесь, Каспиан! Здесь! — в один голос закричали Люси и Эдмунд.

— К вашим услугам, сир! — пронзительно пискнул Рипишиппи из другого угла зала.

Действительно, они были уже проданы. Но, к счастью, люди, которые их купили, еще не ушли с рынка, желая купить еще кого-нибудь из рабов. Толпа расступилась, пропуская всех троих вперед, и какое-то время ушло на рукопожатия и объятия друзей. Но тут к возвышению подошли два калорменских купца, темнолицых и бородатых, в длинных просторных одеждах и в оранжевых тюрбанах. Это был очень богатый народ, имеющий древнюю цивилизацию, которая сильно отличалась от нарнианской. Хотя калорменцы и славились своей мудростью и учтивостью, но могли быть в то же время жестокими и беспощадными. Эти два купца долго и очень почтительно кланялись Каспиану, наговорили ему уйму комплиментов, восхваляя “фонтаны процветания”, которые он, Каспиан, устроил в “садах благоразумия и добродетели”... Каспиан еле дождался, когда они перешли наконец к сути дела и сказали, что хотели бы получить назад уплаченные ими деньги.

— Это будет только справедливо, господа, — ответил Каспиан. — Все, кто уплатил сегодня за рабов, должны получить свои деньги обратно. Пуг вернет все, что получил от вас, до последнего минима.

(Минам был одной восьмидесятой частью полумесяца).

— Неужели ваше величество, такой добрый король, хочет пустить меня по миру? — захныкал Пуг.

— Радуйся, что остался жив. Не верю, что возврат этих денег разорит тебя, хотя это было бы только справедливо, ведь ты наживался на горе и мучениях людей. А если обеднеешь, помни, что лучше жить нищим, чем рабом... Но здесь не все мои друзья, — обеспокоился он, заметив, что нигде не слышно и не видно Юстаса.

— Это вы про него? — встрепенулся Пуг. — Да забирайте поскорее, ради всего святого! Наконец-то я от него отделаюсь! Мне и в голову не могло прийти, что бывает такой неходовой товар! Под конец я запросил всего пять полумесяцев — и все равно никто на него не польстился. Думаю, выстави я его бесплатно и дай впридачу дюжину добрых парней — и то бы его никто не взял! Он же замучил всех до смерти своим нытьем и нравоучениями! Кто к нему ни подходил, всех отвадил! То ты его не так тронул, то не так на него посмотрел... Эй, Такс, приведи сюда Брюзгу!

И перед ними явился Юстас, всем своим видом оправдывая данное ему прозвище. Он был так подавлен, что не смог даже по-настоящему обрадоваться своему освобождению. Как ни странно, но больше всего — даже больше, чем перспектива всю жизнь прожить в рабстве, — Юстаса удручало, что никто не пожелал его купить. Получалось, он такой никудышный, что не годится даже в рабы. То, что Люси и Эдмунда быстро купили, раздражало так, будто они обошли его в учебе или в чем-то еще. Поэтому, поднявшись на помост, он сердито сказал Каспиану:

— Наконец-то! Вы-то наверняка веселились и развлекались вовсю, пока мы сидели в темнице. И я подозреваю, что вы не удосужились даже навести справки, где здесь британское консульство. По глазам вижу, что это вам и в голову не пришло.

Всю ночь в замке Узкой Гавани продолжался большой пир. Перед тем как идти спать, Рипишиппи, раскланиваясь с остальными, сказал;

— Думаю, что завтра для нас начнутся настоящие приключения!

Но "завтра” выдалось мирным и спокойным днем, без всяких приключений. С утра все с головой ушли в приготовления к дальнейшему путешествию. Уединенные Острова были последней известной землей, а дальше на восток простирались совершенно неведомые моря,, куда им теперь и предстояло плыть. Подготовка велась очень тщательная, старались не упустить ни одной мелочи. “Утреннюю зарю” вытащили на сушу (предварительно сняв с нее весь груз); для этого потребовалось запрячь сразу восемьдесят лошадей, а под днище корабля подложить катки. Корпус внимательно и придирчиво осмотрели дюйм за дюймом самые искусные корабельные мастера. Затем корабль снова спустили на воду и до предела загрузили съестными припасами и пресной водой. Хотя припасов набрали столько, что кое-кто опасался, сможет ли судно двигаться с таким грузом, все равно их хватило бы команде только на двадцать восемь дней. Поэтому, как разочарованно констатировал Эдмунд, они смогут плыть дальше на восток лишь две недели, и, если за этот срок не встретят сушу и не пополнят припасы, им придется отказаться от дальнейших поисков и вернуться назад.

Пока готовили корабль, Каспиан не тратил времени даром; он использовал любую возможность узнать что-нибудь о восточных морях и расспросил всех старых моряков, каких только смог разыскать в Узкой Гавани. Его интересовало все: и достоверные сведения, и слухи, и древние предания. Не одна бочка лучшего эля из подвалов замка была вылита в осипшие глотки обветренных людей с чистыми голубыми глазами и короткими седыми бородами. В награду за это король наслушался всяких невероятных историй. Увы! Те моряки, которые казались ему заслуживающими доверия, утверждали, что не знают к востоку от Уединенных Островов никаких земель. Большинство из них считало, что, если заплыть подальше на восток, попадешь в огромный океан, где вообще нет суши, а еще дальше, у самого Края Света, их ждет чудовищный водоворот, из которого никому не выбраться. Когда же Каспиан спрашивал, не знают ли они чего-нибудь о судьбе шести лордов, то в ответ слышал:

— Скорее всего друзья вашего величества давно уже лежат на дне морском.

Конечно, не было недостатка и в самых диких историях: об островах, населенных безголовцами; плавучих островах; огнях, горящих на воде; страшных смерчах, подхватывающих корабль и уносящих его по воздуху неведомо куда. Нашелся всего лишь один человек, который, к полнейшему восторгу Рипишиппи, сказал:

— А за всем этим лежит Страна Аслана. Только вам туда ни за что не лопасть.

Обрадовавшись, они попросили его рассказать об этом поподробнее. Но он ответил, что слышал об этом от своего отца, а сам больше ничего не знает.

Что касается Берна, то о своих шести товарищах он знал лишь то, что с Уединенных Островов лорды поплыли прямо на восток; с тех пор он о них больше не слышал. Когда они с Каспианом стояли на самом высоком из холмов Авры и смотрели на океан, простиравшийся к востоку до самого горизонта, Берн задумчиво произнес:

— Когда они уплыли, я часто приходил сюда по утрам, чтобы посмотреть, как поднимается из-за моря солнце. Порой мне казалось, что до него не больше двух миль. Я спрашивал себя, где теперь мои друзья, далеко ли они успели проплыть туда, за горизонт, и что их там поджидало... Скорее всего, там больше ничего нет, кроме моря и солнца, но мне всегда было стыдно, что я остался здесь. Что касается вашего величества, то, я считаю, вам не следует плыть дальше. Ваша помощь нужна нам. Закрытие рынка рабов переполошит весь мир, и самое меньшее, чего следует опасаться, — это война с Калорменом. Сир, прошу вас, подумайте еще раз.

— Ваши доводы убедительны, герцог, — ответил Каспиан, — но я дал клятву. И, кроме того, как я смогу глядеть в глаза Рипишиппи?

Спустя три недели после высадки на Уединенных Островах буксирные лодки потащили “Утреннюю зарю” к выходу из Узкой Гавани. Чтобы проводить путешественников, на берегу собралась огромная толпа. Перед отплытием произносились торжественные прощальные речи. Когда же Каспиан обратился с ответным словом, жители Уединенных Островов пролили много слез и напутствовали его самыми добрыми пожеланиями. Наконец Каспиан простился с герцогом и его семейством. Корабль с праздно обвисшим пурпурным парусом заскользил вдоль пролива. Крики на берегу становились все тише и тише и наконец совсем смолкли. Корабль поймал ветер, парус надулся, лодочники на буксирах поспешно отвязали канаты и повернули назад. Набежала первая настоящая волна, подхватила “Утреннюю зарю”, задрала ее нос, и парусник ожил. Первую вахту на корме нес Дриниан, и ведомый им корабль поплыл на восток, огибая с юга Авру. Те, кто был свободен от вахты, сошли вниз.

Следующие несколько дней стояла чудесная погода. Люси казалось, что она самая счастливая девочка на свете. Просыпаясь утром первое, что она видела, — потолок каюты, на котором плясали солнечные зайчики, отбрасываемые волнами. Повернувшись на бок, она рассматривала разложенные на полу и по скамейкам чудесные новые вещи, купленные на Уединенных Островах: морские сапоги, сандалии, плащ, курточки и шарфики. Потом она вставала, выходила на палубу и, поднявшись на мостик, смотрела на море. Казалось, с каждым утром оно становилось все ярче и синее, а воздух, который так жадно вдыхала Люси, — все теплей. После этого она завтракала с таким отменным аппетитом, какой бывает только на море.

Большую часть дня Люси проводила, сидя на маленькой скамеечке на корме и играя в шахматы с Рипишиппи. Предводитель Мышей при этом представлял трогательное и забавное зрелище, особенно когда надо было передвинуть на доске пешку или другую фигурку. Так как они были слишком велики для него, Рипишиппи брался за них обеими лапками, встав на цыпочки и нагнувшись над доской, и делал свой ход. Игроком он был отменным и, если не забывал о том, что делает, то обычно выигрывал. Но чаще выигрывала Люси, потому что Рипишиппи то и дело совершат прямо-таки смехотворные промахи. Например, делал такой ход конем, после которого под ударом сразу оказывались и его ферзь, и ладья; или ход слоном, после которого лучшие его фигуры оказывались скованными.

Не следует подозревать благородного Предводителя Мышей в том, что он позволял себе поддаваться королеве. К сожалению, сделав удачный ход, заставляющий Люси призадуматься, он вообще забывал, что играет в шахматы. Мысленно он переносился на настоящее поле боя и следующим ходом заставлял коней делать то, что они делают в настоящем бою. Ибо Рипишиппи всю жизнь мечтал умереть либо в отчаянной атаке, либо отбиваясь от десятикратно превосходящего противника. Но так как в последней большой войне эти его надежды не сбылись, а новой не предвиделось, он старался наверстать упущенное хотя бы в таком слабом подобии битвы, каким является шахматная игра.

Но столь приятное время быстро кончилось. Был уже вечер, когда Люси, задумчиво разглядывая длинную борозду воды, тянувшуюся вслед за кораблем (моряки называют ее кильватером), заметила огромные серые тучи. Они торопливо наплывали одна на другую и быстро затягивали всю западную часть горизонта. С поразительной быстротой они заполонили все вокруг. Потом в их сплошной круговерти образовался разрыв, сквозь него на море и на корабль хлынули лучи золотого заката. Волны за кормой, как показалось Люси, приняли необычные формы, а море стало тускло-коричневым и желтовато-бурым, вроде грязного холста. Мгновенно похолодало. Корабль как будто потерял уверенность и начал двигаться неуклюже, словно чувствовал нагоняющую его сзади опасность и не знал, как себя вести. Парус то вяло обвисал, то надувался так, что чуть не лопался. Пока Люси подмечала все эти перемены, удивлялась, как они быстро происходят, и вслушивалась в разбойный посвист ветра, выкрикивающего какие-то угрозы на невнятном своем языке, команда взялась за работу. Дриниан крикнул:

— Все на палубу!

И палуба закипела от бурной и, на первый взгляд, совершенно беспорядочной суеты. Люки были задраены, огонь в камбузе погашен, люди взобрались вверх по снастям и спешили взять парус в рифы. Но не успели — разыгрался шторм. Люси показалось, что прямо перед кораблем в море раскрылась огромная пропасть, и они разом рухнули в нее с немыслимой высоты. Она была уверена, что корабль летит прямо на дно. Навстречу им уже мчались огромные серые водяные горы, верхушки которых пенились где-то очень высоко над мачтой. Люси решила, что пришел последний миг. Но волны подхватили корабль и взметнули его вверх, чуть ли не до самого неба. Потом судно завертелось на месте, как веретено, а на палубу обрушился настоящий водопад. Лишь корма и мостик остались крохотными островками в сплошном бушующем море.

Где-то наверху моряки отчаянно цеплялись за реи, стараясь совладать с парусом. Порванные канаты и тросы, отнесенные в сторону ветром, торчали так прямо и жестко, как будто были сплошными железными прутьями.

— Прошу вас, сойдите вниз, ваше величество, — закричал ей Дриниан.

И Люси, понимая, что сухопутные пассажиры в такое время лишь помеха для экипажа, послушалась. Но выполнить приказ оказалось не так-то легко. “Утренняя заря” сильно накренилась на правый борт, и идти по палубе было все равно, что по крутой крыше, вдобавок еще и мокрой.

С трудом девочка доковыляла до лестницы, схватилась за перила и остановилась, пропуская двух матросов, бегущих снизу на палубу. Потом, как могла, начала спускаться вниз. Хорошо, что она сумела крепко ухватиться за перила. По палубе с грохотом прокатилась новая волна, захлестнувшая ее по самые плечи. Еще раньше она промокла почти насквозь от морских брызг и дождя, но от этого купания Люси совсем замерзла.

Улучив мгновение, она стремительно перебежала от лестницы к двери каюты и, вбежав в нее, хотя бы на несколько минут оградила себя от тошнотворного ощущения головокружительной скорости, с которой они неслись во мраке неведомо куда. Но нельзя было отгородиться от жуткого концерта из скрипов, треска и стонов, исходивших от корабля, каких-то резких толчков, щелчков, стука, рева, грохота, воя и мычания; более того, здесь, внизу, все это звучало намного страшнее, чем на палубе, ведь там она была рядом с другими людьми.

Так прошли ночь, следующий день, еще одна ночь и еще один день. А потом уже никто не мог припомнить, сколько времени прошло с тех пор, как все это началось. У румпеля на корме постоянно находились три человека — иначе при таком ветре не управиться со штурвалом. И все время кто-то работал помпой. Вряд ли кому-нибудь удалось улучить минуту для отдыха. Разумеется, камбуз все это время бездействовал, ничего не готовилось, поэтому негде было даже обогреться, выпить чего-нибудь горячего или просушить одежду. За все это время ни разу не выглянуло солнце. Все обошлось более или менее благополучно, правда, одного моряка смыло за борт.

Когда наконец все кончилось, Юстас смог снова взяться за свой дневник. И вот что он там написал:

“3 сентября. Прошла целая вечность с тех пор, как я последний раз брался за перо. Сегодня — первый день, когда я в состоянии что-то написать. Ураган нес нас вперед ровно тринадцать дней и ночей. Я-то знаю, что тринадцать, потому что не прекращал вести самый тщательный счет, но остальные утверждают, что их было всего двенадцать. Да, очень приятно плыть по океану с народом, который не способен даже правильно сосчитать дни. Я пережил ужасное время: корабль мотало вверх и вниз по огромным волнам, вдобавок я был насквозь промокший. Никому и в голову не пришло организовать для нас нормальное питание.

Само собою разумеется, что на этом корабле нет ни радио, ни даже сигнальных ракет, так что нет никакой возможности попросить помощи. Все это доказывает, каким безумием было пуститься в плавание на таком дрянном утлом суденышке. Я не переставал об этом твердить, но они от меня только отмахивались. Положение было бы не таким скверным, если бы мои спутники были нормальными людьми (если только нормальным людям вообще может придти в голову мысль отправиться в море на этом мерзком ушате); но меня окружали сущие звери и дьяволы в человеческом облике. Каспиан и Эдмунд обращаются со мною просто по-скотски. В ту ночь, когда у нас сломалась мачта (от нее остался только пень), они заставили меня выйти на палубу и работать, как какого-нибудь раба, хотя я и говорил им, что чувствую себя неважно. Люси тоже хороша — делала вид, что ворочает свое весло, и сказала мне, что даже Рипишиппи хотел грести, просто рвался, но у него ничего не получилось. Он, понимаете ли, слишком для этого маленький. Меня удивляет, как это

Л. до сих пор не поймет: все, что делает этот зверюга, он делает лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза. Конечно, Л. еще малявка, но даже в ее годы пора бы иметь побольше здравого смысла.

Но сегодня эта чертова посудина идет более или менее ровно. Проглянуло солнце, и наконец можно поговорить о том, что нам делать дальше. У нас еще есть еда, всякая дрянь, которая больше подошла бы для скотины, чем для людей, но и ее нам хватит дней на шестнадцать. Жалко, что вся птица смыта за борт — теперь не будет яичницы с беконом. (Впрочем, мне говорят, что если б куры и уцелели, то из-за шторма все равно перестали бы нестись со страха). Но с водой — настоящая беда. Говорят, что два бочонка разбились и вытекли (чувствуется сноровка — не могли даже закрепить получше бочки на случай такого шторма). Если сократить порции и выдавать полпинты в день на человека, то хватит дней на двенадцать. Правда, на корабле много вина и рома, но даже нарнианцы понимают, что от такого пойла жажда только усиливается.

Самое разумное в таком положении было бы, конечно, взять обратный курс на запад и вернуться на Уединенные Острова. Но капитан с командой считают, что не смогут этого сделать, потому что от того места, где мы теперь находимся, до Островов нужно плыть восемнадцать дней. Да и то при условии, что будем нестись как сумасшедшие и к нашим услугам будет примерно такая же буря, чтоб подгонять нас с востока на запад. Сейчас же нет никаких признаков восточного ветра. Значит, придется идти на веслах, что несравнимо дольше.

Каспиан утверждает, что люди просто не смогут грести, получая всего полпинты воды в день. Я совершенно уверен, что это не так, и пытался объяснить, что от усилий на теле гребцов будет выступать испарина и охлаждать их, следовательно, занявшись делом, матросы выпьют воды даже меньше, чем обычно. Но Каспиан сделал вид, будто не понял, о чем я ему говорю. Я уже заметил, что он ведет себя так со мной всякий раз, когда не хочет утруждать себя поиском разумного решения. Остальные проголосовали за то, чтобы идти дальше на восток в надежде отыскать хоть какую-нибудь сушу.

Я понял: мой долг состоит в том, чтобы объяснить, насколько рискованно это решение. Ведь мы даже не знаем, есть ли там впереди земля, Я пытался доказать, что самое опасное — это желаемое принимать за действительное. Вместо того, чтобы выработать лучший план действий, меня имели наглость спросить, что я сам предлагаю. Тогда я постарался объяснить, совсем возможным спокойствием и хладнокровием, что я — несовершеннолетний, что меня похитили и без моего согласия вовлекли в это идиотское плавание, поэтому я совсем не обязан вытаскивать их из ямы, в которую эти авантюристы угодили по собственной глупости.

4 сентября. По-прежнему полный штиль. За обедом крохотные порции, и мне, конечно, дали меньше всех. Каспиан очень хитро все устроил за столом и воображает, будто я ничего не видел. Люси почему-то пыталась всучить мне часть своей порции, но этот педант Эдмунд, который везде сует свой нос, ей не разрешил. Страшно печет солнце, и весь вечер хочется пить.

5 сентября. По-прежнему штиль, к которому добавилась выматывающая жара. Погано чувствовал себя целый день. Убежден, что у меня температура. Конечно, им не пришло в голову прихватить на корабль хотя бы один градусник.

6 сентября. Жуткий день. Проснулся ночью и понял, что у меня лихорадка и надо обязательно напиться воды! Любой врач подтвердит, что мне это совершенно необходимо. Небо свидетель, что я менее, чем кто-либо другой здесь, способен на бесчестный поступок... Но мне и во сне не могло присниться, что нормирование воды распространяется и на больных. Конечно, если говорить честно, мне следовало разбудить кого-нибудь и попросить хоть кружку воды, но я тогда подумал, что за день все устали и просто эгоистично будить их из-за такого пустяка. Поэтому, тихонько поднявшись, я взял свою чашку и на цыпочках, соблюдая величайшую осторожность, выбрался из этой темной поры. Я изо всех сил старался не потревожить Каспиана и Эдмунда: у них очень тяжелый сон с тех пор, как началась жара и уменьшились порции воды. Я ведь всегда стараюсь войти в положение остальных, независимо от того, нравятся они мне или нет.

Мне удалось благополучно пробраться в то большое помещение — если тут только применимо слово "помещение", — где находятся скамьи для гребцов и навалены всякие грузы. Бочки с водой стоят в самом дальнем углу. Я мгновенно огляделся там, и все бы прекрасно обошлось, но не успел я даже зачерпнуть чашку,

как меня схватили. И кто бы мог подумать, что там ошивается этот маленький шпион Рипи! Я попытался втолковать ему, что вышел на палубу всего лишь подышать свежим воздухом (объяснять, как я болен и как мне нужна вода, было бы совершенно бесполезно). Но он меня совсем не слушал и все спрашивал, для чего это у меня с собой чашка, а потом поднял такой визг, что разбудил весь корабль. Тогда я спросил, почему сам Рипишиппи шныряет возле бочек с водой посреди ночи. Народ, мгновенно сбежавшийся со всех сторон, устроил мне форменный скандал. А этот негодяй при всех заявил, если уж он так мал, что от него никакой пользы ни на палубе, ни на веслах, то он возлагает на себя обязанность, с которой может справиться, несмотря на свои размеры — это обязанность ночного часового. Видите ли, благодаря тому, что он сторожит воду, лишний человек может поспать ночью и восстановить силы после тяжкой дневной работы. Тут-то я и испытал на себе всю их подлую несправедливость! Все поверили не мне, а ему. Каково это выносить?

Конечно, мне пришлось перед ним извиниться, иначе зверюга уже был готов наброситься на меня со своей шпагой. Каспиан наконец-то показал свое подлинное лицо тирана, заявив во всеуслышание:

— Кто еще раз попробует украсть воду — получит две дюжины горячих.

Я не сразу понял, что он имел в виду, тогда Эдмунд, гнусно ухмыляясь, объяснил мне. Он-то в таких вещах разбирается, о них пишется в этих глупых книжках, которыми зачитываются малыши Певенси.

Однако после этой подлой угрозы Каспиан счел нужным переменить тон и заговорил со мною снисходительно и покровительственно. Заявил, что ему жалко меня, но каждый на борту испытывает такое же лихорадочное состояние, как и я, поэтому все мы должны вести себя хорошо, и так далее, и тому подобное! Гнусный, самодовольный педант!

Разумеется, весь сегодняшний день я провел в постели.

7 сентября. Сегодня подул небольшой ветер, но — с запада. Смогли продвинуться на несколько миль дальше на восток, частью на веслах, частью под парусом, который Дриниан приладил на то, что называется “аварийной мачтой". Это просто бушприт, который они поставили торчком и привязали (они это называют — принайтовили) к пеньку настоящей мачты.

По-прежнему страшно хочется пить.

8 сентября. Показалась земля. Очень высокая гора вдали на юго-востоке.

10 сентября. Гора становится все больше, видна уже отчетливее, но до нее еще страшно далеко. Сегодня снова появились чайки, в первый раз с тех пор, как... впрочем, я уж и не помню с каких.

11 сентября. Наловили немного рыбы и приготовили обед. В 7 часов вечера бросили якорь в одной из бухт этого гористого острова. До берега всего шесть ярдов, но этот идиот Каспиан не позволяет нам сойти с корабля, потому что, дескать, стемнело, а он, понимаете ли, боится дикарей и диких зверей. Хорошо еще, что на ночь всем выдали двойные порции воды..."

Приключения путешественников на этом острове были связаны, главным образом, с Юстасом, но, к сожалению, мы не можем рассказать о них его словами, потому что после 11 сентября ему пришлось надолго прервать записи в своем дневнике...

Утро выдалось серое, небо сплошь затянули облака, но жара не уменьшалась. Когда рассвело, путешественники увидели, что находятся в заливе, окруженном такими высокими и обрывистыми утесами, что тут скорее подошло бы слово не “залив”, а “фьорд".

Перед ними был едва ли не единственный участок низкого, ровного берега, за которым тянулась полоса ровной земли с тесно разросшимися высокими деревьями, напоминавшими кедры. Из рощи вытекал стремительный поток. Дальше поверхность острова круто вздымалась вверх к неровному иззубренному гребню, позади гребня что-то смутно темнело, наверно, та самая гора, которую они видели издали. Она круто уходила вверх к пасмурному небу и серым облакам, окутывающим ее вершину. Обрывистые утесы по обеим сторонам залива то тут, то там пересекались вертикальными белыми полосами. Это, по-видимому, были водопады, хотя отсюда не слышалось никакого шума и нельзя было разглядеть движение падающей воды. По правде говоря, место было уж слишком тихим, а вода в заливе — гладкой, как стекло. Вид, представший перед ними, был бы очень красив на картине, в реальности же производил несколько странное и гнетущее впечатление. Похоже, остров не очень радовался нежданным гостям.

Весь экипаж корабля на двух баркасах направился к берегу. Сначала все вдоволь напились в реке, потом искупались в ней, потом поели и отдыхали, пока Каспиан не отдал приказ браться за работу. Четырех человек послали охранять корабль, остальным нашлась работа на берегу.

Первым делом на берег переправили все пустые бочки и бочонки, какие нашлись. Поврежденные, те, что еще можно было починить, починили, все наполнили водой и перевезли обратно на корабль.

Потом начали искать дерево для новой мачты. Лучше всего для этой цели подошла бы сосна, хорошо, если удастся разыскать ее на этом острове. Группа моряков принялась чинить паруса. Организовали охотничий отряд — настрелять на острове дичи, чтобы пополнить запасы пищи для дальнейшего плавания.

Кроме того, надо было выстирать и починить одежду, исправить множество мелких повреждений на корабле. Теперь, когда они смогли взглянуть на “Утреннюю зарю” со стороны, стало очевидно, что она ничем не напоминала тот изящный, великолепный корабль, который всего несколько недель назад покинул Узкую Гавань. Это была калека с облупившейся краской, сломанной мачтой и наскоро, кое-как залатанными снастями. Не корабль, а скорее остов корабля, потерпевшего кораблекрушение. И офицеры с матросами были под стать своему кораблю: истощенные, бледные, с покрасневшими от долгой бессонницы глазами, а уж одеждой своей все они вообще смахивали на огородных пугал.

Юстас лежал под деревом и слушал, как намечались планы предстоящих работ, и чем дольше вслушивался, тем чаще билось его сердце. Получалось, что даже здесь не удастся по-человечески отдохнуть. Первый их день на этой долгожданной земле будет целиком заполнен работой, и не менее тяжелой, чем на море. В голове его возникла восхитительная мысль: сейчас никто на него не смотрит, все ушли в разговоры о своем драгоценном корабле, как будто и в самом деле эта дьявольская посудина им дороже всего на свете. Почему бы ему не воспользоваться подходящей минутой и не смыться отсюда? Он прогуляется по лесу и, зайдя вглубь, найдет себе местечко повыше, ведь на горе воздух должен быть прохладнее и свежее, чем в этой парилке. Там он выспится как следует и вернется к остальным, когда те уже закончат свою дневную работу.

Юстас сразу почувствовал уверенность: это как раз то, что нужно. Единственное, что от него требуется, — соблюдать величайшую осторожность, чтобы и впрямь не напороться на каких-нибудь диких зверей, да не терять из виду корабль и залив, чтобы легко было отыскать дорогу назад. Ему совсем не улыбалось остаться одному на этом чужом острове.

Мальчик немедленно привел свой замысел в исполнение. Тихонько встав, он направился в самые густые заросли, изо всех сил стараясь идти как можно медленнее, будто слоняясь без цели; он даже слегка пошатывался из стороны в сторону, чтобы, поглядев на него, все подумали — он просто решил немножко поразмять ноги. Его удивило, как быстро позади стихли голоса и как сразу его окружили тишина и душная, темно-зеленая лесная мгла. Юстас понял, что можно идти побыстрее, шаги его стали решительнее, и назад он уже больше не оглядывался.

Вскоре лес кончился, и прямо перед ним вырос склон, круто уходящий вверх. Трава стала сухой, ноги скользили по ней, но он упрямо поднимался вверх, помогая себе руками. Дышать становилось все тяжелее, приходилось то и дело отирать пот со лба, но горе-исследователь упрямо карабкался вверх. Это, кстати, говорило о том, чего сам Юстас еще не осознавал: несколько недель плавания и даже тот малый труд, который он позволял себе, принесли уже некоторую пользу. Прежний Юстас, чадо Гарольда и Альберты, выдохся бы через каких-нибудь десять минут и отказался бы от дальнейшего восхождения.

Продвигался он медленно, несколько раз отдыхал, но, в конце концов, вскарабкался на гребень. Он ожидал, что отсюда перед ним откроется вид на центральную часть острова, но облака успели опуститься так низко, что впереди ничего нельзя было разглядеть; а с моря навстречу им тянулся туман. Юстас уселся на землю и огляделся. С высоты залив казался совсем маленьким, а море простиралось к западу на много миль. Вдруг туман наполз на него и сомкнулся вокруг — густой, но совсем не холодный. Юстас улегся прямо на землю, повернулся спиной к морю — именно в таком положении, ему казалось, он сможет наконец насладиться полным покоем...

Правда, если он и наслаждался, то очень недолго, потому что впервые за всю свою жизнь вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Он даже не заметил, как в нем возникло это чувство, пока вдруг не спохватился, сколько же прошло времени. Его окружала глухая и вязкая тишина, не было слышно даже слабого шороха. В голову пришла мысль, что он мог, незаметно для себя, пролежать здесь уже много часов. И все могли уже уйти! Тем более, какая работа в такой туман? А может, они специально дали ему отойти подальше, чтобы избавиться от него? Бросить его здесь! Юстаса охватила паника, он вскочил и начал поспешно спускаться.

Вначале он спешил и, чтобы поскорее вернуться на берег, скатывался по крутым травянистым откосам, порою на несколько десятков футов. Потом ему пришло в голову, что таким образом его может занести слишком далеко влево, а поднимаясь, он заметил с той стороны пропасть. Поэтому он вернулся немного назад, ближе к тому месту, откуда начал спуск, разумеется, насколько это было возможно определить в таком тумане. Затем снова начал спускаться, теперь стараясь забирать вправо. Тут, как ему показалось, дело пошло намного веселее, хотя спускался он очень осторожно и видел склон перед собою не дальше, чем на два шага. По-прежнему вокруг стояла мягкая, ватная тишина. Не очень-то приятно в таких условиях продвигаться вниз шаг за шагом, но внутренний голос все время твердил ему: “Спеши, спеши, спеши!” С каждой минутой он все больше утверждался в ужасной мысли: его хотят бросить. Если бы он лучше понимал Каспиана и юных Певенси, ему, конечно, и в голову не пришло бы, что они способны на такую злую шутку. Но он так долго старался убедить себя, будто они сущие дьяволы в человеческом обличье, что преуспел в этом.

И вот Юстас поскользнулся на посыпавшихся из-под ног камнях, слетел на несколько ярдов вниз, чудом удержался на ногах, шагнул вперед и понял, что выбрался на ровное место.

— Наконец-то! — воскликнул он. И, удивившись, добавил: — А где же деревья?.. Вон впереди что-то темнеет, наверно, лес. Будем надеяться, что туман скоро рассеется.

Надежда оправдалась. С каждой минутой становилось светлее, под конец ему пришлось даже прищуриться. Туман поднялся и рассеялся. Юстас увидел, что стоит в совершенно незнакомой долине, и нигде вокруг нет никаких признаков моря.

А в это время остальные члены экипажа умывались в речке после работы и собирались обедать. Трое лучших стрелков, охотившихся на северном склоне холма, вернулись с добычей — парой диких коз. И вкусное мясо уже успело поджариться на костре. Каспиан приказал доставить на берег бочонок вина — очень крепкого вина из Арченланда, пить которое можно было, только разбавив водой. Еды и вина хватало вдоволь. Все хорошо поработали и успели немало сделать, так что трапеза получилась очень веселая. И только прикончив вторую порцию жареной козлятины, Эдмунд поинтересовался:

— А где этот нудяга Юстас?

Юстас тем временем разглядывал лежащую перед ним долину. Склоны по ее бокам были такими крутыми и обрывистыми, а она — такой глубокой и узкой, что казалась огромной ямой или рвом. Дно долины поросло травой, из-под которой то тут, то там выглядывали камни, а местами трава была выжжена, как сухим летом по обочинам железнодорожного полотна. Ярдах в пятнадцати от того места, где он стоял, лежало небольшое озерко с чистой прозрачной водой. Поверхность воды была совершенно гладкой. Казалось, в долине никого не было: ни зверей, ни птиц, ни насекомых. Солнце клонилось к западу, за угрюмые острые пики, торчащие по скалистым краям долины.

Конечно же, Юстас сразу понял, что произошло: в тумане он спустился не по той стороне гребня. Обернувшись, он попытался увидеть путь, по которому сюда попал. И с первого же взгляда мальчика бросило в дрожь. Лишь поразительное везение позволило ему найти в тумане ту единственную тропинку, где только и можно было спуститься, оставшись живым. Узенькая, поросшая травой зеленая полоска чуть ли не отвесно шла сверху вниз, а по обе стороны ее чернели пропасти. Другого пути наверх отсюда не было! Но теперь, видя, что это такое, сможет ли он пройти по ней назад? От одной мысли об этом все поплыло перед глазами Юстаса.

Он отвернулся от жуткого обрыва и решил для начала напиться 

воды из озерка. Но повернувшись и собираясь шагнуть вперед, в долину, услышал позади себя какой-то звук — первый звук за много часов. Это был всего лишь шорох, но в мертвой тишине он прозвучал громко и отчетливо. Юстас застыл на месте и несколько мгновений не шевелился. Потом повернул голову и посмотрел.

У подножия обрыва, чуть левее того места, где он стоял, виднелась темная и низкая дыра — наверно, вход в пещеру. И из этой дыры поднималась струйка дыма. Нет, две струйки. Осыпавшиеся с откоса камни, лежавшие перед дырой, шевелились под этими струйками. Это их шорох услышал сейчас мальчик. Как будто из глубины что-то ползло наружу, сдвигая с места все, что было перед ним.

Оттуда действительно что-то ползло. Хуже того — оно уже почти выползло. Будь на месте Юстаса Люси, Эдмунд или любой из моих читателей, они бы узнали его сразу; но ведь Юстас никогда не читал хороших детских книжек. И такого существа, которое сейчас выползало, он не только никогда не видел на картинках, но даже и вообразить себе не мог: длинная свинцово-серая морда; тускло-красные глаза; голая кожа без малейших признаков шерсти или перьев; длинное гибкое тело, волочащееся по земле; ноги, на которых колени, как у паука, торчали выше спины; ужасные клешни; крылья, как у летучей мыши, со скрежетом задевали камни на потолке пещеры, и хвост длиной во много ярдов. А те две струйки дыма выходили из его ноздрей. Конечно, это был дракон, но Юстас не сказал себе этого слова — дракон. Впрочем, если б даже и сказал, вряд ли его положение стало бы от этого легче.

Зато если бы он читал хоть что-нибудь о драконах, то поведение этого существа его бы сильно удивило. Дракон не поднялся в воздух, не захлопал крыльями и даже не изрыгнул пламя из своей пасти. И дым из его ноздрей, похоже, готов был вот-вот иссякнуть. Казалось, дракон совсем не замечал Юстаса. Очень медленно он полз к озерку, то и дело останавливаясь и замирая на месте. Даже при всем своем испуге Юстас почувствовал, что это очень старое, больное и печальное существо. И подумал, не проскочить ли ему мимо чудовища и не взбежать ли на откос. Но сообразил, что при этом может поднять шум — и существо оглянется и заметит его. И тогда, возможно, проявит куда больше энергии. Может быть, вся его слабость и вялость — только притворство? В таком случае какая польза Юстасу карабкаться вверх, если оно, судя по всему, умеет летать?

Тем временем оно доползло до озерка и потянулось по гальке своим жутким чешуйчатым подбородком к воде, чтобы напиться. Но, когда губы чудовища коснулись воды, оно вдруг издало оглушительный крик — что-то среднее между карканьем и металлическим лязгом, — по его телу волной прокатились содрогания, потом оно забилось, перевернулось на бок и, вытянувшись, затихло, вскинув вверх жуткую когтистую лапу. Из широко разинутой пасти вытекло немного темной крови. Дым из ноздрей почернел и растаял в воздухе.

Юстас еще долго стоял как вкопанный. Может быть, это какая-то уловка, попытка подманить к себе путника и погубить его... Но нельзя же было вот так стоять вечно. И он сделал шаг, потом еще два и снова остановился. Дракон не шёлохнулся. Юстас разглядел, что тусклый красный огонь в его глазах окончательно потух. Тогда он решился подойти к чудовищу вплотную. И окончательно убедился, что дракон мертв. Дрожа, он дотронулся до него.

Ох, как гора с плеч свалилась! Почувствовав огромное облегчение, Юстас чуть не рассмеялся во весь голос. Ему даже показалось, будто он сам сражался с драконом и убил его, а не просто наблюдал его смерть. Переступив через тело, он направился к озерку, чтобы напиться самому: жара стала невыносимой. И нисколько не удивился, услыхав где-то вверху раскаты грома. Почти сразу исчезло солнце. Он еще не кончил пить, а уже закапал дождь.

Климат на острове оказался пренеприятным. Не прошло и минуты, как полил настоящий ливень; Юстас вмиг промок до нитки, вода заливала ему глаза. Таких дождей не увидишь в Европе. Конечно, теперь бессмысленно было карабкаться вверх — пока дождь не кончится, нечего и пробовать выбраться из долины. И он стрелой помчался к единственному убежищу, которое здесь было, — драконовой пещере. Забравшись туда, мальчик улегся на полу и затаил дыхание. Почти все знают, что именно можно найти в логове дракона, но, как я уже сказал, Юстас читал только плохие и неинтересные книжки. В них сообщалось много всякой всячины про экспорт и про импорт, про принципы управления и про экономию на расходах, но насчет драконов ничего не говорилось. Поэтому не стоит удивляться, что он был прямо-таки ошарашен, когда разглядел, на чем лежит. Дно пещеры сразу показалось ему слишком колючим даже для голых камней и слишком твердым для колючек, к тому же там валялось много каких-то плоских кругляков, странно позвякивающих при каждом его движении.

Юстас решил посмотреть, что это такое, и света, проникавшего в пещеру, оказалось вполне достаточно, чтобы он это разглядел — и бессмысленно уставился на груды сокровищ, хотя любой из нас на его месте заранее знал бы, что ничего другого там и быть не могло. Здесь валялись короны (те самые колючие вещички), массивные золотые слитки, чаши, блюда; что говорить, здесь были целые россыпи монет, колец и браслетов, драгоценных камней...

Юстас, в отличие от других мальчишек, никогда не забивал себе голову сказками про сокровища и не тратил время на поиски кладов; но он сразу понял, что эти вещицы могут принести ему немалую пользу в странном новом мире, куда он так по-дурацки угодил, провалившись в картину в комнате Люси. “Найденные клады здесь наверняка не облагаются никакими налогами, — подумал он. — И не нужно будет сдавать их правительству. Одной небольшой части этой дребедени вполне хватит, чтобы неплохо провести время, скорее всего в Калормене. Судя по тому, что я успел услышать, изо всех этих дрянных стран она самая приличная...

Вот только один вопрос — сколько я смогу унести? Например, вот этот браслет — стекляшки в нем, скорее всего, алмазы... И таких браслетов тут много... Их можно надеть на руки. — И он надел на запястье тот, с алмазами. — Слишком велик, — заметил он. — Но если надвинуть повыше, ближе к плечу, вполне удержится. А карманы надо набить алмазами — они легче золота, а стоят намного дороже. Интересно, когда же перестанет дождь и можно будет подняться наверх?”

Он устроился на более или менее ровной части груды — она состояла главным образом из монет — и улегся поудобнее, чтобы немножко отдохнуть, потому что страшный испуг, когда проходит, сменяется страшной усталостью. А если этот страшный испуг приключится после трудной прогулки по горам, усталость становится просто неодолимой. И Юстас быстро уснул.

Пока он спал и похрапывал, остальные закончили обед и всерьез забеспокоились о нем. Все разбрелись по берегу, искали в лесу, кричали:

— Юста-а-ас!

— Где ты, Юстас?

— Иди сюда!-

И кричали до тех пор, пока не охрипли. Тогда Каспиан протрубил в свой рог.

— Он обязательно услышал бы нас, значит, нигде поблизости его нет, — лицо Люси было белым как мел.

— Провалился бы этот тип! — в сердцах проворчал Эдмунд. — Он меня с ума сведет! Ну зачем ему понадобилось от нас убегать? Что ему взбрело в голову?

— Но надо же что-то делать! — в отчаянии проговорила Люси. — С ним могло случиться что угодно! Он мог заблудиться, провалиться в какую-нибудь нору... Его могли схватить дикари!

— Скорее уж съели дикие звери, — сказал Дриниан.

— Хорошо бы! Хоть избавимся от него! — проворчал Ринс.

— Господин Ринс, — вмешался Рипишиппи, — надеюсь, что вы впервые в жизни произносите слова, до такой степени несовместимые с понятиями о чести. Это существо, как вы знаете, не принадлежит к числу моих друзей. Но в его жилах течет королевская кровь. И даже если бы этого не было, все равно он принадлежит к нашему содружеству. Дело чести для нас — разыскать его, а если он мертв, отомстить за него.

— Разумеется, мы сделаем все возможное, чтобы разыскать Юстаса, — устало согласился Каспиан. — Но до чего же все это некстати! Придется выделять поисковый отряд, снимать людей с работы — словом, неприятностей не оберешься. Черт бы побрал этого Юстаса...

А Юстас все спал, спал и спал. Проснулся он от резкой боли в левой руке. Через вход в пещеру проникал яркий свет луны, ложе из сокровищ казалось странно удобным и даже мягким — мальчик не ощущал никаких неровностей и неудобств. Но боль в руке ошеломила его так, что он даже не мог ни о чем думать. Потом Юстасу пришло в голову, что эта боль может быть из-за браслета, который он надвинул слишком уж высоко. Шевельнув рукой, он понял — действительно, выше локтя руку что-то сдавливало, и, казалось, будто ее даже страшно раздуло.

Он шевельнул правой рукой собираясь ощупать левую, но, не успев сдвинуть ее и на дюйм, застыл, закусив губу, чтобы не закричать от ужаса. Справа от себя, там, где яркий лунный свет освещал пол пещеры, он увидел что-то омерзительное. И оно шевелилось. Мальчик узнал эти жуткие очертания — когтистая лапа дракона. Стоило Юстасу шевельнуть рукой — лапа начинала двигаться, но тут же замирала, когда замирал он.

"Ох, какой же я дурак! Ну и дурак! Надо было соображать сразу!

Эти чудовища жили здесь парой. Это его самка — а может, и самец! И теперь он улегся рядом со мною!"

Несколько минут Юстас не смел пошевельнуться; вдобавок он увидел два столба дыма, поднимавшиеся вверх прямо перед глазами. В лунном свете дым казался совсем черным, точно таким же, какой поднимался из ноздрей умирающего дракона. Это зрелище так напугало Юстаса, что он не мог даже дохнуть. Два дыма пропали. Долго не дышать он не мог и украдкой выдохнул — сразу же вверх взвились два столба дыма. Но даже после этого он не понял истинного положения вещей.

Наконец он решил, что ему остается единственное: осторожно и как можно незаметнее отползти в сторону, к левому краю, а потом также ползком выбраться из пещеры. Может быть, эта тварь сейчас спит, а если и не спит, все равно это его единственный шанс. Но, разумеется, прежде чем продвинуться к стене, он скосил глаза в ту сторону. О ужас! Еще одна чудовищная когтистая лапа.

Думаю, никто не станет упрекать Юстаса за то, что в этот миг он заплакал. Его поразило, какие огромные слезы начали капать вниз, на сокровища. К тому же они показались ему слишком горячими. От них так и валил пар.

Но плакать было бесполезно. Во что бы то ни стало Юстас решил выбираться наружу, даже если придется проползти между двумя драконами. И он начал тихонько вытягивать вперед правую руку. И передняя когтистая драконья лапа с правой стороны проделала то же движение! Тогда он попытался шевельнуть левой рукой. И с этой стороны конечность дракона тоже зашевелилась.

Два дракона, зажавшие его с двух сторон, как бы дразнили его, повторяя каждое его движение! Это было уж слишком! Его нервы не выдержали, и, не обращая внимания на драконов, он стрелой рванулся к выходу.

Тут все сразу застучало: звенело золото, скрежетали ломающиеся камни. Он решил, что драконы кинулись за ним вдогонку, но оглянуться назад не было ни времени, ни сил. Сломя голову летел он к озерку. Скорченная фигура мертвого дракона при лунном свете выглядела так жутко, что в другое время испугала бы Юстаса до полусмерти. Но теперь он даже не взглянул на нее. Единственным желанием было поскорее нырнуть в воду.

Но здесь у озера и случилось самое страшное. Во-первых, как гром поразило его открытие, что он бежал на четвереньках, хотя никак не мог понять, почему. А во-вторых ... Нагнувшись над водой, он сразу отпрянул назад — прямо из глубины озера на него уставился еще один дракон. Только тогда он понял все: драконья морда в воде была его собственным отражением. Не могло быть никаких сомнений: отражение двигалось, чуть только двигался он сам; оно открывало и закрывало рот, когда он открывал и закрывал свой.

Он превратился в дракона, пока спал!

Заснув на драконовых сокровищах с алчными, драконьими мыслями, он сам стал драконом.

Это объясняло все. Значит, не было с ним в пещере двух драконов. Был лишь один дракон — он сам. Когтистые лапы справа и слева были его собственная правая и левая передние лапы. Два столба дыма поднимались вверх из его собственных ноздрей. Что же касается боли в левой руке (точнее, в том, что некогда было левой рукой), то, скосив левый глаз, он теперь увидел ее причину. Браслет, который так свободно продвинулся выше локтя на мальчишеской руке, оказался слишком мал для толстой, как пень, передней драконьей лапы. Он так глубоко врезался в чешуйчатую плоть, что по обе стороны от него вздулись пульсирующие горбы. Долго он пытался подцепить и разорвать браслет своими драконьими зубами, но ничего из этих попыток не вышло.

Несмотря на боль и омерзение, Юстас почувствовал какое-то странное облегчение. Что бы там ни было, теперь уже бояться нечего. Это он теперь будет наводить ужас на всех, никто в мире — может быть, кроме рыцарей, да и то далеко не всех — не посмеет на него напасть. А сам он, стоит только захотеть, сможет запросто расправиться с кем угодно, даже с Каспианом и Эдмундом...

Подумав об этом, он вдруг понял, что ему совсем не хочется расправляться с ними. Ему хотелось лишь одного: быть им другом Ему хотелось снова быть среди людей, говорить, смеяться, обмениваться новостями, делиться всяким добром. А ведь он теперь был чудовищем, отверженным от всего человеческого племени. Тут-то и пришло к нему чувство тоскливого, жуткого, невыразимого одиночества. Он уже понял, что все, с кем он так враждовал, на самом деле никакие не злодеи. Впервые в голову закрался вопрос: а является ли он сам в действительности тем славным парнем, каким всегда себя считал... Ему захотелось поскорее услышать снова голоса своих спутников.

Теперь его бы осчастливило и одно доброе слово, даже от Рипишиппи.

Подумав об этом, бедный дракон, который совсем еще недавно был Юстасом, зарыдал во весь голос. Вряд ли кто в состоянии представить себе это зрелище: могучий дракон в пустынной долине при ярком лунном свете плачет навзрыд, а из глаз его капают в озерко огромные дымящиеся слезы...

Наконец он решил во что бы то ни стало отыскать дорогу назад, к берегу. Зная, что Каспиан ни за что не уплывет, пока не станет известна его, Юстаса, судьба, не бросит здесь одного, Юстас почувствовал надежду, что как-нибудь сумеет объяснить своим бывшим спутникам, кто он такой...

Он очень долго пил, а потом (я понимаю, что вы сейчас будете шокированы, но, надеюсь, подумав, поймете, что это был вполне естественный для дракона поступок) сожрал чуть ли не целиком мертвого дракона. Правда, когда он осознал, что делает, от туши осталась только половина. Как вы понимаете, сознание этого нового существа было сознанием Юстаса, но аппетит и пищеварение — драконьи. А надо заметить, что для драконов нет на свете ничего вкуснее драконьего мяса. По этой-то причине редко в какой стране водится больше одного дракона...

Отвернувшись от останков, Юстас задумался, как выбраться из долины. Он полез вверх по откосу и сорвался; попробовал подпрыгнуть, расправил крылья, чтобы удержать равновесие, и вдруг почувствовал: летит. Он как-то успел уже забыть про свои крылья и поначалу сильно удивился первому приятному сюрпризу, который преподнесло ему превращение. Взмыв высоко в воздух, он увидел внизу под собой множество горных вершин, серебрившихся в лунном свете. Отсюда наконец он увидел залив, похожий на серебряную пластинку, и “Утреннюю зарю”, стоявшую на якоре, и костры, горевшие в лесу возле берега. Он спланировал с огромной высоты вниз, к кострам...

Люси спала крепко, потому что очень долго просидела, дожидаясь возвращения поисковых отрядов, разосланных во все стороны Каспианом. Она надеялась, что один из них принесет добрые вести о Юстасе. Сам Каспиан тоже ушел. Вернулись все поздно, когда стало совсем темно, измученные и злые. В их новостях не было ничего утешительного. Следов Юстаса разыскать не удалось, зато в одной из долин они увидели мертвого дракона. Правда, из-за ливня спуститься в ту долину никому не удалось, да особенно никто туда и не стремился.

Все, как могли, старались подбодрить друг друга, каждый считал своим долгом убедить остальных, что там, где есть один дракон, другого быть никак не может, а тот дракон, даже если и умер совсем недавно, уже за несколько часов до смерти наверняка был в таком состоянии, что вряд ли мог убить кого-нибудь...

— Если только не сожрал этого мальчишку и не сдох, отравившись. Держу пари, в нем было полно яду, — не удержался Ринс.

Но ему хватило благоразумия проворчать это себе под нос так тихо, что никто не расслышал кощунственных слов.

Поздно ночью Люси проснулась от того, что кто-то ее разбудил, и увидела, что отряд, заночевавший на берегу, собрался в тесный круг и все о чем-то шепчутся.

— В чем дело? — спросила Люси, тоже шепотом.

— Мужайтесь, — отозвался Каспиан. — Только что над лесом пролетел дракон и приземлился на берегу. Боюсь, что теперь он отрежет нас от корабля. Стрелы против него бесполезны, а огня драконы совсем не боятся.

— С позволения вашего величества... — начал Рипишиппи.

— Нет, Рипишиппи, — отрезал король, — и не думай затеять с ним единоборство. Только этого нам сейчас не хватает. Если ты не дашь мне честное слово, что не сделаешь ничего — понимаешь, ничего! — без моего разрешения, я прикажу тебя связать. Нам надо держаться всем вместе, выставить часовых, а как только рассветет, пойдем к берегу и, если придется, вступим с ним в бой. Поведу вас я. Король Эдмунд пойдет справа, лорд Дриниан — слева. Ничего лучшего нам уже не придумать. Светать начнет через пару часов. За час до рассвета надо приготовить завтрак и подать оставшееся вино. А теперь необходимо соблюдать полную тишину.

— Может быть, он еще уйдет? — предположила Люси.

— Если это случится, наше положение станет даже хуже, — сказал Эдмунд. — Мы не будем знать, где он. Если в комнате есть оса, то я предпочитаю точно знать, где она сидит.

Остаток ночи был просто ужасен. Когда приготовили завтрак, многие обнаружили полное отсутствие аппетита, хотя все знали: поесть необходимо. Казалось, прошло много часов, пока не начала редеть тьма и не запели птицы. Похолодало, выпала обильная роса. И тогда Каспиан решил:

— Нам пора, друзья.

Они обнажили мечи и, встав тесным строем, поставили Люси посередине, а Рипишиппи приказали смирно сидеть у нее на плече. Войско воспрянуло духом, ведь действовать всегда лучше, чем ждать неизвестно чего. Каждый почувствовал сильнее, чем когда-либо раньше, как дороги ему друзья и спутники. Они пошли из леса к опушке и чем ближе подходили к морю, тем светлее становилось вокруг. Наконец они вышли к берегу и увидели, что на песке лежит не то странно длинный крокодил, не то огромная ящерица, не то змея с ногами, огромная, жуткая, омерзительная. Словом, это был дракон.

Завидев их, вместо того, чтобы устремиться вперед, изрыгая огонь и дым, дракон начал пятиться. Переваливаясь с боку на бок, он вступил в воду и тяжело зашлепал по отмели.

— Почему он так странно мотает головой? — спросил Эдмунд.

— Можно подумать, что он кивает нам, — удивился Каспиан.

— Что-то течет у него из глаз, — заметил Дриниан. — Наверно, он хочет это стряхнуть.

— Неужели вы не видите? — воскликнула Люси. — Он плачет. Это слезы.

— Не верьте ему, ваше величество, — предупредил Дриниан. — Это, как говорится, крокодиловы слезы, так что будьте начеку.

— Смотрите, — сказал Эдмунд, — после ваших слов он снова мотнул головой, как будто хотел сказать “нет”. Смотрите, мотнул еще раз.

— Ты думаешь, он понимает, о чем мы говорим? — спросила Люси.

При этих словах дракон принялся неистово кивать головой.

Тут Рипишиппи соскользнул с плеча Люси и выступил вперед.

— Дракон, — тоненько пропищал он, — понимаете ли вы наши слова?

Дракон в ответ кивнул.

— Умеете ли вы разговаривать сами?

Дракон покачал головой.

— Тогда нет смысла расспрашивать, что вы здесь делаете, — решил Рипишиппи, — но если вы можете дать нам честное слово, что не собираетесь на нас нападать и намерены быть нашим другом, поднимите над головой левую переднюю лапу.

Дракон попытался поднять лапу, только очень неуклюже, потому что именно эта лапа у него болела и вся вздулась из-за золотого браслета.

— Ой, посмотрите, — воскликнула Люси, — у него что-то не в порядке с этой лапой. Бедное существо, вот, наверно, из-за чего он плачет. Может быть, он и пришел к нам, чтобы мы его вылечили. Помните, как в пьесе “Андрокл и лев”.

— Осторожнее, Люси, — предупредил Эдмунд. — Это, конечно, умный дракон, но обычно все они очень коварные.

Люси, не обращая внимания на его слова, побежала вперед, а за ней вприпрыжку со всей скоростью, на какую способны были его маленькие ножки, помчался Рипишиппи и, конечно, мальчики и Дриниан.

Подбежав к дракону, Люси попросила:

— Покажи твою больную лапу. Может быть, я смогу ее вылечить.

И дракон-который-был-Юстасом послушно протянул ей лапу (вспомнив, как Люси вылечила его своим эликсиром от морской болезни, когда он еще не был драконом). Но тут обоих постигло разочарование. Волшебное снадобье уменьшило опухоль и смягчило боль, но бессильно было растворить золото.

Все столпились вокруг, настороженно наблюдая за ходом лечебной процедуры. Неожиданно Каспиан воскликнул:

— Смотрите!

И показал на браслет.

— На что смотреть? — спросил Эдмунд.

— На герб, отчеканенный на золоте.

— Маленький молоточек, а над ним россыпь алмазных звезд? — удивился Дриниан. — Я где-то видел это раньше.

— Видел! — иронически повторил Каспиан. — Конечно же, вы видели! Ведь это герб одного из самых могущественных семейств Нарнии! Это браслет лорда Октесиана!

— Негодяй! — бросил Рипишиппи дракону. — Выходит, ты сожрал этого нарнианского лорда?

Дракон дико затряс головой.

— Постойте, — Люси не хотела ссор. — Может быть, это и есть сам лорд Октесиан, только превращенный в дракона? Заколдованный?

— Поищи объяснение попроще, — сказал Эдмунд. — Все драконы собирают золото, где бы оно им ни попалось. Но, по крайней мере, это надежное свидетельство, что лорд Октесиан не прошел на восток дальше этого острова.

— Вы — лорд Октесиан? — обратилась Люси к дракону.

Дракон печально покачал головой. Тогда она задала еще один вопрос.

— Тогда, может быть, вы кто-то другой? Я хочу сказать — вы человек, только заколдованный?

Дракон закивал, как сумасшедший.

И тогда кто-то спросил — потом долго спорили, кто именно — Люси или Эдмунд:

— А вы случайно не Юстас?

Юстас кивнул своей жуткой драконьей головой и шлепнул по воде хвостом, и все разом отпрянули назад, чтобы не попасть под град огромных и горячих, как кипяток, слез, хлынувших из глаз дракона. Кое-кто из моряков разразился при этом проклятиями и восклицаниями, которые я не могу здесь воспроизвести. 

Люси изо всех сил старалась его утешить; она даже решилась — на что ей понадобилась вся ее смелость — поцеловать его в чешуйчатую морду. Остальные смотрели на него, качали головами, говоря: “Вот так незадача!”. Кое-кто пылко заверял Юстаса, что, разумеется, они его не бросят. Другие говорили, что должен же быть какой-то способ расколдовать его, и они обязательно справятся с этим через денек-другой, так что он может не беспокоиться. А потом всем сразу захотелось узнать, как же это с ним случилось, но он ничего не мог им рассказать.

Он не раз пытался написать свою историю на песке, только у него ничего не получалось. Во-первых, Юстас, который до сих пор не прочел ни одной стоящей книжки, просто не представлял себе, как надо рассказывать истории. Во-вторых, ни мышцы, ни нервы драконьих лап не были пригодны для писания — они были созданы совсем для других целей. Поэтому Юстасу не удалось дописать до конца ни одной сколько-нибудь осмысленной фразы. Он пыхтел и старался, но либо начинался прилив и смывал все плоды его усилий, либо он сам их затаптывал или сметал хвостом все, что написал, кроме каких-то жалких обрывков. И вот что можно было прочесть:

Я ХОТЕЛ СПА... ЗАЛЕЗ В ГРО... В ДРАК... ЕРУ ПОТОМУ ЧТО ОН БЫЛ УЖЕ МЕРТВЫЙ... И БЫЛО ТАК МОК... ПРОСНУЛСЯ И УВИ... ОТДЕРНУЛ СВОЮ РУ... ИСПУГАЛ...

(Точками мы обозначили то, что было затоптано или смазано).

Одно было ясно — с тех пор, как Юстас стал драконом, характер его заметно улучшился. Он всячески старался помочь: облетел весь остров и объяснил, как мог, что вся местность гористая, что живут на острове только дикие козы да дикие свиньи. Он охотился на них, пополнил запасы провианта для дальнейшего плавания. Он укладывал животных на месте сильнейшим ударом хвоста — те и понять не успевали, что их убивают. Разумеется, что-то при этом он съедал сам, но в полном одиночестве: став драконом, он обожал сырое мясо, но, оставаясь Юстасом, страшно переживал, если кто-нибудь становился свидетелем столь омерзительной трапезы.

Однажды он прилетел медленно и тяжело, но очень торжественно и опустился в лагере с огромной сосной, которую отыскал и выдрал с корнями в какой-то уединенной долине. Из этой сосны вышла отличная мачта, лучше прежней.

Вечерами, если было сыро (а это случалось нередко, потому что шли дожди), он помогал друзьям устраиваться поуютнее: они садились спиной к его горячим бокам, быстро отогревались и обсыхали, потом уступали свое место другим. А чтобы поджечь отсыревшие дрова, ему нужно было лишь один раз дохнуть на них. Порою он усаживал какую-нибудь компанию себе на спину, поднимался с нею в воздух и кружил высоко над островом, так что они видели внизу зеленые склоны, скалистые гребни, глубокие долины. Один раз он залетел далеко к востоку над открытым морем, и сверху они увидели у самого горизонта какое-то темно-синее пятнышко, которое могло быть другим островом.

Единственное, что удерживало в эти дни Юстаса от полного отчаяния, — совершенно новое для него наслаждение любить и быть любимым другими. Потому что стать драконом — очень страшно. Его пробирала дрожь всякий раз, когда, пролетая над каким-нибудь горным озером, он случайно ловил в нем свое отражение. Он ненавидел до тошноты собственные крылья, огромные и перепончатые, как у летучей мыши, гребень на спине, похожий на зубчатую пилу, жуткие кривые когти, чешуйчатую кожу. Он боялся оставаться один во власти этого кошмара, но и быть с другими ему было невыносимо стыдно.

В те тихие, ясные вечера, когда никто не нуждался в нем как в печке, Юстас уходил из лагеря, устраивался где-нибудь на песке между опушкой леса и кромкой воды и лежал там, свернувшись клубком, как большая змея. В такие минуты, к величайшему его удивлению, к нему приходил Рипишиппи и одним своим присутствием надежно защищал от черной, безысходной тоски. Рипишиппи покидал вслед за драконом веселое общество у лагерного костра и устраивался возле головы чудовища, только стараясь держаться с наветренной стороны, чтобы его не обдавало огненно-дымным дыханием.

Устроившись поудобней, он принимался объяснять Юстасу, что все происшедшее — поразительный пример круговращения Колеса Фортуны и что это далеко еще не последний его поворот. Он говорил, что если ему случится принимать Юстаса у себя дома, в Нарнии (дом этот на самом деле был всего лишь норой, куда не пролезла бы даже драконья голова, не говоря уже о хвосте), то он мог бы дать ему почитать много книжек с историями более чем сотни императоров, королей, герцогов, рыцарей, поэтов, влюбленных, звездочетов, философов и чародеев, которым довелось испытать неожиданное падение с высот процветания и благополучия в бездны самых неблагоприятных и прискорбных обстоятельств. Но многие из них (честность не позволяла Рипишиппи говорить, что абсолютно все) потом из этих бедствий все-таки выбирались и впоследствии жили вполне сносно, а некоторые так даже и счастливо.

Вряд ли эти примеры казались Юстасу сколько-нибудь обнадеживающими, но главное ведь было не в них, а в добром участии, и за это Юстас был благодарен Рипишиппи.

Но все эти горести и радости отступали перед вопросом, который все время висел и над ним, и над всеми остальными: что же делать с драконом, когда все будет готово к продолжению плавания? При Юстасе старались об этом не говорить. Но так как говорили об этом чуть ли не постоянно, то время от времени он случайно подслушивал, сам того не желая, вот такие речи:

— А может быть, пристроить его на палубе с одного борта? А с другого борта загрузить трюм для равновесия камнями?

— Куда же мы тогда сложим провиант?

Или:

— Послушайте, а может, он поплывет за нами? Мы его привяжем канатом и, когда он устанет, будем тащить, как на буксире?

Или:

— Проще всего будет, если он полетит за нами. Вот только неизвестно, сколько времени он может лететь без остановки.

Все эти разговоры заканчивались одним и тем же вопросом, который оставался без ответа:

— Чем же мы его будем кормить?

И бедняга Юстас осознавал с каждым днем все яснее и яснее, что с первых же минут, как он ступил на борт корабля, он был для всех лишь помехой и ничего, кроме неприятностей, своим спутникам не доставлял, а теперь мешает им еще больше, чем прежде. И эти мысли бередили его душу куда больнее, чем браслет — лапу. А лапа болела... Зная, что станет еще хуже, он снова и снова пытался содрать браслет своими чудовищными зубами — и драл, и драл до беспамятства, особенно если ночь выдавалась жаркая...

Шла к исходу шестая ночь их пребывания на острове, когда Эдмунд проснулся раньше других от того, что кто-то окликнул его. На небе только-только забрезжил серый рассвет, и Эдмунд различал лишь стволы деревьев, росших между их лагерем и заливом — больше ничего не было видно. Пока он вглядывался, соображая, что же такое могло его разбудить, послышался странный шорох. Приподнявшись на локтях и вглядевшись во мрак, он уловил какое-то движение. И вдруг увидел, как вдоль лесной опушки, чуть ли не у самой воды, к лагерю осторожно крадется какая-то темная фигурка.

"Неужели на этом острове все-таки есть туземцы?" — подумал он.

Потом ему пришло в голову, что это может быть Каспиан — по росту вроде бы похоже; но тут же вспомнил, что вечером Каспиан лег спать рядом с ним и, чуть скосив взгляд в сторону, увидел, что тот лежит на своем месте. Тогда Эдмунд, удостоверившись, что меч при нем, осторожно поднялся и отправился на разведку.

Он тихонько прокрался по лесу до опушки. Темная фигурка все еще была там. Вблизи Эдмунд видел, что существо это ростом ниже Каспиана, но, пожалуй, повыше Люси. Оно явно заметило Эдмунда, но и не думало убегать. Эдмунд обнажил меч и совсем уже собрался громко окликнуть незнакомца, как вдруг тот сам заговорил с ним.

— Это ты, Эдмунд? — спросил он тихим голосом.

— Я. А ты кто?

— Ты меня не узнал? — спросил знакомый голос. — Я — Юстас!

— Черт побери! — вскрикнул Эдмунд. — Ну да — это ты! Дружище!..

— Потише! — прошептал Юстас и пошатнулся, как будто вот- вот готов был упасть.

— Что с тобой? — встревожился Эдмунд, подхватывая его. — Держись за меня. Ты что, болен?

Юстас молчал так долго, что Эдмунд решил, что у него обморок. Наконец Юстас заговорил:

— Это такой ужас... ты ведь еще ничего не знаешь... Но теперь, похоже, все прошло. Где бы нам с тобой поговорить? Я не хотел бы, чтобы меня видели другие... даже теперь мне при них не по себе...

— Разумеется, мы поговорим, — сказал Эдмунд, — где угодно и сколько тебе угодно. Видишь вон те камни, на них будет удобно сидеть. Ты даже не представляешь, как я рад снова видеть тебя... эээ ... ну, сам понимаешь... эээ ... снова тобою. Наверно, тебе пришлось в эти дни очень несладко.

Они прошли к камням, уселись поудобнее лицом к заливу. Небо тем временем стало светлее, звезды померкли, кроме одной, самой яркой, стоящей очень низко, почти у самого горизонта.

— Ты, конечно, хочешь знать, как я стал драконом, —- начал Юстас, — но я должен сначала рассказать о другом, как я перестал быть им. Кстати, я не знал, что та тварь, в которую я превратился, называется драконом до тех пор, пока не прилетел сюда и не повстречал вас на следующее утро. Я услышал, как вы меня называете этим словом, и только тогда понял, что я дракон... Так вот, мне очень надо рассказать тебе, как я перестал быть драконом.

— Тогда начинай, я слушаю, — сказал Эдмунд.

— Это случилось прошлой ночью. Я себя плохо чувствовал. Хуже, чем обычно. И этот проклятый браслет резал меня так, что...

— Теперь-то он тебя не мучает?

— Вот он, — показал Юстас.

И он рассмеялся новым смехом, совсем непохожим на тот издевательский смех, какой Эдмунд слыхал от него прежде, и легко снял браслет со своей руки.

— Пусть его забирает тот, кто хочет, меня это больше уже не интересует... Но на чем я остановился? Да... так вот, я лежал, не спал и все думал, отчего же со мной приключился весь этот ужас. И вдруг... но ты, наверно; подумаешь, что мне это приснилось. Я и сам не уверен, во сне это было или наяву.

— Продолжай, — Эдмунд едва сдерживал досадливое раздражение от того, что Юстас мямлит и никак не перейдет к делу.

— Хорошо, постараюсь... Понимаешь, я случайно глянул вверх и увидел такое, что никак не ожидал увидеть. Ко мне неторопливо приближался огромный лев. И еще одна странность: ночь была безлунной, но надо львом плыло сиянье. Ну вот, подходит он ко мне все ближе и ближе. Я страшно перепугался. Ты, конечно, скажешь, что я был драконом, а дракону пристукнуть любого льва проще простого. Но мне и в голову не пришло обороняться, и боялся я совсем не того, что он нападет на меня и съест. Это был не тот страх, а совсем другой. Ну, как бы тебе объяснить? Я боялся его самого, а не того, что он может со мною сделать... Ну вот, подошел он ко мне совсем близко и глянул мне прямо в глаза. А я крепко зажмурился, чтобы не видеть его. Но это было бесполезно — все равно он приказал мне, чтобы я следовал за ним.

— Ты хочешь сказать, что это был Говорящий Лев?

— Не знаю. Ты имеешь в виду что-то вроде Говорящей Мыши... ну, Говорящего Зверя, о которых вы мне рассказывали? Не думаю, чтобы кто-то из них. Но он мне это сказал или просто сделал что-то такое, отчего я понял, что мне надо делать то, что он мне говорит... Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать. Поэтому я встал и пошел вслед за ним. Лев повел меня в горы, мы шли очень долго, и я удивлялся, какой он большой, оказывается, этот остров. Хоть я не раз летал над ним, никак не мог понять, где же мы идем. И пока мы шли, надо львом и вокруг него все время сиял тот же лунный свет. Наконец мы поднялись на вершину какой-то горы, такой я тоже не видел раньше. На вершине был сад, в котором росли плодовые деревья и все, что полагается в саду. Но главное, посреди сада бил родник.

Юстас немного помолчал, переводя дыхание, и продолжил:

— Родником я его называю потому, что видел, как со дна бьет вода и, пузырясь, поднимается кверху. Но по виду это был не родник, а целый пруд. Точнее бассейн — с мраморными краями и мраморными ступеньками, которые вели вниз, в воду. Дно тоже было мраморное, а вода такая чистая и светлая, как... как не знаю что. Мне очень захотелось войти в воду и искупаться. Понимаешь, я почему- то подумал, что если я искупаюсь в этой воде, то боль в руке хоть немного утихнет. Вдруг лев мне говорит, что если я хочу искупаться, то надо сначала раздеться. То есть я, конечно, не уверен, что он так сказал вслух, но я это у слышал.

Я только хотел ответить, что мне незачем раздеваться, коли на мне нет никакой одежды, как неожиданно мне в голову пришла мысль, что драконы относятся к змеиному роду, а змеи могут сбрасывать с себя кожу. Ах, подумал я, вот что имеет в виду лев! Я принялся скрестись и чесаться, и чешуи начали сходить с меня. Тогда я стал скрести сильнее, чтобы процарапать себя поглубже, теперь уже с меня сходили не отдельные чешуйки, а целые лоскуты драконьей шкуры, как будто я снимал чулки или сдирал кожу с болячки или кожуру с банана. За несколько минут я снял ее всю, она лежала возле меня на земле, и, должен сказать, вид у нее был самый омерзительный. Ты не представляешь, какое это было прекрасное ощущение, как было приятно освободиться от нее... Тогда я направился к ступенькам, чтобы искупаться.

Я дошел до нижней ступени, собрался вступить в воду, взглянул вниз и увидел, что лапы мои такие же корявые и грубые, морщинистые и все в чешуе... словом, какие были. Сначала я опешил, а потом понял: под верхней шкурой на мне надета другая, потоньше, а значит, теперь мне надо снять с себя и эту. Поднявшись наверх, я снова принялся себя скрести и драть. И эта шкура, в конце концов, сошла с меня целиком, я вылез из нее и оставил рядом с той, верхней, и снова направился вниз, в бассейн, чтобы искупаться.

Опять все повторилось. Тогда я подумал: ох, дорогой мой, сколько же еще на тебе надето таких шкур и до каких же пор придется тебе сдирать их с себя! Мне не терпелось скорей окунуть в воду больную лапу. Но я снова принялся скрестись — это было уже в третий раз — и содрал всю шкуру целиком, как и первые две. Но как только глянул в воду, увидел: все без толку.

Наконец лев говорит — ну, может, словами, а может, и как-то еще: “Придется мне раздеть тебя”. Сказать по правде, я испугался его когтей, но вся эта канитель мне так надоела, что я согласился. Лег на спину и разрешил ему делать все что угодно.

Он запустил в меня свои когти, да так глубоко, что мне показалось, будто достал до самого сердца. И принялся драть меня. Когда он сдирал с меня эту шкуру, было так больно, что ты и представить себе не можешь. Такого я никогда еще не испытывал и, надеюсь, больше уже испытать не придется. Но я терпел и был счастлив, что с меня сходит вся эта мерзость. Не удивляйся — было и страшно больно, и страшно приятно в одно и то же время. Ну... примерно как сдираешь струп с нарыва или коросту. Больно так, что ой-ой-ой, но как же хорошо чувствовать, что весь этот гной наконец из тебя выходит...

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — произнес Эдмунд.

— Ну вот, сдирает он и сдирает с меня эту гадость, а я думаю, что и на этот раз ничего не получится. Но вижу, как она ложится на траву рядом с теми тремя шкурами, только намного толще, вся черная и бугорчатая, совсем не такая, как они. Чувствую, что сам я, чем сильнее и больнее он меня дерет, становлюсь какой-то гладкий и мягкий, уменьшаюсь в размерах. Вдруг лев схватил меня (и это было очень больно, ведь когда он содрал с меня последнюю шкуру, кожа под ней оказалась страшно чувствительная, а у него же, понимаешь — когти) и швырнул прямо в воду. А вода холодная, в первую минуту я почувствовал жуткую боль, но только в первую минуту. А потом стало чудесно, я начал плавать и плескаться, вдруг обнаружив, что ничего не болит. Я снова превратился в мальчика! Если б ты видел, что я вытворял, почувствовав, что это мои руки! Ты, наверно, решил бы, что я валяю дурака. Я, конечно, знаю, что в них почти нет мускулов и, по сравнению с Каспиановыми, они просто дрянь, но я был так счастлив, когда снова увидал их...

Ну, а спустя какое-то время лев вытащил меня из бассейна и одел...

— Одел тебя? Это своими-то лапами?

— Знаешь, я точно не помню, как это было, какие-то обрывки. Но он что-то со мною делал, и я оказался одетым — вот в эту самую одежду, которая теперь на мне. А потом я сразу оказался здесь, у вас. Поэтому я и не знаю точно, на самом деле это все было или только мне приснилось.

— Нет, это тебе не снилось, — уверенно сказал Эдмунд.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, ты сам же говорил про одежду. Она действительно на тебе. А во-вторых, ты ведь каким-то образом раздраконен... то есть больше ты не дракон.

— Кто же это, по-твоему, был?

— Я считаю, что ты видел Аслана.

— Аслан! — воскликнул Юстас. — Я уже не раз слышал от вас это имя с тех пор, как оказался на “Утренней заре”. И всякий раз мне становилось не по себе. Не знаю почему, но я почти возненавидел этого Аслана. Но тогда я ненавидел всех и все на свете. Кстати, я рад, что теперь могу попросить у вас прощения. Боюсь, что я был порядочной свиньей.

— Значит, все в порядке, — сказал Эдмунд. — Настоящая свинья не понимает, что она свинья. Между нами говоря, ты был еще далеко не таким плохим, как я в мое первое посещение Нарнии. Ты был всего-навсего ослом, а я вот — побывал в шкуре предателя...

— В таком случае, пожалуйста, не рассказывай мне об этом, — попросил Юстас. — Скажи лучше, кто такой Аслан? Ты его знаешь?

— Точнее сказать, он меня знает, — ответил Эдмунд. — Он — Великий Лев, сын Императора, живущего за Морем. Когда-то он спас и меня, и всю Нарнию. Мы все раньше видели его, но чаще всего — Люси. И похоже на то, что сейчас мы отправляемся именно в Страну Аслана.

Мальчики замолчали и какое-то время сидели тихо. Погасла последняя яркая звезда, и хотя они не могли видеть, как восходит солнце, потому что горы справа закрывали всю восточную половину неба, тем не менее поняли, что оно взошло: небо и воды залива окрасились в розовый цвет. В лесу принялись кричать и трещать какие-то птицы из рода попугаев, среди деревьев началось движение, а над морем и лесом раскатился зов Каспианова рога. Лагерь просыпался.

Все здорово обрадовались, когда в круг, расположившийся на завтрак возле костра, вошли Эдмунд и возрожденный Юстас. Наконец-то все узнали, каким образом Юстас стал драконом. Потом разговор перешел на то, как браслет Октесиана мог попасть в пещеру дракона. Они так и не решили, как было дело: то ли старый дракон несколько лет назад убил лорда Октесиана, то ли Октесиан и был тем самым старым драконом. Разумеется, драгоценности, которыми Юстас набил себе карманы в пещере, пропали вместе с его прежней одеждой. Но никто не пожелал отправиться в долину и забрать хранящиеся в пещере сокровища. Меньше всего хотелось этого Юстасу.

Избавление Юстаса произошло очень кстати — почти все уже было готово к отплытию. Через несколько дней на “Утренней заре” поставили новую мачту, корабль покрасили, загрузили в достатке всем необходимым, и можно было плыть дальше. Но прежде чем взойти на борт корабля, Каспиан приказал высечь на ровном утесе у входа в залив следующую надпись:

На палубе “Утренней зари” царило радостное возбуждение, когда она наконец отошла от Драконова Острова. Дул свежий западный ветер, который, как только они вышли из залива, подхватил корабль и понес его на восток. На следующей день рано утром они подплывали к неизвестному острову. Некоторые уже видели этот остров раньше, когда Юстас-дракон носил их над морем. На зеленой равнине не обнаружили никого, кроме кроликов и диких коз. Были там, правда, развалины каменных строений, выжженные, почерневшие участки земли. Они решили, что еще недавно остров был населен. Им попались кости и поломанное оружие.

— Работа пиратов, — решил Каспиан.

— Или дракона, — возразил Эдмунд.

Из всех находок наиболее любопытной оказалась маленькая кожаная лодочка — всего четыре фута в длину, валявшаяся на песке. Она была сделана из шкуры, натянутой на каркас из ивовых прутьев. И весла, валявшиеся рядом, были соответствующего размера. Путешественники объяснили это тем, что либо лодка была изготовлена для ребенка, либо остров населяли гномы. Рипишиппи решил взять ее для себя, по размеру она подходила в самый раз. Лодочку взяли на борт, а остров назвали Выжженным Островом и еще до полудня покинули его.

Пять дней плыли они дальше на восток при свежем попутном ветре, не встречая никакой земли, не видя ни рыб, ни чаек. Потом зарядил сильный дождь — с утра до полудня. Юстас проиграл две партии в шахматы Рипишиппи и переживал острый рецидив прежнего своего настроения, то есть слонялся повсюду и ворчал и раздражался из-за каждого пустяка. Эдмунд заявил, что больше всего хотел бы сейчас быть в Америке вместе со Сьюзен. Так тянулось послеполуденное время, пока Люси не выглянула в иллюминатор своей каюты и не обрадовалась:

— Послушайте! Похоже, что дождь кончился. А это что такое? Разумеется, все вскочили, выбежали на палубу и увидели, что дождь действительно кончился и что Дриниан, стоявший на вахте, что-то пристально рассматривает за кормой. На поверхности воды плавали какие-то предметы, вроде небольших блестящих округлых камней, вытянувшихся в ряд и разделенных интервалами футов в сорок.

 — Какие странные камни, — удивилась Люси.

— Вряд ли это камни, — ответил Дриниан, — потому что пять минут назад их здесь не было.

— Смотрите, один исчез! — воскликнула Люси.

— Зато всплыл другой, — сказал Эдмунд.

— И ближе всех остальных к кораблю, — педантично подчеркнул Юстас.

— Черт побери! — воскликнул Каспиан. — Эта штука таким образом перемещается!

— И движется так быстро, что нам от нее не уйти, сир, — сказал Дриниан. — Через минуту она нас догонит.

Путешественники затаили дыхание, наблюдая за поверхностью моря. Очень неприятно знать, что за тобою гонится кто-то неведомый, будь это на суше или на море. Но то, чем оказался этот “кто-то”, было намного хуже и опаснее всего, что они могли вообразить. Внезапно на расстоянии каких-нибудь десяти или пятнадцати ярдов от левого борта из воды высунулась огромная, чудовищно мерзкая голова. Мутно-зеленая, она была густо усеяна красными и пурпурными крапинками везде, кроме шеи, покрытой плотно прилегающей чешуей, наподобие рыбьей. Голова походила на лошадиную, только без ушей и раз в десять больше. Резко выделялись огромные выпученные глаза, явно приспособленные видеть во мраке океанских пучин, и огромная разинутая пасть с двойным рядом чудовищно острых зубов, по форме похожих на рыбьи.

Голова начала медленно подниматься вверх, вслед за нею из воды вытягивалось то, что они поначалу приняли за толстую шею чудовища. Только шея эта все тянулась и тянулась, и ей, казалось, не будет конца. И все поняли: это не шея, а туловище. Им посчастливилось, если только слово “посчастливилось” применимо к данному случаю, увидеть то, что так жадно искало множество людей — гигантского Морского Змея. Те блестящие округлые предметы, которые тянулись вслед за его головой, оказались лишь извивами его хвоста, выступающими над поверхностью воды. Все смотрели на Змея как зачарованные, а он поднимался над водою все выше и выше. Голова чудовища покачивалась уже над мачтой “Утренней зари”.

Палубу заполнили вооруженные люди, но до чудовища нельзя было дотянуться ни мечами, ни копьями.

— Стреляйте! Стреляйте же! — закричал командир лучников, и несколько человек повиновались приказу. Но стрелы отскакивали от Морского Змея, как будто на нем была не шкура, а гладкая стальная броня. Голова перестала тянуться вверх и уставилась на людей огромными, пустыми, неподвижными глазами. Настала страшная минута тишины, все с ужасом ждали, что голова обрушится на них с высоты, а жуткие зубы примутся рвать и терзать их.

Но бросаться на них Змей не стал. Вытянув голову примерно на ярд выше мачты, он начал тянуть ее уже не вверх, а поперек корабля, направо, пока не дотянулся до фальшборта с той стороны; здесь шея снова изогнулась, голова пошла уже вниз и опустилась, но не на палубу, заполненную людьми, а в воду за бортом. Тело Змея, как арка, выгнулось дугой над кораблем. Арка почти сразу же начала уменьшаться, стягиваться, и Змей уже вот-вот должен был коснуться правого борта “Утренней зари”.

Юстас, который теперь не упускал ни единого случая показать себя с хорошей стороны и обычно преуспевал в этом, если только дождь или неудачи в шахматах не ввергали его в прежнее состояние, решился на первый в своей жизни по-настоящему смелый поступок. Теперь он тоже носил меч, который ему одолжил Каспиан (это был запасной меч и, по правде сказать, отнюдь не самой лучшей работы), и как только тело змея оказалось по правому борту в пределах досягаемости, он вспрыгнул на фальшборт и принялся наотмашь рубить Змея мечом. Правда, после третьего или четвертого удара меч сломался, но признаем, что для новичка Юстас вел себя просто отлично.

Остальные были готовы последовать примеру Юстаса и непременно сделали бы это, если бы Рипишиппи вдруг не закричал:

— Не рубите его! С ним не надо драться! Его надо спихнуть!

Это было такое неслыханное дело, чтобы Предводитель Мышей советовал не драться, что даже в тот ужасный миг все поразились и в недоумении уставились на него. А Рипишиппи вспрыгнул на фальшборт и, оказавшись прямо перед Змеем, уперся маленькой пушистой спинкой в его чудовищную спину, покрытую чешуей и слизью. Натужившись, он начал толкать Змея к корме, как будто всерьез верил, что может сдвинуть эту махину. Но люди моментально поняли, что от них требуется, и кинулись ему на помощь. А когда через минуту по левому борту снова вынырнула голова Змея, но уже затылком к кораблю, все поняли, в чем состоит опасность и что надо делать.

Чудовище хотело охватить “Утреннюю зарю” петлей своего тела и стягивать ее до тех пор, пока корабль не будет раздавлен и не превратится в крошево обломков, а потом вылавливать людей по одному из воды и пожирать их. Единственный их шанс на спасение состоял в том, чтобы не давать этой петле сомкнуться на корпусе и проталкивать тело Змея к корме, пока он не соскользнет с корабля. Или, если смотреть на это с несколько иной точки зрения, вытолкнуть корабль из петли вперед.

Один Рипишиппи, конечно, с таким же успехом мог бы попытаться поднять на себе кафедральный собор; но он пихал и толкал с таким отчаянным напряжением, что едва не убил себя, пока рядом не встали все сильные мужчины и не навалились на тело чудовища. Никто не отдавал команд, но весь экипаж разделился на две равные части и стал вдоль бортов корабля — весь, кроме Люси и Рипишиппи, потерявшего сознание. Каждый изо всех сил напирал на спину впереди стоящего, таким образом напор и вес всей шеренги приходился на последнего, который и толкал Змея с таким напряжением, что в любое мгновение мог проститься с жизнью. В течение нескольких мучительных секунд все эти усилия, казалось, гасли в глухой грома-де змеиного тела. Секунды казались бесконечными часами, трещали кости и суставы, пот заливал глаза, дыхание переходило в хрип и почти прерывалось.

И вдруг, спустя чуть ли не целую вечность, тело чудовища сдвинулось. Все увидели, что петля отстоит заметно дальше от мачты и ближе к корме, чем прежде. Но зато и сама петля стала заметно уже. Страшная опасность приблизилась вплотную. Успеют ли они столкнуть петлю за корму или она уже стянута так туго, что вот-вот раздавит корпус? Казалось, это случится через мгновение, всего какие-то дюймы отделяли чудовище от перил кормы. С дюжину матросов вспрыгнули на полуют — отсюда толкать было намного легче. Тело Змея опустилось уже так низко, что в него можно было упираться, стоя на палубе. Они могли еще успеть. Дело пошло веселее, надежда оживала в сердцах людей, удваивая их силы, но тут они вспомнили про загнутый вверх хвост дракона, который украшал корму “Утренней зари”. Пропихнуть живую петлю по этому хвосту было невозможно.

— Топор! — прохрипел Каспиан. — И толкайте сильнее!

Его услышала Люси, наблюдавшая за кормой и драконьим хвостом. К счастью, она хорошо знала, где что лежит. Нескольких секунд ей хватило, чтобы оказаться внизу, найти топор и стремительно взбежать вверх по лестнице. В тот самый момент, когда она бежала к корме, раздался оглушительный треск, как будто рухнуло огромное дерево. Корабль ошеломленно завертелся на месте, потом рванулся вперед и стремительно понесся по волнам. Трудно сказать, что случилось: то ли Змея толкнули особенно сильно, то ли, оказавшись слишком близко к корме, он сам сдуру решил захлестнуть петлю именно вокруг драконьего хвоста, но в результате резной золоченый хвост обломился у самого основания, и корабль вырвался на свободу.

Все выложились полностью и даже не смогли увидеть того, что видела Люси. В воде, всего в нескольких ярдах от кормы, петля из тела Змея стремительно стягивалась, становясь все уже и уже, пока Змей с плеском не исчез под водою. Люси потом рассказывала — хотя в тот момент она находилась в состоянии страшного возбуждения, и это вполне могло ей почудиться, — что с морды чудовища не сходило выражение идиотского самодовольства. Но, бесспорно, животное попалось действительно на редкость тупое, и вместо того, чтобы сразу пуститься вдогонку за кораблем, оно отвернулось от “Утренней зари” и принялось обнюхивать свое тело, явно в полной уверенности, что где-то возле него должны плавать обломки корабля. Один-то обломок Змей нашел — отломленный драконий хвост — и, не торопясь, занялся им.

Тем временем “Утренняя заря”, подгоняемая свежим ветерком, летела по волнам, и на ее палубе лежали и сидели люди. Сейчас они могли только прерывисто говорить, судорожно дышать да постанывать, и потребовалось немало времени, пока к ним вернулся дар речи и они смогли обсудить это приключение, а потом и посмеяться над ним. Когда же на палубу выкатили бочонок рома, все окончательно развеселились и принялись восхвалять отвагу Юстаса (хоть от нее и не было никакого толка) и, конечно, мудрость Рипишиппи.

Затем они плыли на восток еще три дня, не видя ничего, кроме моря и неба. На четвертый день ветер переменился и подул с севера, на море поднялись высокие волны, а после полудня ветер достиг почти ураганной силы. Но вскоре по левому борту они заметили какую-то землю.

— С вашего позволения, сир, — сказал Дриниан, — нам лучше пристать к берегу. Придется идти к нему на веслах, зато переждем в гавани, пока не кончится шторм.

Каспиан согласился, но им пришлось долго грести против ура-ганного ветра. До самого вечера они не могли подойти к земле и лишь при последних проблесках дневного света вошли в естественную гавань и бросили якорь. Но никто не стал сходить на берег. Утром путешественники увидели, что находятся в бухте с зелеными холмистыми берегами. Холмы были изрезаны оврагами и, становясь все выше, к центру острова переходили в скалы. Ветер дул с севера, как раз из-за скалистых вершин, и гнал по небу черные тучи. Путешественники спустили на воду лодку и погрузили в нее пустые бочки для воды.

Заняв место в лодке, Каспиан сказал:

— Где будем брать воду, Дриниан? Похоже, в бухту впадают две реки, с запада и с востока.

— Да, сир, это видно по течениям и водоворотам возле мест их впадения. Думаю, нам больше подойдет восточная речка, по правому борту, — туда нам меньше грести.

— Вот досада, — посетовал Каспиан. — Снова дождь.

И действительно, на них обрушился настоящий ливень.

— Вот уж не вовремя! — воскликнул Эдмунд. — Послушайте, давайте пойдем к западной речке. Там есть деревья, так что найдем хоть какое-то укрытие.

— Правильно, — поддержал Юстас. — К чему мокнуть напрасно?

Но Дриниан уже развернул лодку вправо. Как усталый человек за рулем автомобиля, продолжающий упрямо ехать со скоростью сорок миль в час в то время, когда ему объясняют, что он свернул совсем не на ту дорогу.

— Они же правы, Дриниан, — заметил Каспиан. — Почему вы не сворачиваете влево?

— Как угодно вашему величеству, — довольно сухо отозвался Дриниан.

Из-за вчерашней непогоды он провел очень трудный день и вдобавок терпеть не мог, когда сухопутная публика лезла к нему со своими советами, куда плыть и как плыть. Тем не менее он свернул на запад и, как выяснилось впоследствии, очень хорошо сделал.

Они уже кончили набирать воду, когда дождь прекратился; Каспиан пригласил Юстаса, обоих Певенси и Рипишиппи подняться на вершину скалистого холма и осмотреть оттуда остров. Подъем оказался тяжелым, приходилось продираться сквозь высокую жесткую траву и вереск, и по дороге они не видели ни людей, ни животных, только морские чайки кружили над головами. Добравшись наконец до вершины, они обнаружили, что островок очень мал, всего каких-нибудь двадцать акров. Море отсюда казалось более широким и пустынным, чем с палубы “Утренней зари”.

— Мне кажется, это чистое безумие, — сказал Юстас Люси, вглядываясь в восточный горизонт. — Плыть и плыть туда, не имея никакого представления, что там ждет.

Он сказал это почти бездумно, по привычке, а не потому, что захотел вдруг испортить настроение окружающим, как бывало раньше.

По-прежнему дул сильный северный ветер, на гребне холма стало слишком холодно, чтобы задерживаться надолго. Компания решила возвращаться.

— Давайте вернемся другой дорогой, — предложила Люси. — Пройдем чуточку вдоль гребня и спустимся по течению той речки, к которой хотел причалить Дриниан.

Предложение понравилось всем, и спустя пятнадцать минут они уже находились у истока другой речки. Здесь оказалось намного интереснее, чем можно было ожидать, разглядывая это место сверху. Они набрели на маленькое глубокое озеро, окруженное со всех сторон стеной обрывистых утесов; стена разрывалась лишь в одном месте, со стороны, обращенной к морю, и там по некоему подобию узкого канала и вытекала из озера речка. Здесь они оказались укрыты от ветра, и сразу стало теплее. Исследователи присели на густой и мягкий вереск под обрывом, чтобы отдохнуть.

Все еще усаживались поудобнее, когда Эдмунд, едва коснувшись земли, мгновенно вскочил.

— Похоже, этот остров состоит из одних острых камней. — Он ощупал землю под вереском. — Где эта проклятая штуковина?.. Ах, вот она... Ой, да это никакой не камень, а рукоять меча! Да нет же, черт побери, это целый меч. Вернее, то, что от него оставила ржавчина. Похоже, он пролежал тут не одно столетие.

Все столпились, разглядывая находку.

— Меч нарнианский,— заключил Каспиан.

— Я тоже сижу на чем-то, — сообщила Люси. — На чем-то очень твердом.

Это оказались остатки кольчуги, тоже сильно проржавевшей. Все начали ползать на четвереньках, прощупывая вереск во все стороны от своих находок. Сначала нашли шлем, потом кинжал и несколько монет — да не калорменских “полумесяцев”, а самых настоящих нарнианских “львов” и “деревьев”, точно таких же, какие не так уж давно можно было увидеть на рынках у Бобровой Плотины или в Беруне.

— Держу пари — это все, что осталось от одного из наших семи лордов, — сказал Эдмунд.

— Я подумал то же самое, — отозвался Каспиан. — И мне хотелось бы знать, кто это был. На кинжале не осталось никаких опознавательных знаков. Еще я хотел бы знать, как он умер.

— И кому нам надлежит отомстить за него, — напомнил Рипишиппи.

Тем временем Эдмунд, единственный в этой компании, кто читал детективы, причем успел прочесть их уйму, размышлял вслух.

— Понимаете, во всем этом есть что-то подозрительное. Непохоже, чтобы он погиб в бою.

— Почему? — спросил Каспиан.

— Нет костей, — объяснил Эдмунд. — Враги, как правило, забирают вооружение, тело же бросают на месте. Где это слыхано, чтобы кто-то, победив в бою, забрал с собою тело, а доспехи бросил?

— Может быть, его убил дикий зверь? — предположила Люси.

— Ну, это был бы слишком умный зверь, — возразил Эдмунд. — Он сумел снять с человека кольчугу.

— Может быть, дракон? — спросил Каспиан.

— Ни в коем случае, — живо отозвался Юстас. — Дракону такое не под силу, вы уж мне поверьте.

— В таком случае пошли отсюда поскорее, — предложила Люси.

Место это ей сразу же разонравилось, как только Эдмунд заговорил про кости и про мертвое тело.

— Как вам угодно, сударыня, — Каспиан встал на ноги. — Вряд ли эти вещи стоят того, чтобы уносить их отсюда, — добавил он.

Они пошли вдоль берега, огибая расщелину, через которую из озера вытекала речка, и любуясь гладкой водой в кольце утесов. Будь этот день жарким, им обязательно захотелось бы напиться, а то и искупаться. Но даже в такой дождливый день Юстас, глядя на воду, подумал, что не мешало бы напиться. Только он собрался нагнуться и зачерпнуть воды ладонями, как вдруг Рипишиппи и Люси враз закричали:

— Смотрите!

Юстас сразу забыл, что хотел сделать, поднял голову и обернулся.

Они стояли у небольшой заводи, дно которой, казалось, было вымощено большими и плоскими голубовато-серыми камнями. Через совершенно прозрачную воду было видно, что на дне лежит статуя человека в натуральную величину, отлитая, судя по всему, из золота. Статуя лежала лицом вниз, вытянув над головой руки. Пока они разглядывали ее, облака на небе разошлись, сквозь них прорвался солнечный свет. Золотое изваяние засверкало с головы до ног. Люси подумала, что, наверно, нет на свете другой такой прекрасной статуи.

— Ну и ну! — присвистнул Каспиан. — Вот это уже кое-что стоящее! Интересно, сумеем мы ее оттуда вытащить?

— Мы можем нырнуть за ней, сир, — предложил Рипишиппи.

— Пустая трата времени, — задумчиво произнес Эдмунд. — Если она из настоящего золота да еще и цельная — этакую тяжесть нам не поднять. И потом, в заводи будет двенадцать, если не пятнадцать, футов глубины... Впрочем, минуточку. Хорошо, что я сообразил прихватить с собой охотничье копье. Можно проверить, какая тут глубина. Подержите меня за руку, Каспиан, чтобы я не свалился в воду, хочу промерить глубину подальше от берега.

Каспиан ухватил его за руку, и Эдмунд, наклонившись вперед, начал опускать копье в воду. Не успело оно погрузиться и наполовину, как Люси сказала:

— Наверно, эта статуя не из золота, просто такой цвет у нее из-за воды. Видите, стоило копью войти в воду, оно стало такого же цвета...

— Что случилось? — спросили все разом Эдмунда, неожиданно выронившего копье.

— Я не смог удержать его, оно вдруг стало очень тяжелым. Понимаете — потяжелело!

— Ну вот, теперь оно уже на дне, — огорчился Каспиан. — Кажется, Люси права. У него теперь точно такой же цвет, как и у статуи.

Эдмунд тем временем переступал с ноги на ногу, как будто ботинки вдруг стали неудобными. Он нагнулся, пригляделся к ним, а потом, резко выпрямившись, закричал таким пронзительным голосом, что все сразу послушались:

— Назад! Прочь от воды! Дальше, дальше! Да поскорее!

Отступив от воды, все в недоумении уставились на него.

— Гляньте! Гляньте на носки моих ботинок!

— Вроде бы выпачканы чем-то желтым, — протянул Юстас.

— Они золотые. Сплошное золото. Поглядите, какими они стали. И пощупайте. Они уже отваливаются. И тяжелые, как свинец.

— Во имя Аслана! — вскричал Каспиан. — Неужели ты хочешь сказать...

— Да, именно это я и хочу сказать, — ответил Эдмунд. — Эта вода все превращает в золото. Копье стало золотым, потому оно и потяжелело. И стоило воде попасть на мои ботинки, как носки их стали золотыми. Мне просто повезло, что я не вздумал разгуливать босиком. Значит, этот бедняга на дне... ну, сами понимаете...

— Никакая это не статуя, — тихонько сказала Люси.

— Да, это ясно. Он пришел сюда в жаркий день. Решил искупаться. Разделся вон там, под обрывом, на том самом месте, где мы сидели. Бросился в воду и сразу пошел ко дну, как копье. Одежда истлела или ее растащили птицы, чтобы выстлать гнезда. А оружие так и лежит там, где его оставили.

— Не продолжай, — попросила Люси. — Это так страшно!

— Мы и сами лишь чудом избежали той же участи, — сказал Эдмунд.

— Да, действительно, мы были на волосок от гибели, — согласился Рипишиппи. — Когда мы шли по берегу, любой из нас мог намочить либо палец, либо ступню, либо хвост, либо усики...

— И все-таки, — решил Каспиан, — надо убедиться, что дело обстоит именно так. Проверим еще раз.

Он нагнулся, отломил веточку вереска, потом осторожно опустился на колени и погрузил ветку в воду. Опустил он вереск, а вытащил из воды совершеннейшее творение ювелира — ветку вереска, сделанную из чистейшего золота, мягкого и тяжелого, как свинец.

Лицо Каспиана раскраснелось. Он поднялся на ноги.

— Король, которому будет принадлежать этот остров, вскоре станет богаче всех властителей в мире. Поэтому отныне и навеки этот остров принадлежит нарнианской короне. Я нарекаю его Островом Золотых Вод. Прошу вас всех сохранить наше открытие в тайне. Никто не должен знать о нем. Даже Дриниан. За разглашение тайны — смерть. Слышали?

— Кому ты это говоришь? — возмутился Эдмунд. — Я и Люси не твои подданные. Поищи себе других мальчишек на побегушках. Я один из четырех древних властителей Нарнии, а ты всего лишь вассал Верховного Короля, моего брата.

— Вот, значит, до чего дошло, король Эдмунд? — Каспиан взялся за меч.

— Прекратите немедленно! — закричала Люси. — Просто невозможно иметь дело с мальчишками! Вы оба хвастаетесь, как первоклассные идиоты, и... оооох!

Она замолчала, как будто вдруг лишилась дара речи.

Внизу, по склону серого холма — серого оттого, что вереск еще не зацвел — совершенно бесшумно шествовал огромный лев. Самый огромный лев, которого когда-либо видели человеческие глаза. Он двигался поперек склона, совершенно не глядя на них, сверкая так, словно был залит солнечным светом, хотя на самом деле тучи сплошь затянули небеса. Потом, описывая эту сцену, Люси утверждала:

“Он был ростом со слона”. Но в следующий раз она уже говорила: “Он был с коня-тяжеловоза...”

Точные размеры в тот миг никого не интересовали. Никому не пришло в голову спросить, кто это такой. Все и так сразу поняли — это Аслан. Им стало стыдно за свое поведение, и они долго стояли и молчали. Никто не заметил, откуда Лев появился, и никто не видел, куда он ушел. Когда его не стало видно, они поглядели друг на друга, будто очнувшись от сна.

— Что это с нами вдруг случилось? — спросил Каспиан. — Я вел себя, как безмозглый осел.

— Сир, — пропищал Рипишиппи. — Не удивлюсь, если окажется, что вы попали под власть неких злых чар. Похоже, это какое-то проклятое место. Давайте поскорее покинем его и вернемся на корабль. И если бы вы доверили мне честь выбрать название для этого острова, я бы назвал его Островом Мертвой Воды.

— Да, похоже, это самое подходящее название, Рипи, — согласился Каспиан. — Так мне кажется — хотя чем больше об этом думаю, тем меньше понимаю, почему... Смотрите, — продолжал он, — погода проясняется, и я уверен, что Дриниану не терпится поскорее отчалить. То-то он удивится, когда мы расскажем, что здесь с нами было!

Однако, вернувшись в лодку, они рассказали не так уж много: их воспоминания о событиях последнего часа оказались почему-то смутными.

— Мне показалось, их величества вернулись на борт странно растерянные, будто их кто-то заколдовал, — говорил несколько часов спустя Дриниан, оставшись наедине с Ринсом.

"Утренняя заря” с надутым парусом давно летела по голубым волнам. Остров Мертвой Воды давно скрылся за горизонтом. Рине ничего не ответил, и Дриниан продолжал:

— Похоже, что-то приключилось с ними на острове. Но из их рассказов я уразумел лишь одно. Они считают, будто обнаружили там останки одного из семи лордов, которых мы разыскиваем. Вот только чьи именно — не знают.

— Я б на вашем месте не говорил об этом так, капитан. Ведь получается, что судьбу троих мы выяснили, остается разыскать лишь четырех. Значит, есть шанс вернуться домой до Нового Года. Я считаю, это совсем неплохо. Народ весь извелся. Да и у меня тоже табачок весь вышел... Покойной ночи, капитан.

Ветер, долго дувший с северо-запада сменился западным.

Каждое утро на рассвете, когда из моря вставало солнце, резной нос “Утренней зари” был нацелен прямо в середину солнечного диска. Некоторые утверждали, что солнце здесь гораздо больше, чем в Нарнии, но другие не соглашались, говоря, что не замечают ничего подобного. Они плыли и плыли вперед, подгоняемые легким, но устойчивым ветром, и не видели ничего: ни рыб, ни чаек, ни кораблей, ни берегов. И вот запасов снова осталось мало, а в сердца закрадывалось подозрение, что морю, по которому они теперь плывут, вообще нет конца. Но когда настал рассвет того дня, который, как они решили, должен был стать последним днем их плавания на восток, они увидели впереди, между кораблем и восходящим солнцем, невысокий остров, лежавший на море, как опустившееся отдохнуть облако.

Спустя несколько часов после полудня они бросили якорь в широкой бухте, спустили на воду лодку, доплыли до берега и сошли на сушу. Остров этот был совершенно не похож на те, которые они видели до сих пор. Миновав песчаный пляж, путешественники везде встречали лишь молчание и пустоту, как будто остров был совершенно необитаем. Тем не менее повсюду видели они правильно разбитые лужайки с такой ровной и короткой травой, какая растет только на газонах возле семейных гнезд английских лордов, где за нею в течение нескольких столетий непрерывно ухаживают сразу по десять садовников. На острове росло много деревьев, но все они отстояли на одинаковом расстоянии друг от друга, и нигде не было видно ни сломанной ветки, ни опавшего листочка. Порою ворковали голуби, никаких других звуков слышно не было.

Вскоре они набрели на широкую тенистую аллею, посередине которой пролегала посыпанная песком дорожка. В дальнем конце аллеи виднелся дом — невысокий, но длинный, серый и очень мирный в лучах послеполуденного солнца.

Они пошли в сторону дома, но тут Люси почувствовала, как в туфлю ей попал острый камешек. В незнакомом месте благоразумие

требовало окликнуть спутников и попросить их подождать, пока она переобуется. Но она этого не сделала, а просто отошла в сторонку и присела, чтобы снять туфлю. Шнурок стянулся узлом, и пришлось его распутывать.

Она не успела еще сладить с упрямым узлом, а ее спутники уже ушли на приличное расстояние. Пока девочка доставала камешек и снова надевала туфлю, они так отдалились, что она не слышала даже голосов. Зато она вдруг услышала нечто другое — и не со стороны дома: какие-то глухие удары, как будто дюжина рабочих изо всех сил колотила по земле огромными деревянными молотами. Стук этот быстро приближался. Люси сидела, прислонившись спиной к стволу, у нее уже не было времени вскарабкаться на дерево, поэтому она плотно к нему прижалась и затаилась в надежде, что ее не заметят.

По-прежнему что-то стучало по земле: “тум... тум... тум...” Что бы это ни было, теперь оно оказалось совсем близко. Девочка чувствовала, как при каждом “туммм” легонько вздрагивает земля. Но она не видела никого и ничего, хотя была уверена, что эти существа — или предметы — должны быть где-то позади нее. Через некоторое время стук раздался с тропы впереди нее. И о том, что это на тропе, ей говорили не только удары. Она видела, как при каждом таком ударе песчинки чуть взлетают вверх, будто что-то тяжело ступает по земле, но она не видела, что же это было. Наконец бухающие звуки сошлись в одном месте, примерно в двадцати футах от нее, и разом стихли. Зато зазвучали Голоса.

Люси стало по-настоящему страшно, ведь она по-прежнему никого не видела. Вся местность, так напоминающая парк при английской усадьбе, выглядела мирной и пустынной, такой же, какой они ее увидели, сойдя на берег. Тем не менее всего в нескольких футах от нее кто-то разговаривал.

— Друзья мои, теперь у нас появился шанс.

И на эти слова откликнулся нестройный хор других голосов:

— Слушайте, что он говорит! Слушайте!

— Он говорит, что у нас появился шанс!

— Хорошо сказано, Старшой!

— Никогда еще ты не говорил более справедливых слов!

— И вот что я вам скажу, — продолжал первый голос, когда хор притих. — Мы пойдем к морю и отрежем их от лодки, чтобы они не смогли вернуться на корабль. И каждый из нас покажет, что еще не

забыл, как следует обращаться с оружием. Мы их перехватим, когда они пойдут назад, к морю.

Его слова заглушил тот же нестройный хор.

— Так мы и сделаем!

— Никогда ты не предлагал лучшего плана, Старшой!

— Продолжай, Старшой!

— Лучшего плана не придумать!

Дождавшись, когда эти возгласы одобрения стихнут, первый голос провозгласил:

— Тогда идем, друзья мои! Поживее! Нам надо поторапливаться.

Это вызвало новый взрыв одобрения:

— Ты опять прав, Старшой!

— Лучшего приказа и не придумать!

— Я и сам говорил себе: “Надо торопиться!”

— Идем поскорее!

Снова застучало и замолотило по дорожке, сначала очень громко и совсем близко, но понемногу стук отдалялся и слабел, пока не замер где-то у берега.

Люси понимала, что не время сидеть и ломать голову над вопросом, кто бы могли быть эти невидимки. Как только стуки затихли вдали, она вскочила и со всех ног побежала вдогонку за своими друзьями. Она должна была во что бы то ни стало предупредить их, пока не случилась беда.

Пока она сидела и слушала, ее спутники успели дойти до дома — невысокого двухэтажного здания из прекрасного серебристо-серого мягкого камня, со множеством окон, уютно увитых плющом. Все было так тихо и спокойно, что Юстас решил:

— Наверно, дом пустой.

Вместо ответа Каспиан молча показал вверх, на трубу, из которой поднимался дым.

Войдя в широко раскрытые ворота, они оказались на просторном мощеном дворе. И тут-то увидели первое доказательство того, что на острове действительно творятся странные вещи. Посреди двора стоял водяной насос, а под насосом — бадья. Конечно, сами по себе это были вполне обыкновенные вещи. Но ручка насоса ходила вверх и вниз, хотя не было видно никого и ничего, что могло бы ее двигать.

— Здесь какое-то волшебство, — понизил голос Каспиан.

— Да нет, скорее просто автоматический насос, — возразил

Юстас. — Похоже, наконец мы попали туда, где живут цивилизованные люди.

В этот момент Люси нагнала их и, разгоряченная и запыхавшаяся, влетела во двор. Испуганным шепотом она начала рассказывать о подслушанном разговоре. Когда смысл ее рассказа дошел до всех, даже самым смелым стало не по себе.

— Враги-невидимки, — буркнул Каспиан. — И они хотят отрезать нас от лодки... Нда... Только этого нам еще не хватало!

— Нет ли у тебя какой-нибудь идеи насчет того, что они собой представляют, Лю? — спросил Эдмунд.

— Какие у меня могут быть идеи, Эд? Я их даже не видела!

— Но ты слышала их шаги. Как они звучали? Напоминали чем-нибудь человеческие?

— Они вовсе не походили на шаги, просто жуткий стук да голоса. Понимаешь — не шаги, а будто кто-то стучит по земле деревянным молотом.

— Интересно, — промолвил Рипишиппи, — станут ли они видимыми, если пронзить их мечом?

— Для этого надо сначала их разглядеть, — усмехнулся Каспиан. — Но нам лучше покинуть этот двор поскорей. Выйдем за ворота. А то один из этих господ стоит сейчас у насоса и слышит все, о чем мы говорим.

Они вернулись на тропинку и встали под деревья, надеясь, что таким образом будут не очень резко бросаться в глаза.

— Вообще-то все наши меры предосторожности бесполезны, — объяснял им Юстас, пока они шли. — Какой толк прятаться от них, если мы их не видим и не знаем, где они находятся. Может быть, сейчас они стоят вокруг и потешаются, глядя на нас.

— Послушайте, Дриниан, — предложил Каспиан. — Что если нам пожертвовать лодкой? Оставим ее здесь, спустимся к морю с другой стороны бухты и оттуда пошлем сигнал на “Утреннюю зарю”, чтобы она подошла туда и забрала нас?

— Там слишком мелко, и судно не сможет подойти, сир.

— Тогда можно добраться до корабля вплавь, — предложила Люси.

— Ваши величества! — вступил в разговор Рипишиппи. — Прошу выслушать меня. Я считаю, глупо надеяться, будто мы можем ускользнуть от невидимых врагов. Мы можем сколько угодно прятаться или ползать по земле, а они будут видеть каждый наш шаг.

Если эти существа намерены схватить нас, они наверняка сделали уже все необходимое, чтобы мы от них не ускользнули. И приставили какого-нибудь невидимку следить за нами. И, чем бы это ни кончилось, я предпочитаю со шпагой в руке встретиться с ними лицом к лицу, а не дожидаться, когда они схватят меня за хвост.

— Я считаю, что на этот раз Рипи прав, — согласился Эдмунд.

— И я уверена, — добавила Люси, — что, если Ринс или кто-нибудь еще на “Заре” увидит, что мы с кем-то сражаемся на берегу, они обязательно что-нибудь сделают.

— Но как они поймут, что мы сражаемся? — в отчаянии спросил Юстас. — Они же не увидят наших врагов! Выглядеть это будет так, будто мы ни с того ни с сего принялись размахивать мечами в воздухе. Ну, они и подумают, что мы решили поразмяться или просто валяем дурака.

Наступила неприятная и тревожная пауза.

— Так вот, — решил Каспиан. — Нам все равно придется встретиться с невидимками, чем бы это ни кончилось. Если нужно, вступим с ними в бой. Но, возможно, сначала они начнут переговоры, и тогда мы узнаем, чего они хотят. Итак, мечи наголо, а вы, Люси, держите стрелу на тетиве. Пожмем друг другу руки и вперед!

Было странно идти к берегу по лужайкам парка, который выглядел таким мирным и приветливым, и знать, что на берегу поджидает неведомый враг. Выйдя к морю и увидев лодку, лежащую точно так, как они ее оставили, и ровный песок, на котором не было видно ни единого живого существа, почти все невольно засомневались, а не почудился ли просто-напросто Люси весь этот ужас, или, может, она решила над ними подшутить. Но не успели они ступить на песок, как зазвучал Голос:

— Ни шагу дальше, господа, ни шагу дальше! — услышали они.

— Выслушайте вначале, что мы вам скажем. Нас здесь больше пятидесяти, и каждый хорошо вооружен.

— Слушайтесь его, слушайтесь! — зазвучал знакомый Люси нестройный хор.

— Это говорит наш Старшой!

— Можете на него положиться — он врать не станет!

— Он говорит вам чистую правду!

— Но я не вижу здесь не то что пятидесяти — ни одного воина!

— Рипишиппи огляделся вокруг.

— Вы правы, — прозвучал голос Старшого. — Вы нас не можете

видеть. Вы спросите почему? Так я вам отвечу: потому, что мы невидимки.

— Продолжай, Старшой, продолжай! — загомонил хор.

— Ты говоришь прямо как пописанному!

— Ив книге лучше не напишешь!

— Никто не объяснит им лучше, чем ты!

— Успокойтесь, Рипи! — тихонько шепнул Каспиан и продолжал уже более громким голосом. — Скажите же нам, невидимки, чего вы от нас хотите? Какими поступками мы могли возбудить в вас такую неприязнь, что вы решили напасть на нас с оружием в руках?

— Мы хотим, чтобы девочка, которая с вами, сделала для нас одно дело, — ответил голос Старшого.

Тут же вступил хор, восхищаясь, как ясно и понятно изложил Старшой их цели, и заверяя, что они все хотели сказать то же самое. Как только хор смолк, Рипишиппи возмущенно взвизгнул:

— Девочка! Да она наша королева!

— Это уж мы не знаем, королева она или нет, — заявил Старшой.

— И я не знаю, королева она или кто, — сказал еще кто-то.

— Откуда же нам знать, кто она, — подхватил второй.

Старшой продолжил:

— Но нам нужно кое-что такое, что может сделать только она!

Переждав очередной всплеск однообразного речитатива, Люси

спросила:

— Что же я должна сделать?

— И я предупреждаю вас, — вступил Рипишиппи, — что если речь идет о чем-нибудь таком, что умаляет честь ее величества или грозит ее безопасности, то вам представится возможность узнать, как только вы этого пожелаете, скольких невидимок сможет убить каждый из нас перед тем, как будет сражен сам.

— Хорошо, — согласился Старшой, — я объясню все по порядку. Но предупреждаю, что история эта очень долгая. Не угодно ль вам присесть и выслушать меня?

Предложение получило горячую поддержку прочих невидимок, но нарнианцы предпочли остаться на ногах.

— Хорошо, кому не нравится, тех мы неволить не будем. Так вот, этот остров с незапамятных времен принадлежит одному великому магу. А мы, если так можно выразиться, являемся его слугами. Впрочем, точнее было бы сказать — были его слугами. Короче говоря, маг приказал нам кое-что сделать. А нам это не понравилось.

Очень не понравилось. Почему не понравилось? Потому что нам не хотелось делать то, что он велел. Из-за этого маг впал в великий гнев. Почему? Ну, я должен вам сказать, что за все время, пока он владел этим островом, ему никто здесь не перечил. И он не привык, чтобы ему возражали. Словом, сами понимаете, он был отъявленный тиран...

Позвольте, о чем же это я говорил? Ну вот, маг рассвирепел, поднялся к себе наверх и заколдовал нас всех. Потому что сам он жил и все свои колдовские принадлежности держал наверху, а мы и жили, и сейчас живем внизу. Так вот, я и говорю — он поднялся вверх по лестнице и заколдовал нас, всех нас изуродовал. Потому что это заклятие меняло внешность. Я считаю, вы должны благодарить свою звезду за то, что не можете видеть нас такими, какими мы стали. Вы просто не поверите, какими мы были, пока он нас не заколдовал. Нет, право же не поверите, какие мы были красивые.

Поэтому, когда мы все стали такими уродами, нам стало невыносимо глядеть друг на друга. И что же мы тогда сделали, хотите вы знать? Хорошо, я расскажу, что мы сделали. Мы улучили время, когда маг спал после обеда, прокрались вверх по лестнице, а там, набравшись смелости, взяли его Волшебную Книгу и начали искать, нет ли в ней какого средства, чтобы избавиться от нашего уродства. Мы очень боялись, все вспотели и дрожали так, что и описать невозможно.

Хотите верьте, хотите нет, но уверяю вас — мы листали и листали эту Книгу, а средства, чтобы снять уродство, все не находили. Время шло, и мы боялись, что старый наш господин с минуты на минуту проснется. Не буду скрывать, я тогда весь взмок от страха...

Ну вот, короче говоря, мы наткнулись на заклинание, которое делает невидимками. И решили, что лучше уж стать невидимками чем оставаться такими уродами, какими он нас сделал. Понимаете мы хотели сделать все как лучше. Так вот, моя маленькая дочка, которая была тогда примерно такого же возраста, как и ваша девочка... и была хорошенькой девочкой до того, как всех нас изуродовало...

Впрочем, я рассказываю слишком подробно, а чем быстрее я все расскажу, тем быстрее будет все исправлено... О чем бишь я? Я и говорю, моя дочка произнесла это заклинание... потому что оно подействует только в том случае, если его произнесет либо маленькая девочка, либо сам маг... Понимаете, иначе оно бы не подействовало. А почему бы не подействовало? Потому что ничего бы не изменилось...

Ну вот, проговорила моя Клипси заклинание, да так хорошо, так внятно и громко, что мы сразу стали невидимыми... ну, лучше и не пожелаешь. Уверяю вас, все мы сразу почувствовали огромное облегчение от того, что больше не видели друг друга. Только... короче говоря, дело в том, что все простые смертные очень устают, если долго остаются невидимками.

Вдобавок выяснилось еще одно, совсем уж непредвиденное обстоятельство. Ведь нам и в голову придти не могло, что этот самый маг, о котором я вам говорил, тоже сделается невидимкой. С тех пор мы его ни разу не видели. И не знаем даже, то ли он умер, то ли куда-то ушел, то ли сидит сейчас у себя наверху, такой же невидимый, как и мы, а может, сошел вниз и расхаживает среди нас. Мы уж прислушивались-прислушивались, но, уверяю вас, от этого нет никакого толку. Он имел обыкновение ходить босиком, и шума от него при этом не больше, чем от кота. Я откровенно говорю вам, господа: знать, что он может ходить среди нас, смотреть и слушать, делать все, что захочет, а мы его не увидим — этого наши нервы больше уже не выносят.

Вот суть истории, которую поведал нашим путешественникам Голос Старшого. Мы привели ее здесь в сильном сокращении, опустив все, что говорили другие голоса. Потому что стоило Старшому произнести шесть-семь слов, как вступал хор его сотоварищей: они одобряли его, восхищались его манерой говорить и уверяли, что и они хотели бы сказать то же самое. Но когда рассказ наконец был закончен, наступило долгое молчание. Его нарушила Люси.

— Я не понимаю, — сказала она, — чего же вы от нас хотите.

— Как! — воскликнул голос Старшого. — Неужели я заболтался и забыл сказать вам самую суть?

Хор буквально взревел, с великим воодушевлением подтверждая и это:

— Это ты упустил!

— Не сказал ни слова!

— Нельзя было упустить лучше и полнее!

— Скажи им, Старшой, скажи, в чем суть!

Голос Вожака сказал несколько неуверенно:

— Вряд ли нужно заново повторять весь рассказ...

— Разумеется, не нужно, — в один голос подтвердили Каспиан и Эдмунд.

— Ну, если в двух словах, суть в том, что мы все время дожидаемся, когда к нам приплывет чужеземный корабль, а на нем окажется хорошенькая девочка, точь-в-точь такая, как вы, барышня. Она должна подняться вверх по лестнице, взять эту Волшебную Книгу и найти в ней заклинание, которое освобождает от невидимости. И прочитать его. Мы все поклялись, что первые же чужеземцы, которые ступят на наш остров — я имею в виду таких, у которых окажется с собою хорошенькая девочка, потому что, если б ее с ними не было, то это совсем другое дело, — так мы поклялись, что не выпустим их с острова живыми, если они не исполнят нашей просьбы. По этой же причине, господа, если ваша девочка не сумеет этого сделать, наш печальный долг — перерезать вам глотки. Это наш единственный шанс добиться того, что нам надо, и я надеюсь, что вы поймете нас и не будете на нас в обиде.

— Но я не вижу у вас никакого оружия, — сказал Рипишиппи. — Оно что, тоже невидимое?

Едва он это произнес, над головою у него что-то просвистело. Это было копье, которое, пролетев над ними, вонзилось в дерево и еще какое-то время вздрагивало.

— Вот вам копье, — сказал голос Старшого. Остальные зашелестели:

— Да, Старшой, это копье!

— Это его копье!

— Нельзя метнуть копье лучше, начальник!

— Просто отличный бросок!

— Да, — подтвердил голос Старшого, — оно пущено моей рукой. Когда оружие отделяется от нас, оно становится видимым.

— Но почему вы так настаиваете, чтобы это сделала я? — удивилась Люси. — Почему бы этого не сделать кому-нибудь из вас? Неужели среди вас нет ни одной девочки?

В ответ загомонили сразу все голоса:

— Мы боимся...

— Нам страшно...

— Мы не смеем больше подниматься наверх...

— Другими словами, — заключил Каспиан, — вы требуете, чтобы эта девочка встретила лицом к лицу опасность, которой вы не решаетесь подвергнуть своих дочерей и сестер?

Голоса обрадовано согласились с ним:

— Ты прав, совершенно прав!

— Лучше об этом и не скажешь!

— Сразу видать, вы получили хорошее образование, самую суть сказали.

— Каждый вам подтвердит, что это здорово сказано!

— Но это же просто возмутительно... — начал Эдмунд, но Люси остановила его:

— Когда мне подняться наверх — ночью или можно подождать до завтрашнего дня?

(Мы забыли сказать, что рассказ Старшого занял столько времени, что уже начинало темнеть).

— О, разумеется, днем, — ответил голос Старшого. — На этот счет будьте спокойны. Нам и в голову не придет просить вас подняться туда ночью. Идти наверх, да еще в темноте? Уффф!

— В таком случае я это сделаю, — согласилась Люси. — Нет, нет, — обратилась она к своим спутникам, — не вздумайте меня останавливать! Разве вы не видите, что противиться бесполезно? Их тут несколько десятков. Драться с ними мы не можем, а если я пойду наверх, то у нас появится шанс на спасение.

— Ты забыла про чародея, — напомнил Эдмунд.

— Нет, не забыла. Но, может быть, он совсем не такой страшный, как они считают. Неужели вы до сих пор не поняли, что эти невидимки не очень-то смелые.

— Не очень-то умные, это будет точнее, — сказал Юстас.

— Ну сама подумай, Лю! — настаивал Эдмунд. — Нам нельзя позволить тебе такой шаг! Как мы будем себя чувствовать, если выдадим тебя, чтобы спасти свои шкуры? Спроси Рипи, он скажет то же самое!

— Но если вы меня не пустите, вы не спасете ни себя, ни меня. Мне совсем не хочется, чтобы меня изрубили на куски невидимые мечи, как, впрочем, и любому из вас.

Совершенно неожиданно ее поддержал Рипишиппи:

— Ее величество совершенно правы. Если бы мы могли рассчитывать, что спасем ее, вступив в бой, то наш долг был бы прост и ясен. Но и мне, и другим, как я полагаю, очевидно, что мы не можем сделать этого. К тому же услуга, о которой просят эти существа, ни в коей мере не умаляет чести ее величества. Более того, выполнив их просьбу, ее величество совершит благородное дело, которое 

вполне можно назвать подвигом. И если наша королева без сердечной дрожи может думать о возможной встрече с магом, то я преклоняюсь перед ней и отговаривать ее не стану.

А так как всем было известно, "то Рипишиппи не испугался ни разу в жизни, он мог позволить себе такие слова, не опасаясь, что его поймут превратно. Но мальчики, которым не раз приходилось испытывать страх, слушая его, покраснели от стыда до корней волос. Каковы бы ни были их чувства, они понимали — придется уступить. И когда они объявили, что согласны, ответом был долго не смолкавший хор радостных восклицаний, благодарностей и заверений, никто, мол, не сомневался, что все кончится хорошо. Потом голос Старшого (снова горячо поддержанный всеми остальными) предложил нарнианцам войти в дом, чтобы поужинать и переночевать. Сначала никто не хотел принимать приглашение, но Люси переубедила их:

— Вряд ли нас ожидает какая-нибудь ловушка, им это ни к чему, к тому же вряд ли они способны на такую хитрость.

Друзья согласились с нею и пошли к дому, сопровождаемые громким стуком невидимых молотов, а когда процессия вступила на мощеный двор, стук превратился в оглушительный грохот.

Невидимки приготовили для своих гостей воистину царское угощение. Забавно было смотреть, как тарелки и блюда снуют к столу и от стола сами собой, и не видеть, кто их носит. Зрелище было бы потешным даже в том случае, если бы блюда ровно двигались в воздухе, сохраняя постоянную высоту над полом — это естественно ожидать от вещи, которую несут в руках, пусть даже и невидимых. Но здесь все выглядело иначе. Блюда передвигались к длинному пиршественному столу серией подскоков. Каждое блюдо подпрыгивало вверх на высоту не менее пятнадцати футов, затем стремительно опускалось вниз и замирало на расстоянии каких-то трех футов от пола, после чего снова подскакивало. Если в тарелке был суп или мясо с подливкой, то на стол они чаще всего прибывали в плачевном состоянии.

— Я просто сгораю от любопытства: кто они такие? — шепнул Юстас Эдмунду. — Как ты думаешь, они хоть чуточку похожи на людей? Я считаю, что скорее всего это какие-нибудь кузнечики или лягушки — разумеется, огромные.

— Ты, наверно, прав, — так же тихо ответил Эдмунд. — Только смотри, чтобы про кузнечиков не услышала Люси. Это ее слабинка. Она терпеть не может насекомых, а уж огромных — тем более.

Наши путешественники неплохо провели время и могли бы провести его еще лучше, если бы еда была приготовлена не так неряшливо, а беседа бы не сводилась к бесконечным изъявлениям одобрения и согласия. Стоило кому-нибудь из них сказать сущий пустяк, как невидимый хор начинал восхищаться и соглашаться, причем особенно восторженно соглашался с тем, с чем мудрено было не согласиться. Но иногда невидимки высказывали и самостоятельные суждения вроде следующего:

— Я всегда говорил: если проголодаешься, то понравится любая еда!

— Совсем стемнело. Значит, скоро ночь!

Или:

— Как вы могли добраться к нам по воде? Ведь она такая мокрая, не правда ли?

Хотя в поводах для веселья не было недостатка, Люси нет-нет да и поглядывала на зияющий темный вход, ведущий к лестнице — он хорошо был виден с того места, где она сидела. Девочка гадала, что-то она встретит там завтра утром, когда поднимется по этой лестнице. Тем не менее она воздала должное еде, которая, в общем, была и вкусной, и сытной: грибной суп, жареные цыплята, горячая поджаренная ветчина, крыжовник, красная смородина, творог, сливки, молоко и медовый напиток. Медовый напиток понравился всем, кроме Юстаса, который, отведав его, после горько в этом раскаивался.

Для Люси проснуться на следующее утро было все равно, что проснуться в день экзамена или назначенного визита к зубному врачу. А утро выдалось такое прелестное: жужжали пчелы, влетая в ее раскрытое окно, лужайка перед домом выглядела точь-в-точь, как где-нибудь в Англии. Она встала, оделась, а за завтраком старалась и есть, и говорить так, как будто сегодня был самый обычный день. Она терпеливо выслушала все, что наговорил ей Старшой насчет устройства верхнего этажа и того, что она там должна делать. Попрощавшись с друзьями — а они были так взволнованы, что не сумели ничего сказать ей, — Люси направилась к лестнице и начала подниматься по ней, не оглядываясь.

На лестнице оказалось светло, и это уже было хорошо. В конце первого пролета виднелась площадка с окном. Пока Люси поднималась до нее, она все время слышала, как внизу, в зале, тикают старинные часы. Когда она добралась до площадки, свернула налево и пошла по следующему пролету, тиканье часов смолкло.

Наконец она добралась до верхнего этажа и увидела перед собой широкий, длинный коридор с большим окном в дальнем его конце. По-видимому, этот коридор проходил вдоль всего верхнего этажа: был он очень нарядный, украшен резными панелями, застлан мягким ковром. С обеих сторон в него выходило много дверей. Девочка постояла тихонько и не услышала ничего: ни писка мыши, ни жужжания мухи, ни шелеста занавесок — ни звука, если не считать биения собственного сердечка.

"Последняя дверь слева", — сказала она себе.

И тут ей показалось, что главная трудность ее предприятия заключается именно в том, что дверь — последняя. Чтобы дойти до нее, надо будет пройти мимо всех комнат. И в любой из них может оказаться маг, спящий или бодрствующий, может быть, невидимый, а может быть, и мертвый. Но ей сейчас не следовало думать об этом. И Люси пошла вдоль коридора. Ковер был таким толстым, что она ступала совершенно бесшумно.

"Что бы ни случилось, я не должна бояться, — подбадривала себя Люси. — Да здесь и нет ничего страшного".

Действительно, это был тихий коридор, залитый ярким солнечным светом, вот только, может быть, слишком уж тихий. Он бы понравился ей еще больше, если бы не нарисованные на дверях непонятные знаки: ярко-красные, извилистые, замысловатые. Люси, конечно, не понимала их смысла, но чувствовала, что ничего хорошего они означать не могут. Но и это было бы вполне терпимо, если бы не висевшие на стенах уродливые маски с пустыми дырами вместо глаз, из-за чего у них было странное выражение. Люси не могла отделаться от чувства, что как только она поворачивается к ним спиной, маски оживают и принимаются корчить рожи.

Люси миновала уже шесть дверей и тут в первый раз по-настоящему испугалась. Целую секунду ей казалось, что из стены высунулось отвратительное бородатое личико и скорчило ей гнусную гримасу. Заставив себя остановиться и внимательно поглядеть на стену, она поняла, что никакое это не лицо. Это было всего лишь маленькое зеркальце того же размера и формы, что и ее собственное лицо, но только украшенное сверху взъерошенными волосами, а снизу — свисающей с рамы бородой.

"Я просто мельком увидела собственное отражение, когда проходила мимо, — успокаивала себя Люси. — Вот и все. Просто зеркало, совершенно безобидное зеркальце..."

Но собственное лицо, украшенное чужими волосами и бородой, ей совершенно не понравилось. Девочка ускорила шаги, стараясь побыстрей пройти дальше. ( Не знаю, зачем там висело Бородатое Зеркало, ведь сам-то я не маг...)

Она шла и шла, но никак не могла дойти до последней двери, так что начала сомневаться, не волшебный ли этот коридор и не удлиняется ли он все время? Наконец Люси дошла до нужной двери и увидела, что она открыта.

За дверью оказалась просторная комната с тремя большими окнами, а все ее стены от пола и до потолка были сплошь уставлены книгами. Книг тут было больше, чем успела повидать Люси за всю

свою жизнь: и крохотные тоненькие книжечки, и толстые унылые тома, и книги, больше любой церковной Библии, все в кожаных переплетах, пахнущие стариной, ученостью и волшебством. Из объяснений Старшого она знала, что не надо тратить времени на книжные полки. Нужная книга — Волшебная — должна лежать на письменном столе, стоящем в центре комнаты. Увидев этот стол и Книгу на нем, она поняла, что читать придется стоя: в комнате не нашлось ни одного стула. Люси решила закрыть дверь.

Но дверь не закрывалась.

Здесь кое-кто может не поверить девочке, но я считаю, что она говорит чистую правду. Она объяснила, что в любом другом месте ей бы и в голову не пришло закрываться, но в этой комнате она почувствовала, что не может спокойно читать книгу, стоя спиной к раскрытой двери. И я бы на ее месте почувствовал то же самое.

Особую тревогу внушали размеры самой Книги. Люси так и не смогла выяснить у Старшого, где именно в Книге искать заклинание, которое делает невидимок видимыми. Он даже несколько растерялся, когда девочка спросила об этом. Похоже, он считал, что Люси должна начать с первой страницы и читать все подряд, пока не дойдет до нужного места. Люси подозревала, что он даже не представляет, что нужное место в книге можно найти как-то иначе.

"Этак ее придется читать целый день, а то и неделю! А мне уже кажется, что я пробыла здесь много часов".

Подойдя к письменному столу, она коснулась рукой переплета — и ее пальчики сразу свело судорогой, как будто книга была наэлектризована. Люси попыталась открыть книгу, но поначалу из этого ничего не вышло. Девочка не сразу поняла, что книга застегнута на две свинцовые застежки, а когда расстегнула их, то раскрыть книгу оказалось так же легко, как и любую другую. И какой же удивительной оказалась эта книга!

Во-первых, она была не напечатана, а написана — четкими, ровными буквами, с толстыми линиями там, где перо шло вниз, и тоненькими, волосяными там, где перо шло снизу вверх, поэтому читать ее было легко, даже легче, чем печатную. Во-вторых, она была так красива, что Люси с минуту просто любовалась Книгой, забыв, что ее надо читать. Бумага была гладкой и похрустывающей, приятно пахнущей. И множество рисунков: на отдельных листах, посреди страниц и вокруг заглавных букв в начале каждого заклинания.

У Книги не было ни титульного листа, ни заглавия. С первой же страницы начинались заклинания, и поначалу они касались всяких пустяков. Первое заклинание, например, предназначалось для выведения бородавок (его надо было произносить, обмывая руки при лунном свете в серебряном тазу). Затем от зубной боли и судорог, а также заклинание, которое спасет от роя пчел. Картинка, изображающая человека с зубной болью, получилась такой живой, что от одного ее вида и у вас могли бы заболеть зубы, если, конечно, рассматривать эту картинку достаточно долго. Лист, на котором было написано четвертое заклинание, усеивали золотые пчелы, такие живые на вид, что на миг нашей исследовательнице показалось, будто насекомые на самом деле летают.

С большим трудом Люси заставила себя оторваться от этой страницы, когда же наконец перевернула — следующая оказалась не менее интересной.

"Но мне надо дальше", — торопила себя Люси.

Она бегло просмотрела еще около тридцати страниц, которые могли научить ее искать клады; припоминать то, что забылось, или забывать то, что хотелось бы забыть; узнавать, говорят ли вам правду или ложь; вызывать (или разгонять) ветер, туман, дождь со снегом или просто дождь; наводить волшебный сон или превращать человеческую голову в ослиную (правда, для этого требовалось, чтобы человек от природы был с придурью). Чем дальше она читала, тем красивее и ярче становились картинки.

Потом она дошла до страницы с такими ослепительно яркими картинками, что поначалу и не обратила внимание на текст. Но заглавие все-таки заметила: “Безотказное заклинание, которое сделает ту, что его произнесет, прекрасней, чем это дозволено простым смертным...”

Люси разглядывала рисунки, низко нагнувшись над страницей. Если сначала ей казалось, что картинки какие-то запутанные и тесно заполнены всякими фигурками, то понемногу они становились все яснее и отчетливее. На одной из них изображалась девушка, стоящая возле стола и читающая огромную книгу. И она была одета точно так же, как Люси. На следующей картинке Люси (теперь было видно, что девочка на картинке и есть сама Люси) стояла с усталым лицом, чуть приоткрыв рот, как будто читала что-то наизусть или пела. На третьей картинке неземная красота уже снизошла на нее. И как это ни странно — картинка-то была совсем маленькой, по крайней мере казалась такой вначале — но девочка на ней выглядела точь-в-точь, как Люси: ну, совсем живая!

Несколько секунд они глядели в глаза друг дружке, а потом настоящая Люси потупила глаза. У нее голова закружилась от невероятной красоты, которой блистала девочка на картинке, хотя сразу было понятно, что это лицо самой Люси.

Затем картинки побежали одна за другой, стремительно сменяя друг друга. Она увидела себя на престоле, во время грандиозного турнира в Калормене, где все короли мира сражались во славу ее красоты. Но этот турнир сразу же превратился в настоящую войну. И вот уже все страны: и Нарния, и Арченланд, и Тельмар, и Гальма, и Калориен, и Теребинты — лежали в развалинах, опустошенные обезумевшими от любви королями, герцогами и могучими рыцарями, добивавшимися ее благосклонности...

Потом все переменилось, и Люси, все еще прекрасная сверх всякой меры, оказалась снова в Англии. Сьюзен (которая всегда считалась самой красивой у них в семье) уже вернулась из Америки. Сьюзен на картинке была точь-в-точь как настоящая, только теперь она выглядела какой-то простоватой и грубоватой, с неприятным выражением лица. Было видно, что Сьюзен завидует ослепительной красоте Люси, но это не имело значения — Сьюзен теперь никого не интересовала.

"Я скажу это заклинание, — решила Люси. — Какое мне до всего этого дело? Вот сейчас скажу..."

Она сказала “Какое мне до всего этого дело?” потому, что внутренний голос говорил ей: “Ты не должна этого делать”.

Но когда она снова взглянула на открытую страницу с заклинанием, чтобы уже прочесть его, прямо среди написанного текста появилась еще одна картинка. Раньше там ее не было. Прямо на Люси смотрели глаза Великого Льва, Аслана. Он был нарисован таким золотым и сверкающим, таким страшно живым, что, казалось, вот-вот шагнет к ней прямо со страницы. До самого конца этого приключения она пребывала в уверенности, что Лев действительно чуть-чуть шевельнулся, выступив из страницы. И уж в любом случае в выражении его лица никак нельзя было ошибиться. Он заворчал и оскалился так, что стали видны все его острые зубы. Люси ужасно перепугалась и поскорее перевернула страницу.

Спустя некоторое время она наткнулась на заклинание, позволявшее узнать, что думают про нас наши друзья. А так как Люси все еще хотелось испытать действие заклинания, которое сделало бы ее прекраснее, чем это дозволено простым смертным, но произнести его не смела, она поспешно, боясь, как бы не сказать все же тех слов, проговорила эти. (Ничто в мире не заставит меня воспроизвести их здесь). И замолчала, ожидая, что же произойдет.

Но ничего не происходило. Она начала разглядывать картинки, на которые вначале не обратила внимания. И сразу же увидела картинку, изображавшую самую невозможную в мире вещь: вагон третьего класса и в нем двух самых обычных школьниц. Девочка сразу же узнала их: Марджори Престон и Мэри Федерстоун. Но изображение перестало быть картинкой. Все ожило. Люси видела, как за окном вагона мелькали телеграфные столбы, а девочки болтали о чем-то и смеялись. Потом понемногу начали различаться их голоса, как это бывает, когда включишь радио. Она уже могла разобрать, о чем говорят ее подружки.

— Так я смогу хоть иногда видеть тебя в этом семестре? — спрашивала Мэри. — Или ты по-прежнему будешь все время крутиться вокруг Люси Певенси? Вы до сих пор дружите?

— Ну, вряд ли это можно назвать дружбой, — несколько смутилась Марджори.

— Уж, не скажи. В прошлом семестре ты на ней просто помешалась.

— Вот уж нисколечко! — с негодованием воскликнула Марджори. — Если нужно, я могу выбрать себе подружек поумнее, чем она! Нет ничего хуже, чем возиться с такой малышкой! Я и так жутко устала от нее и не могла дождаться, когда же кончится семестр.

— Ну, больше тебе мучиться со мной не придется! — крикнула Люси. — Ах, какая же ты двуличная!

Звук собственного голоса тотчас привел ее в чувство, она поняла, что кричит на картинку, а настоящая Марджори далеко отсюда, более того, совсем в другом мире.

— Ну и ладно, — уговаривала себя Люси. — Я-то думала о ней куда лучше, чем она обо мне. Я ведь столько сделала для нее в прошлом семестре, так ее полюбила, что... что вряд ли какая девочка еще сможет полюбить ее так сильно. Причем она хорошо об этом знает, но все-таки наговорила обо мне таких гадостей этой Мэри Федерстоун. Там ведь были и какие-то другие девочки! Неужели все мои подружки точно такие же? Там еще столько разных картинок... Нет, больше не буду смотреть! Не хочу, не хочу!

И с усилием она перелистнула страницу, на которую успела капнуть ее большая сердитая слеза.

На следующей странице ее ожидало заклинание для тех, кто хотел поднять настроение. Рисунки здесь были совсем маленькие, но зато очень красивые. Когда же Люси начала читать заклинание, оно оказалось всего-навсего сказкой, которая занимала всю эту страницу и три следующих. Но еще не дочитав и до середины, Люси забыла, где она, забыла даже то, что просто читает. Она вошла в эту сказку, как в настоящую жизнь, и все картинки оказались тоже живыми. Перевернув четвертую страницу и дочитав ее до конца, Люси заявила:

— Это самая чудесная сказка из всех, какие я читала, и боюсь, что такой мне больше уже никогда не прочесть! Будь на то моя воля, читала бы ее, не отрываясь, десять лет подряд. А сейчас надо хотя бы еще разок перечитать ее, пока я здесь!

И тут Волшебная Книга показала свой нрав. Оказывается, она не позволяла вернуться к тому, что было уже прочитано. Страницы справа переворачивались, как в обыкновенной книге, а страницы слева, уже прочитанные, никак не хотели перелистываться.

"Ох, какая досада! — расстроилась Люси. — Так хочется прочесть эту сказку еще раз! Но, если нельзя перечитать, я ее сейчас вспомню. Как там было? С чего она начиналась? Она о том, как... о том... боже мой, да что же это такое? Она без следа исчезла из моей памяти! И даже последняя страница теперь совершенно чистая. Какая странная книга! Но как я могла так быстро все позабыть? Что же там все-таки было? Что-то насчет чаши, меча, дерева и какого-то зеленого холма. Это я хорошо помню. Но вот как все начиналось?.. Что же мне теперь делать?"

Ей так и не удалось ничего вспомнить ни тогда, ни после, до самого конца ее жизни. Но с тех пор всякая интересная история, прочитанная Люси, казалась ей частью прекрасной и неуловимой сказки из Волшебной Книги, которую она так и не смогла запомнить.

Убедившись, что сказка ушла безвозвратно, Люси со вздохом перевернула страницу и с удивлением увидела, что на следующей совсем нет картинок. Такая страница в этой книге встретилась ей впервые. Но зато на ней было то, ради чего она пришла в эту комнату: заклинание, которое делало невидимое видимым. Именно то, что она искала. Сначала Люси внимательно прочла текст про себя, чтобы разобрать все трудные слова, а потом начала, не торопясь, очень внятно, читать вслух. И сразу же увидела, что оно действует: при первых же произнесенных словах в заглавных буквах вверху страницы проступила краска, а в пробелах текста начали появляться рисунки.

Это выглядело так, словно она держит над огнем листок, исписанный невидимыми чернилами, и текст проявляется от тепла. Только вместо тусклых сероватых букв, выведенных лимонным соком (самые простые и доступные невидимые чернила), все запестрело золотой, голубой и ярко-алой красками. Но рисунки оказались какими-то странными, на них было слишком много всяких фигурок. Люси с трудом удавалось одновременно читать заклинание и разглядывать картинки. И чем-то они ей не понравились. Девочка подумала: “Наверно, я сделала видимыми не только этих Колотунов, но и уйму прочего народа. Вокруг таких мест, как дом чародея, должно слоняться без дела много всяких невидимок. Среди них могут оказаться такие, которых лучше бы и не видеть”.

В этот момент она услышала, что за ее спиной по коридору кто-то идет, ступая мягко, но несколько тяжеловато. Конечно, она тут же вспомнила все, что ей рассказывали про мага: ходит всегда босиком, а шуму от него не больше, чем от кота. В таком случае всегда лучше сразу обернуться и увидеть, что это такое, чем дожидаться, дрожа, пока это приблизится к тебе сзади. И Люси обернулась.

Лицо ее запылало от счастья и (чего она не могла видеть) на миг стало почти таким же прекрасным, как у той Люси — из Волшебной Книги. Вскрикнув от восторга, она бросилась к двери, протягивая вперед руки. Потому что у порога стоял сам Аслан, Великий Лев, Величайший из всех Великих Властителей. Сильный, теплый, самый настоящий, он позволил ей расцеловать себя и зарыться лицом в сияющую золотую гриву. Прошло несколько секунд, и из груди Льва послышался низкий, переливчатый гул, похожий на раскаты отдаленного грома. Люси решила, что он так мурлычет.

— Ах, Аслан! Как мило, что ты пришел!

— Я был здесь все время, но ты только сейчас сделала меня видимым.

— Ой, Аслан! — Люси позволила себе легкий упрек. — Ты смеешься надо мной. Неужели я могла сделать что-то такое, от чего ты стал видимым?

— Ты сделала это, — сказал он. — Ты прочла заклинание. Или

ты думаешь, что я не подчиняюсь законам, которые сам же установил?

Он помолчал немного, а потом сказал уже другим тоном:

— Девочка, мне кажется, ты позволила себе подслушивать.

— Подслушивать?

— Ты же подслушала то, что о тебе говорили твои одноклассницы?

— Ах, ты об этом! Разве это было подслушиванием, Аслан? Мне казалось, что это всего-навсего волшебство.

— Если ты шпионишь за кем-нибудь, пользуясь волшебными средствами, это все равно шпионство... И ты немного несправедлива к своей подруге. Она, конечно, очень слабохарактерная, но любит тебя. Просто она испугалась, что та, другая, девочка станет ее высмеивать, и сказала ей то, чего совсем не думала.

— Все равно, вряд ли я смогу когда-нибудь забыть ее слова.

— Да, ты их уже не забудешь.

— О боже мой! — сказала Люси. — Значит, я все испортила? Ты хочешь сказать, что, если бы я ее не подслушала, мы всю жизнь были бы верными, любящими подругами, а теперь мы больше никогда не будем дружить?

— Дитя мое, разве я не объяснял тебе, что никто не может сказать, что будет потом?

— Да, Аслан, ты говорил мне об этом, — согласилась Люси, окончательно расстроившись. — Ах, как мне жаль! Но прошу тебя, пожалуйста...

— Что, милая?

— Нельзя ли мне когда-нибудь еще раз прочитать ту сказку? Ту, которую я не смогла запомнить. А может быть, ты сам расскажешь мне ее, Аслан? Ах, пожалуйста, прошу тебя!

— Конечно, я расскажу ее тебе и буду рассказывать еще долгие годы... А теперь пойдем отсюда. Нам надо повидать хозяина этого дома.

Люси вышла за огромным Львом в коридор и сразу увидела идущего навстречу босого старца в длинной красной мантии. Его длинные седые волосы украшал венок из дубовых листьев. Белая густая борода доходила старику до пояса, при ходьбе он опирался на причудливый резной посох. Увидев Аслана, старец низко поклонился и сказал:

— Приветствую вас, сир, в самом бедном из ваших домов!

— Как поживаешь, Кориакин? Не наскучило тебе управлять столь глупыми подданными? И как тебе нравится народец, к которому я тебя приставил?

— Вы говорите, наскучило? Нет, я бы так не сказал. Они, конечно, тупоумны, но безобидны и не способны натворить настоящих бед. Сказать по правде, я уже к ним немножко привязался. Но должен признать, что порой они меня очень сильно раздражают и даже злят. Я жду не дождусь того дня, когда ими можно будет управлять посредством разума, а не примитивной магии.

— Всему свой срок, Кориакин.

— Я знаю, сир, все приходит в свой срок, — отозвался старец, — только иных сроков можно и не дождаться... Намерены ли вы перед ними явиться, сир?

— Нет, — ответил Лев, слегка взрыкнув при этом. Люси решила, что этот рык должен означать что-то вроде короткого смешка. — Я боюсь, что с перепугу они лишатся и того разума, который у них сейчас есть. Много звезд успеет состариться и уйти на покой, прежде чем твой народ будет готов к этой встрече. А сейчас я вас покину. Сегодня до захода солнца я должен навестить гнома Трумпкина, который сидит в Каир-Паравеле и высчитывает день, когда его господин вернется наконец домой. Я расскажу ему о ваших приключениях, Люси. И не смотри на меня так печально. Мы скоро встретимся вновь.

— Объясни мне, пожалуйста, Аслан, — попросила Люси, — когда же наступит это “скоро”.

— Для меня любой срок — “скоро”. 

И, проговорив это, Аслан исчез. Люси осталась наедине с магом.

— Ушел. И оставил нас с вами в совершеннейшем унынии. И так он поступает всегда, и удержать его невозможно. Потому что он не ручной лев, а вольный... Да, так как вам понравилась моя Книга?

— Очень понравилась... правда, не вся, — честно ответила Люси. — Значит, вы все время знали, что я здесь?

— Хм... Когда я позволил своим Тупицам сделаться невидимками, я, разумеется, знал, что скоро вы приплывете сюда и снимете с них чары. Правда, не знал, когда именно. И вчера утром не ждал вашего появления и не наблюдал за тем, что здесь творится. Понимаете, они ведь сделали невидимкой и меня, а когда я невидим, меня все время клонит в сон. Ну, и вдобавок скукотища с этими моими Тупицами. Так что я прозевал ваше появление... Вы не голодны?

— Так... немножечко, — сказала Люси и почувствовала, что очень проголодалась. — Я не представляю, который теперь час.

— Тогда пошли, — сказал маг. — Для Аслана любой срок — “скоро”, зато у меня в доме любой час подходит для того, чтобы заморить червячка.

Они прошли немного по коридору, и маг открыл одну из дверей. Войдя в нее, Люси оказалась в очень красивой комнате, солнечной и уставленной цветами. Посреди нее стоял стол. Когда они вошли, он был совершенно пустой. Но, разумеется, стол этот был волшебный: стоило старику сказать одно-единственное слово, как сразу появились скатерть, серебряные тарелки, стаканы и бутылки. Да не пустая посуда, а с едой и питьем.

— Надеюсь, это вам понравится, — сказал старик. — Я постарался раздобыть еду, которая напомнит вам дом. Право, это лучше того, чем вас недавно здесь потчевали!

— Все очень мило, — обрадовалась Люси (и сказала чистую правду).

На столе стояли: омлет, горячий, как будто его только что сняли с плиты; холодная баранина с зеленым горошком; клубничное мороженое; лимонад, чтобы запивать еду, и чашка горячего шоколада на десерт. И все удивительно вкусное. Но сам маг ел только хлеб и пил только вино. В его манерах не было ничего пугающего или неприятного, и вскоре они с Люси уже болтали, как старые друзья.

— Заклинание подействовало как следует? — спросила Люси. — Я хочу сказать, Тупицы сразу стали видимыми?

— Разумеется. Теперь все видимые. Только сейчас они, наверно, еще спят. Они обязательно ложатся спать в полдень.

— А теперь, когда они видят друг друга, вы их избавите от уродства? Сделаете их такими, как прежде?

— Ну, это деликатный вопрос, — ответил маг. — Понимаете, это лишь им самим кажется, что они раньше были очень красивыми. Они утверждают, что я их изуродовал, но я-то думаю иначе. Я считаю, и многие согласятся со мной, что изменились они к лучшему.

— Выходит, они ужасно самодовольны?

— Еще как! — воскликнул маг. — Ив первую очередь, конечно, их Старшой, а от него заразились все остальные. Что бы он им ни сказал, они верят любому его слову.

— Мы уже это заметили.

— Я считаю, что и мне, и им без него было бы только лучше, — продолжал маг. — Разумеется, я могу превратить его во что-нибудь бессловесное или наложить на него заклятие, чтобы никто не верил ни единому его слову. Но мне не хочется делать этого. Пусть уж они лучше восхищаются им, нежели не восхищаются никем.

— А вами они не восхищаются?

— О нет! И не будут.

— Это потому, что вы их изуродовали? То есть превратили в то, что им кажется уродливым?

— Все началось еще раньше. Они были недовольны, что я заставлял их работать. А вся работа сводится к тому, чтобы присматривать за садом и выращивать хлеб и овощи. Они воображают, что делают это только для меня, а не для себя самих. И если бы я их не понукал, они бы вообще ничего не делали. А если бы я не предписывал каждый их шаг, то даже не представляю, что бы они натворили!

Как вы понимаете, прежде всего надо поливать сад. В полумиле отсюда, выше по склону холма, есть прекрасный источник. Оттуда течет ручей, который проходит как раз за оградой сада. Все, чего я от них хотел — чтобы они брали воду прямо из ручья, а не таскали ведрами из источника. Каждому приходится ходить вверх по нескольку раз в день, по дороге оттуда они проливают добрую половину воды и к тому же очень устают. Но они и слушать меня не пожелали и отказались сразу и наотрез.

— Они что же, всегда такие глупые?

Маг только вздохнул.

— Вы даже представить себе не можете, — пожаловался он, — сколько у меня из-за них хлопот. Несколько месяцев подряд они мыли все тарелки и ножи перед обедом: им вдруг пришло в голову, что таким образом они сэкономят время, потому что не надо будет мыть посуду после обеда. Как-то раз я застал их, когда они сажали в землю вареный картофель, тоже из экономии: его уже не надо будет варить, когда выкопаешь из земли! Однажды в маслодельню забрел кот, так сразу же двадцать молодцов бросились вытаскивать оттуда молоко. Никому и в голову не пришло, что надо просто выгнать кота... Но я вижу, что вы уже перекусили. Давайте-ка пойдем и посмотрим на Тупиц, если, конечно, их можно отсюда увидеть.

Они прошли в другую комнату, сплошь уставленную какими-то сверкающими полированными инструментами неизвестного назначения, что-то вроде астролябий, небесных глобусов, хроноскопов, поэзиметров, хориямбусов и теодолиндов. Маг подвел ее к широкому окну.

— Здесь они. Поглядите на своих Тупиц.

— Я никого не вижу. А что это такое на лужайке? Очень похоже на грибы.

Предметы, на которые показывала Люси, усеивали всю лужайку. Они и на самом деле очень походили на грибы, только огромные — ножки высотой в три фута и шляпки примерно того же диаметра. Присмотревшись повнимательнее, она увидела, что ножки поддерживают шляпки не точно посерединке, а поближе к краю, поэтому вся конструкция казалась какой-то неуравновешенной. А у основания каждой ножки на траве лежали не то узлы, не то клубочки. Но чем больше Люси в них всматривалась, тем меньше они походили на грибы. Шляпки были не круглыми, как ей показалось вначале, а продолговатыми, вдобавок с одной стороны пошире, с другой — поуже. И было их, этих “грибов”, штук шестьдесят, а то и больше.

Пробило три часа.

И сразу же начали твориться удивительные вещи. Каждый “гриб” неожиданно перевернулся вверх тормашками. Маленькие узелки, лежащие у основания ножек, оказались головами и туловищами. Ножка оказалась ногой — единственной ногой у каждого туловища. Она росла прямо под туловищем (а не сбоку, как у двуногих существ) и была такой же толстой, как и туловище, если не толще. Заканчивалась нога огромной толстой ступней, расширявшейся к носку, немного загнутому вверх, отчего вся ступня получалась очень похожей на маленькое каноэ. И теперь Люси поняла, почему раньше они выглядели, как грибы. Просто все они лежали на спине, подняв над собой под прямым углом свою единственную ногу, а огромная ступня прикрывала их сверху, как зонтик. Впоследствии девочка узнала, что это их привычная манера отдыхать, так как ступня служила отличной защитой и от дождя, и от солнца. Для Однонога (так называл их маг) лежать под своей ступней было все равно, что прохлаждаться под навесом на веранде.

— Ах, как забавно! До чего же забавно! — воскликнула Люси и, не удержавшись, рассмеялась. — Это вы сделали их такими?

— Да, — сказал маг. — Я превратил Тупиц в Одноногов, — он тоже расхохотался, да так, что на глазах у него выступили слезы. — Но смотрите дальше...

Действительно, зрелище стоило того, чтобы на него посмотреть. Конечно, одноногие существа не могли ни ходить, ни бегать так, как это делаем мы. Им приходилось передвигаться прыжками, наподобие блох или лягушек. Зато какие это были прыжки: и высокие, и быстрые! За секунду ступня успевала подскочить вверх и опуститься несколько раз, и после каждого подскока Тупицы тяжело плюхались на землю, отчего и получался тот стук, который так озадачил и напугал вчера Люси. Теперь они скакали по лужайке во всех направлениях и громко кричали друг другу:

— Смотрите, ребята! Нас снова видно!

А один Одноног в красной шапке с кисточкой — это, наверно, и был Старшой — сказал:

— Видите, все, как я вам говорил: если мы станем видимыми, то снова будем видеть друг друга.

— Так оно и есть, Старшой, — подхватил какой-то Одноног.

— Ты прав, Старшой, — подхватил другой.

— Ты, как всегда, попал в самую точку, — присоединился еще один.

— Никто не объяснил бы нам этого так понятно.

— Ни у кого, кроме тебя, нет такой ясной головы.

Когда хор похвал стих, Старшой продолжал:

— Наверно, эта малышка застала старика спящим. Значит, на этот раз мы его обставили.

Хор снова зашумел:

— Я хотел сказать то же самое!

— Да, начальник, мы оказались умнее его!

— Так держать, не останавливаться!

— Да как они смеют говорить про вас такие вещи? — возмутилась Люси. — Вчера они вас так боялись! Неужели они забыли, что вы можете слышать их?

— В этом-то и состоит, пожалуй, самая забавная черта моих Тупиц, — сказал маг. — Только что они говорят о том, что я могу быть где угодно и подслушивать весь вздор, какой они несут, и что я очень опасен — и тут же договариваются обмануть меня с помощью трюка, который не обманет и грудного младенца. Нет, с ними не соскучишься!

— А нужно ли возвращать им прежнее обличье?.. Думаю, не будет слишком жестоко, если вы оставите их такими, какие они есть? Мне кажется, что на самом деле они теперь не очень-то страдают из-за этого и на вид очень даже счастливы. Вы только посмотрите, как они прыгают! Кстати, а как они выглядели прежде?

— Это были самые обыкновенные гномы, только маленькие, — ответил маг. — Но они не имели никакого отношения к тому милому народцу, который живет у вас в Нарнии.

— Тогда будет жаль, если они станут прежними, — сказала Люси. — Сейчас они такие потешные и милые! Как вы думаете, удастся мне их в этом убедить?

— Попробуйте, только я не представляю, как вы сумеете вдолбить это в их головы.

— Вы пойдете со мной, чтобы помочь уговорить их?

— Нет, нет. Без меня это у вас получится намного лучше.

— Спасибо за ленч, — поблагодарила Люси. — Все было очень вкусно.

И быстро выбежала из комнаты.

Сбежав вниз по лестнице, по которой со страхом поднималась еще сегодня утром, Люси, как пушечное ядро, врезалась в Эдмунда. Вместе с ним стояли и остальные ее спутники. Видно, они так и дожидались ее с тех пор, как она ушла. Люси почувствовала себя очень виноватой, увидев их встревоженные лица и осознав, что до сих пор ни разу не вспомнила о них и не подумала, что переживают ее друзья.

— Все в порядке. Ничего страшного. Этот маг такой славный... И я видела его... Аслана.

Выпалив это, она пулей проскочила мимо и вылетела в сад. Там земля дрожала от прыжков, воздух звенел от криков Одноногое. И то и другое взорвалось с удвоенной силой, когда они увидели Люси.

— Вот она! — закричали Одноноги.

— Вот она идет!

— Трижды ура в честь нашей малышки!

— Ах, как здорово она провела нашего старого хозяина!

— Как она отлично все сделала!

Когда крики смолкли, заговорил Старшой.

— Все мы крайне сожалеем, что не можем доставить вам удовольствия, показавшись такими, какими были, пока маг не изуродовал нас. Вы даже не поверите, насколько прежний наш вид был лучше нынешнего. Ибо бесполезно отрицать, что сейчас мы омерзительно безобразны, и потому, сколько бы мы ни утверждали обратное, вы нам не поверите...

— Да, такие уж мы теперь, — затянул хор.

— Ты прав, Старшой, на нас жутко смотреть...

— Лучше, чем ты сказал, об этом и не скажешь...

Поддакивая и грустно восхищаясь, они все время подскакивали,

как воздушные шарики.

— Но я не нахожу, что вы так уж уродливы, — выкрикнула Люси, чтобы заставить их замолчать и выслушать ее. — Я считаю, что вы выглядите очень мило.

— Послушайте, что она говорит!

— Вы правы, маленькая госпожа!

— Мы очень мило выглядим!

— Вы не найдете народа приятнее на вид!

И восклицали они все это без всякого удивления, похоже, совсем не замечая, что еще минуту назад говорили абсолютно противоположное. Лишь Старшой проявил некоторую самостоятельность.

— Она хотела сказать, — начал объяснять он, — что вы были очень милыми. До того, как вас изуродовали.

— Ты прав, Старшой, ты прав, — запели остальные.

— Именно это она и сказала...

— Мы так и поняли, что она говорит про то, какие мы были...

— Да нет же! — закричала Люси. — Не говорила я вам этого! Я сказала, что вы очень милые сейчас!

— Ну вот, это самое она и сказала, — поспешно вмешался Старшой. — Что мы были очень милые тогда!

— Послушайте, что он говорит! — заголосил хор.

— Нет, вы только послушайте, что она говорит!

— Они оба говорят правду!

— Они друг другу под стать!

— Лучше этого вам уже не сказать!

— Но мы же говорим совершенно противоположные вещи! — рассердилась Люси и даже притопнула ножкой.

— Так и есть, так и есть, — услужливо подхватили Одноноги.

— Никаких противоречий!

—- Продолжайте, мы вас слушаем!

—- Да вы кого угодно сведете с ума! — крикнула Люси и отступилась от своего замысла.

Но Одноноги выглядели очень довольными, и Люси решила, что в целом ее беседа все-таки возымела некоторый успех.

Еще не настал вечер, как случилось новое происшествие, из-за которого Одноногам еще больше понравился их теперешний вид.

Каспиан и прочие нарнианцы, получив свободу передвижения, сразу же направились к берегу. Им не терпелось рассказать о своих приключениях Ринсу и всем оставшимся на борту “Утренней зари”, безусловно, встревоженным долгим отсутствием короля и его спутников. Разумеется, с ними отправились и Одноноги. Они подпрыгивали вверх, как футбольные мячи, и соглашались с каждым словечком путешественников до тех пор, пока Юстас не сказал:

— Во всей этой истории меня удивляет только одно — почему маг сделал из них невидимок, а не немых?

Ему пришлось тут же пожалеть о своих словах, потому что Тупицы начали приставать к нему и спрашивать, что такое “немые”. Ему пришлось объяснять, что “немые” — это существа, которые говорят так, что их слов никто не слышит. Он весь вспотел, втолковывая им это, но сомневался, что они хоть что-нибудь поняли. И у него были веские основания так думать, потому что, к величайшей его досаде, когда он уже совсем выдохся, между Одноногами состоялся следующий разговор:

— Выходит, маг не смог сладить с нашим Старшим?

— Да, его никто не заставит замолчать!

— Да, молодой человек! Он всегда говорит!

— Вы его только послушайте!

— Он вам покажет, что такое говорить по-настоящему!

— Такого говоруна больше нигде нет!

Когда они дошли до берега залива, в голову Рипишиппи пришла просто блестящая мысль. Он спустил на воду свою маленькую лодочку, начал грести веслом и плавал у берега до тех пор, пока все

Одноноги чрезвычайно не заинтересовались им и не принялись обмениваться репликами, выражавшими крайнее восхищение. Когда их голоса стихли, Рипишиппи встал в лодке и сказал:

— Достойнейшие и рассудительные Одноноги! Вы тоже можете плавать сколько душе угодно, и притом вам не понадобятся лодки! Вместо нее каждый из вас может воспользоваться своей ступней. Прыгайте на воду, только полегче, не плюхайтесь со всего размаха, а соскользните и сразу увидите, как это у вас замечательно получится!

Старшой тут же отпрыгнул от воды и обратился к остальным с предостережением, что вода страшно мокрая. Но несколько Одноногов, самых молодых в этой компании, попробовали проделать то, что им показал Рипишиппи. Получилось у них действительно превосходно! Еще несколько Одноногов помоложе последовали примеру, и под конец все оказались на воде. Рипишиппи рассчитал все правильно. Огромная ступня действовала, как небольшой плотик или лодка, и отлично держала на воде тело. Когда же Рипишиппи научил их сделать себе весла и показал, как грести, Одноноги заплавали по заливу вокруг “Утренней зари”. Казалось, всю водную гладь усеяла флотилия маленьких каноэ с карликами, предпочитавшими стоять ближе к корме. Потом они устроили настоящие гонки, а с корабля в качестве приза победителям спустили бутылки с вином. Моряки, столпившись у бортов, смеялись, пока у всех не заболели животы.

В довершение всего Тупицам понравилось их новое имя — Одноноги, показавшееся им благозвучным, просто великолепным, хотя им все никак не удавалось правильно произнести его:

— Так вот, значит, кто мы такие! — гудели они.

— Одноноги!

— Дононоги!

— Голоноги!

— Именно это слово и вертелось у нас все время на языке!

— Мы знали, что именно так нас и надо называть!

Но и от старого своего имени они не хотели отказываться, поэ¬тому вскоре они перемешали два имени и после самых невообрази¬мых сочетаний остановились на слове “Тупоноги”; новое имя удовлетворило всех, впрочем, это не помешало им тотчас же исказить его в “Топоноги”. На этом-то названии они и остановились и, похоже, так они и будут называться впредь, по крайней мере в течение нескольких ближайших столетий.

В этот вечер все нарнианцы обедали наверху у мага. Люси обратила внимание, что теперь верхний этаж производит совсем другое впечатление, кажется очень красивым и уютным. Разумеется, все дело было в том, что она больше ничего не боялась. Таинственные знаки на дверях так и остались таинственными, но Люси уже казалось, что означают они что-то очень хорошее и веселое. Даже бородатое зеркало больше не пугало, а вызывало неудержимый смех. Во время обеда перед каждым гостем самым волшебным образом возникали именно те кушанья и напитки, которых ему в этот момент больше всего хотелось.

А после обеда маг показал очень красивый магический опыт. Он расстелил на столе два куска чистого пергамента и попросил Дриниана рассказать как можно точнее об их путешествии, с самого начала и до этого дня. И по мере того, как Дриниан рассказывал, на пергаменте проступал тонкий, но очень четкий и красивый чертеж. Когда капитан кончил, на столе лежали две совершенно одинаковые карты Восточного Океана с изображением Гальмы, Теребинтов, Семи Островов, Уединенных Островов. Кроме того, здесь было и то, чего доселе не было ни на одной карте: Драконов Остров, Остров Мертвой Воды и сама Страна Топоногов; так появились первые карты, на которых изображался Восточный Океан в целом. Они были лучше всех остальных, которые впоследствии делались обычным, а не магическим способом.

На волшебных картах моря, острова и горы поначалу выглядели так же, как и на обыкновенных. Но когда маг подарил всем по паре очень красивых очков, путешественники поглядели в эти очки и поняли: перед ними самые точные картинки, изображающие города и острова такими, какие они есть. Они могли увидеть, например, Узкую Гавань, рынок рабов, замок, улицы городка — как будто глядели с некоторого расстояния сверху. Так бывает, если смотреть на вещи в перевернутый телескоп. Единственным недостатком было то, что береговые линии некоторых островов обозначались не полностью, ведь карты показывали только то, что Дриниан видел собственными глазами. Закончив работу, маг взял одну карту себе, а другую подарил Каспиану, и она до сих пор висит в Навигаторском Зале в Каир-Паравеле. Но маг ничего не стал рассказывать им о морях и землях к востоку от Страны Топоногов. Зато он сообщил о том, что примерно семь лет назад в этих водах побывал один нарнианский корабль, на борту которого находились лорды Ревилиан, Аргоз, Мавраморн и Руп. И тогда все решили, что золотой человек, который лежал в мертвой воде, — лорд Рестимар.

На следующее утро маг с помощью волшебства починил корму “Утренней зари”, обломленную Морским Змеем, и погрузил на борт множество припасов и очень полезных подарков. Они распрощались, как старинные друзья. А когда на следующий день, в два часа пополудни, пришла пора плыть дальше, все Топоноги гребли вслед за ними до выхода из бухты и выкрикивали самые добрые пожелания до тех пор, пока “Утренняя заря” не оказалась уже вне досягаемости их голосов.

После этого приключения “Утренняя заря” плыла курсом на юго-восток в течение двенадцати дней, подгоняемая нежным ровным ветерком. Небо было почти все время безоблачным, воздух теплым. Снова путешественники не видали ни рыб, ни птиц, только один раз по правому борту появился одинокий китовый фонтан. Почти все это время Люси провела с Рипишиппи, сыграв с ним множество партий в шахматы. На тринадцатый день Эдмунд, взобравшись на вершину мачты, увидел что-то вроде огромной черной горы, вырастающей прямо из моря по левому борту “Утренней зари”.

Корабль изменил курс и направился к этой земле. Путешественникам пришлось взяться за весла, потому что при столь слабом ветре нельзя было плыть под парусами на северо-восток. Настал вечер, а до земли было все еще далеко, пришлось грести всю ночь. Утром погода была чудесная, но стоял мертвый штиль. Темная гора высилась прямо перед ними, намного ближе и выше, чем прежде, но очертания ее не стали отчетливее. Некоторые объясняли это тем, что до нее еще далеко, другие думали, что между ними и горой опустился туман.

Около девяти часов утра неожиданно гора оказалась совсем рядом. Теперь они наконец разглядели, что это никакой не остров и даже не суша в принятом значении этого слова. И не туман. Это была сама Тьма. Мне трудно описать ее, но вы можете в некоторой степени представить себе, что это было такое, если вообразите, что смотрите прямо в зев железнодорожного туннеля, только такого длинного и извилистого, что не видно конца и в него совсем не попадает свет. На расстоянии нескольких ярдов перед собой — насколько дотягиваются солнечные лучи — еще можно видеть рельсы, шпалы и гравий. Дальше все это видится сквозь сумрак, а потом все совершенно исчезает и остается сплошная, тяжелая, будто затвердевшая, чернота. Точно так же было теперь. На несколько ярдов перед носом судна еще была видна яркая, голубовато-зеленая, чуть колышущаяся вода... Дальше она казалась тускло-серой, какой бывает поздно вечером, а еще дальше — кромешная тьма. Создавалось впечатление, что в самом разгаре ясного утра они оказались на краю безлунной и беззвездной ночи.

Каспиан крикнул боцману, чтобы корабль подали немного назад, и все, кроме гребцов, сгрудились на носу. Но, сколько они ни вглядывались, впереди ничего не было видно. Позади сияли море и солнце, впереди — Тьма.

— Следует ли нам входить в это? — спросил Каспиан.

— Я бы не стал, сир, — ответил Дриниан.

— Капитан прав, — в один голос поддержали моряки.

— Ия думаю то же самое, — согласился Эдмунд.

Люси и Юстас не сказали ничего, но были довольны тем оборотом, который, как им казалось, принимают события. И тут молчание взорвал звонкий голосок Рипишиппи:

— А почему бы нам и не войти туда? Может ли кто-нибудь из вас объяснить мне — почему нам не следует этого делать?

Никто не рискнул объяснить, поэтому Рипишиппи продолжал:

— Если бы я говорил с поселянами и рабами, то я позволил бы себе сказать, что это предложение рождено самой обыкновенной трусостью. Но я надеюсь, что в Нарнии ни у кого не будет повода говорить, что столь блистательное общество, состоящее из благородных и царственных особ, пребывающих в самом цветущем возрасте, показало хвост от того лишь, что испугалось темноты.

— Но скажите, пожалуйста, во имя всего святого, какой смысл неизвестно зачем лезть в темноту? — спросил Дриниан.

— Смысл? — спросил Рипишиппи. — Вы обязательно хотите во всем найти смысл, капитан? Если для вас имеет смысл только то, что поможет нам набить животы и кошельки, то заверяю вас, что этот поступок действительно будет совершенно бессмысленным. Но, насколько мне известно, мы пустились в это плавание не ради какой-то пользы, а ради того, чтобы исполнить долг чести и испытать те приключения, которые нам пошлет Аслан. А здесь нам уготовано самое великое и удивительное приключение, о каком мне когда-либо доводилось слышать. Поэтому, если мы повернем назад, мы нанесем великий и непоправимый урон нашей чести.

Моряки что-то заворчали себе под нос. Люси уловила одну фразу:

— Будь она неладна, этакая честь.

Каспиан усмехнулся.

— Ну и надоели же вы нам, Рипишиппи! Жаль, что мы не оставили вас дома! Ну что же, если вам загорелось во что бы то ни стало забраться в эту тьму, нам не остается ничего другого, как последовать за вами! Я вижу, Люси что-то хочет возразить против этого?

Люси хотелось сказать против этого очень даже много, но вслух она произнесла только:

— Не обращайте на меня внимания.

— Но хотя бы зажечь свет ваше величество разрешит? — спросил Дриниан.

— Разумеется, — успокоил его Каспиан. — Все лампы, какие у нас есть. Проследите за этим, Дриниан.

И вот были зажжены три лампы: на корме, на носу и на вершине мачты, — а Дриниан приказал вдобавок укрепить еще два факела посреди палубы. При солнечном свете эти огоньки казались бледными и очень слабыми. Затем было решено: всем людям, кроме тех, кто занят на веслах, собраться на палубе в полном вооружении и встать с обнаженными мечами в назначенных местах. Люси и два лучника получили задание подняться на вершину мачты и стоять там с луками наготове. Ринельф встал на носу, держа в руках веревку, готовый приступить к промеру глубин, а рядом с ним, сверкая кольчугами, — Рипишиппи, Эдмунд, Юстас и Каспиан. Дриниан стоял за штурвалом...

— Во имя Аслана — вперед! — крикнул Каспиан. — Гребите не торопясь, но ровно! Соблюдайте тишину и слушайте все приказы!

Гребцы налегли на весла, и “Утренняя заря” сразу же поползла вперед, скрипя и постанывая. Когда они пересекли границу темноты, перед Люси со смотровой площадки наверху мачты открылся удивительный вид. Солнечный свет еще падал на корму, а нос уже пропал во тьме. Потом она увидела, как это произошло. Еще мгновение назад и позолоченная корма, и голубое небо, и синее море были залиты золотым солнечным светом, а миг спустя и небо, и море исчезли, а лампа на корме, которая до этого была совсем незаметна, ярко вспыхнула; только ее огонь и позволял сейчас различить то место, где кончался корабль. В свете лампы Люси видела черный силуэт Дриниана, приникшего к штурвалу.

Прямо внизу под ней два факела выхватывали из темноты два светлых пятна на палубе и бросали красноватые блики на мечи и шлемы; еще один островок света был впереди, на баке. Смотровая площадка на мачте, освещенная лампой, укрепленной как раз над головой Люси, казалась теперь отдельным светлым мирком, который сам по себе плыл в темноте. Все эти огни, как всегда бывает со светом, если его приходится зажигать в неподходящее время, выглядели неестественными и зловещими. Еще девочка заметила, что сильно похолодало.

Впоследствии никто не мог точно сказать, сколько же времени это продолжалось. Если бы не скрип уключин и плеск весел, можно было подумать, что они вообще не двигаются. Эдмунд, стоявший на носу корабля, сколько ни вглядывался вперед, не видел ничего, кроме отражения лампы в черной воде прямо перед ними. Отражение это казалось каким-то грязным, будто засаленным, а рябь, поднятая продвижением корабля, тяжелой, мелкой и безжизненной. И чем дальше они плыли, тем сильнее мерзли — все, кроме гребцов.

Внезапно откуда-то — никто так и не понял, откуда, потому что в этой тьме все утратили чувство направления — донесся страшный крик. Либо это кричал не человек, либо человек, доведенный до крайнего ужаса.

Каспиан хотел что-то сказать, но не смог — во рту все пересохло. Тогда раздался голосок Рипишиппи, в этом молчании показавшийся пронзительней и громче, чем обычно.

— Кто зовет? — пропищал он. — Если ты враг — знай, что мы тебя не боимся, если друг — твои враги узнают благодаря нам, что такое страх!

— Сжальтесь! — ответил ему тот же голос. — Смилуйтесь! Если вы мне не снитесь — сжальтесь! Возьмите меня к себе, кто бы вы ни были! Заберите меня отсюда, хотя бы только для того, чтобы нанести смертельный удар! Даже смерть для меня будет милосердием! Во имя всего, что для вас свято, не исчезайте! Не оставляйте меня одного в этой жуткой стране!

— Мы вас не видим, — крикнул в ответ Каспиан. — Где вы? Плывите к борту, и милости просим!

Снова вскрикнули, уже иначе — от радости, но радости, перемешанной со страхом. Затем послышались торопливые негромкие всплески. Путешественники поняли — кто-то плывет в их сторону.

— Поднимите его, — приказал Каспиан.

— Есть, ваше величество!

Несколько человек бросились налево к фальшборту, сбросили вниз веревки, а один, низко перегнувшись через перила, светил вниз факелом. И вот из мертвой черной воды показалось совершенно безумное белое лицо, белые руки впились в веревку, кто-то с усилием начал карабкаться вверх. Моряки дружно тянули веревку, и наконец незнакомец оказался на палубе.

Эдмунд никогда не представлял, что человек может иметь столь дикий и безумный вид. В других обстоятельствах он, наверно, не выглядел бы слишком старым, но теперь волосы незнакомца торчали всклокоченной грязно-белой копной, лицо было страшно изможденным и все изрезано морщинами, от одежды осталась лишь пара мокрых тряпок. Но прежде всего внимание привлекали его глаза. Они были раскрыты так широко, что, казалось, у него совсем нет век, а глядел он так, будто умирал от непереносимой пытки страхом. Как только он ступил на палубу, сразу же закричал:

— Бегите! Бегите отсюда! Прочь от этого проклятого берега! Немедленно разворачивайте корабль на обратный курс! Гребите изо всех сил, если вам дорога ваша жизнь! И рассудок! Уходите, пока не поздно!

— Успокойтесь, — сказал Рипишиппи. — И расскажите яснее, в чем состоит опасность. Ибо честь не позволяет нам бежать неведомо от чего.

Незнакомец в новом приступе ужаса уставился на Говорящую Мышь, которую заметил только теперь. Совладав с собой, он сказал:

— Тем не менее вы должны бежать отсюда без промедления. Ибо это остров, где сбываются сны. Где они становятся явью.

— Значит, это тот самый остров, который я искал всю жизнь: — радостно воскликнул один из моряков. — Может быть, когда мы там высадимся, окажется, что я женат на Нэнси.

— А я найду там своего Тома, и он будет жив и здоров, — сказал другой.

— Дурачье! — крикнул незнакомец и в бешенстве затопал ногами. — Такие вот разговоры и привели меня сюда. Лучше бы я до этого утонул или совсем не родился! Вы что же, не поняли, что я вам сказал? Это место, где сны — понимаете, сны — становятся явью. И не всякие там светлые грезы или дневные сны, а настоящие, ночные! Кошмары! Бред!

С полминуты до них доходил смысл услышанного, потом вся толпа, громко лязгая оружием, толкаясь, кинулась к главному люку и по лестнице — к скамейкам, на которых сидели гребцы. Грести принялись так, как не гребли никогда в жизни. Дриниан резко повернул штурвал, разворачивая корабль на обратный курс, а боцман начал задавать такой темп гребле, какого еще не видали ни в каких морях. Потому что каждому хватило полминуты, чтобы вспомнить некий сон, привидевшийся когда-то, из-за которого он потом долго боялся засыпать. До всех дошло, что значит высадиться в стране, где сны становятся явью!

Лишь один Рипишиппи не тронулся с места.

— Ваше величество! — сказал он. — Разве можно позволять такое непослушание? И столь откровенную трусость? Вы понимаете, что происходит? Это паника! Это самоуправство!

Но Каспиану было уже не до него.

— Гребите! — рычал он, как зверь. — Нам надо вырваться отсюда во что бы то ни стало!.. Как вы думаете, — обратился он после некоторой паузы к Дриниану, — у этой Мыши с головой все в порядке? Можете говорить мне все, что угодно, Рипишиппи, но здесь речь идет о вещах, каких не выдержит ни один человек!.. Сказано вам — гребите!

— Значит, я должен благодарить создателя за то, что я не человек, — холодно сказал Рипишиппи и отвесил церемонный поклон.

Люси наблюдала все это, стоя на мачте. Мгновенно ей вспомнилось одно из ее собственных сновидений (которое она изо всех сил старалась забыть), да так живо, будто оно ей привиделось прямо сейчас и она только-только очнулась. Так вот что, значит, там, во тьме, позади них! Ей сразу же захотелось спуститься вниз и очутиться на палубе, рядом с Эдмундом и Каспианом. Только какой теперь смысл искать у них защиты? Ведь если такие сны начнут становиться явью, то даже Эдмунд и Каспиан могут превратиться в какую-нибудь жуть, как только она приблизится к ним. Люси вцепилась в перильца смотровой площадки и старалась успокоиться. Сейчас они гребут назад, к свету, гребут изо всех сил, и через несколько секунд все будет хорошо. Ну, может быть, через несколько минут... Главное — чтобы снова все стало хорошо!

Хотя гребцы и поднимали ужасный шум, он не мог разрушить мертвой тишины, окружавшей корабль. Каждый понимал, что сейчас лучше всего не слушать, но уши, не подчиняясь разуму, ловили малейший шорох, доносившийся из темноты, оттуда. И каждый что-то слышал, что-то свое, не то, что слышали остальные.

— Вы не слышите — вон там, наверху, лязгает? Вроде огромных ножниц, и они то сходятся, то расходятся, каждый раз чуточку ниже, — спросил Юстас у Ринельфа.

— Тише! — шепотом отозвался Ринельф. — Я слышу, как они взбираются, ползут вверх по бортам...

— Оно устраивается на мачте, — прошептал Каспиан.

— Ух! — вскрикнул один из моряков. — Слышите, ударили в гонг?! Это они. Я знаю, что будет потом!

Каспиан, старясь не вглядываться ни во что, а особенно в то, что шелестело сзади, за кормой, направился к Дриниану.

— Дриниан, — сказал он совсем тихо, чтобы не расслышали остальные, — сколько времени мы шли на веслах? Я имею в виду, до того места, где мы подобрали незнакомца?

— Наверно, минут пять, а в чем дело?

— В том, что с тех пор, как мы повернули назад, прошло уже намного больше пяти минут.

Рука Дриниана, лежащая на штурвале, дрогнула, на лице выступил холодный пот. В этот момент та же самая мысль пришла в головы всем, кто был на борту.

— Нам никогда, никогда больше не выбраться отсюда! — простонал один из гребцов.

— Да он просто сбился с курса и правит не туда! — откликнулся другой.

— Я уже заметил — мы все время только ходим по кругу.

— Мы уже не выберемся на свет!

Незнакомец, лежащий на палубе, как узел мокрого тряпья, вдруг сел и засмеялся долгим, безумным, визгливым смехом.

— Никогда не выберемся к свету! — завыл он. — Это правда! Разумеется, никогда! А я такой дурак! Поверил, что они так просто позволят мне уйти отсюда! Нет, никогда и ни за что нам уже отсюда не выбраться!

Люси, нагнувшись над перильцами площадки на мачте, прошептала:

— О, Аслан! Аслан! Если ты хоть когда-нибудь немножко любил нас, помоги сейчас!

Темнота ничуть не уменьшилась, но девочка почувствовала, что ей стало немножко, совсем немножко, лучше.

— До сих пор все это только пустые страхи, — заявила она. — Ведь пока с нами еще ничего не случилось.

— Глядите! — хрипло крикнул кто-то впереди. Это был Ринельф.

Все поглядели вперед и увидели крохотное пятнышко света, а пока они, вглядывались в него, оттуда прорвался широкий луч и упал на корабль. Окружающая темнота от этого ничуть не рассеялась, но сам корабль был как будто весь освещен ослепительно ярким прожектором. Каспиан заморгал, потом оглянулся и увидел лица своих спутников с застывшим выражением сумасшедшей надежды. Все они смотрели только вперед, а позади каждого лежала на палубе его собственная тень, огромная, резко очерченная.

Люси тоже вглядывалась туда, откуда шел этот поток света, и вскоре что-то увидела. Поначалу это выглядело, как крест, потом стало похоже на самолет, потом крылья зашевелились, а силуэт напоминал теперь коршуна. Потом это полетело на них, вздымая крыльями вихри, промчалось над головами и оказалось огромным альбатросом. Трижды описав круг возле самой мачты, птица опустилась на мгновение на позолоченную макушку драконьей головы на носу судна и прокричала что-то сильным и мелодичным голосом. В этом крике слышались какие-то слова, но смысла никто не уловил. После этого альбатрос, широко раскинув крылья, поднялся в воздух и медленно полетел впереди корабля, держась чуть ближе к правому борту. Дриниан правил точно вслед за ним, нисколько не сомневаясь, что этот нежданный проводник желает им только добра. И никто не заметил, как альбатрос, кружа вокруг мачты, тихонько шепнул Люси:

— Смелее, моя милая!

И она ощутила совершеннейшую уверенность, что голос этот — голос Аслана, ибо при этом в лицо ей пахнуло давним, хорошо знакомым ароматом золотой львиной гривы.

Через несколько секунд темнота впереди начала сереть, и не успели они еще по-настоящему поверить в спасение, как оказались в голубом, сияющем и теплом мире. Все сразу почувствовали: теперь им ничего не грозит, и с этой угрозой они уже больше не столкнуться. Мигая, оглядывались они по сторонам. Вид собственного корабля поразил их. Все были почти уверены, что чернота успела въесться в судно наподобие сажи или пены; но парусник сиял ослепительной чистотой белой, голубой и золотой красок. Потом кто-то засмеялся, смех подхватили остальные.

— Я считаю, мы вели себя, как отменные дураки, — сказал Ринельф.

Люси, не теряя времени, спустилась на палубу, где все снова собрались вокруг незнакомца. Очень долго тот не мог ничего сказать от счастья, только глядел во все глаза на синее море и яркое солнце да щупал фальшборт и канаты. Казалось, он желал окончательно увериться, что в самом деле проснулся, что все это твердое, настоящее, и слезы катились по его щекам.

— Благодарю вас, — наконец заговорил он. — Вы спасли меня от... от такого, что я не могу даже сказать вам. И не хотел бы говорить. Разрешите узнать, кто вы и откуда. Я — тельмарин из Нарнии, и, когда еще был существом, достойным имени, все называли меня лордом Рупом...

— А я — Каспиан, король Нарнии, отправился в это путешествие ради того, чтобы разыскать вас и ваших товарищей, верных друзей моего отца.

Лорд Руп упал на колени и поцеловал королю руку.

— Сир, вы тот человек, которого мне больше всего хотелось увидеть. Прошу вас, пообещайте мне одну вещь.

— Какую?

— Никогда не возвращайте меня туда, — он показал рукой за корму.

Все поглядели в ту сторону, и не увидали ничего, кроме яркого синего неба и ярко-голубого моря. Остров Тьмы и сама тьма бесследно исчезли.

— Не может быть! — вскричал лорд Руп. — Вы уничтожили это!

— Вряд ли это сделали мы, — сказала Люси.

— Сир, — вмешался Дриниан, — если нам надо плыть на юго-восток, этот ветер самый подходящий. Я считаю, пора приказать нашим парням поднять парус. А потом отослать всех, без кого можно обойтись, в гамаки отсыпаться.

— Разумеется, — согласился Каспиан. — И не забудьте выдать всем грогу. — Он широко зевнул. — Честно говоря, я и сам не прочь соснуть пару часов.

После полудня они легли на курс к юго-востоку и поплыли с добрым попутным ветром. За всеми этими хлопотами никто и не заметил, как исчез альбатрос.

С каждым днем ветер становился все тише и ласковее, хотя не исчезал совсем, но от волн в конце концов осталась только мелкая рябь. Корабль тихонько скользил час за часом, день за днем, будто они плыли не по морю, а по озеру. Каждую ночь они наблюдали, как на небе появлялось созвездие, которого никто из них не видел в Нарнии. Люси со смешанным чувством радости и страха думала, что, может быть, его вообще еще не видели до сих пор ни одни человеческие глаза. Новые звезды были крупные и яркие, благо, стояли ясные и теплые ночи. Большинство предпочитало по ночам спать прямо на палубе. До самого позднего часа там велись разговоры, люди гуляли, любуясь светящимися пенными дорожками, разбегавшимися от носа судна.

Один из таких вечеров выдался особенно чудесным. Позади пурпуром пылал закат. Он раскинулся так широко, что казалось — само небо стало просторнее. И вдруг впереди, по правому борту, они увидели землю. Она медленно приближалась к ним, и все ее мысы и береговые выступы горели огнем в отблесках закатного солнца. Вскоре путешественники уже шли вдоль берега под парусом, а за кормой тянулся выступающий к западу мыс, черный и плоский на фоне алого неба, он был словно вырезан из картона. Они уже составили некоторое представление о новой земле. Гор здесь не было, только невысокие пологие холмы, чем-то напоминающие мягкие подушки. С берега тянуло манящим ароматом, который Люси потом называла “туманно-пурпурным запахом”. Правда, Эдмунд уверял, что с берега попахивает гнилью, и Ринсу казалось, что Эдмунд прав, но тем не менее Каспиан согласился с Люси:

— Я, кажется, понимаю, что вы хотите сказать.

Им пришлось довольно долго идти вдоль берега под парусом, огибая один мыс за другим в поисках хорошей глубокой гавани. Но так и не встретив ничего подходящего, они наконец выбрали одну широкую и мелкую бухту. Хотя с моря она казалась совершенно спокойной, внутри был сильный прибой, и в воздухе стоял грохот от волн, разбивающихся об отлогий песчаный берег. Из-за этого “Утренняя заря” не смогла подойти к берегу так близко, как хотелось бы. Пришлось бросить якорь в отдалении и добираться до земли на лодке. Лодку так бросало по волнам, что они причалили все в синяках и промокшие насквозь. (Кстати, лорд Руп остался на корабле, заявив, что не желает больше видеть ни одного острова). И все время, проведенное ими на этом острове, в ушах у всех стоял несмолкаемый гул прибоя.

Два матроса остались караулить лодку, а Каспиан с друзьями направился в глубь острова. Далеко заходить они не собирались — время было слишком поздним для настоящего исследования, вот-вот должно было стемнеть. Но далеко заходить и не понадобилось, приключение поджидало почти у самого берега.

К бухте выходила широкая ровная долина, в которой не было видно ни дорог, ни тропинок, ни каких-либо следов обитания. Земля, поросшая густой мягкой травой, упруго пружинила под ногами. То тут, то там виднелись заросли какого-то невысокого кустарника. Эдмунд и Люси решили сначала, что это вереск, но Юстас, который действительно кое-что смыслил в ботанике, не согласился. Скорее всего он был прав, но растение и в самом деле походило на вереск.

Они удалились от берега всего на расстояние полета стрелы, когда вдруг Дриниан закричал:

— Смотрите! Что бы это могло быть?

Все остановились и начали всматриваться вперед, куда показывал Дриниан.

— Наверно, это какие-то деревья, только огромные, — предположил Каспиан.

— Да нет, больше похоже на башни, — возразил Юстас.

— Это вполне могут быть и великаны, — понизив голос, сказал Эдмунд.

— Единственный способ выяснить, что это такое, — подойти к ним, — решил Рипишиппи, обнажил шпагу и мелкими шажками засеменил вперед прежде, чем его успели остановить.

— А мне кажется, что это развалины, — задумчиво произнесла Люси.

Когда они подошли поближе, ее догадка подтвердилась. Они увидели продолговатую площадку, вымощенную плоскими каменными плитами, окруженную вместо стен серыми колоннами. Крыши не было. Из конца в конец тянулся длинный стол, накрытый великолепной малиновой скатертью, свисавшей чуть ли не до самого каменного пола. Вокруг стола стояли каменные кресла, украшенные богатой резьбой, с шелковыми подушками на сиденьях. Стол был накрыт для пира, да такого, какой вряд ли устраивали даже в Каир-Паравеле во времена Верховного Короля Питера. Здесь были пироги в виде корабликов, плывущих на всех парусах, драконов или слонов; пудинги из мороженого, яркие омары, нежно мерцающие лососи, орехи и гроздья винограда, ананасы и персики, гранаты и дыни, помидоры и земляника. На столе стояли бутыли из золота, серебра и затейливо обработанного стекла, а от вина и фруктов веяло такими запахами, от которых можно было сойти с ума.

— Ну и ну! — поразилась Люси.

Чем ближе они подходили, тем осторожнее старались ступать.

— Но где же гости? — удивился Юстас.

— Мы можем заменить их, сир! — с воодушевлением откликнулся Ринс.

— Гляньте! — коротко вскрикнул Юстас.

Они уже прошли за колонны и стояли на гладком каменном полу. И смотрели теперь туда, куда показывал Юстас. Не все кресла были пустые. В кресле у дальнего конца стола и на двух других рядом кто-то сидел — три каких-то существа.

— Кто бы это мог быть? — шепотом спросила Люси. — Похоже, за столом сидят три бобра.

— Скорее всего в этих креслах свиты огромные птичьи гнезда, — сказал Эдмунд.

— Скорее уж стога сена...

Пока они стояли и гадали, Рипишиппи пробежал вперед, вспрыгнул на стул, а оттуда — на стол и бежал теперь, легко и проворно прокладывая себе дорогу между чаш, усыпанных самоцветами, пирамид из фруктов и солонок из слоновой кости. Со стороны могло показаться, что он не бежит, а танцует. Он бежал прямо к загадочным серым фигурам в конце стола, а добежав, пристально пригляделся, потрогал их лапками и крикнул:

— Думаю, что эти драться не будут!

Тогда путешественники подошли поближе и увидели, что в креслах сидят три человека. Хотя, чтобы понять, что это люди, надо было как следует приглядеться. Их седые волосы разрослись так, что закрывали глаза и лица, а бороды, лежавшие на столе, ползли, обвиваясь вокруг тарелок и кубков, как ежевика обвивает камни и кусты, и сплетались в один толстый волосяной покров, который перевешивался через край стола и сползал на пол. Сзади волосы свисали по спинкам кресел, полностью закрывая их. По сути дела, все трое были оплетены волосами и почти скрылись в них.

— Они мертвы? — спросил Каспиан.

— Думаю, что нет, сир, — ответил Рипишиппи.

Двумя передними лапками он нащупал под паутиной спутанных волос руку сидящего и приподнял ее.

— По крайней мере этот теплый, — сообщил он. — И пульс у него еще есть.

Дриниан последовал его примеру, дотронулся до двух других и заключил:

— И эти тоже теплые.

— Значит, они попросту спят, — решил Юстас.

— Если так, то спят они уже давно, — заметил Эдмунд. — Нужно немалое время, чтобы волосы успели так вырасти.

— Это, должно быть, волшебный сон, — догадалась Люси. — Я сразу почувствовала, как только мы сошли на остров, что он весь полон волшебства. О! Может быть, мы пришли сюда для того, чтобы разрушить сонные чары.

— Попробуем. — И Каспиан хорошенько встряхнул ближнего из спящих.

На миг всем показалось, что его действие возымело успех, потому что спящий тяжело задышал и пробормотал:

— Баста! Не хочу дальше на восток! Поворачиваем корабль и плывем назад, к Нарнии!

Но тут же поник и погрузился в сон, еще более глубокий, чем прежде; отяжелевшая голова склонилась к столу на несколько дюймов ниже, и все усилия разбудить его еще раз оказались бесполезными. То же самое случилось и со вторым. Когда его растормошили, он сказал:

— Мы родились на свет не для того, чтобы жить, как неразумные звери. Пока нам сопутствует удача — плывем на восток, к землям, что лежат за солнцем!

И снова поник.

А от третьего они добились лишь двух слов:

— Горчицы, пожалуйста!

— Я не ослышался? Он действительно сказал: “Плывем назад, к Нарнии”? — спросил Дриниан.

— Вы не ослышались, Дриниан, — подтвердил Каспиан. — Ия считаю, что наш поиск закончен. Погладим на их кольца. Так и есть, они с гербами. В этом кресле лорд Ревилиан, в том — лорд Аргоз. А это лорд Мавраморн.

— Но мы не можем разбудить их, что же теперь делать? — спросила Люси.

— Прошу прощения у ваших величеств, — вмешался Ринс, — но вам, судя по всему, понадобится много времени, чтобы решить этот вопрос, а нам не терпится сесть за стол. Может быть, сначала поедим, а потом уж поговорим? Не каждый день видишь такие яства!

Его поддержали:

— Нечего зря тратить время на разговоры...

— Ни в коем случае! — вскричал Каспиан.

Несколько моряков постарше поддержали короля:

— Он прав!

— Слишком много в последнее время нам попадается всякого волшебства.

— Чем скорее вернемся на борт, тем лучше!

— Я считаю, — сказал Рипишиппи, — что именно отведав этих яств, три лорда попали под власть волшебных чар и проспали долгих семь лет.

— Я ни к чему не прикоснусь, пусть даже умру с голода! — воскликнул Дриниан.

— Смотрите, как быстро темнеет! — забеспокоился Ринельф. — Это не к добру!

И люди окончательно забыли про трапезу.

— Назад!

— Скорее на корабль!

— Я думаю, — сказал Эдмунд, — что это правильное решение. Вернемся, пока еще не совсем стемнело. А что делать со спящими, решим завтра утром. Ни в коем случае нельзя рисковать и дотрагиваться до этой пищи, и незачем оставаться здесь на ночь. Тут все насквозь проникнуто волшебством и опасностью.

— Я полностью согласен с предложением, короля Эдмунда, — сказал Рипишиппи, — в том, что касается членов экипажа. Но сам я решил остаться здесь и просидеть за этим столом до восхода солнца.

— Интересно зачем? — осведомился Юстас.

— Это обещает славное приключение, — отвечал Рипишиппи. — Больше всего на свете я боюсь, вернувшись в Нарнию, весь

остаток жизни мучиться при мысли, что поддался страху и оставил неразгаданной такую тайну.

— Тогда и мне придется остаться вместе с вами, Рипи, — вздохнул Эдмунд.

— И мне, — отозвался Каспиан.

— И мне, — прошептала Люси.

Юстасу не осталось ничего, как изъявить такое же желание. Для него это был очень смелый поступок. Ведь до того, как попасть на борт “Утренней зари”, он даже в книжках не читал про настоящие приключения и сейчас не ожидал от них ничего хорошего. Так что, понимаете, это решение далось ему нелегко, намного труднее, чем другим.

— Умоляю ваше величество... — начал Дриниан.

— Нет, милорд, — отвечал Каспиан. — Ваше место на корабле, и пока мы тут будем бездельничать, вас ждет работа, которую никто кроме вас не сделает.

Со всех сторон на него так и посыпались доводы и уговоры, один убедительнее другого, но Каспиан настоял на своем. Как только моряки направились к берегу и исчезли в сгущающейся темноте, никто из оставшихся пяти наблюдателей, кроме, быть может, отважного Рипишиппи, не избежал очень неприятного холодка в животе.

Они начали устраиваться на ночь. Много времени ушло на то, чтобы выбрать подходящие места за столом. Возможно, у всех были на этот счет одни и те же соображения, но никто не высказывал их вслух. Действительно, выбор им предстоял очень нелегкий. Мысль о том, что придется просидеть всю ночь рядом с этими жуткими волосатыми существами, была невыносима. Конечно, они не были мертвецами, но и живыми, в точном смысле этого слова, их назвать было нельзя. Если же сесть с другого конца стола, то с наступлением темноты спящих не станет видно, и никто не будет знать, по-прежнему ли они неподвижны. А мало ли что может случиться ночью с заколдованными лордами?.. Поэтому друзья без конца ходили вокруг стола и переговаривались.

— Может быть, сядем здесь?

— Да нет, лучше отодвинуться чуточку подальше.

— А может, будет лучше с этой стороны?

Так продолжалось, пока ноги не начали подгибаться от усталости. Тогда они устроились почти посерединке, но и чуть-чуть ближе к спящим, чем к другому концу стола. К этому времени стало совсем темно. На востоке загорелось незнакомое новое созвездие. Люси было бы намного приятнее, если бы это был Леопард, Корабль или какое-нибудь другое привычное созвездие нарнианского неба.

Путешественники плотнее завернулись в матросские плащи, уселись в креслах поудобнее и затихли. Поначалу они старались поддерживать разговор, но он не получался, и вскоре они замолчали. Но ни на миг не смолкал рокот волн, разбивающихся о прибрежные камни.

Прошло несколько часов, показавшихся им настоящей вечностью. Потом настал момент, когда вдруг все почувствовали, что очнулись после минутной дремоты. Но за эту “минуту” звезды успели изменить свое положение. Небо по-прежнему оставалось совершенно черным, только на востоке обозначилась тусклая серая полоска. Они озябли, тела их затекли, и очень хотелось пить. Неожиданно все замерли, не решаясь вымолвить ни слова, потому что наконец что-то стало происходить.

Прямо перед ними за колоннами виднелся пологий склон невысокого холма. Там теперь неожиданно раскрылась дверь, дверной проем осветился, и на этом светлом фоне возник силуэт. Он шагнул вперед, дверь за ним закрылась. Фигура двинулась прямо к ним, вместе с нею приближался и свет. Некоторое время они могли видеть только его. Свет приближался, пока смутно видимая фигура не остановилась возле стола, напротив наших путешественников. Теперь они разглядели, что это высокая стройная девушка в простом длинном одеянии голубого цвета, оставляющем открытыми ее руки. Голова была непокрыта, и длинные золотые волосы свободно ниспадали на спину. Наши путешественники глядели на нее и думали, что раньше, оказывается, просто не понимали слова “прекрасная”...

Свет исходил от высокой свечи в серебряном подсвечнике, который девушка несла в руке. Вечером с моря дул слабый ветерок, но теперь он стих совершенно, поэтому свеча горела ровно, а пламя ее стояло так прямо, будто она находилась в комнате с закрытыми окнами и спущенными занавесками. Серебро и золото на столе засверкали в пламени свечи.

Только теперь Люси заметила, что на столе лежит предмет, на который она прежде совсем не обратила внимания: каменный нож, острый, будто стальной, на вид невообразимо древний и какой-то зловещий.

Никто не сказал ни слова, но сначала Рипишиппи, затем Каспиан, а потом и все остальные встали, ибо почувствовали: незнакомка — великая и могущественная властительница.

— О странники, явившиеся издалека к Столу Аслана! — заговорила девушка. — Почему вы ничего не ели и не пили?

— Госпожа, — ответил Каспиан, — мы боялись отведать этой пищи, ибо подумали, что именно она ввергла наших друзей в этот колдовской сон.

— Они даже не прикоснулись к ней, — сказала девушка.

— Пожалуйста, — попросила Люси, — расскажите нам, что с ними случилось.

— Семь лет назад, — ответила девушка, — они прибыли сюда на корабле, корпус которого готов был вот-вот развалиться, а паруса превратились в лохмотья. С ними было несколько других моряков. А когда они подошли к этому столу, один из них сказал:

"Мне здесь нравится. Давайте спустим наши паруса, не будем больше никуда грести, а останемся здесь, сядем за этот стол и, если позволят небеса, доживем здесь в покое наши дни".

Другой возразил:

"Нет, лучше нам вернуться на корабль и плыть назад в Нарнию, потому что за время нашего отсутствия там могло многое перемениться. Может быть, Мираз уже умер".

Но третий, который, видимо, был среди них главным и обладал властью, вскочил и крикнул:

"Клянусь небесами — нет! Мы люди и тельмарины, а не трусливые животные! Вы меня спрашиваете, к чему нам громоздить приключение на приключение? Жить на свете нам осталось не так уж долго, а потому то краткое время, что нам еще остается, лучше потратить на поиски нового мира, который, может быть, простирается за чертой солнечного восхода!"

Остальные начали ему возражать, тогда он схватил Каменный Нож, лежавший на столе, и хотел обратить его против своих товарищей. Но этой вещи не должен касаться никто, и поэтому, как только его пальцы сомкнулись на рукояти, крепкий сон сковал всех троих. И они будут спать, пока не спадут с них волшебные чары.

— А что это за Каменный Нож?

— Неужели никто из вас не помнит его? — удивилась девушка.

— Я ... Мне кажется, — пролепетала Люси. — что я уже видела нечто подобное. Этот нож очень похож на тот, каким Белая Колдунья некогда заколола Аслана на Каменном Столе.

— Это тот самый Нож, — подтвердила девушка. — Его перенесли сюда, и здесь он будет храниться в великой чести, пока стоит этот мир.

Тут заговорил Эдмунд, которого в течение последних нескольких минут все более и более охватывала тревога:

— Послушайте, надеюсь, никто не обвинит меня в трусости из-за того, что я не коснулся этой еды, и в грубости за то, что я сейчас вам скажу. Во время путешествия с нами было уже много самых разных и самых странных приключений. Когда я впервые взглянул на ваше лицо, я готов был поверить любому вашему слову. Но потом подумал, что вы могли бы вызвать это чувство колдовскими чарами. Скажите, как нам узнать, друг вы нам или нет?

— Узнать вам этого нельзя, — ответила девушка. — Вам остается только верить мне или не верить.

С минуту сохранялось молчание, которое нарушил тоненький голосок Рипишиппи,

— Сир, — сказал он, — не будете ли вы так любезны налить мне вина из этой бутылки. Она слишком велика, чтобы я смог поднять ее сам. Я хочу выпить за здоровье прекрасной дамы.

Каспиан выполнил его просьбу, и Рипишиппи, стоя на столе, поднял своими крохотными лапками тяжелый золотой бокал.

— Ваше здоровье, сударыня!

Пригубив вино (весь бокал просто не вместился бы в его тельце), он принялся за холодного фазана. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Все почувствовали страшный голод, и хотя на столе было совсем не то, что полагается к раннему завтраку, но в качестве очень позднего ужина трапеза была превосходна.

Когда они немного насытились, разговор возобновился.

— Почему вы назвали этот стол Столом Аслана? — спросила Люси.

— Потому что он поставлен здесь по его велению для тех, кто заплывет сюда, слишком близко к Краю Света. Некоторые даже называют этот остров Концом Мира, хотя отсюда можно плыть еще дальше. Но именно здесь начинается Край Света.

— Но сколько же времени хранится здесь пища? — полюбопытствовал Юстас.

— Каждое утро ее съедают и каждый вечер ставят новую. Скоро вы все увидите сами.

— Но что же нам делать с этими Спящими? — спросил Каспиан.

— Мои друзья, — тут он кивнул на юных Певенси и Юстаса, — рассказывали мне, что в том мире, откуда они пришли, есть сказка. В замке короля все уснули волшебным сном. Много лет спустя туда попал один принц. И ему удалось развеять чары, когда он поцеловал принцессу.

— Но мы в другом мире, — отвечала девушка, — и здесь все будет несколько иначе. Здесь нельзя поцеловать принцессу до тех пор, пока не сумеешь развеять чары.

— Тогда, во имя Аслана, поведайте мне, как это можно сделать?

— Этому вас может научить только мой отец, — ответила девушка.

Ваш отец? Кто он? — спросил Эдмунд.

— И где он? — добавила Люси.

— Смотрите, — девушка, повернувшись, показала на дверь в склоне холма.

Теперь ее было хорошо видно... Пока они ели и беседовали, почти все звезды померкли. В серой мгле восточного неба уже намечалась белая полоска рассвета.

Снова медленно растворилась дверь, и в ней показалась еще одна фигура, такая же высокая и стройная, как у той девушки, только не такая тоненькая. В руках у нее не было никакого светильника, но свет, казалось, исходил от нее самой. Когда она приблизилась, Люси увидела, что это — величественный старец. Его серебряная борода спускалась до босых ступней, а серебряные волосы сзади доходили до пят. Его одежда была, казалось, соткана из серебряного руна. Он выглядел таким серьезным и благородным, что путешественники встали, чтобы приветствовать его.

Старик шел прямо к ним, не говоря ни слова, пока не оказался рядом со своей дочерью. Они оба обратились лицом к востоку и протянули руки вперед и вверх, раскрыв ладони. И в этой позе начали петь. Мне хотелось бы здесь привести слова песни, но никто из свидетелей потом не мог их припомнить. Люси говорила, что пели они на высоких нотах, почти пискляво, но все равно очень красиво...

— А мелодия прохладная и спокойная, — объясняла она. — Именно такая песня и подходит для раннего утра.

Они пели, и серые облака начали подниматься с восточной части неба, а белая рассветная полоса все разрасталась, пока небо совсем не побелело, а море засверкало, как серебряное. Время шло, старец и его дочь продолжали петь. Восток заалел, облака рассеялись... и солнце поднялось из-за моря. Его длинные прямые лучи протянулись вдоль всего стола, сверкая на золоте и серебре, и упали, на Каменный Нож.

Еще до того, как они попали на этот остров, нарнианцы удивлялись тому, что восходящее солнце в этих краях выглядит намного больше, чем дома. На этот же раз оно произвело просто ошеломляющее впечатление. Лучи его сверкали на росе и на убранстве стола так ярко, что блеск их не шел ни в какое сравнение с сиянием любого утра, какое путешественникам до сих пор приходилось видеть. Потом Эдмунд говорил:

— Хотя за время плавания с нами приключилось много всяких чудес, самым волнующим был этот восход.

Дело в том, что именно в тот миг они по-настоящему осознали, что добрались до тех мест, где действительно начинается Край Света.

Потом им показалось, что из самой середины поднимающегося солнца что-то вырвалось и летит прямо на них. Но, как вы понимаете, долго смотреть прямо на солнце нельзя, поэтому полной уверенности в том, что они это видят, у них не было. Вскоре весь воздух зазвенел от голосов, подхвативших песню, которую пели девушка и ее отец. Мелодия разливалась все привольнее, но слов наши путешественники не понимали: ведь языка, на котором была сложена песня, они не знали. Вскоре показались и сами певцы — большие белые птицы. Они налетали сотнями, тысячами и садились везде, где находили местечко: на траву, на каменные плиты, на стол, на плечи людей, на их руки и головы. Вскоре все выглядело так, будто выпал тяжелый плотный снег. И, подобно снегу, птицы укрыли все белой пеленой, под ней размылись очертания всех вещей. Выглядывая из-под белого крыла, Люси увидела, как одна из них вдруг подлетела к старцу. Она держала что-то в клюве — не то плод, не то горящий уголек, во всяком случае это горело так ярко, что невозможно было смотреть. И птица опустила это прямо в уста старцу.

Затем пение смолкло, птицы занялись яствами, и скоро на столе не осталось ничего. Они сотнями и тысячами поднимались вверх, унося в когтях и клювах кости, корки, скорлупу. Стая устремилась назад, на восток, к поднимающемуся солнцу. Воздух снова задрожал и завибрировал от взмахов крыльев. Три нарнианских лорда продолжали крепко спать.

Только теперь старец обернулся к путешественникам и приветствовал их самым учтивым образом. Когда обмен приветствиями закончился, Каспиан спросил:

— Сир, не можете ли вы нам сказать, как разрушить чары, сковавшие волшебным сном этих людей?

— Я охотно скажу тебе, сын мой. Чары можно разрушить, но для этого ты должен доплыть до самого Края Света или, по крайней мере, до того места, куда еще можно доплыть на корабле, и оставить там хотя бы одного из своих спутников.

— А что будет с тем спутником? — спросил Рипишиппи.

— Он должен дойти до самого восхода и никогда больше не возвращаться в мир смертных.

— Тогда это буду я, — сказал Рипишиппи. — Всю жизнь я стремился туда, на самый крайний восток.

— А далеко ли отсюда до Края Света, сир? — спросил Каспиан. — И не можете ли вы рассказать нам, какие моря и земли лежат дальше к востоку?

— Те края и земли я видел очень много лет назад, к тому же с огромной высоты. Поэтому я не могу сообщить сведений, которые нужны моряку. ‘

— Вы хотите сказать, что летели по воздуху? — не выдержав, выпалил Юстас.

— Это было намного выше воздуха, сын мой, — ответил старец.

— Потому что я — Раманду. Но я вижу, вы недоуменно переглянулись, никто из вас прежде не слышал этого имени. Не удивляйтесь, ибо дни, когда я был звездой, закончились задолго до того, как вы явились на свет. Все созвездия с тех пор переменились.

— Вот оно что! — пробормотал Эдмунд. — Он же Звезда, удалившаяся на покой.

— И вы больше не будете Звездой? — спросила Люси.

— Я — Звезда, ушедшая на покой, дочь моя, — ответил ей Раманду. — Когда я поднялся на небо в последний раз, то был настолько дряхл и стар, что вы просто не в состоянии этого представить, и потому с неба меня перенесли на этот остров. Но теперь я уже не так стар, как тогда. Каждое утро птицы приносят мне огненную ягоду, созревшую в одной из солнечных долин, и каждая из таких ягод уносит крохотную частицу моих лет. И если до того, как настанет конец мира, я еще успею стать юным, как новорожденное дитя, — я еще смогу взойти на небо (потому что сейчас мы пребываем у самого восточного Края Света) и снова вступить в великий хоровод.

— Но в нашем мире, — сказал Юстас, — звезды всего лишь огромные шары из раскаленного газа.

— Даже в вашем мире, сын мой, это не звезды, а всего лишь материал, из которого они делаются... А в этом мире ты уже повстречался с живой Звездой, ведь, судя по всему, вы побывали у Кориакина.

— Он тоже удалившаяся на отдых Звезда? — удивилась Люси.

— Ну, я бы так не сказал, — отвечал Раманду. — Какой уж тут, простите, отдых, коли ему приходится возиться со своими Тупицами? Я бы скорее назвал это наказанием. Если бы он вел себя, как положено, он мог бы еще не одну тысячу лет освещать зимние ночи на юге...

— А что такое он натворил, сир? — спросил Каспиан.

— Сын мой, не положено Сынам Адама знать, что Звезды могут совершать проступки, тем более — какие это могут быть проступки... Поэтому не будем тратить время на подобные разговоры. Вернемся лучше к вашему делу. Каково ваше решение? Поплывете ли вы дальше на восток и оставите там одного из вас или же сразу возьмете курс на запад?

— Какие тут могут быть вопросы, сир? — воскликнул Рипишиппи. — Разумеется, мы поплывем на восток. Это будет самым естественным продолжением нашего поиска, ибо какой смысл найти этих трех лордов и не спасти их от чар?

— Я считаю так же, — сказал Каспиан, — и мне кажется, если мы не доплывем до Края Света насколько к нему можно приблизиться на “Утренней заре”, то сердце мое просто разорвется.

Но я думаю сейчас об экипаже корабля. Моряки обязались плыть с нами на восток до тех пор, пока мы не разыщем всех лордов или не выясним их судьбу. Но о том, чтобы плыть к Краю Света, у меня с ними уговора не было. Они все очень смелые парни, но у меня создалось впечатление, что они уже устали и ждут не дождутся, когда мы повернем назад. И я не хотел бы плыть дальше без их добровольного согласия. К тому же с нами несчастный лорд Руп. Он совершенно сломлен.

— Сын мой, — отвечал Раманду, — бесполезно плыть на Край Света, если твои спутники последуют за тобой по принуждению. В таком случае вам не развеять могущественные чары. Они должны пойти добровольно, хорошо зная, на что идут и зачем им это нужно... Но кто тот сломленный человек, о котором ты сейчас упомянул?

Каспиан рассказал Раманду историю лорда Рупа.

— Мне кажется, я смогу дать ему то, в чем он сейчас больше всего нуждается, — выслушав рассказ, молвил старец. — На этом острове можно спать бесконечно, и сон лишен каких бы то ни было сновидений. Пусть он сядет рядом со своими тремя товарищами и пьет из чаши забвения, пока ты не вернешься.

— О, давайте так и сделаем, Каспиан! — обрадовалась Люси. — И поскорее. Я уверена, что это предложение ему понравится.

В этот момент их беседу прервал шум множества шагов и гул голосов. К ним приближались Дриниан с командой. Увидев Раманду и его дочь, они застыли в удивлении, а потом — поскольку с первого взгляда было ясно, что они могущественные властители — все обнажили перед ними головы. Некоторые моряки с явным сожалением поглядывали на пустые блюда и бутылки.

— Милорд, — сказал Каспиан, обращаясь к Дриниану, — прошу вас срочно послать двух человек на “Утреннюю зарю” с вестью к лорду Рупу. Скажите, что мы нашли здесь трех последних его товарищей по плаванию, но они спят крепким сном без сновидений, и он, если пожелает, сможет присоединиться к ним.

Когда этот приказ был исполнен, Каспиан пригласил всех сесть и рассказал о сложившейся ситуации. Когда он закончил, наступило долгое молчание, потом все начали перешептываться. Наконец встал капитан лучников и сказал так:

— Некоторые из нас давно уже хотели спросить ваше величество, вернемся ли мы домой и как мы вернемся. И не так уж важно, откуда мы будем возвращаться — отсюда или откуда-нибудь еще. Весь вопрос в том, можно ли вернуться вообще. Потому что все время, пока мы плывем, дует только западный или северо-западный ветер, а если он чем сменяется, так только штилем. И если ветер не переменится, хотел бы я знать, есть ли у нас хоть какая-нибудь надежда снова увидеть Нарнию? Если же нам придется идти обратно на веслах, где мы возьмем запасы на долгую дорогу?

— Ну, это разговоры сухопутные, — проворчал Дриниан. — В этих морях всегда всю вторую половину года дует западный ветер, а потом, с нового года, он дует с востока. Вот тогда у нас будет попутного ветра сколько угодно, даже больше, чем кое-кому может понравиться. Если мне говорили правду, то вам даже захочется плыть на запад чуть-чуть помедленнее.

— Все правильно, капитан, — подтвердил матрос родом с Тальмы. — В январе-феврале нам надо переждать штормы, которые налетят с востока, а потом ветер будет ровным и устойчивым, лучше и не пожелаешь. С вашего позволения, сударь, если б я командовал этим кораблем, то я бы зиму переждал здесь, а домой поплыл бы в марте.

— А если б ты зазимовал здесь, что бы ты ел? — спросил Юстас.

— Они бы питались с этого стола, — Сказал Раманду. — Каждый день на закате он будет накрыт для королевского пира.

— Вы только послушайте! — воскликнул один из моряков.

— Ваши величества, а также все присутствующие здесь дамы и господа! — начал Ринельф. — Есть тут одна вещь, о которой я обязательно должен сказать. Никого из нас не тянули в это путешествие насильно. Все мы добровольцы. Но вот сейчас я вижу, как кое-кто из нас хмуро смотрит на этот стол и мечтает о королевских пирах. А я слышал, как прежде они очень громко говорили о приключениях — в тот день, как мы отплывали от Каир-Паравеля, — и клялись не возвращаться домой, пока не найдут Край Света. А сейчас они считают дни, хотят поскорее попасть домой, и не нужен им никакой Край Света...

Так вот, я хочу напомнить, что когда мы отплывали, там, у причала, стояло немало тех, кто готовы были отдать все, что у них есть, чтобы уйти с нами. И они считали, что койка юнги на “Утренней заре” куда почетнее, чем рыцарский пояс... Не знаю, дошло ли до вас, что я хотел сказать. Но вот что я имел в виду... Что те парни, которым посчастливилось уйти в плавание, потом, когда вернутся да встретятся с теми, кому пришлось остаться... да расскажут о том, что побывали в том месте, где начинается Край Света, а чтобы плыть дальше — у них не хватило духу... вы представляете, кем мы будем в их глазах? Такими же дураками, вроде Тупиц, если не хуже...

Кое-кто из моряков, выслушав эту речь, явно приосанился и одобрительными криками поддержал Ринельфа, остальные упрямо уставились в стол и молчали.

— Все это выглядит не очень-то весело, — шепнул Эдмунд Каспиану. — Если хотя бы половина этих парней упрется, что тогда делать?

— Подожди, — тихо произнес Каспиан, — я раскрыл еще не все карты.

— Почему вы ничего не скажете? — шепотом спросила Люси у Рипишиппи.

— А почему я должен что-то говорить? Что ожидает услышать от меня ваше величество? — его негромкий, но ясный голосок услышали все, кто сидел за столом. — Если речь идет о решении, то мною оно уже принято. Я поплыву на восток на “Утренней заре”, пока она сможет плыть, а потом пересяду в свою лодочку, возьму в лапы весло и отправлюсь на восток один. Когда и лодочка сядет на мель или пойдет ко дну, я поплыву дальше, пока мои лапки будут в состоянии поддерживать меня на воде. А если силы меня окончательно покинут, а я еще не доплыву до Страны Аслана или буду увлечен за Край Света каким-нибудь водоворотом, то и тонуть я буду, обратив свой нос прямо в сторону солнечного восхода. Рипишиппи первым из Говорящих Мышей Нарнии разведает этот путь!

— Послушайте, — сказал один моряк, — спросите меня, и я вам скажу то же самое. Вот только насчет этой лодочки я не согласен. Меня-то она не выдержит...

И добавил, понизив голос:

— Неужели мы потерпим, чтобы нас посрамила Мышь?

При этих словах Каспиан быстро и решительно встал.

— Друзья мои, — сказал он, — мне кажется, вы не вполне понимаете, с какой целью я вас здесь собрал. Вы разговариваете с нами как с нищими, которые пришли к вам со шляпами в руках просить милостыню, чтобы вы оказали нам честь и стали нашими спутниками. Но дело обстоит совершенно иначе. У меня, у наших царственных брата и сестры, у их родича, лорда Юстаса, и у отважного рыцаря Рипишиппи, а также у лорда Дриниана, у всех нас есть кое-какие дела, ради которых нам надо побывать на самом Краю Света. И лишь из доброго расположения к вам мы решили выбрать самых достойных нашими спутниками и сотоварищами в этом славном предприятии. Разумеется, если они пожелают плыть с нами.

Поэтому мы приказали лорду Дриниану и господину Ринсу рассмотреть как можно обстоятельнее и обсудить, кто из вас более других заслужил эту честь отвагой в бою или знанием морского дела, благородством происхождения или верностью нашей особе. А вдобавок известен достойным поведением, беспорочной жизнью и учтивостью манер. Они должны составить список наиболее достойных.

Тут он сделал паузу, перевел дыхание и заговорил быстрее и горячее.

— Клянусь гривой Аслана! — воскликнул он. — Я вижу, кое-кто из вас вообразил, что столь высокая честь — увидеть крайний предел мира — может достаться ни за что ни про что?.. Каждый, кто пойдет с нами, получит титул рыцаря Искателя Зари. Титул, который он сможет передать всем своим потомкам. Когда же мы вернемся домой, в Каир-Паравель, нашим спутникам будет пожаловано земель и золота столько, что они до конца своих дней проживут богачами, на зависть всем соседям...

Так вот, разойдитесь по острову и не мешайте лорду Дриниану составить список. Через полчаса имена, которые сочтет нужным включить туда лорд Дриниан, должны быть у меня. Тогда я поговорю с каждым, кто будет там назван.

Наступило несколько испуганное молчание, а потом все моряки встали, поклонились королю и пошли кто куда. Но вскоре они начали сбиваться в небольшие кучки и что-то оживленно обсуждать, отчаянно жестикулируя.

— Теперь пора заняться лордом Рупом, — решил Каспиан.

Повернувшись к столу, они увидели, что лорд Руп уже сидит там.

Он подошел совершенно незаметно и молчал, пока споры были в самом разгаре, а потом сел рядом с лордом Аргозом. Дочь Раманду помогала ему удобнее устроиться среди подушек, а позади стоял сам старец, возложив обе руки на седую голову Рупа. Даже при ярком солнечном свете было видно нежное серебристое сияние, исходившее от ладоней Звезды. И вот на изможденном лице Рупа появилась слабая улыбка. Он протянул одну руку Люси, другую Каспиану, и какое-то мгновение казалось, что он хочет что-то сказать. Потом его улыбка стала еще светлее, как будто он только что услышал какую- то радостную весть, с уст слетел протяжный вздох полного удовлетворения, голова поникла на грудь, и он уснул.

— Бедный Руп, — сказала Люси. — рада, что он сможет отдохнуть. Ему, наверно, пришлось очень тяжело...

— Давай лучше не будем думать об этом, — поежился Юстас.

Тем временем речь Каспиана, возможно, подкрепленная неким волшебством, разлитым в воздухе острова, произвела именно то действие, на которое он рассчитывал. Почти все моряки, которые до этого мечтали поскорее попасть домой и больше всего на свете боялись, как бы им не пришлось плыть дальше на восток, вдруг поняли — оказывается, бояться надо не того, что заставят плыть дальше, а того, что их оставят здесь! Поэтому еще задолго до истечения назначенного получаса почти все члены экипажа ходили за Дринианом и Ринсом как приклеенные (так это называлось у нас в школе), и каждый умолял не забыть про него и дать ему хороший отзыв.

Вскоре выяснилось, что осталось лишь трое таких, кто ни за что не хотел плыть дальше. Увидев, что остаются в меньшинстве, эти трое развили бурную агитацию, убеждая остальных никуда не плыть и провести время на острове. Но так как репутация у этих троих была довольно неважная, то результат уговоров был противоположным тому, чего они добивались. Наконец оказалось, что остаться на острове хочет лишь один. И этот один, сообразив, что ему придется пробыть на острове невесть сколько времени в полном одиночестве, тоже передумал и принялся упрашивать, чтобы и его взяли на Край Света.

Когда истекли полчаса, все они вернулись к Столу Аслана. Моряки сгрудились у дальнего конца Стола, а Дриниан и Рине направились к Каспиану, сели с ним рядом и дали полный отчет о том, что произошло за эти полчаса. Каспиан решил взять с собой всех, кроме того моряка, который передумал остаться в самый последний момент. Звали его Питтенкрим. Все то время, пока его спутники плыли к Краю Света и назад, он провел на Острове Звезды и горько сожалел об этом. Правда, он был там не совсем один, но беседы с Раманду и его дочерью не доставляли матросу никакой радости и казались ему скорее непосильной работой (равно как и им), а при виде четырех спящих лордов его брала оторопь.

Вдобавок почти каждый день на острове шел дождь, и он не знал, куда себя девать. Хотя каждую ночь на столе появлялось великолепное угощение, какого в Нарнии не видывали и на королевских пирах, даже это не доставляло ему никакого удовольствия. Ведь есть ему приходилось за столом, в дальнем конце которого неизменно восседали четверо спящих. Он торопливо ел, хватая первое, что попалось под руку, не чувствуя вкуса пищи. При каждом случайном взгляде в ту сторону волосы на голове у него становились дыбом, а по спине пробегал озноб.

Он никак не мог дождаться возвращения “Утренней зари”, а когда она вернулась, его положение стало вконец невыносимым. Он слушал рассказы моряков о пережитых приключениях, их разговоры о том, как они распорядятся вознаграждением за плавание к Краю Света, и чувствовал себя последним неудачником. Питтенкриму было страшно даже подумать, что с ним будет, когда они вернутся в Нарнию.

Кончилось тем, что во время стоянки на Уединенных Островах он сбежал с судна, но не выдержав долго и там, перебрался при первой возможности в Калормен. Там он и жил до конца своих дней, рассказывая о самых невероятных приключениях, которые пришлось ему пережить во время плавания на Край Света. Все верили его россказням, а под конец и сам он в них уверовал. Так что можно сказать, что в известном смысле и он нашел свое счастье. Вот только совершенно не мог переносить мышей...

Но тогда, в ночь перед отплытием, все путешественники досыта ели и пили за огромным Столом среди колонн. Стол действительно оказался вновь накрытым после захода солнца. Потом все вернулись на корабль, и в тот самый миг, когда на остров снова прилетели белые птицы, “Утренняя заря” взяла курс на восток.

Перед тем, как покинуть остров, Каспиан сердечно попрощался с Раманду, а потом обратился к его дочери:

— Госпожа моя, надеюсь, что, когда мне удастся развеять чары, я смогу еще раз побеседовать с вами.

Дочь Раманду, посмотрев на него, не сказала ни слова в ответ, только смущенно улыбнулась.

Едва отчалив от Острова Раманду и выйдя в открытое море, наши путешественники почувствовали, что действительно плывут у предела мира. Все совершенно преобразилось, и они сами тоже. Во-первых, оказалось, что теперь они намного меньше нуждаются в сне. Никому почти не хотелось ни есть, ни спать, ни разговаривать, а если и приходилось что-то сказать, то старались говорить как можно тише. Во-вторых, совсем другим стал свет. Его вдруг стало слишком много. Солнце, восходя утром, казалось вдвое, а то и втрое больше обычного. И каждое утро над головами у них сплошной пеленой летели птицы, направляясь в сторону Острова Раманду, и человеческими голосами пели песню на неведомом языке. Некоторое время спустя, съев свой завтрак на Столе Аслана, они возвращались, теперь уже без песни, и стремительно исчезали на востоке, словно влетая прямо в пылающее солнце. И всякий раз, глядя на них, Люси испытывала странное чувство, какого никогда не знала прежде и не могла выразить словами.

На второй день плавания, после полудня, Люси перегнулась через борт и воскликнула:

— Какой же прозрачной стала вода!

Вода была действительно изумительно прозрачной. Люси казалось даже, что можно разглядеть все морское дно. Первое, что она увидела, начав вглядываться в толщу воды, был небольшой черный предмет, размером всего с туфельку, плывущий в глубине. Шло время, а он не отставал и явно держал ту же скорость, что и корабль. Сначала Люси решила, что это плывет по поверхности, но потом по глади воды проплыл кусок зачерствевшего хлеба, выброшенный коком. Поравнявшись с той самой черной вещью, кусок как будто столкнулся с нею — но на самом деле не столкнулся, а проплыл над ней. Тогда Люси поняла, что черный предмет находится не на поверхности. Потом эта вещь неожиданно стала намного больше, а через некоторое время так же неожиданно опала и приняла прежние размеры.

Люси думала-гадала, что бы это могло быть. Ей начало казаться, что она уже видела где-то нечто подобное, только никак не могла вспомнить, где. Она подперла голову рукой, сощурилась и даже высунула язык, усиленно вспоминая. И наконец вспомнила! Конечно же, это очень похоже на картину, которую можно видеть из окна поезда в ясный солнечный день. По окрестным полям бежит тень поезда — с такой же скоростью, разумеется, как и сам поезд. Потом поезд влетает в узкое ущелье с отвесными склонами, тут же тень мгновенно оказывается совсем рядом и становится огромной, но продолжает лететь рядом с вами по заросшим травой откосам ущелья. Потом поезд выезжает на простор — и на тебе! — черная тень снова обретает прежний размер, продолжая свой бег по полям и лугам.

"Это же наша тень! — поняла Люси. — Тень “Утренней зари”. Она бежит вслед за нами по морскому дну. Когда она вдруг стала больше, мы проплывали над какой-то возвышенностью. Выходит, вода намного прозрачнее, чем я думала. Чтобы тень “Зари” выглядела такой маленькой, глубина здесь должна быть не в одну сотню футов. А тень видна так резко и четко!"

Как только она это сообразила, то сразу догадалась, что широкая серебристая поверхность, которой она до этого любовалась, совершенно не задумываясь, что это такое, на самом деле песок, выстилающий морское дно. А пятна на ней, яркие или темные, на самом деле не свет и тени на поверхности, а какие-то самые настоящие предметы там, на дне. Сейчас корабль проплывал над зеленоватой массой, отливающей нежным пурпуром, а посередине эту массу рассекала широкая и извилистая бледно-серая полоса. Теперь Люси стала вглядываться повнимательнее и поняла, что темное вещество немного приподнято над серебристой поверхностью и мягко колышется. “Совсем как деревья на ветру, — подумала девочка. — И наверно, это и есть деревья. Там какой-то подводный лес”.

Они проплыли над лесом, и бледная серая полоска, рассекавшая его, слилась с другой серой полоской, пошире. “Если бы я была там, внизу, — рассуждала Люси, — то эта полоса была бы самой настоящей дорогой через лес. А то место, где она пересекается с другой полосой, — перекрестком. Вот бы как-нибудь побывать там и разглядеть все поближе! А теперь лес кончился. Я готова поверить, что та полоса и впрямь дорога. Отсюда видно, что она и дальше идет уже по чистому песку. Она совсем другого цвета, чем песок. А по краям

вдобавок чем-то очерчена, как будто проведены пунктирные линии. Наверно, это камни или столбики. Ну вот, а теперь она стала шире”.

Но на самом деле дорога стала не шире, а ближе. Люси догадалась об этом по тому, что тень корабля резко метнулась ей навстречу, стремительно разрастаясь. А дорога — теперь Люси была абсолютно уверена, что это дорога, — начала выделывать зигзаги. Очевидно, взбиралась на какой-то крутой холм. А когда Люси склонила голову набок и оглянулась назад, она увидела картину, какую у нас обычно можно увидеть с вершины холма, разглядывая дорогу, по которой мы только что взобрались туда. Она видела теперь даже солнечные лучи, которые пробивались сквозь толщу воды и падали в лесистую долину. Вдали все таяло в смутном сером сумраке, а некоторые места сияли ярким ультрамарином. “Там самое яркое освещение”, — догадалась Люси.

Однако она не могла долго глядеть назад, потому что впереди, по ходу судна, возникали все новые и новые захватывающие картины. Дорога, похоже, взобралась наконец на вершину холма, теперь она бежала прямо вперед. По ней начали двигаться туда и обратно какие-то маленькие пятнышки. А потом в поле зрения ворвалось нечто совсем уж удивительное; к счастью, все было ярко освещено, насколько вообще ярким может быть солнечный свет, прошедший через сотни футов морской воды. Предмет представлял собой что-то бугорчатое и иззубренное, отливающее цветами перламутра и слоновой кости. Путешественники плыли так близко над ним, что Люси не сразу поняла, что это такое. Лишь приглядевшись к теням, догадалась. Тени, отбрасываемые этим, лежали на песке, длинные и острые. Люси вдруг увидела, что это тени башен и шпилей, минаретов и куполов.

"Вот оно что! Это город или очень большой замок. Интересно, почему они выстроили его на самой вершине такой огромной горы?"

Много времени спустя, уже вернувшись в Англию и обсуждая вместе с Эдмундом свои приключения, она нашла ответ — и я уверен, что совершенно правильный. Дело в том, что в море чем глубже, тем темнее и холоднее, к тому же там, в вечном холоде темных глубин, живут самые опасные морские чудовища — спруты, морские змеи, исполинские скаты. Поэтому морские долины должны быть дикими, неприветливыми, очень опасными и, следовательно, пустынными. И Морской Народ чувствует себя в этих долинах примерно так же, как мы в горах, а в горах — точно так же, как мы в долинах. Именно на высотах (с нашей точки зрения, на отмелях) там царят теплота, свет и покой. Конечно, отчаянные головы могут быть и среди Морского Народа; охотники и рыцари, возможно, в поисках приключений забираются в самые глубокие бездны, но отдохнуть они возвращаются домой на высоты, где царят мир и тишина, учтивость и рассудительность, труд и игры, песни и танцы.

"Утренняя заря" проплыла над городом, а морское дно все еще продолжало повышаться. Под килем корабля оставалось футов сто воды или даже меньше. Дорога пропала. Они плыли над какой-то открытой равниной, напоминавшей парк, то тут, то там виднелись небольшие рощицы очень ярко окрашенных деревьев. И вдруг — Люси даже вскрикнула от возбуждения — показался Морской Народ.

Было их не то пятнадцать, не то двадцать, все верхом на морских конях (не тех крохотных морских коньках, каких можно увидеть в музее, а на самых настоящих лошадях, по виду таких же, как и наши, только значительно крупнее). Люси подумала, что это, вероятно, очень знатные, а может, даже и царственные особы, потому что на головах кое у кого сверкало золото, а за плечами, как плащи на ветру, струились волны изумрудного или оранжевого цвета. Люси воскликнула:

— Вот досада с этими рыбами! Надо же им появиться именно сейчас!

Между нею и Морским Народом оказался целый косяк каких-то маленьких толстеньких и полосатых рыбок, плывущих чуть ли не у самой поверхности. Хотя они испортили ей картину, зато с их появлением начали разворачиваться самые интересные события. Неожиданно маленькая, но на вид очень свирепая рыбка стрелой взметнулась снизу вверх, щелкнула зубами, вцепилась в одну из толстых рыб и с невероятной скоростью потащила вниз. А Морские Жители, сидя верхом на конях, не отрываясь глядели вверх и, судя по всему, были полностью поглощены происходящим. Люси видела, как они оживленно переговаривались и смеялись. И не успела рыбка-охотница со своей жертвой доплыть до них, как уже другая рыбка того же самого вида стрелой взметнулась вверх из самой группы всадников. Люси готова была ручаться чем угодно, что до этого мгновения она сидела на руке рослого морского жителя, восседавшего на самом крупном коне, и что этот житель подкинул рыбку вверх.

— Ну, это можно понять так, — рассуждала Люси. — Это отряд охотников, точнее — отряд соколятников. Ну да, что-то вроде нашей соколиной охоты. Они выехали в поле вместе с этими свирепыми рыбками, которые сидели у них на ладонях или на запястьях. Точно так же, как мы выезжали, держа на запястье наших охотничьих соколов, когда много веков назад были королями и королевами в Каир-Паравеле. Потом они их подбрасывают в воздух, чтобы они летели ... нет, они их пускают в воду, чтобы они плыли за другими. А те рыбы, что вверху, — дичь. Но хотела бы я знать, как они..."

Внезапно сцена внизу изменилась. Морские Жители увидели “Утреннюю зарю”. Косяк рыб будто взорвался, разлетаясь во все стороны, а Морские Жители медленно поплыли вверх, прямо к поверхности, явно собираясь разглядеть поближе ту вещь, огромную и черную, которая проплывала между ними и солнцем. Они поднялись к самой поверхности и оказались так близко, что будь они не в воде, а в воздухе, Люси могла бы легко, не повышая голоса, заговорить с ними. Теперь она видела, что среди Морских Жителей были и мужчины, и женщины. На головах у всех сверкали затейливые золотые диадемы, у многих на груди — ожерелья из огромных жемчужин. И больше ничего на них не было. Кожа казалась цвета старой слоновой кости, волосы — темно-пурпурными. Король, находящийся в центре группы (не могло быть никаких сомнений, что именно он король) надменно и свирепо глянул прямо в лицо Люси и взмахнул копьем, которое держал в руке. Иначе, как угрозу, этот жест понять было нельзя. На лицах дам застыло изумление. Люси подумала, что раньше им не приходилось видеть ни кораблей, ни людей, да и как они могли видеть их здесь, в море у Края Света, куда, возможно, не заплывал еще ни один корабль с самого сотворения мира!

— Что это ты разглядываешь, Лю? — услышала она у себя за спиной.

Люси была настолько поглощена увиденным, что от этих слов вздрогнула, словно очнулась ото сна. Она почувствовала, что рука ее буквально онемела от того, что она столько времени простояла в одном положении, низко нагнувшись над перилами фальшборта. Обернувшись, девочка увидела рядом с собой Эдмунда и Дриниана.

— Смотрите сами, — показала она вниз.

Они вгляделись, и почти сразу же Дриниан отпрянул назад, потянув за собой Эдмунда и Люси, заговорив почти шепотом:

— Отвернитесь поскорее, ваши величества! Станьте спиной к морю! И пожалуйста, сделайте вид, что вы ничего не видели. Говорите о каких-нибудь пустяках.

Люси послушалась, но спросила:

— В чем дело, Дриниан?

— Морякам нельзя видеть это, — отвечал Дриниан. — Ни в коем случае. Мне рассказывали, что многие люди, увидав их, влюблялись в Морских Дев так, что теряли рассудок и прыгали за борт. А некоторые теряли рассудок из-за того, что хотели во что бы то ни стало побывать в подводной стране. Раньше, когда нарнианцы много плавали по чужим морям, подобные истории, как я слышал, случались частенько. Утверждают, что видеть Морских Жителей — всегда к беде.

— Ну, это чепуха! — засмеялась Люси. — Мы же их хорошо знали. В старину, когда жили в Каир-Паравеле, где наш брат Питер был Верховным Королем. А когда праздновали коронацию, Морские Жители поднялись на поверхность и спели в нашу честь.

— Я думаю, Лю, что эти совсем из другого племени, — возразил Эдмунд. — Те, которых мы знали, одинаково хорошо чувствовали себя и в воде, и в воздухе. А мне почему-то кажется, что эти жить в воздухе не могут. И хорошо, что не могут. Они так на нас смотрят, что, сумей они выбраться на поверхность, немедленно напали бы на нас. Вид у них очень свирепый, врагам их не позавидуешь.

— Тем более... — начал Дриниан, но так и не договорил, потому что в этот момент...

Что-то шлепнулось в воду. И тут же кто-то закричал с площадки на мачте:

— Человек за бортом!

Все на корабле мгновенно пришло в движение. Часть матросов полезла наверх, чтобы убрать парус; другие кинулись вниз, чтобы взяться за весла. Ринс, несший вахту на корме, повернул штурвал назад, разворачивая корабль к упавшему человеку. Но теперь все уже видели, что за бортом был не человек, а Рипишиппи.

— Чтоб его разорвало! — крикнул в сердцах Дриниан. — Если он утонет, ни капельки не пожалею! Весь экипаж не доставляет столько мороки, сколько он один. Где ни случись заваруха, он в нее обязательно впутается. Если останется в живых, его надо посадить в железную клетку, а перед этим протащить под килем, а потом высадить на первом же необитаемом острове, предварительно сбрив усы!

Да куда же делся этот маленький бандит? Видит ли его кто-нибудь?

Вся эта ругань отнюдь не означала, будто Дриниан и впрямь не любил Рипишиппи. Наоборот, он был сильно к нему привязан, поэтому очень испугался за него, а когда он пугался, начинал очень сердиться. Ведь если вам вздумается перебежать дорогу перед мчащимся автомобилем, то сильнее всех на вас рассердится ваша мама, а не какая-нибудь чужая тетя, случайно оказавшаяся свидетельницей вашей выходки. Никто не боялся, что Рипишиппи утонет, потому что плавал он превосходно. Только эти трое, знающие, кто сейчас находится под водой, очень боялись, что Рипишиппи станет мишенью для длинных копий, которые они видели в руках воинственных морских жителей.

Всего несколько минут понадобилось “Утренней заре”, чтобы развернуться и лечь на обратный курс. Теперь все хорошо видели на воде темный комочек — Рипишиппи. Его, похоже, что-то взволновало, он кричал, но, так как успел хлебнуть морской воды и не догадался ее выплюнуть, никто не понимал, о чем он кричит.

— Если мы не успеем заткнуть ему рот, он разболтает всем на свете про Морских Жителей! — крикнул Дриниан.

Чтобы предотвратить беду, он сам кинулся к борту и сбросил вниз веревку, а морякам крикнул:

— Все в порядке! Неужели не видите, что дело идет на лад? А ну, все по местам! Уж Мышь-то я смогу вытащить и без вашей помощи, так что нечего толкаться у борта!

А когда Рипишиппи, ухватившись за канат, начал взбираться наверх — не очень-то ловко, потому что намокший мех тянул его вниз и стеснял движения, Дриниан перегнулся через борт и шепнул:

— Не болтай! Не говори ни слова!

Но когда Рипишиппи, с которого лило ручьем, выбрался на палубу, он сказал такое, что все мигом и думать забыли про Морской Народ.

— Сладкая! — пискнул он. — Сладкая!

— Что за вздор ты несешь? — сердито прикрикнул на него Дриниан. — И неужели отряхиваться можно лишь так, чтобы вся вода попала именно на меня?

В других обстоятельствах Предводитель Говорящих Мышей немедленно вызвал бы его на поединок. Но теперь он, казалось, совсем не заметил грубости.

— Я говорю, что вода — сладкая! — крикнул он торжествующе.

— Пресная и сладкая, но только не соленая!

В первую минуту никто не понял всей важности сообщения. Но Рипишиппи снова заговорил, на этот раз словами старого пророчества:

Я должен сказать, что кроме Дриниана и двух Певенси только Рипишиппи заметил Морских Жителей. Он прыгнул в воду именно потому, что увидел, как Морской Король потрясает копьем, расценил это как угрозу или вызов и решил разобраться. Но хлебнув воды и обнаружив, что она сладкая, Рипишиппи пришел в такой восторг, что забыл про все остальное. Когда он снова вспомнил про Морских Жителей, то Люси и Дриниан, поняв по его виду, что он собирается поведать еще что-то удивительное, сумели вовремя отвести его в сторонку и тихонько объяснить, почему ему ни в коем случае не надо рассказывать про то, что он видел.

Меж тем время шло своим чередом, и корабль плыл среди морей, которые казались совершенно необитаемыми. Кроме Люси, Морских Жителей никто больше не видел, да и она видела их еще лишь один раз.

На следующее утро путешественники плыли по чудесной хрустальной воде по сравнительно мелкому месту. Морское дно сплошь устилали водоросли. Ближе к полудню Люси заметила большой косяк рыб. Они неторопливо пощипывали морскую траву, передвигаясь в одном направлении. “Точь-в-точь как стадо овец,” — подумала девочка.

Внезапно она заметила в самой середине косяка маленькую русалочку, на вид примерно своих лет. Она спокойно стояла, опираясь на посох, и казалась совершенно одинокой. Люси поняла, что это девочка-пастушка, только пасет она, конечно, не овец, а рыб. А этот косяк на самом деле стадо на своем пастбище. И рыбы, и девочка были чуть ли не у самой поверхности. Вдруг девочка тронулась с места, заскользив вверх, а когда Люси, наклонившаяся над фальшбортом, оказалась прямо над нею, девочка поглядела вверх и встретилась взглядом с Люси. Никто из них не успел сказать друг дружке ни слова, русалочка тут же поднырнула под корму, а Люси навсегда запомнила ее лицо, совсем не испуганное и не свирепое, как у других Морских Жителей. Девочка эта очень понравилась Люси, а Люси — морской пастушке. Единственного взгляда оказалось достаточно, чтобы они стали друзьями. Разумеется, у них не было никакой возможности встретиться по-настоящему ни в этом мире, ни в каком-нибудь другом, но если бы такое вдруг случилось, девочки сразу бы подали друг дружке руки...

После этого случая много дней “Утренняя заря” ровно скользила прямо на восток, без ветерка в парусе, без пены за кормой и без качки, по гладкому морю, совершенно лишенному волн. С каждым днем, с каждым часом свет блистал все ярче, но путешественники еще могли переносить его. По-прежнему никто из них не ел и не спал — никому не хотелось. Лишь время от времени за борт опускали ведра и вытаскивали ослепительно сверкающую морскую воду. Она казалась крепче любого вина и в некотором смысле более влажной и жидкой, чем обычная вода. Не говоря лишних слов, мысленно пожелав друг другу здоровья, они пили ее большими глотками. Все вдруг начали замечать, что несколько моряков, самые старшие в экипаже, с каждым днем выглядят все моложе и моложе. На борту царило радостное возбуждение. Чем дальше они плыли, тем меньше произносилось слов, а если и случалось что сказать, то только шепотом. Вечная тишина этих Крайних Морей наложила свою печать и на наших путешественников.

— Милорд, — обратился как-то Каспиан к Дриниану, — не видите ли вы впереди чего-нибудь необычного?

— Вижу, сир. Вдоль всего горизонта на севере, юге и востоке тянется некая белизна, природу которой не определить на глаз.

— Я вижу то же самое и никак не могу понять, что бы это могло быть, — сказал Каспиан.

— Будь мы в северных широтах, сир, я бы подумал, что это лед, — продолжал Дриниан. — Но это не может быть лед, здесь ему не место. Тем не менее лучше всего посадить людей на весла и постараться вывести корабль из полосы течения или хотя бы удержать его на одном месте, чтобы дальше не сносило. Чем бы ни оказалась эта штука, нам совершенно ни к чему врезаться в нее с такой скоростью.

Так они и сделали. Движение корабля несколько замедлилось. Они приближались к белизне, которая не становилась однако менее таинственной. Если это была земля, то очень странная земля, потому что казалась такой же ровной, как морская гладь, и лежала на одном с ней уровне. Когда они были уже совсем близко, Дриниан резко развернул корабль поперек течения и повел “Утреннюю зарю” на юг, наискось вдоль края белизны. Таким образом они сделали важное открытие: течение достигало в ширину всего сорока футов, а остальное море было совершенно неподвижно, как пруд. Это очень обрадовало экипаж, который начал уже подумывать, что если на обратном пути все время придется идти на веслах против такого течения, возвращение к Острову Раманду окажется отнюдь не легкой прогулкой. А Люси поняла, почему та девочка-пастушка так быстро ушла в воду за кормой — она-то не попала в течение! Иначе с той же скоростью, что и корабль, поплыла бы на восток.

Тем не менее никто не мог понять, что же представляет собой белое вещество. Спустив шлюпку, часть команды поплыла к белизне, чтобы обследовать ее. А те, кто остался на “Утренней заре”, видели, как течение буквально втолкнуло лодку в белизну, и слышали, как переговаривались на лодке. Голоса звучали как-то странно, пронзительно, чуточку даже пискляво и далеко разносились над спокойной гладью вод. Затем там наступила пауза, а Ринельф, стоявший на носу, сбросил в воду лот. Наконец лодка развернулась, и когда подошла ближе, стало видно, что внутри она вся завалена этим белым веществом. Все столпились на борту, спеша поскорее узнать новости.

Ринельф, по-прежнему стоявший на носу лодки, крикнул:

— Это лилии, ваше величество!

— Что? — спросил Каспиан.

— Цветущие лилии, ваше величество, — повторил Ринельф. — Точно такие же, какие растут в пруду нашего сада.

— Посмотрите, какая прелесть! — восхищенно сказала Люси, стоящая на корме лодки. И протянула вверх мокрые руки с охапкой белых бутонов и плоских широких листьев.

— А какая там глубина, Ринельф? — спросил Дриниан.

— Тоже головоломка, капитан. Глубина там по-прежнему что надо, чистых семь ярдов.

— Тогда это не могут быть настоящие лилии, — вмешался Юстас. — Или, по крайней мере, не то, что называют лилиями у нас.

Возможно, что эти цветы и в самом деле не были лилиями, но походили на них исключительно. Обсудив свое открытие, они ввели “Утреннюю зарю” назад в течение, и корабль снова заскользил на восток по Лилейному Озеру, или Серебряному Морю (они никак не могли решить, на каком из этих двух названий остановиться, но на волшебной карте Каспиана тогда проявилась надпись “Серебряное Море”, и она остается там до сих пор).

С этого момента началась самая чудесная и диковинная часть их путешествия. Открытое море, которое они только что оставили позади, быстро превратилось в тоненькую синюю полоску на западе у самого горизонта. Вокруг них со всех сторон простиралась белизна, чуть тронутая легкой позолотой. Только за кормой, там, где лилии раздвигались при движении корабля, тянулась полоса открытой воды, словно темно-зеленое стекло. Внешне это море у пределов мира очень походило на Арктику. Если бы глаза отважных мореплавателей не стали уже сильными и зоркими, как у орлов, то сверкание солнца на лилиях, особенно по утрам, давно бы ослепило их.

Благодаря белизне по вечерам теперь темнело намного позже. Казалось, что лилии никогда не кончатся. И днем, и ночью над милями и лигами цветов стоял запах, который даже Люси затруднялась описать. Он был ароматен и сладок, но не одурманивающий, а наоборот... свежий и вольный. Казалось, он насквозь пропитывал все ваше существо, проникая прямо в мозг. И вы ощущали такой прилив сил, что запросто могли бы бегом взобраться на крутую гору или сразиться со слоном. Люси и Каспиан часто говорили друг другу:

— Я чувствую, что долго этого не выдержу.

— И я тоже. Но мне хочется, чтобы это никогда не кончалось.

Моряки часто бросали в воду лот, промеряя глубину, но она оставалась прежней, и только несколько дней спустя обнаружилось: море мелеет. Наконец настал день, когда течение вдруг пропало, и дальше пришлось идти на веслах. Гребли изо всех сил, но продвигались все медленнее и медленнее, со скоростью улитки, пока не стало ясно: “Утренняя заря” дальше плыть не может. Им просто повезло, что Дриниан вовремя повернул штурвал и отвел судно назад, иначе они бы прочно сели на мель.

— Спустить лодку! — крикнул Каспиан. — И созовите на корму весь экипаж. Мне надо поговорить с людьми.

— Что это ему пришло в голову? — шепотом спросил Юстас у Эдмунда. — У него в глазах какое-то странное выражение, и мне оно, сказать по правде, совсем не нравится.

— Я думаю, что все мы сейчас выглядим довольно странно, — шепотом ответил Эдмунд.

Они прошли на корму к Каспиану, где вскоре собрались все остальные, чтобы послушать речь короля.

— Друзья мои! — начал Каспиан. — Цель, ради которой мы пустились в это плавание, достигнута. Теперь нам известна судьба всех семи лордов, а поскольку господин Рипишиппи дал клятву, что никогда не вернется домой, то я не сомневаюсь, что когда вы снова ступите на остров Раманду, то найдете там лордов Ревилиана, Аргоза, Мавраморна и Рупа проснувшимися и в добром здравии. Милорд Дриниан, я вверяю вам судьбу этого корабля и повелеваю как можно скорее плыть в Нарнию. Только ни в коем случае не причаливайте у Острова Мертвой Воды. Прибыв в Нарнию, передайте моему регенту, лорду Трумпкину, наше королевское повеление воздать моим товарищам по плаванию те почести и награды, которые я им обещал. Они их вполне заслужили. И если я сам не вернусь, то вот моя последняя воля: пусть лорд регент, господин Корнелиус, Барсук Стародум, лорд Дриниан, кентавр Громовой и прочие члены нашего Совета, изберут того, кто...

— Что я слышу, сир? — перебил его Дриниан. — Неужели вы намерены сложить с себя свой сан?

— Я намерен идти вместе с Рипишиппи до самого конца, чтобы увидеть Край Света, — заявил Каспиан.

В толпе моряков пробежал глухой ропот ужаса.

— Мы возьмем лодку, — продолжал Каспиан. — Вам, в этих тихих морях, она больше не понадобится, а на острове Раманду можно будет изготовить новую. Теперь же...

— Каспиан! — неожиданно суровым голосом сказал Эдмунд. — Вам нельзя этого делать!

— Более того, — добавил Рипишиппи, — его величество не сможет это сделать.

— Да, — подтвердил Дриниан, — не сможет!

— Как это не смогу? — в гневе закричал Каспиан.

И в тот миг многие увидели, что он все-таки похож на своего дядю Мираза...

— Прошу ваше величество простить меня, — сказал снизу, с палубы, Ринельф. — Только если б такое вздумал сделать кто- нибудь из нас, вы первый назвали бы его дезертиром.

— Хоть ты и долго служишь мне, Ринельф, это не значит, что ты можешь говорить такие вещи.

— Сир, — присоединился Дриниан, — он прав. Я готов повторить его слова.

— Клянусь гривой Аслана! — вскричал Каспиан. — Я-то думал, что здесь мои подданные, а не мои учителя!

— Я не ваш подданный, — сурово сказал Эдмунд. — Ия тоже говорю, что вам этого делать нельзя!

— Ну, вот опять! — вскричал Каспиан. — Почему мне нельзя делать то, что я хочу?

— Напомню, с позволения вашего величества, почему вы этого не сможете, — вмешался Рипишиппи и отвесил глубокий и очень почтительный поклон. — Вы — король Нарнии, и если вы не вернетесь — разобьете сердца всех ваших подданных, и прежде всего Трумпкина. Вы не можете позволить себе удовольствия пуститься на поиски приключений, как будто вы всего лишь частное лицо. Если же ваше величество не прислушается к доводам разума, то долг верности обязывает каждого из ваших подданных, находящихся на борту корабля, последовать моему примеру и, обезоружив вас, связать, запереть и держать взаперти до тех пор, пока к вам не вернется способность здраво рассуждать.

— Вы совершенно правы, — согласился Эдмунд. — Именно так поступили спутники с Улиссом, когда ему вдруг захотелось послушать пение сирен.

Рука Каспиана уже потянулась к мечу, но тут заговорила Люси.

— Каспиан, вы же обещали дочери Раманду, что вернетесь к ней. По крайней мере, я именно так поняла ваши слова.

Каспиан замер на месте.

— Да, это так...

С минуту он пребывал в нерешительности, а потом вдруг сказал:

— Что ж, нам пора плыть назад. Наш поиск закончен. Возвращаемся все. Поднять лодку!

— Сир! — окликнул его Рипишиппи. — Возвращаются не все. Я уже не раз объяснял вам...

—- Молчать! — закричал Каспиан. — Я получил хороший урок, но никому не позволю изводить меня насмешками! Никто не должен говорить, что король повернул назад, а Предводитель Мышей поплыл дальше!

— Сир! — напомнил Рипишиппи. — Принимая корону, вы обещали быть добрым повелителем для всех Говорящих Зверей Нарнии...

— И буду — для Говорящих Зверей! — крикнул Каспиан. — Но я ничего не обещал Зверям, которых нельзя заставить помолчать!

Уже не владея собой, он сбежал вниз по лестнице, вбежал в свою каюту и громко хлопнул дверью.

Когда же некоторое время спустя к нему пришли друзья, они увидели, что настроение короля совершенно изменилось. Он был бледен, а по лицу текли слезы.

— Все напрасно, — сказал он. — И ни к чему мне было беситься и чваниться, лучше бы я вел себя прилично... Понимаете, со мною говорил Аслан... Нет, я не хочу сказать, что он появился здесь сам. Ему в этой каюте даже не поместиться. Просто вот эта золотая львиная голова на стене ожила и заговорила со мною. Это было так ужасно — встретить его взгляд... И дело не только в том, что он строго со мною обошелся... Только поначалу он говорил со мною сурово, да и то совсем недолго. Но все равно это было ужасно. Он сказал... о, у меня нет сил повторить, что он мне сказал! Мне этого не перенести. А хуже всего... понимаете, он сказал, что вам надо идти дальше... Вам — значит Рипи, Эдмунду, Люси и Юстасу. А я должен возвращаться. Один. И немедленно... Зачем же тогда все это было?

— Каспиан, милый! — сказала Люси. — Вы же знали, что мы всегда возвращаемся в свой мир. И на этот раз вы знали, что мы в Нарнии ненадолго и должны вернуться. Все равно бы мы ушли отсюда — рано или поздно.

— Да, — отвечал, плача, Каспиан, — но я не думал, что это случится так скоро!

— Вам сразу станет лучше, как только вы вернетесь на Остров Раманду, — успокоила его Люси.

Услышав это, он чуточку приободрился, но все равно разлука огорчила всех. Я не буду подробно останавливаться на том, что они еще говорили друг другу. Примерно к двум часам пополудни лодку как следует нагрузили водой и провиантом (хотя считали, что больше им уже не придется ни есть, ни пить), спустили в нее маленькую кожаную лодочку Рипишиппи, а под конец вниз по трапу сошли он сам, Эдмунд, Юстас и Люси. Они взяли в руки весла, лодка оттолкнулась от корабля и заскользила по ковру белых лилий.

В честь их на “Утренней заре” вывесили все флаги и гербы. Для отплывающих в лодке корабль, такой высокий, большой и привычный, увитый лилиями, казался родным и надежным приютом, а теперь они покидали его и уплывали в неизвестность. Однако расстояние между ними быстро увеличивалось. Корабль становился все меньше и меньше, но еще до того, как совсем потерять его из виду, они увидели: “Утренняя заря” повернулась драконовой головой на запад и на веслах неторопливо двинулась прочь. Хотя Люси и уронила несколько слезинок, но, к собственному удивлению, она горевала не так уж сильно, как ожидала. Свет, тишина, трепещущий и чуть покалывающий запах Серебряного Моря (взрослый сказал бы, как охлажденное шампанское), самое их одиночество — все это волновало и вызывало странный подъем сил.

Долго грести им не понадобилось, их снова подхватило течение и с постоянной скоростью повлекло на восток. Никому не хотелось ни есть, ни спать. Остаток дня, всю ночь и весь следующий день они мерно скользили к востоку, а когда забрезжила заря третьего дня, да такая яркая, что нам с вами и не вынести такого света, если даже смотреть сквозь закопченное стеклышко, как при солнечном затмении, — так вот, на рассвете третьего дня они увидели впереди новое диво.

Путешественникам показалось, что между ними и небом выросла какая-то стена, серовато-зеленая, дрожащая, мерцающая. Потом взошло солнце, и они наблюдали его восход сквозь эту прозрачную стену, которая расцвела и засверкала всеми цветами радуги. И тогда они поняли, что это не стена, а очень высокая волна, все время остающаяся на месте, как это бывает на краю водопада. На вид в ней было в высоту футов тридцать. Течение стремительно несло путешественников прямо на волну. Вы, наверно, считаете, что в эти мгновения они думали о новой опасности. Но они не думали, и я не представляю, чтобы кто-нибудь другой на их месте мог думать о таких вещах. Потому что они смотрели на то, что было не только позади волны, но и позади самого солнца. Если б глаза их раньше не окрепли от воды Крайнего Моря, они бы, конечно, ничего этого не смогли разглядеть. А еще дальше на востоке виднелся горный хребет с такими высокими горами, что взгляд не мог дотянуться до вершин. А дальше не удавалось разглядеть даже клочка неба.

Наверно, эти горы и в самом деле находились за Краем Мира. Потому что в обычном мире любая гора, достигавшая четверти, нет, даже одной двенадцатой их высоты, обязательно покрылась бы снегами и льдом. Но эти странные горы казались цветущими, сплошь зелеными от густых лесов; с их обрывов радужными водопадами спадали голубые реки. Вдруг с востока налетел легкий ветерок, взметнул вверх гребень волны, покрыл ее всю пенным кружевом, а морскую гладь легкой рябью. И всего-то дул он секунду-другую, но это мгновение запомнилось на всю жизнь. Потому что ветер принес с собой необычный аромат и нежный, мелодичный звук. Эдмунд и Юстас никогда потом не рассказывали, что пережили они в эти секунды, а когда я спросил Люси, она ответила:

— Я не могу сказать, это разорвет вам сердце.

— Почему? — удивился я. — Неужели это было так печально?

— Печально? Нет, совсем нет!

И никто из тех, кто был в лодке, не сомневался: в эти мгновения они смогли заглянуть за Край Света, в Страну Аслана.

Вдруг под днищем лодки заскрежетало. Течение потащило ее по грунту. Море стало слишком мелким даже для лодки.

— Ну вот, — сказал Рипишиппи. — Отсюда я должен плыть один.

Они даже не пытались отговорить его, потому что было такое чувство, будто все это давным-давно предопределено, и ничего уже изменить нельзя, как нельзя изменить то, что уже произошло.

Дети помогли Рипишиппи спустить на воду его лодочку. Потом он взял в руки свою шпагу и заявил:

— Она мне уже больше не понадобится.

И швырнул ее в заросшее лилиями море. Все видели, что шпага упала вертикально да так и осталась стоять прямо, с эфесом, торчащим над поверхностью.

Затем Рипишиппи распрощался со своими друзьями, ради них постаравшись быть печальным. Но чувствовалось, что все в нем дрожит от нетерпения и предчувствия счастья. Тогда Люси в первый и последний раз сделала то, о чем всегда мечтала: крепко обняла Предводителя Мышей, нежно погладила его и поцеловала.

Затем Рипишиппи торопливо спрыгнул в свою лодочку, взял весло, и течение подхватило ее и понесло вперед. Люси, Эдмунд и Юстас еще какое-то время ясно видели его черный силуэт на фоне белых лилий. Но ни на огромной волне, ни перед ней лилии уже не росли, там был только гладкий почти отвесный подъем, к нему-то и несло теперь лодочку Рипишиппи, причем чем дальше, тем быстрее. Наконец суденышко оказалось у самого подножия стоячей волны и стремительно заскользило вверх по склону. На какую-то долю секунды они снова увидели черный силуэт лодочки и стоящего в ней Рипишиппи на самой вершине волны, и тут же они исчезли. И с этих пор уже никто не мог с уверенностью сказать, что видел где-нибудь Предводителя Мышей Рипишиппи. Но я полагаю, и уверен в этом, что он целым и невредимым попал прямо в Страну Аслана, где и живет по сей день.

А солнце тем временем поднималось все выше, горы за Краем Света подернулись дымкой, стали размытыми, а потом и совсем исчезли. Волна оставалась на месте, но теперь за нею виднелось только синее небо.

Дети вылезли из лодки и пошли прямо по воде, но не к волне, а к югу, так что водяная стена оставалась слева от них. Они сделали это не сговариваясь, никто не смог бы объяснить, почему пошел именно туда. Наверно, потому, что это тоже было предопределено, или их направляла сама судьба. Хотя на борту “Утренней зари” они все время и ощущали, и вели себя как взрослые — да по сути дела ими и были, — теперь неожиданно они снова почувствовали себя детьми и, взявшись за руки, пробирались вброд сквозь лилии. Сколько они так шли, неизвестно, но совсем не чувствовали усталости. Вода была теплой, как парное молоко; море постепенно мелело. Наконец они выбрались на сухой песок — он был на том же уровне, что и Серебряное Море, и тянулся во все стороны такой ровный, что на нем нельзя было разглядеть возвышения даже с кротовую кучку.

Вы, наверно, замечали, что в совершенно плоской местности кажется, будто прямо перед вами, на расстоянии какой-то мили, небо спускается прямо к земле и касается травы. Так казалось и сейчас, но пока юные путешественники шли по песку, они постепенно убеждались: это не только кажется. Это и в самом деле было место, где небо буквальным образом сходится с землею. Потому что там, куда они шли, небо переходило в голубую стену, яркую, напоминавшую цветное стекло, но, судя по всему, настоящую и очень твердую. Подойдя к ней совсем близко, дети удостоверились: стена и впрямь самая настоящая.

Между ними и подножием небесной стены на зеленой траве что-то белело. Даже своими теперешними “орлиными” глазами они не смогли разобрать, что это такое. А подойдя, поняли — ягненок.

— Добро пожаловать, — нежным, мелодичным и, как выразилась Люси, “млечным” голосом сказал Ягненок. — Садитесь и позавтракайте.

Только тут они увидели, что на траве, прямо посреди зеленого луга, горел костер, а на нем жарилась рыба. Они сели на траву и в первый раз за такое долгое время почувствовали настоящий голод.

Поев жареной рыбы, поняли, что более сытной и вкусной пищи им не приходилось пробовать ни разу в жизни.

— Скажите нам, пожалуйста, Ягненочек, — попросила Люси, — эта дорога приведет нас в Страну Аслана?

— Вас — нет. Для вас дорога в Страну Аслана лежит через ваш собственный мир.

— Что? — воскликнул Юстас. — Неужели и из нашего мира можно попасть в Страну Аслана?

— В мою страну ведут дороги из любого мира, — ответил Ягненок.

Пока он говорил эти слова, снежная белизна его руна вспыхнула рыжим золотом, он неожиданно вырос и стал самим Асланом, который предстал перед ними, рассеивая вокруг себя золотое сияние своей гривы.

— Здравствуй, Аслан! — обрадовалась Люси. — Ты нам расскажешь, как попасть в твою страну из нашего мира?

— А разве не об этом рассказывал я тебе все время? — не то проворчал, не то промурлыкал Аслан. — Я не могу сказать, долгим или коротким окажется ваш путь ко мне. Но будьте готовы — вам придется пересечь широкую и темную реку. Не бойтесь ее и помните, что я Великий Зодчий Мостов. А теперь вам пора уходить. Я открою для вас дверь в небе, через которую вы попадете к себе домой.

— Пожалуйста, Аслан! — взмолилась Люси. — Скажи нам перед тем, как мы уйдем отсюда, когда мы снова попадем в Нарнию? Пожалуйста, прошу тебя. И если можно, сделай так, чтобы это случилось поскорее!

— Милая моя девочка, самая моя хорошая! — ответил Аслан с грустной нежностью. — Ни ты, ни твой брат в Нарнию больше не вернетесь.

— Как, Аслан! — в один голос отчаянно закричали Люси с Эдмундом.

— Вы стали уже большими, дети мои, поэтому лучше вам покрепче держаться за ваш собственный мир.

— Но ты же сам должен понимать, что дело не в Нарнии, — разрыдалась Люси. — Дело в тебе. Как же нам жить, если мы будем знать, что больше с тобою не встретимся? И зачем нам жить, если мы больше тебя не увидим?

— Милые мои, со мною-то вы встретитесь, — успокоил Аслан.

— Значит... значит, сир, вы бываете и у нас... в нашем мире? — спросил Эдмунд.

— Да, только в вашем мире я ношу другое имя. И вам оно известно. А в Нарнию я перенес вас лишь для того, чтобы, узнав меня получше здесь, вы легче узнавали меня там.

Дети помолчали, обдумывая услышанное, потом Люси спросила:

— А Юстас тоже никогда не вернется сюда?

— Дитя, — промурлыкал Аслан, — тебе действительно надо знать об этом?.. Идемте же, я открою дверь в небе.

И в голубой стене мгновенно образовалась пустота. Так бывает, если вдруг раздвинуть занавеску, и оттуда хлынет яркий белый свет. Казалось, этот свет идет из-за пределов неба. Люси в последний раз зарылась лицом в гриву Аслана, ощутила у себя на лбу его львиный поцелуй. И вдруг оказалось, что они сидят на кровати, в спальне кембриджского дома тети Альберты.

Нам осталось рассказать совсем немного.

Каспиан и его спутники целыми и невредимыми вернулись на Остров Раманду. Четыре лорда уже пробудились от своего сна. Каспиан женился на дочери Раманду и увез ее с собой. Все они благополучно добрались до Нарнии, где прекрасная дева стала великой королевой, матерью и бабушкой великих королей.

Когда дети вернулись в свой мир, все их знакомые вскоре заметили, что Юстас Кларенс очень изменился.

— Никогда бы не поверили, что это тот же самый мальчик! — удивлялись они.

Довольны были все, кроме тети Альберты: она считала, что ее чадо стало таким же вульгарным и надоедливым, как и все дети его возраста, и винила в этом юных Певенси, явно оказавших на него плохое влияние...